Александр Бубенников
Коды жертв и убийц

Глава 1

Снова во время бессонницы он, вместо того, чтобы силой воли заставить себя уснуть, каким-то странным внутренним толчком пытался связать и понять несколько разнородных «исторических фактов», которые с некоторых пор не давали ему покоя. Два ключевых понятия и императивные глаголы – связать и понять – были в играх его бодрствующего во время бессонницы ума основополагающими, в значительной мере, парольными и кодовыми. А что давало толчок ночным бессонным размышлениям и глубокомысленным измышлениям? Так это дневные разговоры со своими учеными коллегами и наслоение современной жизненной шелухи на фундаменты человеческих судеб, так или иначе связанных с душевным и плотским здоровьем, со смертью и даже с загробным бессмертием души.

Иван Николаевич в своем желании связать и понять нечто непостижимое для заурядного разума и сознания всегда себя подстегивал или даже одергивал, когда заносило на опасных поворотах мысли: должен же быть какой-то простой или тайный смысл происходящего, со связью его с прошедшем. И даже, возможно, прорастанием того, что происходит сейчас, в быстротекущем миге, в будущее, при условии, настоящее не захиреет, не накроется медным тазом через одно-два мгновения. Легко и естественно думать о жизни, смерти и даже бессмертии призывала живая мысль, живое не затухающее ни на один миг в размышлениях сознание.

А что-то его ведь вышибало из колеи легких и естественных размышлений о здоровье и нездоровье, жизни и смерти, когда он вдруг, словно по щелчку в памяти переключался на темные истории с гибелью коллеги и родичами его институтского друга, на шесть лет старше его по возрасту, Владислава Антоновича с многозначительным замечанием:

– Психология единичного и массового сознания – дело тонкое и тёмное, где чёрт ногу сломит… Только лечение души и плоти нетрадиционными медицинскими средствами вызывает дикое сопротивление официальной науки со всеми признанными научным сообществом академиками, членкорами, докторами и профессорами… Вот у меня родичи и знакомые нетрадиционно лечились аудио-матрицами – и был результат излечения, хоть и парадоксальный. Сам вот думаю подлечиться с помощью матриц после трагической гибели Демарина, хотя и о негативных результатах «самолечения» матрицами тоже наслышан.

Отслуживший в армии три года до поступления в престижный московский институт Владислав Антонович Спорик называл себя «шестидесятником» из того поколения отряда подвижников, воспитанных на песнях Окуджавы, Высоцкого, Галича, на стихах поэтической эстрадной диссидентской плеяды, определявших лицо поколения Евтушенко, Вознесенского, Бродского. Вступив в партию ещё в армии, он был в своё время и секретарём партбюро факультета, и замдекана по старшим курсам, и до того, как стать деканом, оказался последним секретарем парткома в сорокалетней истории вуза, созданного на базе физико-технического факультета МГУ, «боевым и верным делу Ленина солдатом партии», до самого последнего мстительного указа неудачливого, недалекого, говорливого генсека Горби, распустившего коммунистическую партию своим президентским указом из-за обиды на «предавших» его партийных коллег из ГКЧП.

Владислав Антонович, также, как и Иван Николаевич, легко и естественно рассуждал о жизни и физической смерти, как о чем-то неизбежном и неприятном в невероятно быстротечной и отчасти горькой земной человеческой судьбе. Но всегда у коллег был в запасе козырный козырь в рукаве, позволявший им свысока смотреть на жизненные дрязги, временное нездоровье, потерю на какой-то срок взрывной пробивной энергетики для свершения общеполезных значимых дел, чтобы устыдиться своей текущей временной плотской или душевной немочи. Они как-то после футбольного матча ветеранов-преподавателей разных факультетов признались друг другу почти синхронно в пробуждении дремлющего потока сознания: «Какая глупость думать о смерти, занимать голову мыслями, если можно «как бы на время» отогнать надоедливую старуху-смертушку с косой от себя на какое-то время? Если можно вот так запросто и жизнеутверждающе сыграть в мини-футбол, «дыр-дыр» в зале или на снегу и на морозце, как в добрые студенческие времена».

А у Спорика был еще и запасной вариант: поздней весной и летом с осенью оттянуться от текущих забот на яхте. Благо, что яхт-клуб находился в Водниках, до которого можно было дойти пешком или две остановки на электричке. Многие в институте увлекались парусным спортом, имели разряды, были и мастера спорта, совмещающие дела большой науки с яхтовой забавой, от кандидатов до академиков, например, Володи Фортова. Но суперзвездой яхт клуба был мастер спорта, или даже мсмк Демарин, приятель Владислава Антоновича и Ивана Николаевича. А в один темный зимний вечер неизвестные жестокие бандиты убили мастера спорта по парусному спорту, победителя многих соревнований Демарина. Позарились на его шикарную турецкую дубленку, привезенную с соревнования парусников в Средиземном море, и лишили жизни. Оставили истекающей кровью, без верхней одежды суперзвезду на льду в мороз.

Нет уже на белом свете Владислава Антоновича, как и нет инициатора создания аудио-матриц и «лженаучной концепции волнового генома», после гибели восходящей суперзвезды парусного спорта Демарина, много с тех памятных лет утекло воды, многие и многих героев повествования поглотила молчаливая река под названием Лета.

Памятливый Иван Николаевич полнил свою память не тяжкими мыслями о непреложности смерти, а некими живыми и отчасти парадоксальными воспоминаниями о своем коллеге Владиславе Антоновиче, или Владике. Когда они уже перешли с излишне вежливого, официального «выкакния» на «ты», он спросил:

– Владислав Антонович, как тебя легче именовать одним именем без отчества – Владислав или Влад?

– Владик. Коротко и ясно, с вызовом мерзостям текущей реальности.

– Хорошо, – пожал плечами Иван, – Владик, так Владик… Только нет в этом, уважаемый коллега, какого-то налёта детскости и шарма подросткового?..

– А я и есть по своему неунывному духу оптимистичный подросток-хитрован, с вызывающим поведением. Разве ты, Иван, не заметил это?..

– Заметил, конечно, заметил.

– А когда заметил?..

Иван Николаевич хотел выложить свое наблюдение сразу, но решил повременить, сказал многозначительно, напуская тумана:

– Я тебе это, Владик, скажу попозже, когда отточу свои мысли на этот счёт. Не возражаешь?..

– А чего возражать-то, Иван… Подростки-хитрованы – существа мобильные и шустрые, иногда и вызывающе нагловатые, чтобы скрыть свою чрезмерную генетическую застенчивость и свои внутренние комплексы… Об этом тебя заранее предупреждаю в прелюдии зарождающейся мужской коллегиальности тире дружбы… Вижу, ты улыбаешься своим мыслям…

Как тут было не улыбаться Ивану Николаевичу, если он вспомнил, как после прослушиваний песен Высоцкого, уже после смерти барда-менестреля, Владислав Антонович, сам вставал и призывал всех присутствующих слушателей его магнитофонной ленты почтить память гениального автора. Но тут же с легким укором добавлял:

– Конечно, не все гениально у него, как говорится, где шампанское, где бормотуха, а где и вовсе политура, или смесь шампанского с политурой… Только излишнее поклонение Володе, создание культа знаковости его имени, песенного творчества лично меня бы поставило в неловкое положение… Когда все будут вставать в честь его памяти после прослушивания песен, я бы тогда продолжал бы оставаться диссидентом… И не вставать со всеми, не идти строем под знаменами поголовного признания барда, всегдашний диссидент в моем лице знает о политуре в творчестве гениального Володи и его сильнейшей алкогольной и наркотической зависимости и недостойном желании «грести деньги лопатой» под себя…

Иван Николаевич тогда жестко с напором спросил:

– О смеси шампанского с политурой ты сам додумался, или этот образ откуда-то позаимствован?.. Источник есть?.. Откуда ноги растут у него?..

Тот скривился, застенчиво покраснел, но прервал затянувшееся молчание тяжело давшимся ему вынужденным признанием:

– Какой-то хмырь по «Свободе» так выразился общо и зло о творчестве Высоцкого… после его смерти или до – вот этого я уже не помню… Но суть уловлена точно с присутствием политуры для алкашей… Секретарю партбюро фака трудно признаться, что в его лице подтверждается действенность поговорки о пользе русской богатырской интеллектуальной забавы: «Ночная забава есть на Руси слушать «Свободу» и «Би-Би-Си».

А еще Иван Николаевич неожиданно вспомнил другое парадоксальное, душещипательное признание Владислава Антоновича: «Я – не эгоцентрист, а подкаблучник». Они тогда были ещё кандидатами наук и доцентами. И вспомнил обстоятельства сказанного при путешествии с женами на малую родину свою в дом своей бабушки – с ночевкой – и на шашлыки на битых «Жигулях» Ивана Николаевича. Удивило его, что жена институтского коллеги, Римма, всё время предлагала ему за рулем ириски из кулечка. Он вежливо отказывался, намекая на то, что не хочет отбивать аппетит перед шашлыками. Ведь надо было заехать к хорошо знакомому директору мясокомбината, чтобы купить там парной говядины – и оттуда прямиком на речку для приготовления на костре шашлыков…

Говядина была закуплена. Машина была остановлена у деревенского магазинчика, где продавались отменные сухие красные болгарские вина «Мельник» и «Гымза». В решительный момент оплаты за полдюжины бутылок «Красницкого» Иван Николаевич выразительно глянул на коллегу: мол, нет ли у того желания разделить финансовую нагрузку на легкий алкоголь на паритетных началах?

Тот замялся, почему-то показал свой пустой кошелек с копеечной мелочью и признался:

– Римма с первого дня женитьбы ограничила мою финансовую свободу, намекнув, что в моей новой семье все деньги, заработанные мужем, должны находиться в руках у его новой жены с пасынком на руках… А старые порядки должны быть похерены отчимом категорическим образом…

– Это как – похерены старые порядки, зачем, в силу чего?..

Вот тогда-то и впервые прозвучало загадочное определение тайны:

– Я – не эгоцентрист, а подкаблучник… Вынужденный подчиниться обстоятельствам… Детали после шашлыков Римма сама тебе разъяснит…

Специалистом по процессу изготовления шашлыков на природе, разведению костра с требуемой интенсивностью пламени, он был первоклассный. Может быть, Римма считала, что труды узкого специалиста-повара по части изготовления шашлыков тоже надо учитывать в качестве пая в компании потребителей шашлычного мяса и сухого вина?.. После окончания трапезы Римма подошла к Ивану Николаевичу и сказала на чистом голубом глазу, что подкаблучником она сделала мужа только по одной причине: тот должен оплачивать алименты на ребенка в старой семье и поддерживать уровень достатка новой семье. Вот отсюда корни «режима экономии», задействованного даже во время их авто-путешествия на природу. «Я же заметила, что вы принципиально не берёте ирисок. Этим вы как-то подчеркиваете свою высокую эстетическую независимость от быта и наше сложное положение с финансами». Иван Николаевич грустно покачал головой и сказал в ответ: «Ничего я не подчеркиваю. Просто ирисками «золотой ключик» в детстве насытился досыта, вот и всё…»

– «Возьмите хоть одну ириску, всего одну ирисочку, Иван Николаевич, ради бога, уважьте даму…»

«Вот какая странная навязчивая жена у институтского коллеги, – мелькнула у него в голове обжигающая мысль, – считает, что пай одной ириской и трудами специалиста по шашлыкам покрывается, но это вряд ли». Он сказал со сдержанной улыбкой: «Спасибо, как-нибудь в другой раз. Не берите в голову, Римма, главное, что шашлык с сухостоем удался. Иначе ночлег на новом месте будет отягощен неприятными сновидениями».

Почем-то Владик притягивал к себе коллег – ведь он знал поименно всех преподавателей института – несмотря на клеймо подкаблучника, которым заклеймил себя сам? Наверное, потому, что был открыт для общения, невероятно контактен и естественен, и об этой тайне «подкаблучника» он поведал только одному человеку. Может быть, какие-то тайны своей судьбы он поведал каким-то другим людям, но ничего этого Иван Николаевич знать не мог. Ему достаточно было знать только одну тайну, и этого было достаточно, чтобы не врубаться в водоворот других тайн и неприятностей Владика, которому хватало выдержки преодолевать с непроницаемым лицом все барьеры-препятствия и неприятности в жизни. Он часто по делу или просто от хорошего настроения повторял девиз, которому следовал неуклонно по жизни: «Если я сформулировал цель, вижу и чувствую ее, как никто другой, то не замечаю препятствий, а неприятности – по боку».

Футбольным болельщиком он был более азартным, нежели футболистом, играющим на уровне второго-третьего юношеского разряда, причем из-за своих украинских корней истово и бесповоротно болел за «Динамо» Киев и персонально за уникальных скоростных форвардов Блохина и Беланова, с которыми, по его словам, иногда перезванивался по телефону. Владик с гордостью сообщил Ивану, что даже в качестве «подкаблучника» приучил Римму к тому, что в святое время трансляций матчей киевского «Динамо» та его не тревожила никакими домашними хлопотами и семейными обязанностями. Мол, его нервные клетки, нейроны мозга нуждаются в интеллектуальной отдушине, на что он имеет право.

– Это почище любого самолечения и вызовов семейных докторов-шарлатанов. Футбол по телеку, а лучше с трибуны стадиона – это мое все…

А когда его переспрашивали, что это «мое все», он на пределе искренности отвечал: «Надо сильно постараться, чтобы найти достойный эквивалент стимулятору клеток футбольного болельщика Киевского «Динамо», чтоб эта психотерапия стала вторым «моим все».

Потом через какое-то время увлекающийся по жизни многими, если не всеми блиц-тайнами живой и неживой материи Владислав Антонович ошарашил Ивана Николаевича удивительным сообщением о создании каким-то кудесником-энтузиастом звуковых образных матриц, которые за умеренную плату тот рассылает на дисках и даже по электронной почте всем заинтересованным лицам. Можно послать таинственному экспериментатору соответствующий биоматериал или даже свою фотографию в детском или юношеском возрасте. Плати за заказ и получай аудио-матрицу психотерапии. Слушай, релаксируй и выздоравливай по мере сил и возможностей, продлевай жизнь и свои физические и интеллектуальные способности.

– Ты, что посылал свои фотографии и биоматериал, – спросил недоверчиво Иван Николаевич, – ведь это как-то корреспондируется с телевизионными сеансами Чумака и Кашперовского, то ли кудесников, то ли шарлатанов… Что у тебя, старик на входе и выходе эксперимента?

– Нет, не посылал пока ничего, ни фото, ни биоматериалов… Помнишь, Чумак заряжал по телеку воду и кремы?.. Кашперовский тот, вообще, что-то внушал и желал укрепления здоровья… Но я не об этом… У меня одна родственница послала свои биоматериалы кудеснику на предмет стабилизации сердцебиения и омоложения, тот откликнулся, за малую мзду прислал ей электронный диск, потом продублировал посылку – по электронной почте нужную аудио-матрицу… Пожилая женщина в семьдесят лет стала слушать матрицу, и эффект превзошел все ожидания. У нее прекратились приступы сердцебиения, восстановился только пульс со ста до шестидесяти ударов в минуту… Но помимо стабилизации ритма сердца у нее неожиданно для нее восстановился нормальный менструальный цикл…

– И это достоверно?..

– Да, достоверно, об этом я узнал и от самой родственницы, и от ее супруга… И он тоже решил послать кудеснику, только не биоматериалы, а сначала свое детское фото… Условие приема кудесника были достаточно жесткие: на фото должен был изображен юный субъект в единственном числе и обязательно на природе, желательно, рядом с деревом…

– И нашли такую фотографию?

– Представляешь, нашли фото мальчиковое из детства этого мужа-родича и выслали по указанному адресу конторы «Рога и копыта».

– А на что жаловался супруг твоей родственницы, обратившийся за спасением в «Рога и копыта»?

– Вот именно, за спасением, как ты правильно выразился. Мужику за семьдесят, точнее семьдесят семь, интерес к женщинам притупился, почти угас, лет десять уже как член не вставал вообще никогда и ни на кого. А у супруги с налаживанием менструального цикла вдруг сильное либидо проснулось, о чем та и поведала своему давно потерявшему эрекцию мужу из-за постоянной борьбы того с зеленым змием. Разумеется, змий всегда побеждал, постоянно клал её непутевого мужа на лопатки. Супруг, между прочим, списался с сотрудниками фирмы «Рога и копыта», спросил: можно ли совместить старое испытанное временем пристрастие к алкоголю, дающее расслабуху, и улучшение эрекции?

– И что ответили из «Рогов и копыт»?

– Сложно, но можно – по двойному тарифу из-за противоречивого заказа: одновременности эффектов полной алкоголизации и качественного секса. Хозяин – барин, ваш заказ за ваши деньги, закажите и получите аудио матрицу. Оплатил дед двойной тариф и ждал. Начальные осечки деда не смутили. Собрал биоматериал, то есть свою сперму, наряду с другим детским фото и отправил по рекомендации эксперта новой бандеролью на адрес фирмы. Там оперативно подобрали новую аудио-матрицу…

– С увеличением тарифа?..

– Нет, по-прежнему тарифу. Надо им отдать должное, не заламывают цены, как некоторые… И вдруг радость, сексуальные осечки прекратились. У деда наладилась нормальная половая жизнь, как у молодых с женами. Медовый месяц родичи переживали тогда, между прочим.

– Так ведь через этого кудесника смогут зачать дитя, как библейские персонажи, которым было от ста до тысячи лет… – Усмехнулся Иван Николаевич и хотел тут же спросить имя этого кудесника из «Рогов и копыт», но насторожило, что Владик говорил о деде в прошедшем времени. – Как звать-то этого кудес…

Но Владик без улыбки перебил его на полуслове «кудесника»:

– Дед не долго радовался, быстро сгорел… Умер на боевом посту, во время выполнения ежедневных супружеских обязанностей… Родственница жива и здорова, только уже своим обильным месячным не шибко радуется… Каждый раз во время месячных, по ее рассказам, супруг ей снится по ночам и грозится ей с небес кулаком и кричит: «Загнала меня все же, ненасытная сексапильная курва». А та каждый раз с мстительной улыбкой отвечает во сне: «Не надо было совмещать секс с алкоголем и куревом. Слушал бы более дешевую матрицу и кончал бы себе на здоровье до ста лет. Зачем секс с алкоголем и табаком мешать?..»

Он задумался, покачал головой, словно чему-то потаенному удивляясь, и не дурачась, вспомнив деталь и вопрос коллеги, совместил все в одной фразе:

– Деду кудесник, кстати, запретил курево в комбинации с сексом, и алкоголем, но дед втайне от всех покуривал и к тому же «Виагру» тайно глотал, а кудесника, о котором ты спрашивал, зовут Петр Петрович Караев…

Иван Николаевич непроизвольно вздрогнул от упоминания имени Караева, с которым он познакомился на московской научной конференции по нейрокомпьютерам в середине 1990-х. Караева ему представил организатор конференции старый знакомый, коллега-профессор Александр Иванович Галушкин в перерыве пленарного заседания, причем по просьбе самого Петра Петровича.

– Знаю Караева. Он мне две свои монографии о волновом геноме подарил с дарственными благодарственными надписями.

– Дашь почитать…

– Пожалуйста, в любой момент… Я книги его только пролистал поверхностно, на глубокое чтение, как всегда, времени не хватает, а надо бы.

– И мне, Иван, тоже кое-что надо, нет, просто необходимо выяснить у Караева…

– По поводу излечивающих аудио-матриц?

– Не только… Ты ведь знаешь не только мое увлечение яхтами, стал даже перворазрядником по парусному спорту, авторитетом в яхт-клубе на Водниках, но и мое старинное увлечение хиромантией… Мы же в этом увлечении древней хиромантией с тобой два сапога – пара… Обратил внимание, что я у многих наших знакомых-коллег, опять же по их просьбе смотрю линии судьбы на правой и левой ладонях… – Видя, что его собеседник согласно кивнул головой, Спорик понизил голос и заговорщицким голосом, переходящим в шепот, произнес. – А теперь время блиц-тайн людских судеб, человеческих геномов и нейронных мозговых сетей на частных примерах. И всему есть только один живой свидетель и независимый экспериментатор-исследователь – это я… Я исследовал незадолго до их смерти левые и правые ладони двух разных людей, не знакомых друг с другом, нашего мастера-подвижника парусного спорта, чемпиона Демарина и заурядного алкаша и курильщика, фаната Виагры мужа моей родственницы. И у них на линии жизни я обнаружил знаки гибели, причем на обоих руках… Несмотря на разницу в возрасте, они фатально погибли в один и тот же день, возможно, даже в один и тот же час. И они по знакам судьбы, на линии жизни должны были умереть примерно в одно и то же время… Понимаешь, они были фатально обречены от разных фатальных причин внезапности ухода из жизни. Просто раньше я не мог заметить по их ладоням, которые исследовал незадолго до их смерти, что они могут погибнуть с разницей в несколько месяцев, дней, возможно, предупредил бы, чтобы им соломки подложить в нудное время и в нужном месте… Вот так-то, Иван… Есть о чем задуматься и загоревать шибко: человек многое задумывает и полагает, а нечто или Некто жизнью и судьбой располагает – и внезапная гибельность была написана у двух указанных людей на их руках… Только смог ли я их спасти свои предупреждением о потенциальной угрозе жизни?.. Они бы меня на смех подняли бы или на три буквы послали – иди лесом… Вот так, знать, смертен человече, несмотря на все планы и намерения, мгновенно и внезапно естественно… Нет, противоестественно, как будто часы жизни Некто останавливает в нужный для Него или ненужный для живого сумбурно-бесстрашного субъекта момент, ибо смертен мистически внезапно, а бессмертен без пресловутой мистической внезапности смертности грешного человече…

– Любопытно… Запиши все это подробно… И знаки на линии жизни и прочие этих двух объектов исследования отобрази на листе формата А4… Весьма интересно, более чем интересно, а таки завораживающе… Ты же знаешь, я тоже немного поднаторел в этой странной обоюдоострой и опасной науке хиромантии, не признанной, как и астрология и прочее, официозом… Много размышлял об уникальности узоров на ладонях и на пальцах человека, а также уникальности клеток ДНК у людей, отличающихся друг от друга…

– Знаю… То-то ты мне сам ладони рук не показываешь… А я, пожалуйста, смотри… – Он со смешком вытянул вперед две своих ладони, но тут же прервал свой дурашливый тон. И спросил серьёзно и со значением. – После прочтения двух подаренных тебе книг Караева могу я на тебя сослаться в доверительных контактах с ним вербально, если ты его чем-то заинтересовал, и он заинтересованным сам пошел на контакт с тобой?

– Конечно, он заинтересовался моими изобретениями новых формальных нейронов, гораздо эффективней старых моделей Маккалока-Питтса… А еще – работами по созданию нейрокомпьютера и даже сверхбыстродействующего искусственного интеллекта на кремниевой пластине при ее индивидуальной технологической обработке перспективной наноэлектроники. А он мне настойчиво пытался открыть глаза на волновые тайны ДНК и геномов, несмотря на мой скепсис. Но я, честно говоря не предполагал, что он уже лепит горбатого с аудио-матрицами, излечением… Так быстро и парадоксально со скоростью кудесника-шарлатана…

– Видишь, у тебя свой интерес… А у меня свой корыстный интерес любопытства с тайнами судеб двух близких индивидуумов с индивидуальными кодами жизни, на фоне человеческих геномов – материальных и волновых – и нейросетей живого и искусственного мозга…

Собеседник Спорика, решив закончить беседу на шутливой весёлой ноте, с серьезным выражением лица, без всякого подобия шутовства в голосе, спросил:

– Слушай, Владик, а у тебя случайно не сохранились дактилоскопические отпечатки твоего родича, ставшего жертвой аудио-матрицы, да и Демарина случайно? Вдруг тебе удастся первым приблизиться к тайне дактилоскопии ДНК и отпечатков пальцев и ладоней?

– Что ты имеешь в виду? Извини, не врубился как-то в тему дактилоскопии…

– Помнишь, у твоего любимого после Высоцкого поэта строки: «Стоишь, черты спитые…»?

Спорик просиял и продолжил:

– …На блузке видит взгляд всю дактилоскопию малаховских ребят… Конечно, помню скандальные стихи Вознесенского из его «Антимиров» на сцене Таганки… – И он радостно хлопнул себя по лбу. – Выходит, образно говоря, молодой Андрей видел наяву дактилоскопические отпечатки пацанов на блузке то ли девицы легкого поведения, то ли проститутки, что «чище Беатриче сбегает на перрон». Вот это поворот… У меня такого дара, к сожалению, нет: видеть всю дактилоскопию на одежде и очищать своими стихами проституток… Но ты меня натолкнул на мысль… Идея твоя: совместить хиромантию с дактилоскопией, может, и в дактилоскопии есть гибельные знаки… А развитие мое… Мне ничего не стоит найти отпечатки пальцев погибших, поскольку я могу зайти в гости к своей родственнице и вдове нашего зарезанного яхтсмена, дабы увидеть и зафиксировать на носители их дактилоскопию на посуде и прочем… Жди новых результатов… Не быстро, конечно, но в обозримой перспективе, между прочим, у меня есть и собственные наработки по узорам пальцев и их связи с идентификацией личности – в настоящем, а также прошлом и будущем…

Он церемонно раскланялся и подал собеседнику руку без толики снисходительности руку. И еще вдобавок философически, немного мечтательно заметил:

– Можно еще присобачить к нашей проблеме априорной гибельной внезапности человека уникальную и единственную в своем роде радужную оболочку глаз людей, но для этого надо быть офтальмологом с банком фотографий глаз. Это сложно, практически не реализуемо… Ограничимся пока хиромантией и дактилоскопией из внешнего мира и человеческим геномом и нейронами мозга живого, не искусственного интеллекта…

Глава 2

У него был стародавний живой интерес к макромолекуле дезоксирибонуклеиновой (ДНК) кислоты, обеспечивающей вместе с рибонуклеиновой кислотой (РНК) и белками долговременное хранение и оперативную передачу из поколения в поколение генетического кода развития во времени человеческой жизни. Более того, ещё до пика своей изобретательской деятельности новых физических структур, элементов, схем и систем полупроводниковой электроники, им была сформулирована мечта исследователя и нетривиальная научная идея: живые клетки мужского и женского организма (попросту говоря спермы со сперматозоидами-живчиками и женскую яйцеклетку овуляции) исследовать чисто и корректно электронными и радиофизическими средствами. Это было элементарно поместить мужские и женские клетки в биочипы с входными и выходными контактами и исследовать их на предмет проводимости через подачу внешних электрических токов и электрических и магнитных полей: получив представление об их проводящих, изоляционных свойствах, возможно комбинированных, как у полупроводников, и прочих свойствах. А дальше исследовать электрические, электромагнитные, оптические спектральные и шумовые свойства ДНК мужских и женских клеток в широком диапазоне частот. От предельно низких частот до средних, высоких и сверхвысоких частот (СВЧ). То же самое сделать для оплодотворенной женской яйцеклетки живчиком – ведь все это элементарно в рамках развитой измерительной техники, «измериловки», которая была всегда под руками опытного экспериментатора, физика-электронщика Ивана Николаевича.

И еще ему ужасно, из чисто человеческого любопытства хотелось самому не на картинке а «вживую» увидеть в микроскоп – электронный, туннельный, какой угодно, самый современный, хоть на основании рентгена – структуру живой ДНК макромолекулы человека, или ее след. Увидеть и удостовериться, что макромолекула ДНК имеет вид двойной спирали и как-то подивиться чудной совокупности наследственного материала, заключенного в клетке живого человеческого организма, или генома человека. Иван Николаевич вспомнил времена, когда он вел краткие дискуссии о человеческом геноме с одним специалистом-генетиком, кандидатом физмат наук Олегом Борисовичем Цариным, обещавшего, между прочим, показать ему в своем академическом институте общей генетики имени Вавилова двойную спираль макромолекулы ДНК на каком-то уникальном зарубежном электронном микроскопе-«мелкоскопе».

Собственно через этого генетика Олега Борисовича, сына профессора кафедры катодной и вакуумной электроники (где ранее работал Владик), Иван Николаевич много чего интересного узнал об основоположнике в 1920 году термина «геном» для галоидного набора хромосом немецком биологе, профессоре ботаники Гансе Винклере.

Именно от Олега Борисовича любознательный по жизни Иван Николаевич узнал, что у человека весь наследственный материал его соматической клетки представлен 23 парами хромосом, находящихся в клеточном ядре, а также клетка обладает множеством митохондриальных ДНК (Мт-ДНК). Пары хромосом представлены 22 парами аутосом, одинаковых у мужских и женских организмов и одной парой половых хромосом с хромосомным определением пола организма. Мт-ДНК человека содержат 3099734149 пар азотистых нуклеотидов на комплементарных цепочках нуклеиновых кислот, соединенных с помощью водородных связей. Есть природная стройность в материальном воплощении генетического кода человека в виде последовательности азотистых нуклеотидов – органических молекул, состоящих из нуклезоида и фосфата – служащих мономерными единицами полимеров ДНК и РНК, биомолекул живых земных организмов.

От того же Олега Борисовича Иван Николаевич впервые узнал, что первые четкие снимки рентгенограмм структуры ДНК – «секрета жизни» – методами рентгенографического дифракционного анализа получила в 1950-1951-х годах Розалинд Франклин. А нобелевские лауреаты 1962 года Крик и Уотсон, предложившие в 1953 году красивую модель структуры двойной спирали ДНК на основании рентгеноструктурных данных Розалинд Франклин и Уилкинса, просто обязаны быть стать соавторами Франклин. Но 16 апреля 1958 года Франклин в возрасте всего 37 лет скончалась от злокачественной опухоли яичников, поэтому не могла быть нобелевским лауреатом через четыре года в 1962 году. Законное место не вовремя почившей в трио нобелевских лауреатов (четырех номинантов на Нобеля быть не может) занял ее коллега по лаборатории долгожитель Уилкинс.

Почему-то в памяти Ивана Николаевича плотно засела фраза Олега Борисовича о несчастном биологе Франклин, не дождавшейся вручения ей вместо Уилкинса нобелевской премии: «Не повезло великой биологине Розалинд, ибо в ее англо-еврейском роду почти все женщины умирали от рака, причем большинство в фертильном возрасте, поскольку заболеваемость «женским раком» невероятно высока среди молодых высокообразованных и родовитых евреек-ашкенази».

Самое примечательное в истории с генетиком Олегом Борисовичем было то, что он со многими коллегами из их вуза, включая Владика, был на защите докторской диссертации Ивана Николаевича на академическом научном совете по комплексной проблеме «Кибернетика», который возглавлял ректор-академик Олег Михайлович. Не исключено, что на Олега Борисовича произвела блестящая защита Ивана Николаевича с отменным научным и прикладным выходом, с внедрением результатов работы во многие организации и публикациями в престижных научно-технических журналах. Впечатлило и достижение высочайшего технико-экономического эффекта, и огромное количество положительных отзывов по результатам внедрения результатов докторской диссертации в ходе многолетних НИР и НИОКР во многие организации – производства, институты и фирмы Союза.

Ещё до утверждения диссертации в ВАКе Олег Борисович стал частенько захаживать по вечерам на кафедру к Ивану Николаевичу и всегда находил в нем заинтересованного собеседника по проблематике ДНК-чипов, «генома человека», общей и радиационной генетике. Он был наслышан от разных источников, что Ивану Николаевичу сразу же после защиты несколько академиков, директоров академических институтов и членов ученого совета предложили возглавить отделы и лаборатории. Несколько раз Олег Борисович подкидывал вопрос, не смог ли бы Иван Николаевич в организуемую академическую лабораторию перетащить с перспективной темой исследования ДНК и РНК электронными и радиофизическими методами и его, генетика-кандидата наук в качестве ключевого исполнителя и носителя базовых знаний о человеческом геноме.

– Ничего еще не определено по той уважительной причине, что я и сам еще не определился… – отшучивался Иван Николаевич. – Да и диссертация в ВАКе не утверждена. Выходит, и к академикам нужно идти после утверждения, к тому же еще неизвестно, придется ли ко двору академических институтов электронного профиля туманная тематика… А почему бы здесь в вузе не начать или продолжить перспективные исследования по ДНК и РНК в рамках хоздоговоров?..

– Здесь ставок нет на кандидатов и докторов-исследователей, да и договора не заключишь – вот почему, – отвечал грустно коллега, – а вам для избрания в членкоры моя помощь пригодилась бы с новой перспективной тематикой на стыке биофизики, биоэлектроники и генной инженерии…

Вспомнилось почему-то Ивану, как Олег, когда они уже перешли «на ты», после ряда его вечерних посещений и душеспасительных дискуссий стал просить дать почитать «на недельку» диссертационный талмуд-кирпич, к тому же еще не утвержденный в ВАКе. Иван Николаевич удивился:

– Зачем тебе, генетику, это?

– Я же по общему образованию, инженер-физик, писал диплом на кафедре «катодной и вакуумной электроники», где работал отец. Отцу как-то не с руки было оставлять меня аспирантом на своей кафедре, вот и пришлось идти в аспирантуру в академический институт генетики. Душа-то всегда к генетике и изучению ДНК лежала… А сейчас возвращаться на отцовскую кафедру проблематично, у декана и нового заведующего кафедрой с отцом в его последние годы жизни испортились отношения.

– А чего тебя, Олег, сейчас на интегральную электронику и моделирование технологий, приборов и схем потянуло? Неужели что-то, действительно, в моей диссертации тебя остро и глубоко заинтересовало, старик?

– Самый общий подход применения уравнений математической физики к проблематике технологического и приборно-физического уровня. Мне это показалось архиважным… Вдруг и мои объекты исследования можно описать подобными уравнениями и моделями и далее использовать численные методы расчета.

– А что ДНК и РНК макромолекулы никто не пытался промоделировать? Не обязательно с помощью уравнений математической физики, через другой формальный аппарат линейной алгебры, систем дифференциальных уравнений… Как-никак аналитические модели спиралей, двойных и тройных винтов в пространстве и времени сопрягаются теорией многомерных пространств – и что математики не вцепились блеснуть в этой теме?..

– Какие-то попытки были – у нас в математическом институте Стеклова, в Штатах, Англии – но без должного эффекта научной сенсации… Ну, даешь мне прочитать твой диссер?..

Тогда Иван Николаевич решил схитрить, совместив просьбу с неким элементом удовлетворения любопытства, сказал на чистом голубом глазу:

– В принципе, с диссертацией ты можешь ознакомиться в нашем ученом институтском совете, и в том совете, где я защищался. Ведь диссертация имеет гриф «ДСП», так что тебе придется читать работу в библиотеку, под расписку… Но я тебе могу посодействовать, чтобы тебе в ученом совете дали «кирпич» на какое-то время «на вынос», для спокойного домашнего чтения… Могу позвонить ученому секретарю академического совета с уважительной просьбой… Но…

– Что – но, Иван?

– Ты мне обещал когда-то показать на электронном микроскопе вживую молекулу ДНК – помнишь? Или ее тень, образ, как у Розалинд…

– Понятно, ты мне – я тебе, попробую убить двух зайцев сразу, но не гарантирую…

– А какие трудности с «мелкоскопом» у тебя? Ты сам имеешь доступ к нему, Олег?

– Раньше имел, а сейчас надо договариваться… Но попробуем, как-то решить эту проблему…

Иван Николаевич решился позвонить своему первому официальному оппоненту академику Камилю Ахметовичу, мол, как, уважаемый директор института, не отдадите ли рецензируемую вами работу назад в руки будущего доктора наук? Академик высоко оценил труд соискателя. Самое главное, официально предложил соискателю возглавить лабораторию в его престижном академическом институте, перейдя в него со своей небольшой научной группой, и по совместительству стать заместителем базовой кафедры, тем более, по личной рекомендации ректора-академика Олега Михайловича. К тому же оба сильных и авторитетных академика, Олег Михайлович и Камиль Ахметович были первыми заместителями академика-секретаря Евгения Павловича в образованном отделении информатики, вычислительной техники и автоматизации АН.

Только на аккуратную просьбу вернуть взятый талмуд-кирпич диссертации до ее утверждения академик Камиль Ахметович отреагировал странно и неадекватно:

– Приходите ко мне сразу после утверждения работы в ВАКе в качестве доктора наук… Тогда и поговорим об организации вашей лаборатории, утверждении вас в качестве замзава базовой кафедры, которую я возглавляю… Все-таки я помню высокую рекомендацию и лестную для вас характеристику Олега Михайловича… Тогда и свою выдающуюся, так сказать, диссертацию заберете…

Олегу Иван рассказал все, как есть и, как ему показалось, ничем не удивил генетика. Тот ухмыльнулся и пожаловался:

– Тяжелые люди эти академики… Тебя, насколько я наслышан от знающих людей, скоро будут двигать в членкоры на ближайших выборах… Видишь, лаборатории, отделы в академических институтах предлагают… А наш тяжелый академик собирается сокращать наш институт, не дает, видите ли, генетика достойного вклада в народное хозяйство… Как бы и меня в институтский балласт не записали и не вычистили по первое число…

– Давай, Олег, устрой доступ к твоему «мелкоскопу», хочу полюбоваться на ДНК и РНК…

– Придется тебе допуск по первой форме оформлять в первом отделе… – отрезал Олег. – У нас старый мелкоскоп списали, а новый, купленный за бугром, возможно, по неофициальным каналам, требует ограничения доступа к нему и допуска по первой форме…

– Не шутишь, чего его «секретить», раз мелкоскоп не вами разработан? Ты об этом раньше не говорил… Но игры с мелкоскопом стоят сожженных свеч и хлопот. Без проблем, хоть со второй формой, хоть с первой опасной формой.

Олег Борисович посмотрел на Ивана Николаевича с удивлением и спросил упавшим голосом:

– Даже с оформлением первой формы у тебя не будет проблем?

– Даже с первой, Олег, мне уже приходилось повышать уровень допуска к госсекретам по потребностям научно-производственной необходимости – без проблем… Между прочим, я договорился по телефону с ученым секретарем научного совета… Подъезжай, читай, на один день тебе могут дать кирпич на вынос, с подачи соискателя…

Так и не узнал Иван Николаевич, прочитал ли Олег Борисович его диссертационную работу. По факту было одно: к «мелкоскопу» для просмотра вживую молекул ДНК он не приглашался. Олег куда-то надолго исчез из поля зрения Ивана. От Владика он узнал, что Олега в академическом институте сократили. Как говорится в подобных случаях: «Не до мелкоскопов и прочих радостей жизни». Олег потом, через значительный промежуток времени, чуть ли не через девять-десять лет появился снова перед глазами доктора, профессора Ивана Николаевича…

Причем тогда Олега чуть ли не за руку привел в лабораторию Ивана Николаевича Владик. Оба были встревожены не на шутку. Первым начал разговор Владик:

– Представляешь, Иван, вот какая петрушка выходит… Когда бандиты убивали Демарина, Олегу в те мгновения передалось какое-то необъяснимое внутреннее мозговое волнение, связанное со страданием, злодейским убийством, исчезновением живой человеческой личности…

– Передалось Олегу? – ошарашено спросил Иван. – Как, каким образом… В тот же самый день убийства Демарина?..

– Да в тот же самый день… Даже в тот же час… Даже в ту же минуту исчезновения жизни… – Сказал исказившимся голосом Владик. – Я же перед этим справился у судмедэкспертов о времени убийства Демарина… Это время практически одно и то же, что по данным судмедэкспертов, что по данным Олега… Был контакт живой души, мозга Олега с душой, мозгом умирающего от ран бандитских доцента …

– Времена совпадают, – кивнул поседевшей головой Олег. – Через такие мистические совпадения седых волос шибко прибавляется… Этот жизненный опыт мне тяжело дался, мужики… Чего-то внутри души оборвалось от контакта душ в предсмертном стоне умирающего…

– Он был знаком с Демариным, даже ближе был с ним, накоротке, в отличие, например, от меня и тебя… – пробурчал под нос Владик. – Олег, вообще, тонкая натура, даром что ли, генетик, спец по формам и развитию земной жизни…

– Бывший генетик, но желающий стать и настоящим и осознать, промоделировать свой мистический опыт… – Вот для этого я и здесь, чтобы во всем разобраться… И в своих ощущениях, абсолютно достоверных тоже…

– Это не шутка, – сказал серьезным голосом Владик. – Я перепроверил данные в милиции, у судмедэкспертов.

– Какая там шутка, когда после этого седеешь на полголовы, если не на целую голову… – Горько кивнул Олег. – Это серьезная научная проблема, требующая своего решения как обретения смысла жизни…

Когда они остались наедине вдвоем, Иван Николаевич спросил Владислава Антоновича:

– Слушай, Владик, а у тебя было в жизни нечто подобное, что испытал Олег во время гибели Демарина?..

– Было, – тихо ответил Спорик, – когда умерла мать, – я это почувствовал остро, мощно и жутко… Что-то внутри содрогнулось, когда потрясение достигло сердца, души… волна, передалось волнение, тревога за жизнь близкого человека… А потом опустошение, потому что пришло понимание, что я ничего не в силах изменить… – Он задумался надолго, а потом спросил. – А у тебя было такое?

– Было… Когда умирал дед, тоже подступила волна ужаса… Потом жуткое сердцебиение, частота пульса зашкаливала… А когда умирал утром отец утром, я проснулся от сильного толчка в сердце весь в ледяном поту… И еще были подобные случаи, только я барьеры на них в памяти поставил…

– Наверное, у меня тоже был ледяной пот и сердцебиение, но это потом, а я просто остолбенел с вырубленным сознанием, как будто свет вокруг погасили… Но при гибели Демарина я ничего не почувствовал… Кстати, наш Олег недалеко живет от того места, где убили Демарина…

– А в ранней спортивной юности, в свои пятнадцать лет, я остро почувствовал собственное душетрясение, когда за тысячи километров от меня разбилась на своем мотоцикле одна мою подруга-сверстница, потрясающе одаренная девушка, к тому же мастер спорта по мотогонкам. Её мать, врачиха рассказывала нам, что при отсечении шейных позвонков подопытных кроликов вблизи умирающих живых существ происходила окраска бесцветных жидкостей-индикаторов в черный и густо-бардовый цвет. Вот такой эффект распада жизни, гибели мозга, души кроликов… А еще был обнаружен страшный эффект мультиплицирования смертной энергии гибели людей, когда массовая гибель людей у инков и в концентрационных лагерях фашистов приводила к тому, что умирающие тела, мозг, душа генерировали мощную энергию распада, пронизывающую окружающее пространство… С сильнейшим воздействием на живые человеческие организмы, принимающие живые поля, волны гибнущих массово и страшно сородичей по разуму и крови…

Глава 3

– Вот доктор Петр Петрович Караев просил познакомить его с вами, профессор Иван Николаевич, что я делаю с превеликим удовольствием. А теперь у меня куча дел по организации секционных заседаний, оставляю вас наедине для плодотворного контакта…

Так профессор Александр Иванович Галушкин на руководимой им всероссийской нейрокомпьютерной конференции познакомил Ивана Николаевича с Караевым, о существовании которого Иван до этого дня не знал и не догадывался, как говорится, ни слухом, ни нюхом. Казалось бы, что все шито белыми нитками, если Галушкин, представляя одного своего приятеля и старого знакомца и другому приятелю-знакомцу, говоря о том как о «докторе». В те достопамятные времена и докторов, и кандидатов каких-то наук остроумцы-профессора именовали с высоколобых позиций на англо-саксонский манер: PhD или сокращенно «доктор». Только Иван Николаевич знал и другую особенность великого оригинала Александра Ивановича называть полное наименование представляемого доктора: например доктор технических наук такой-то, доктор физмат наук имярек и так далее.

В перерыве между заседаниями Караев предложил Ивану Николаевичу пройти в какую-нибудь пустующую аудиторию «на десяток минут приватной беседы». Начал беседу куртуазно, но все же парадоксальным образом:

– Александр Иванович рассказал мне о вашем успешном проекте создания минифаба наноэлектронных УБИС с индивидуальной обработкой кремниевых пластин. Вы уже сделали ТЭО и защитили его… Я впечатлен… А тут еще слухи о том, что ваш университетский научно-учебный центр высоких технологий, директором-организатором которого вы являетесь, получил от правительства Москвы около трех гектаров земли от московского правительства. А курировать направление биофизики и молекулярной биологии в вашем центре будет академик Мирзабеков, отечественный руководитель программы «Геном человека». Которого мне приходилось безуспешно просвещать по многим проблемам генома и не знающего, кстати, ответ на вопрос: как много информации памяти содержится в клетке ДНК и человеческого организма. А вы об этом знаете что-то, Иван Николаевич?

– В общих чертах, как ни странно, имею представление, если стартовать от базиса, что в клетке ДНК содержится от одного до двух гигабайт памяти. В организме человека примерно 40 триллионов клеток ДНК и полтора триллионов нейронов в мозгу человека… Перемножаем и получаем…

Караев пылко перебил его:

– Мирзабеков больше химик, чем биофизик, как-никак выпускник института тонкой химической технологии имени Ломоносова… Вот и мою теорию и прикладные аспекты волнового генома принял в штыки: не удивительно: химик не понял биофизика, выпускника биофака МГУ, носящего то же имя гениального Ломоносова… Вот тогда я в отместку ему и предложил задачку для первокурсника: сколько генетической информации содержится в одной клетке ДНК и правильного ответа – примерно полтора гигабайта – не услышал…

– Неужто Андрей Дарьевич этого не знал… – Иван Николаевич сделал небольшую паузу, вспомнив, что с подачи их ректора и по совместительству Председателя ВАК Николая Васильевича, он должен скоро контактировать с директором института молекулярной биологии имени Энгельгардта, заведующим их базовой кафедрой. Важно получить у Мирзабекова твердые гарантии стать научным руководителем биофизического направления центра высоких технологий в новом московском корпусе недалеко от руководимого им академического института молекулярной биологии. – Ведь это элементарно применить привычную для всех двоичную Булеву систему исчисления…

– Да Булева система нулей и единичек понадобится нам для того, чтобы кодировать все количество информации в битах или байтах, которая содержится в геноме человека. – Караев всплеснул руками. – Вам как физику-электронщику это знать совсем не обязательно, но на жаргоне биофизиков последовательность макромолекулы ДНК кодируется методом чередования четырех видов молекул, которые обозначаются буквами A (аденина), T (тимина), G (гуанина) и C (цитозина). Каждая из этих букв, в свою очередь, может быть кодирована двумя двоичными битами – 00, 10, 11, 01. В том случае, когда эти два бита умножаются на 6 миллиардов – а именно такова длина генетического кода – и потом делятся на 8, то в итоге получается искомый объем генома, 1,5 гигабайтам… А дальше, как вы верно заметили: в среднем в организме насчитывается 40 триллионов клеток. Исходя из этого, информации в организме человека составляет примерно 60 зеттабайт.

– Да, этот объем памяти впечатляет, к числу 6 справа добавляется 22 ноля. – Усмехнулся Иван Николаевич. – Но мне гораздо интересней в моих будущих симбиозных полупроводниково-биологических УБИС и наноэлектронных системах на пластинах распорядиться набором макромолекул ДНК с объемом памяти генома в полтора гигабайта. Меня интересует проблема записи и считывания информации в ДНК не методами редактирования генома генной инженерии с включением, удалением или перемещением фрагментов ДНК с помощью биофизических «молекулярных ножниц», а чисто электронными средствами подачи сигналов напряжения, управления токами, электрическими полями с использованием частот разного диапазона. От инфранизких и низких до ВЧ и СВЧ, даже радиационных средств, в случае необходимости при разработке космических радиационно-устойчивых схем и систем…

Караев живо подхватил тему редактирования генома:

– Вот «молекулярными ножницами» в институте Андрея Дарьевича владеют в совершенстве с использованием специальных и специфически спроектированных средств эндонуклеаза. Эти инструментальные средства нуклеазы создают сайт-специфичные двухцепочечные разрывы в ДНК в определенном участке генома. А далее индуцированные разрывы репарируются в процессе рекомбинации, что позволяет получать направленные мутации…

– А как насчет мутаций ДНК, считывания и записи информации чисто электрическими средствами, токами, напряжениями, частотами и…

Караев, словно не расслышав вопрос заинтересованного в ответе собеседника, продолжал монотонным голосом ментора:

– Еще один метод перспективного редактирования генома основан на создании непатогенных вирусов для доставки генетического материала вглубь клетки… – Потом, словно вспомнив заданный вопрос, задумчиво покачал головой. – Вопросы записи и считывания информации электромагнитным полем в том или ином частотном диапазоне меня интересовали давно. Но я не догадывался, что это так актуально сейчас в вашей проблематике создания плотноупакованных УБИС и систем на пластине для земных и космических систем…

– Ну, предположим, не сейчас, а в обозримой перспективе, – аккуратно поправил Караева Иван Николаевич.

– Перед тем, как подарить мою книгу «Волновой Геном», я хотел бы выразить надежду на сотрудничество с вами, Иван Николаевич, и вашим подразделением центра высоких технологий, который будет развиваться под руководством блистательного академика Андрея Дарьевича, руководителя отечественной программы «Геном человека». – И дальше с заметной иронией в голосе. – Доставшейся ему по наследству от великих бессмертных академиков Баева, Энгельгардта… Между прочим, для осознания величия проблематики информации в ДНК, мозге и всем человеке необходимо знать данные прогноза, что к 2020–2025 годам общее количество всей цифровой информации, которую к этому времени создаст все мировое человечество, составит всего примерно 40–45 зеттабайт. А это к радости или сожалению значительно ниже объема клеточной информации ДНК только одного человека…

– А знаете, что самое смешное в проблематике «Геном человека», возглавляемой у нас непробиваемым для новаций академиком РАН Мирзабековым Андреем Дарьевичем?

– Нет, не знаю, – честно признался Иван Николаевич.

– Отлично… Это тупиковое мировое направление науки, потому что выход от традиционных биофизических исследований человеческого генома – с тестовыми информационными биочипами для диагностики здоровья людей во всех странах, богачей и бедняков, как бы это помягче сказать, нерезультативно… Знаете почему? – Караев свысока поглядел на собеседника и, не ожидая от него немедленного или скорого ответа, сам ответил. – По старинке геном человека исследовать и интерпретировать нельзя, экономически порочно… Затраченные средства на исследование в мире проблемы «генома человека» обернутся пустошью, блефом только по одной немаловажной причине… – Он сделал глубокомысленную паузу и продолжил изменившимся в тембре голосом. – По той уважительной или неуважительной причине, что 99,9 процента всей генетической информации абсолютно одинаково у всех людей на нашей планете. А это в свою очередь означает, что геном человека содержит в себе лишь одну тысячную часть той уникальной информации, которая и отвечает за то, что конкретный человек становится неповторимым…

Иван Николаевич именно тогда почувствовал, как у него сильно забилось сердце, когда он благодаря последней фразе Караева сформулировал для себя проблему «уникальности дактилоскопии ДНК», через отпечатки пальцев и узоры на ладонях человека. «Неповторимость человека, его идентификация заключена в крохотном объеме информации ДНК, что она может поместиться на магнитной дискете размером в три с половиной дюйма. – Промелькнула в голове пытливая мысль, как уколола мозг. – Но как извлечь эту информацию, отредактировать, что изменить жизнь и судьбу человека, увеличить, или укоротить его пребывание на цветущей или угасающей земле?»

Честно говоря, Иван Николаевич дальше слушал Караева рассеянно и, как говорится, в пол-уха, тем более он уже держал в своих руках его многостраничный труд в твердом переплете «Волновой геном, 1994-го года издания, подписанного моложавым симпатичным, среднего роста, спортивного сложения автором-очкариком. У Ивана Николаевича не было никакого желания «осадить» или, как говорил герой Шукшинского рассказа «срезать» биофизика Караева. Ведь тот слышал его доклад по нейронным сетям в полупроводниковом исполнении на формальных нейронах, с линейной комбинацией «весовых» входных сигналов пороговыми элементами на сумматорах и вычитателях. Скепсис был очевиден, ведь мозг оперирует ансамблем в 10¹⁰ нейронов, а при нынешней микроэлектронной технологии можно от силы произвести нейронную сеть из десятков, сотен нейронов, от силы тысячи…

Мысленно рассуждая о тайнах живого организма мозга в 10¹⁰ нейронов, Иван Николаевич с удивлением заметил, как его мысль передалась Караеву, заметившему с тонкой улыбкой на губах:

– Читал, читал ваш учебник для вузов по численному моделированию полупроводниковых технологий, приборов и схем. Мысленно вам аплодировал, как герой книги Богомолова «Момент истины, в августе 1944-го», когда в сноске петитом прочитал что эффективность труда мозга, состоящего их десяти в десятой степени нейронов, и удивительной экономии потребляемой энергии до десяти ватт стоила по ценам МОГЭС парадоксально мало, десятую долю копейки, по советским ценам за электроэнергию.

– Да, всего ноль целых, шестнадцать сотых копейки, – улыбнулся в ответ Иван Николаевич. – Выходит, вы, Петр Петрович, читали мой учебник, написанный на основе лекций, который я читал нашим студентам?

– Прочитал с восторгом, хотя в вашей полупроводниковой интегральной электронике ни в зуб ногой…

Караев надолго задумался после этих слов, и, выдохнув какую-то накопившуюся внутри грусть, глубокомысленно заметил:

– И больше всего в вашем учебнике понравилась ваша изящная сноска по нейронным сетям мозга, мол, при расценке: один киловатт-час стоит две копейки решение задач колоссальной сложности интеллектуального исследователя за восьмичасовой рабочий день стоит ноль целых шестнадцать копеек… Только заметьте работа одного ДНК суперкомпьютера имеет выигрыш в многие и многие порядки…

– Вот, видите, Петр Петрович, я знаю как на кремниевой пластине, или стопке пластин, разместить искусственный интеллект нейрокомпьютера на десять в десятой степени нейронов и больше, а вы знаете, как полезно задействовать ДНК чипы… А как насчет симбиоза искусственного полупроводникового интеллекта и живых чипов ДНК, геномов – не слабо?

– Буду думать, Иван Николаевич, буду долго у мучительно думать… Но здесь должны быть сверх-идеи и с вашей и с моей стороны… С моей стороны, это развитие идеи волнового генома для наноэлектронной полупроводниковой искусственной нейронной сети…

– А с моей стороны, коллега, трехмерные – по поверхности и вглубь кристалла – элементы и сети, не требующие многослойной металлизации, когда выход каждого элемента или нейрона, соединяется с входом соседнего элемента и нейрона. Пассивного или активного нейрона в зависимости от его возбуждения или нет при пороговом принципе функционирования.

– Без металлизации трехмерных нейронных сетей – это круто… – Покачал головой Караев. – А вы этот проект в фонд фундаментальных исследований не посылали.

– Посылал, и выиграл двухгодовой грант в фонде Володи Фортова, правда, с мизерным годовым финансированием…

– Я не столь везучий пока по части отечественных и зарубежных грантов… Но надежды юношей питают… Меня поддерживают некоторые отечественные бизнесмены… Видите, книгу помогли издать… Обещайте, что прочитаете «Волновой геном», мне интересно ваше мнение…

– Конечно, прочитаю, – Иван Николаевич пожал плечами, – только со временем у меня напряжонка, так что….

– Но я же почитал ваш труд… – И вдруг его лицо озарилось счастливой детской улыбкой. Сверкнув очками, Караев выдохнул. – А знаете, кто меня надоумил прочитать ваш учебник? Ваш и мой старинный приятель, генетик Олег Царин.

– Олег куда-то исчез с горизонта…

– Зато он все же прочитал досконально вашу докторскую диссертацию, Иван Николаевич… А исчез с горизонта по уважительной причине… Вы перешли со своей группой в институт академика, вашего шефа, руководителя аспирантской работы. А Олег, думал, что вы со своей группой перейдете в институт вашего соавтора нашумевшего обзора в «Зарубежной радиоэлектроники» академику Юрию Васильевичу… Там работа вещего Олега под руководством вашим и Юрия Васильевича была бы оправдана и эффективна… А из института общей генетики Олега вынудили уйти по сокращению штатов… Олег работал в лаборатории, возглавляемой моим университетским однокашником, вместе с которым мы вмести писали дипломы и кандидатские работы на кафедре молекулярной биологии МГУ… Чуть-чуть и моего университетского друга, завлаба не сократили, между прочим, не только одного вещего Олега…

– Вот как… И вещий Олег канул в Лету?..

– Почему же канул?.. Вашего вещего Олега перетащил в Станкин на кафедру физики, которую там возглавил профессор Гладун, трудившийся под началом вашего незабываемого Очевидного и Невероятного… Но ваш вещий Олег меня подвиг на одну нетривиальную идею – хотите расскажу?

– Конечно…

– У вещего Олега был мистический опыт осознания через пространственное волнение факта исчезновения рядом жизни: мозг убиваемого, нет, уже убитого человека выдал сигнал или волну смертельного ужаса исчезающей жизни… Мозг вещего Олега воспринял этот сигнал или волну помимо своей воли… Вот и я работаю над биофизическим генератором, где с помощью лазера на ДНК смогу передавать волну от здоровой клетки или органа, для восстановления здоровья клеток и больных органов… А можно снимать информацию с больных или умирающих органов и с помощью ДНК-лазеров передавать информацию вокруг…

– И даже убивать, Петр Петрович?..

– И даже убивать – но не невинных, а преступников-убийц, лишивших жизни человека… Олег мне рассказал, что он почувствовал сигнал, волну исчезающей жизни человека, когда его убивали… самое любопытное, у меня тоже был такой странный мистический опыт… Когда мне передавалось волнение, когда где-то, неважно рядом или на большом расстоянии внезапно исчезала жизнь дорогого мне человека, близкой родной души… Вот тогда-то и возникла в мозгу идея волнового генома, потрясения сознания мыслящего живого существа, состоящего из ДНК молекул, передающим волнение «смертельной индукции» другим мылящим существом, состоящим из подобных ДНК клеток… Но ДНК клетка не мыслит, должен быть мозг, состоящий из ДНК нейронов… Тайна живого мыслящего мозга, человеческого сознания, взаимодействия живых сознаний через вакуум, где спрятано нечто, связанное с мировым вселенским разумом… Вот и вещий Олег подтолкнул меня к оригинальному решению проблемы, которой я и сам озадачился когда-то… Только пока не знаю, насколько продвинусь скоро…

Глава 4

Иван Николаевич неожиданно для себя вспомнил то, что никогда до этого не вспоминал: о произошедшем с ним, Владиком и их проректором по учебной работе Дмитрием Александрович на спортивной базе Политехнического института под Махачкалой. Почему не вспоминалось до этого, а вспомнилось именно после знакомства с Караевым, разговоров с ним на общую опасную тему «смертельной индукции» исчезающей жизни? Наверное, из-за чувства вопиющей, некомфортной для души неловкости, стеснительности напоминания о чем-то глупом и нелицеприятном. Это же было дико и неестественно, после выступления доцента Ивана Николаевича на пленарном заседании всесоюзной конференции, над которой на правах хозяина шефствовал ректор Политеха Камиль Магомедович, выпускник их вуза и бывший заместитель заведующего кафедрой «Вычислительной математики», ректор предложил отметить в узком кругу научной успех докладчика на спортивной базе их института.

Иван Николаевич был безмерно рад, что лично Камиль Магомедович так высоко оценил его доклад, ведь тот был великим асом в вычислительных методах численного моделирования сложных процессов, первым учеником академика Олега Михайловича, многолетнего ректора и заведующего кафедрой «Вычислительной математики». Владик еще в самолете на ту конференцию рассказал, что его старинный друг Камиль защитил докторскую в их институте в 35 лет и сразу же был назначен ректором только что созданного Дагестанского политехнического института. «Представляешь первый ректор первого Политеха в Дагестане, это, возможно, покруче всей поэзии народного поэта, героя Соцтруда аварца Гамзатова… А Камиль – даргинец… Так что у аварца-героя летучие, любимые народом «Журавли» в небе, а у даргинца Камиля первая синица дагестанского Политеха в руках…» Спорик не был бы Спориком, если бы не добавил каплю инакомыслия в свой пассаж о великих сынах дагестанского народа: «Журавли никогда бы не зазвучали на аварском языке, не взлетели на музыкально-поэтический небосклон, если бы им всесоюзный и мировой взлет не обеспечила бы музыка еврея-композитора Яна Френкеля и перевод на русский язык с банально-беззубого подстрочника еврея-переводчика Наума Гребнева…»

Их командированная троица, сразу после прилета из Москвы в Махачкалу и размещения в гостинице, была приглашена к ректору Политехнического института, в роскошные домашние апартаменты. Во время застолья с изысканными многолетними коньяками договорились о том, что после окончания конференции они останутся в Махачкале на один-два дня, чтобы прочитать профессиональные лекции заинтересованным студентам соответствующих специальностей. Как говорится, без лишних проблем.

Но «реальный» доклад по программе конференции был только у Ивана Николаевича. И он сделал его уверенно и под кураж, даром, что ли, привез с собой плотно упакованный тубус с плакатами «наглядного материала» из Москвы. Легко и непринужденно ответил на множество вопросов слушателей из зала, где присутствовали не только союзники докладчики, но и соперники-оппоненты из разных научных школ со всех бескрайних просторов Союза, от Калининграда и Прибалтики, до Сибири и Дальнего Востока. Наверное, председательствующий доктор физмат наук, профессор Камиль Магомедович, потрясенный услышанным и увиденным собственными глазами, сразу после заседания предложил Ивану Николаевичу перейти «на ты» с обращением друг к другу по имени без отчества.

Камиль Магомедович во время импровизированного банкета с легкой закуской и фруктами совершенно не пил коньяк, только виноградную водку, кизлярку, потом кизиловую водку, в минимальных количествах, как дегустатор-профи. Это Иван Николаевич оценил острым наблюдательным глазом дегустатора с незабываемых аспирантских времен, когда ему открылась божественная истина дегустации: «Прекращай дегустацию, вообще потребление алкоголя, как только притупляется чувство наслаждения вином, когда вино пьётся, как обычная вода без благоговения перед солнечным напитком богов». Владик, глядя на замедлившего темп и количество потребления марочных коньяков коллеги-докладчика, тоже сбавил обороты. Лишь Дмитрий Александрович не унимался в компании заводного молодого проректора Политеха Али, поддавая жару на алкогольном фронте. Потом ректора вызвали в институт по какому-то срочному неотложному делу, тот раскланялся и быстро покинул веселую компанию.

Под вечер, после нового возлияния, перед отбытием ко сну, проректор Али предложил «размяться» и сыграть в мини-футбол «два на два» на мягком борцовском ковре спортзала. Себе в компанию Али взял молодого парня, борца вольного стиля, мастера спорта, а Дмитрий Александрович стал исполнять роль тренера на скамейке запасных, корректируя возгласами успешные и не очень действия своих московских институтских коллег, Ивана и Владика. Потом тренер хлопком остановил игру при победном счете в пользу Москвы и попросил Ивана и Владика «под ручки» сопроводить его до одноместного номера. Двухместный номер коллег был рядом. Перед уходом к себе Владик предусмотрительно предупредил:

– Дмитрий Александрович, в случае чего, мы рядом… В стенку постучите, если что… Только ни в коем случае не закрывайте дверь вашего номера изнутри…

– А я и не собирался закрываться на ключ… Хотел только на защелку, на крючок…

– И на крючок не надо, – Владик переглянулся с Иваном и еще раз настойчиво повторил. – В случае чего, мы рядом, имейте это в виду, не стесняйтесь…

– Спокойной ночи, футболисты, хорошо, что обыграли хозяев, на победной волне усну…

– Спокойной ночи, – дуплетом выдали Иван и Владик, приятных снов на новом месте…

– Может, и нам обломится новый сон на новом месте, – сказал Владик.

Только новый сон им не обломился, а случился форс-мажор. Иван и Владик в полной тишине проснулись одновременно, мгновенно переглянулись и рванули в комнату проректора. Тот лежал на полу, только что съехав со смятой кровати и прохрипел одно полное слово и обрывок второго:

– Сердце… Нитро… – последним условием воли показал руками на свой пиджак, повешенный на спинке стула.

– Нитроглицерин? – спросил Владик. Не получив ответа от лежащего внизу на полу проректора, рванулся к пиджаку, вытащил из его внутреннего кармана нужные таблетки. Обратился к Ивану: – Наливай в стакан воду…

Прямо на полу приподняли голову Дмитрия Александровича, заставили проглотить таблетку нитроглицерина и запить ее водой. Осторожно вдвоем возложили обессиленное тело на кровать, и замерли на мгновение-другое…

– Чего делать-то, Иван?

– Надо вызывать скорую… Но это лучше сделать через Али… Возможно, и на базе есть свой доктор среди команды борцов… Я – за Али… Придется беспокоить и будить…

Владик взял руки Дмитрия Александровича, лежащего на кровати с закрытыми глазами, то ли дремлющего, то ли временно потерявшего сознание, внимательно поглядел на обе ладони и грустно свистящим шепотом выдал:

– Смотри, Иван, на левой ладони руки налицо обрыв линии жизни, а на правой – после островка, в одном и том же месте, налицо продолжение линии жизни…

Иван Николаевич автоматически поглядел на визуальное открытие своего коллеги-хироманта Владика и побежал будить Али и вызывать врача или скорую помощь.

Как-то все обошлось и устаканилось. Али нашел доктора среди команды борцов. Тот снял кардиограмму, измерил давление, дал какие-то новые сердечные снадобья… Во время этой процедуры Дмитрий Александрович не проронил ни слова… Сидел на кровати неподвижно и морщился от того, что явился причиной неожиданного медицинского вмешательства и бытовых сложностей…

– Все под контролем, – заверил доктор, – обычный сердечный, гипертонический криз. – Вовремя криз купирован, иначе все могло бы случиться… Рекомендую на какое-то время лечь в больницу…

Когда Али и доктор вышли из номера, коллеги втроем стали совещаться – что делать? Дмитрий Александрович сказал слабым нетвердым голосом:

– В больницу не лягу, мужики… Камилю о моем кризе ни слова… С Али я переговорю на этот счет…

– Может, вам вылететь в Москву, – спросил Владик, и тут же осекся под тяжелым взглядом проректора.

– И в Москве лишние хлопоты не нужны…

– А что нужно, Дмитрий Александрович, – осторожно спросил Иван, – как быть-то?

– Вместе будем прорываться, но вы за мной приглядывайте – вот как быть надо… За лекарствами по списку доктора в аптеку сбегаете…

– Это с вами в первый раз такое, – спросил Владик, – или уже был звоночек?

– В первый раз, и хорошо, что не в последний раз… – поморщился Дмитрий Александрович. – Подумал как-то нехорошо… Мысль запустил: надо же, как это бывает все бездарно и мгновенно… Хотел стукнуть кулаком в стенку, да не смог, рука мгновенно онемела… Вот и мысль о помощи послал… Помню, что на полу оказался без сил сопротивляться старухе с косой… Но не скосила, выходит… Мысль о скорой помощи дошла до назначения… Будем выкарабкиваться как-то… Авось, выкарабкаемся…

– Конечно, все будет хорошо, Дмитрий Александрович, – заверил его Владик.

– В сухой остаток, мужики, возвращаемся вместе, в Москву никому не звонить, понятно?..

– Как скажите, Дмитрий Александрович…

– Так и скажу, мужики, фронтовиков такие бытовые трудности и болячки скосить не в состоянии… Не для этого на фронте выжили, понимаете…

– Понимаем, будем вас опекать… – сказал Владик. – До Москвы, авось опека не будет лишней…

– До Москвы, мужики… А дальше – молчок, никому, что здесь произошло… Понятно?..

– Понятно, – сказал Владик, уже вышедши из номера проректора, – мы из понятливых, не бестолковых. – И обратился к Ивану. – Я так понимаю, что мы с тобой проснулись одновременно. Твои ощущения: что нас разбудило и заставило вскочить с постели и выскочить спасать его?

– Он же сказал, что в состоянии клинической смерти, что была обозначена разрывом линии жизни на левой руке, послал последнюю спасительную мысль о скорой помощи… И я это почувствовал…

– Как почувствовал?

– Толчок, Владик, как будто меня что-то тронуло… Нет, кто-то тронул за плечо… Я это явственно почувствовал…

– И я почувствовал, Иван, и даже увидел женщину… Возможно, голограмму, фантомный образ… Только я эту женщину знаю… Это, удивительное дело, жена Дмитрия Александровича – вот, кто это…

– Я ее никогда не видел, только слышал о ней, но мне тоже показалось, что меня прикосновением разбудила какая-то женщина, точнее, образ женщины… Но я шелест платья ощутил, прикосновение, почему-то не холодное, не нейтральное, теплое. Понимаешь, Владик, теплое, а потом горячее. Я вздрогнул от прикосновения, понял, нужна помощь ему за стеной.

– А меня эта голограмма женщины, жены не тронула, разбудила взглядом, догадываясь, что я узнаю ее, и надо помогать ее мужу…

– И ты помчался первым, потому что сообразил, что у Дмитрия Александровича сердечный приступ? Ты ведь первым сообразил насчет сердечного приступа… а я шепот «нитро» перевел поначалу, как отравление нитратами… не алкоголем, а именно нитратами…

– …А у меня в голове от женского голографического присутствия звучала почему-то фраза «в доме повешенного не говорят…»

– …Не говорят о веревке?

– Нет, подсказка была другая: «В доме повешенного не говорят об инфаркте сердечном приступе». Я уже знал, что мне надо искать, какое конкретное лекарство у Дмитрия Александровича… Ведь у меня не было нитроглицерина – зачем он мне за ненадобностью?.. А дальше все ты видел сам… Если б он не подсказал, где находятся таблетки нитроглицерина, я бы сам полез в его пиджак без его подсказке… Жена-образ, голограмма жены подсказала: во внутреннем кармане пиджака мужа нитроглицерин…

Вот тогда-то во время давнишней их командировки в Махачкалу, Иван Николаевич узнал об увлечении Владика хиромантией. А научно-учебную программу они выполнили полностью: прочитали свои лекции для студентов, пригласив на них своего проректора, которому они запретили утруждать себя лекциями, только сократили время пребывание в Махачкале на один день. Разумеется, об эксцессе на спортивной базе – никому, ни слова, ни полслова. Только часто потом, сблизившись и подружившись, часто, путешествуя на купленной Иваном Николаевичем «Жигулях», обсуждали проблему «острова на линии жизни» правой ладони их проректора.

– Надо посоветовать этот остров на линии жизни профессора Дмитрия Александровича закрасить, а линию жизни на левой руке продлить, – сказал как-то Владик Ивану уже в новых временах после общения на тему геномов и нейронов с Цариным и Караевым.

– Закраска подействует?

– Возможно, просто эффект самовнушения, Иван, от этого эффект не менее значимый, чем заговор цыганки-гадальщицы, или те же аудио-матрицы гиганта мысли и отца волной геномной демократии Петра Петровича Караева…

Сказано это было, воистину, в новых временах, когда уже Дмитрий Александрович подал в добровольную отставку с поста проректора по учебной работе после того, как его под хмельком перехватила на лестнице из ректората вниз группа господ профессоров-оппонентов, возглавляемая одним деканом, тогдашним начальником Владика. Почему-то они с Владиком надолго заблокировали в памяти канал с «эффектом смерти и жизни» на ярком примере хорошо знакомой им человеческой судьбы, когда они странно и случайно спасли жизнь своего изрядно подвыпившего проректора. Выполняя его просьбу никогда и никому не рассказывать, что случилось с ними под Махачкалой на спортивной базе Политеха, ведь не только их проректор, но и сами «футболисты» были тогда поддатыми…

Но все это случится в середине запутанных перестроечных временах, когда и ректор-академик Олег Михайлович переходил из вуза в организованный им академический институт Автоматизации и Проектирования, звал к себе Ивана Николаевича со своей группой, как и звал его шеф в очной аспирантуре академик-директор Владимир Андреевич. Прежде чем принять предложение шефа Владимира Андреевича и отказать другим академикам Камилю Ахметовичу, Олегу Михайловичу и Юрию Васильевичу Иван Николаевич сформулировал для себя открытый в Дагестане и позже «эффект Смерти и Жизни» через феномены исчезающей и продолжающейся (через геном человека и ДНК) жизни и коды жизни. И вместе с пониманием чуда пробуждения и угасания сознания человека – через ускользающий биологический эффект погибели и жизненного возрождения – мистический опыт прикосновения к таинствам жизни оказывается сопряженным с судьбой независимого пытливого исследователя, где за независимость и волю к жизни всегда надо платить самую высокую цену судьбы, всегда по «высшему гамбургскому счету».

Глава 5

Только после проявленного биоэффекта погибели, на примере общего с Владиком и Олегом их знакомца и институтского любимца Демарина, Иван Николаевич заставил себя вспомнить о трагическом и отчасти трагикомическом случае в Махачкале с их проректором. Ведь тогда они с Владиком были повязаны «словом чести», данным профессору Дмитрию Александровичу: «Будем молчать, как могила. Никогда и никому». И держали слово: Владик до гробовой доски, а Иван Николаевич, не говоря об этом «никогда и никому», из чисто научно-экспериментального интереса к биоэффекту погибели, сопряженному с геномом человека, хиромантии и дактилоскопии ДНК стал собирать соответствующие разнородные факты и случаи, как говорится, валяющиеся под ногами независимого исследователя на поприще жизни, природы и технологий.

Уж кто-кто, а Иван Николаевич с младых ногтей исследователя знал, как никто другой, что в науке, технологиях – бери шире, в творчестве! – независимость ценится больше всего, ее так легко потерять и никогда не обрести потом, купившись на мелкие и крупные подачки и искушения, чреватые неприятностями и жестокими падениями на каждом шагу. Он часто прямо и честно беседовал с собой «тет-а-тет, лицом к лицу с совестью», спрашивая жестко и нелицеприятно: «Признайся, как на духу, есть у тебя суетные амбиционные устремления ускорить события, свершения, чтобы побыстрей добиться результатов признания твоих трудов – подвинуться, пробиться, прорваться в первые ряды корифеев своего научно-прикладного дела?» И всегда также честно, как на духу, отвечал себе глубокомысленным или наивным потоком сознания, когда мысль изреченная не является досужей ложью: «Да, хотелось бы, если продвижение, рывок, прорыв не был бы связан с потерей полной или хотя бы частичной независимости исследователя на научно-технологическом поприще. Не хотелось и не хочется укорять себя тем, что за потерей независимости, последует прогиб, желание заглядывать в глазки сильных научного мира сего, жалко прося у них черт знает чего, лишь бы далее как-то солидно существовать за какие-то лакомые коврижки, а не жить полнокровной аскетической исследовательской жизнью, не размениваясь на суету и прозябание с высокими словами о служении «общему делу» и выполнения, незнамо зачем, нечеткого общего и «личного дела жизни».

А ведь «личное дело жизни» Ивана Николаевича в какой-то момент жизни совпало с «биоэффектом погибели» студента-старшекурсника, которого Иван Николаевич собирался взять дипломником на свою открываемую новую кафедру приказом ректора. Все тогда как-то совпало и стряслось почти в один момент, хотя если вглядеться в происшедшее тогда пристальней и жестче, конечно же, было растянуто во времени и пространстве. И одна стадия растянутого момента так или иначе была связана и именем «Камиль», его двоякой расшифровкой. Ведь Камиль Магомедович, только услышав получасовой доклад Ивана Николаевича, с ходу сказал:

– Это докторская, в чистом виде. Поверь мне на слово, ты уже сейчас доктор, хоть и не остепененный, считай, членкор… Ведь имя мое обязывает говорить без околичностей и весомо, Камиль по-арабски означает «лучший, совершенный во всех отношениях». Да и по латинским правилам переводится не слабо, как молодой человек, посвященный служению богам…

Иван Николаевич стыдливо пожал плечами и спросил, переглянувшись с Владиком и Дмитрием Александровичем:

– Спасибо за комплимент, и что из всего выше сказанного следует, профессор?

– А то, что мы решением оргкомитета конференции, присвоим тебе престижный статус первого докладчика лучшего доклада…

– А вот этого не надо делать, – расхохотался Иван Николаевич, – на этот раз поверьте на слово. На своей шкуре испытал не белую зависть своих коллег по кафедре, когда мне дважды подряд вручали значок «победителя социалистического соревнования» за внедрение программных и измерительных комплексов в разные союзные предприятия…

– А чего здесь плохого: внедрил – получи награду… – удивился Камиль Магомедович.

– От третьего знака «победителя» отказался, потому что коллеги намекнули, что после третьего знака полагается государственная награда, медаль или орден…

– Раз заслужил, то радуйся награде, вот и мы наградим титулом первого докладчика, – Камиль Магомедович всплеснул руками, – ведь это же поможет продвижению защиты твоей докторской… И первым оппонентом твоей работы, конечно, должен быть мой друг Камиль, Камиль Ахметович, первый из первых в твоей области…

– Против первого оппонента ничего не имею против, но титул первого докладчика конференции ни к чему, – твердо произнес Иван Николаевич, – это только отвлечет на суету по стезе независимого исследователя жизни.

– Как знаешь, Иван, с твоей колокольни, возможно, видней, чем мне кажется, – с грустной улыбкой сказал Камиль. – Не исключено, что у тебя трезвый и правильный взгляд на суетную научную жизнь с ее соблазнами наград и званий, премий и орденов…

И Камиль с ходу почему-то перешел на рассказ о своем детстве, в котором он в силу внешних и семейных обстоятельств поздно пошел в школу, влюбился в математику, вообще, и особенно в раздел «вычислительной математики». С золотой медалью в двадцать лет, а не в семнадцать, как все абитуриенты, поступил в их вуз, стал там учеником и дипломником-аспирантом Олега Михайловича, помня всё время, что на три года отстает от талантливых «секущих» студентов…

– Стал доктором наук в тридцать пять лет, а мог бы стать в тридцать один, тридцать два… – Камиль поморщился и грустно выдохнул. – С возрастом прыть прибывает, а творческие силы убывают. – А мой знаменитый друг-татарин Камиль, сын Ахмета, уже в тридцать один год стал доктором наук, чтобы в сорок стать членкором, и скоро станет академиком… Не спешить надо, а не задерживаться в развитии, не сбиваться на разных барьерах жизни и судьбы… Вот, я о чем, коллеги… Ведь академическое звание всегда и сейчас, тем более, это как охранная грамота для исследователя… – Он зябко поежился. – Да, настоящая действенная охранная грамота, без разницы, для независимого исследователя или для зависимого исследователя на государевой или еще какой-либо службе…

Камиль Магомедович во время своих командировок в Москву всегда созванивался со своими друзьями-коллегами, Владиком и Иваном, и Иван всегда с превеликим удовольствием возил дружную компанию на своей машине на речку или в лес на шашлыки. Только ко времени защиты докторской диссертации Иваном Николаевичем, они с Владиком узнали, что их друг развелся с женой, освободил ректорское место и переходит в дагестанский академический институт проблем геотермии.

– С чего бы такие кардинальные изменения, – спросил Иван Владика, – ведь его ректорство казалось мне пожизненным.

– Шерше ля фам, – туманно намекнул сначала Владик, – влюбился ректор.

– Ну, и что, мало ли влюбленных ректоров…

– Не скажи, Иван, может быть, влюбленность ректору простили бы, но руководителю Дагестанского научного центра союзной академии, депутату Махачкалинского горсовета и депутату Верховного Совета РСФСР развод с женой влюбленного ректора там не прощают… Символ горных народов должен быть незапятнанным… Помнишь наш разговор о символах аварце Расуле и даргинце Камиле?..

– Помню…

– Человек, держащий синицу в руках, тем более, с видами, на журавля в небе, всегда под наблюдением завистливых коллег, приятелей и неприятелей… Развод шумный, сын брошенный, что на руках матери остался… И молодой, да шустрый, из ранних, проректор Али постарался…

– Тот, с которым мы в футбол играли на спортивной базе Политеха?..

– Да, тот самый… Первым бочку на Камиля накатил – по моральным принципам горца-ректора и морально разложившегося коммуниста, не могущего быть примером в быту и науке для юного поколения студентов и аспирантов… А Камиль только книгу накатал со своим бывшим дипломником, нынешним профессором Сашей, Александром Сергеевичем, будущим членкором и академиком, «Сеточно-характеристические методы»… Издание в «Науке» стильно задержалось из-за развода… Но скоро книга увидит свет, как только здоровье Камиля восстановится… Видишь, влюбленность в новую пассию, походы налево, развод, брошенные дети чреваты расстройством здоровья у самых достойных и творческих людей… Зато, Иван, представляешь, как возрадуются его конкуренты на выборах в Академию наук, на вакансию не будет претендовать самый достойный кандидат Камиль, выбывший из-за неосторожной влюбленности… Но новой актуальной книгой Камиль своего дипломника на академическую орбиту запустит, в членкоры и академики вместо себя грешного и незадачливого горца… А хитрожопый Али стервецом и предателем оказался… Пил много с нами и хорошо закусывал, а в футбол играл плохо, зато хоть помог нам с тобой Дмитрия Александровича спасти от старухи с косой – вызовом скорой… Вот и не знаешь на примере ректора Камиля и проректора Али, где найдешь, где потеряешь… Чудна жизнь и судьба человеческая… Удивляться ей и ее хитросплетениям не могу не удивляться и поражаться, как от ударов молний и громов… Камиль, Али, их проректор, наш проректор, их ректор, наш ректор в наше бурное опасное для всех безмятежно и мятежно живущих время…

Откуда было знать Камилю Магомедовичу, что его друг, только что избранный академиком Камиль Ахметович станет первым оппонентом на защите докторской диссертации Ивана Николаевича. Конечно, Камиль Магомедович пришлет свой положительный отзыв на работу его более молодого друга-коллеги, доклад которого на всесоюзной конференции он высоко оценил когда-то в Махачкале. Только, взглянув на отзыв Камиля, «совершенного и лучшего», Иван с какой-то затаенной печалью вспомнит впечатавшие в память слова горца-ректора о развилке судьбы, вынужденном промедлении темпа свершений, когда до конца не ясно, успеваешь ли ты, или задерживаешься вскочить на ступеньку уходящего, быстро несущегося в неизвестность времени поезда судьбы независимого исследователя…

Ах, это вечное соревнование студентов, аспирантов, кандидатов и докторов в науке, как ученых лошадок в забеге на сколько-то кругов ипподрома славы, забвения, а то и бесславия с поруганием научной и околонаучной общественностью. Ведь лавры «бессмертных» членов большой Академии Наук (АН), членкоров и аков достаются только избранным из избранных, любимчиков академической фортуны. Ах, недоговоренность и затаенная грусть не успевших, «засидевшихся в девках», опоздавших со стартом, спуртом по дистанции, с неудачным финишным ускорением в гонке за признание научных заслуг, в борьбе за вкусные академические коврижки…

Иван Николаевич еще на той памятной всесоюзной конференции в Махачкале отметил, переглянувшись многозначительно со Спориком, что их общий друг, Камиль Магомедович, отдающий пальму первенства в полупроводниковой электронике Камилю Ахметовичу, ставшего членкором в 1972-м, как-то без должного пиетета отзывается о своем однокашнике Юрии Васильевиче, ставшим членкором в 1979-м. Нынешний шеф Владика, заведующий кафедрой полупроводниковой электроники, членкор Юрий Васильевич был когда-то секретарем комитета комсомола их института. А Камиль Магомедович и Юрий Васильевич были одногодками по рождению, но по временам защиты двух диссертаций Юрий Васильевич имел трехлетнюю фору перед даргинцем, что давало ему повод отпустить шпильки в адрес новоизбранного членкора. «Я имел серьезные комсомольские терки с секретарем комитета, когда я ему от нашего факультетского бюро претензии выставил об авторитарном правлении. Мой друг-татарин Камиль на целых семь лет опередил Юрку в академической гонке. Кто же так шустро помог Юрке так лихо избраться в членкоры через семь лет. Наверняка, евреи поспособствовали, кто же еще… Интересно, кто из них быстрее в аки пробьется».

А потом перед академическими декабрьскими выборами 1984 год Владик придет в лабораторию Ивана и пригласит того к Юрию Васильевичу, объяснит ситуацию туманно:

– Шеф Васильич с замзавом нашей кафедры Шуриком Стаканычем только что приехали из Японии, прямо из Кобэ с престижной конференции по полупроводникам. Шеф хочет тебя ознакомить с трудами японской конференции…

– Меня?.. С какой стати? – удивился Иван Николаевич. – С чего бы такой подарок с барского плеча?..

– Шефу наговорили много чего хорошего о тебе и о твоем обзоре в журнале «Зарубежная радиоэлектроника» по перспективным БМК – базовым матричным кристаллам… Хочет обзор написать на свежем японском материале…

– Пусть и пишет…

– Он не специалист в тех вопросах, в чем ты силен… Васильич же наслышан о том, что ты представил к защите докторскую, скоро на академическом Совете по Кибернетике у нашего ректора-академика Олега Михайловича защищаешься… Вот и случай тебе подвернулся отличиться – нельзя не воспользоваться… Одним выстрелом убить сразу двух, а то и трех зайцев… Или не сечешь?..

– Пока не очень…

– Помнишь наш разговор четырехлетней давности с Камилем… Его друг-татарин Камиль Ахметович и Юрий Васильевич вместе дуплетом выставились на вакансию академики…

– И что место одно вакансии?

– Нет, два вакантных места, но там много сильных претендентов… Каждый голос академика «за» склоняет к жизни или погибели соискателя…

– Понял… Когда Юрий Васильевич к себе приглашал?..

– Я тебе перезвоню… Ты на месте?..

– А где мне быть, лекция прочитана, лабы проведены, студенты отпущены, аспиранты пашут под руководством и присмотром микро-шефа…

– Скоро сам макро-шефом станешь, Иван…

– Твоими бы устами да мед пить, Владик…

В кабинете, куда пригласил Ивана Владик, кроме Юрия Васильевича и Владика присутствовал и улыбчивый разбитной Шурик, замзав кафедрой, бывший аспирант членкора и бывший секретарь комитета комсомола института. Сразу после защиты диссертации кандидат физмат наук, как у них шутили «кейфоман» Шурик дважды подавал свою заявку на премию Ленинского комсомола, пользуясь своими связями в ЦК ВЛКСМ, надеялся стать лауреатом, но дважды не срасталось. Тогда сколотили «трио бандуристов» с акустически электронщиком Шуриком, микро-электронщиком-технологом Гришей Фуксиным и «глухим теоретиком по твердому телу» Витей Рыжиковым. Все бандуристы, соискатели премии комсомола, были старыми приятелями Владика и Ивана. Лихое и шустрое «трио бандуристов» по случаю выигрыша премии комсомола 1978 года закатили знатный банкет в ресторации «Праги», куда были приглашены и Владик с Иваном в качестве статистов из хора. Знамо дело, роль солиста на триумфальном банкете исполнял завкафедрой и злой гений Вити Рыжикова, знаменитый Очевидное и Невероятное. Из всех залов «Праги» сбегался возбужденный народ поглазеть на самого телеведущего Очевидного и Невероятного…

Владик тогда сказал Ивану:

– Не сглазили бы нашу знаменитость, не стряслось бы невероятное на фоне очевидного и криминального…

Как в воду глядел проницательный Владик. Уже после утверждения в ВАКе работы Ивана, через семь лет после памятного «комсомольского» банкета в «Праге» случилось покушение на Очевидного и Невероятного. Работающий под Раскольникова или Меркадера таинственный реставратор, «сумасшедший из Ленинграда» с туристическим топориком напал на лектора-профессора во время перерыва в лекции по общей физике. Только лектор вышел из аудитории, как дважды получил удар сзади обухом топорика по голове. Только Очевидное и Невероятное оказался не лыком шит, топорик был вырван, милиция была вызвана, нападавший был схвачен. Жертва Очевидного и Невероятного была экстренно по скорой помощи госпитализирована в нейрохирургическое отделение больницы Боткина. Владик, удивленный шумом около Большой Физической аудитории, оказавшийся неподалеку от места преступления, уверял, что окровавленный лектор держался мужественно, а преступник, работавший под Раскольникова и Меркадера, оправдывался: «Я же только пошутить, попугать хотел. Ударил обушком топорика. Хотел бы убить, ударил острием посильней и поточней – наглухо». Сострит странно Витя в новых временах: «Блеф-покушение на шефа и отказ его двигать меня по карьерной лестнице, вероятно, более чем очевидны».

Действительно, ставший доктором физмат наук в 29 лет, «глухой теоретик» по физическим процессам в твердом теле Рыжиков, ушедший доцентом-доктором с кафедры Очевидного и Невероятного, будет процветать профессором с кучей очных и заочных аспирантов, заведующим теоретическим отделом в отраслевом институте Физических проблем МЭП Зеленограда.

А тогда глухой осенью 1984-го Иван Николаевич был более чем удивлен приглашением для доверительного разговора с уважаемым и авторитетным членкором, специалистом номер один в стране в области акустоэлектроники, заведующим институтской кафедрой полупроводниковой электроники. Но судьба независимого исследователя жизни с младых ногтей приучила Ивана к самым неожиданным контактам, от которых было глупо и бессмысленно уклоняться, когда проглядывался живой интерес к личности исследователя. Входя в кабинет членкора, вспомнил, как получил первый неожиданный комплимент от Юрия Васильевича после его аспирантского доклада на секции институтской конференции: «за красивое дифференциальное уравнение второго порядка, описывающего динамический эффект вытеснения тока к краю эмиттера в тонкослойных интегральных транзисторах».

Тогда молодой 36-летний профессор Юрий Васильевич, возглавивший кафедру, только что приехавший из Англии со стажировки, великолепно владеющий английским языком, неожиданно спросил с ироничной улыбкой:

– Вы это сами придумали название проблемного эффекта «Crowding effect»? Красиво поэтически переводится – эффект столпотворения…

– Нет, название перешло из статического рассмотрения вытеснения на постоянном токе. Мне удалось одним из первых получить аналитическое решение динамического эффекта вытеснения при подаче входного импульса и высоких плотностях постоянного тока… Численным моделированием статико-динамического эффекта тока удалось синтезировать набор редуцированных моделей по критерию точность-сложность для адаптированного расчета приборов и схем на БЭСМ-6…

– Одним из первых или первым, коллега?

– Первым, профессор…

– Поздравляю. Хотя это ваше достижение было бы гораздо интересней зеленоградскому членкору Камилю Ахметовичу, чем мне, не узкому специалисту в теории и технологии интегральных биполярных транзисторов… Но красоту вывода дифференциального уравнения и методов решения его аналитически и численно оценил – поздравляю…

Потом при нечастых личных встречах Иван Николаевич и Юрий Николаевич всегда приветливо улыбались друг другу и обменивались крепким дружеским рукопожатием. Владик оценил расположение к Ивану его шефа, пробившегося в членкоры в 1979-м. Сказал как-то с улыбкой:

– У нас доступ к телу всех желающих и страждущих Юрия Васильевича с некоторых пор осуществляет лауреат премии Ленинского Комсомола Шурик Стаканыч. Но ты к телу мог идти бы без слова Шурика…

– Зачем без нужды идти, суетно толкаться у обремененного заботами тела?..

– Между прочим, когда-то Вите Рыжикову зеленый свет с докторской диссертацией открыл именно Юрий Васильевич. Ведь тот защищался на общем институтском совете, в 1976-м еще не существовало специализированных советов по рассмотрению диссертаций. Вот ректор, председатель Совета Олег Михайлович и поручил от Совета тогда Юрию Васильевичу детально и принципиально первым ознакомиться с работой Вити. Тот встал на рога, мол, всегда подозрительно, когда до тридцати лет физики выходят на защиту докторской… А потом оттаял, его мнение было одним из решающих, если не решающим… Ведь Очевидное и Невероятное был категорически против работы своего доцента, поскольку сам защитил докторскую только в 34 года в Дубне по не столь актуальной тогда, да и сейчас, теме «Микротрон». Сам понимаешь, без трубного гласа академика-отца Очевидного и Невероятного, ни Олег Михайлович не стал бы ректором, ни сын бы его не получил сразу после защиты кафедру общей физики…

В своем кабинете улыбчивый Юрий Васильевич встретил Ивана и Владика, держа в руках увесистый том материалов японской конференции по твердотельной электронике, и радостно, подмигнув, воскликнул:

– По нашей теме с Шуриком здесь кот наплакал… А вот для вас, Иван Николаевич здесь мировая сенсация нынешнего года на века: уникальные сверхсамосовмещенные технологии тонкослойных интегральных структур с рекордным быстродействием… Ознакомьтесь с чудом японской фирмы…

Буквально через несколько минут поверхностного ознакомления с трудами конференции Иван выдохнул:

– Классный на редкость материал… Когда это все докладчики в виде статей, книг и патентов оформят – через год-два… А здесь все горячо…

– Я помню ваш многообещающий аспирантский доклад на моей секции… К тому же мы с Шуриком прочитали ваш недавний интересный обзор, Иван Николаевич, по базовым матричным кристаллам в «Зарубежной радиоэлектронике». Кому, как не вам написать новый обзор современного состояния сверхбыстродействующей интегральной электроники с технологическим эффектом сверхсамосовмещения транзисторных структур (SSN). Видите, сколько здесь прибавок «сверх» применительно к приборам, схемам, да и к высокопроизводительным компьютерам на сверхскоростных СБИС вашего шефа Владимира Андреевича…

«Ах, вот оно, что, членкор подбивает клинья под моего академика Владимира Андреевича, голос которого так ему необходим на грядущих декабрьских выборах по Отделению Информатики, Вычислительной Техники и Автоматизации. – Промелькнули первые мысли в голове Иван Николаевича. – Интересно, куда же перетечет разговор – на обзор или на выборы в ОИВТА АН?..»

А Юрий Васильевич, воспользовавшись временным отсутствием своего зама Шурика и замдекана Владика предался наедине воспоминаниям о том, как когда-то тяжело дался его прорыв в членкоры. Дважды или трижды баллотировался по физическому отделению АН сначала просто доктором физмат наук, потом доктором-профессором и все попытки прорваться накрывались медным тазом. И тогда умные люди посоветовали ему обратиться за советом к академику Якову Борисовичу Зельдовичу – как быть дальше, как избраться со своей темой и своими нетривиальными достижениями? Может, никто его не понимает и не поймёт в обозримой перспективе?..

– Легендарная личность Яков Борисович… Учился экстерном в Ленинградском госуниверситете и тамошнем Политехе… Ничего не закончив, поступил в аспирантуру академического института химической физики, в двадцать два года стал кандидатом наук, а в двадцать пять доктором физмат наук… Один из главных создателей атомной и водородной бомбы… Вместе с Юлием Борисовичем Харитоном впервые рассчитал кинетику цепной реакции урана – и все это сделал за два года до войны в двадцать пять лет… Трижды герой социалистического труда, лауреат четырех Сталинских премий и Ленинской премии, в 32 года членкор и в 44 – академик… Именно этому великому ученому, оценившему мой научный труд, роль акустоэлектроники, я обязан тем, что в 44 года стал членкором в его отделении физики и астрономии…

Юрий Васильевич прервался и, тяжело вздохнув, с заметной грустью в голосе сказал:

– А сейчас судьба моего избрания зависит во многом от вашего шефа Владимира Андреевича – сейчас или, считай, никогда, в какой-то безумно далекой перспективе… Я ему звонил на рабочий телефон в «Дельту», в ИПК, секретарши не соединяют, мол, занят… Набиваться на прием к нему, доказывать значимость и актуальность моей работы – как-то неудобно, не мальчик уже… Олег Михайлович за меня проголосует, а вот Владимир Андреевич и академик-секретарь Евгений вряд ли… Если склоните вашего шефа на положительный голос на выборах, а я знаю, что у вас доверительные, особые отношения с Владимиром Андреевичем, то будет праздник и на моей, и на вашей научной улице… Вот вам, Иван Николаевич, материалы конференции, поработайте с ними, напишите обзор в «Зарубежную радиоэлектронику», – труд не пропадет, овчинка выделки стоит… Вас читают… Я вам про Зельдовича с намеком рассказал, от вашего Владимира Андреевича сейчас, как когда-то от Якова Борисовича, моя судьба зависит – сейчас или черт знает, когда выйти мне на новую академическую орбиту… И еще, вот моя визитка, я впишу номер моего домашнего телефона, звоните в любое время дня и ночи, тем более, я по своей натуре – сова Шурику и Владику о нашем конфиденциальном разговоре и моей просьбе – выйти через вас на личный контакт с вашим шефом – знать не обязательно… Я им сам расскажу, когда время придет…

Они пожали на прощанье руки и разошлись по своим делам и лабиринтам. Сразу звонить и бежать к своему аспирантскому шефу насчет просьбы членкора Юрия Васильевича, мечтающего в 49 лет стать «бессмертным» академиком, было неразумно и бездарно. Должен быть сильный ход и стильный оригинальный выход из интересной ситуации, чтобы выстрелить по многим мишеням и везде попасть в цель. Ведь материалы японской конференции были в руках у Ивана, а многостраничный талмуд докторской диссертации под грифом «ДСП» был уже напечатан и готовился к передаче в Ученый Совет под руководством председателя, академика Олега Михайловича, и далее по отмашке Совета трем оппонентам и в ведущую организацию на отзыв.

А дальше было все, как по мановению волшебной палочки. Работая над обзором, Иван Николаевич, исписал три-четыре общих тетрадки мелким почерком – текущие и будущие идеи – по технологиям самоформирования комплементарных биполярных и полевых КМОП-структур, схемотехническим решениям и трехмерным архитектурам в кристалле и прочем, и прочем. Но, главное, возникло и организационное решение включить в свои ключевые соавторы и физика Юрия Васильевича, вывезшего из Японии драгоценные материалы конференции, и генерального конструктора супер-ЭВМ «Электроника-ССБИС» Владимира Андреевича и главного инженера Зеленоградского «Микрона», кандидата наук (с видами на доктора) Николая Сергеевича, где должны производиться эти самые ССБИС в ближайшие годы.

– Подумай, Иван, и над моим предложением тебе, – сказал Владимир Иванович, подписывая авторскую титульную страницу сочиненного обзора его бывшим аспирантом. – По твоей просьбе за Юрия Васильевича я проголосую, как, впрочем, и за Камиля. Об этом можешь ему смело передать. Интриг никаких не будет. Академик-секретарь просил за Камиля Ахметовича голосовать. Проголосую и за него. Пусть татары сабантуй справляют. А там уж как карта ляжет. Академик-секретарь мне открытым текстом намекал, что в нашем отделении Юрка лишний, он членкора Камиля в академиках видит, а не выскочку Юрку, протеже Зельдовича. Но голос от меня наш соавтор получит. С твоей подачи не будет недоразумением, что и Камиль, и Юрий одновременно станут академиками в нашем могучем отделении, ОИВТА АН…

– А какое мне предложение делаете, Владимир Андреевич?

– Переходи со своей группой в мой институт завлабом после защиты. Потом возглавишь отдел, добавим тебе еще пару лабораторий, сам сотрудников из своих студентов наберешь. Ты у Олега Михайловича в любимцах ходишь. На какое-то время он крышу для лаборатории в вузе даст в новом сиреневом корпусе. А на какой кафедре работать, на старой твоей или на моей, сам решишь…

На декабрьских выборах того года в академики прошли и Камиль Ахметович, и Юрий Васильевич. Скоро на Совете у Олега Михайловича успешно защитился и сам Иван Николаевич.

После утверждения диссертации Иван Николаевич, как и обещал пришел к академику Камилю Ахметовичу, подарил свой обзор с соавторами Юрием Васильевичем, Владимиром Андреевичем и Николаем Сергеевичем, по алфавиту фамилий авторов. Вежливо попросил вернуть ему экземпляр своей диссертации.

Камиль Ахметович, не глядя в глаза, тихо произнес:

– Я сейчас книгу, нет, брошюру свою заканчиваю писать. Меня ваши расчеты по базовым матричным кристаллам заинтересовали, на интересные мысли натолкнули… Так что не торопите меня, Иван Николаевич, вдруг меня что-то еще подтолкнет после нового прочтения вашего труда…

– Как скажете, Камиль Ахметович, раз нужно для работы, то…

– Я слышал, что вы приняли предложение Владимира Андреевича, а мое и Олега Михайловича проигнорировали…

Иван Николаевич вздохнул и ничего не ответил. «А что отвечать, когда вопрос решенным оказался по странному магическому действию приснопамятного обзора, напечатанному в номере «Зарубежной электроники», дарственный экземпляр которого лежал на столе поджарого сухощавого академика с умным аскетическим лицом татарского хана Ахмета.

Вдруг Иван Николаевич ощутил шестым чувством острый взгляд собеседника и его тут же прозвучал ироничный голос директора-организатора нового академического института ОИВТА АН:

– Я понимаю позиции всех подписантов, ваших соавторов, Иван Николаевич, главного инженера Николая Сергеевича, который будет делать ССБИС на транзисторах по совмещенным технологиям (SST). Понятна роль Владимира Андреевича, который будет делать потоковый многопроцессорный суперкомпьютер, по следам Крэя, на ССБИС… А какова роль Юрия Васильевича? Он же не специалист в этом, он же не рубит эту тему, поверьте мне на слово, я многажды беседовал с ним на тему интегральной электроники, где специалисты мы с вами… Почему он значится в ваших соавторах – в этом интригующий вопрос, почему он спец по объемным и поверхностным акустическим волнам в полупроводниках?..

Отступать было некуда, и Иван Николаевич раскованно выдохнул, как на духу:

– Потому что Юрий Васильевич привез эти уникальные материалы японской конференции и передал мне для размышлений над ними и генерации новых идей…

– А-а-а… – насмешливо протянул Камиль Ахметович. – Понятно, извозчик привез ценные материалы по интегральным транзисторам, а знать хоть что-то по транзисторам и технологиям их изготовления извозчику не обязательно…

Иван Николаевич решил поддержать рискованный шутливый тон академика и, твердо глядя тому в глаза, ответил:

– Можно подумать, что академик-секретарь ОИВТА знает хоть что-то по теории и практике биполярных и полевых транзисторов, интегральных технологий и компьютеров, кстати. Ведь он узкий спец по плазме и Токамак… – Он хотел добавить чего-нибудь дерзкое про академика-секретаря Евгения Павловича, никогда не защищавшего кандидатской диссертации, но сразу огребшего звание доктора физмат наук «по докладу» в несколько страничек, и прямым ходом в членкоры, академики, вице-президенты, президенты, но только миролюбиво всплеснувши руками.

Но расстались добро и куртуазно. Академик, подавая руку, для прощального рукопожатия, укоризненно пожурил:

– Зря вы ко мне, Иван Николаевич, не пошли… Были бы завлабом и моим замом по базовой кафедре… Такими предложениями, как моим и ректора Олега Михайловича, не бросаются… Но незаменимых у нас нет, профессор Рыжиков из Зеленоградского института физических проблем ко мне переходит… На следующих выборах мы его в членкоры двинем… Научная жизнь – бурная… Против бурного верного течения науки всегда плыть неразумно, это чревато потерей темпа талантливого исследователя…

А чуть позже случилась нелепая трагическая история со студентом-старшекурсником с факультета «квантов», которого Иван Николаевич хотел взять пол свое крыло, да сделал выбор в пользу более даровитого, но сам себе на уме, его однокашника. Он читал двухсеместровый спецкурс по новым методам численного моделирования интегральных технологий, приборов, схем и систем. Разумеется, все слушатели получили у лектора отличные отметки в зачетки. Иван Николаевич знал, что он возьмет на свою новую организуемую кафедру ИКТ «Интегральных и Компьютерных Технологий» из всех слушателей только двух студентов Максима и Евгения. Им для общего развития было предложено посещать семинар профессора Рыжикова в новом академическом Физико-Технологическом институте Камиля Ахметовича.

И вот в последний лекционный день, когда после завершения спецкурса Иван Николаевич должен был объявить «своим» студентам Максиму и Евгению, что он их берет на свою новую кафедру, с обозначением перспективных тем их дипломных работ, случилось форменное ЧеПэ. С Максимом случился припадок в самом конце лекции, его скрючило, и изо рта хлынула белая пена. Иван Николаевич только в кино видел «эпилептический припадок» с обильной пеной из глотки и носа, потому вряд ли мог Максима определить в «конченые эпилептики», но испугался не на шутку. Не хватало еще, чтобы у него на глазах студент дуба дал или сбрендил. Вызывать скорую помощь? Но когда она приедет, чтобы отвезти «сбрендившего» студента в беспомощном состоянии в городскую больницу?

Но скрюченный Евгений как-то оклемался, расправился пена перестала хлестать из его рта и носа, наверное, потому, что Иван Николаевич первым подбежал к студенту и выпрямил его голову, массировал шею, чтоб тот не захлебнулся.

– Встать и идти можете, Женя, – громко и четко спросил Иван Николаевич, – или мы вас в медпункт на носилках потащим?..

– Могу встать и идти, – прошептал еле слышно Евгений, – носилок не надо… Только поддерживайте меня… голова сильно кружится…

Институтский медпункт находился рядом с их учебным корпусом, через дорогу. Иван Николаевич распорядился так: Евгений руками опирается на плечи его и Максима, и в таком положении сопровождают потерпевшего до дежурного врача.

– Не надо, неудобно как-то… Сам дойду, Иван Николаевич…

– Нет, Жень, пошли втроём, держитесь крепче за нас с Максимом крепче… Дышите глубже носом и держите голову выше, не опускайте ее…

Евгения привели к дежурной врачихе, та дала ему срочно понюхать нашатырь, чтобы привести в чувство, уложила на кушетку для дальнейшего осмотра потерпевшего, пока Иван Николаевич коротко излагал суть случившегося с «обмороком» студента.

– Если моя помощь больше не нужна, я пойду, Иван Николаевич, – сказал с плохо скрываемой циничной усмешкой Максим, – спасение утопающих дальше всегда дело рук утопающих… Время – деньги, сами понимаете… Мне подождать вас?..

Иван Николаевич понял, что Максим хочет именно сейчас услышать от него: берет он его к себе на новую кафедру или как? Сказал, глядя прямо в глаза врачихи:

– Мы сейчас с доктором обсудим, что делать с Женей, везти его в больницу или без скорой помощи и больницы обойтись… Я останусь здесь, а вас, Максим провожу и отвечу вам…

За дверями медпункта Максим спросил Ивана Николаевича:

– Берете к себе или как?..

– Конечно, беру, Максим, – тихо сказал Иван Николаевич, добавил еще тише, чтоб его слов не слышал Евгений за дверью. – А вот по Жене вопрос открытый. Надеюсь, докторша просветит меня, что случилось с нашим пациентом… С ним такое раньше случалось?..

– Случалось и раньше…

– Часто?..

– Многажды… Так что, как-то вот так, болезненный и неудачливый он…

Ивану Николаевичу неприятно было видеть блуждающую циничную улыбку на устах Максима, но он сдержался, чтобы не наговорить чего лишнего и резкого удачливому однокашнику Евгения, определенного удачником и именным стипендиатом в болезненные неудачники…

– Хорошо, что вы со мной здесь рядом остались, Иван Николаевич, – сказал Евгений. – Вот доктор меня хочет в больницу отправить, а я говорю, что пусть отпустит меня, в общаге оклимаюсь окончательно… Напугал сильно вас?..

– Не без этого, Жень…

– Наука требует жертв, – мрачно пошутил Евгений, – меня доктор хорошо знает, между прочим…

– Ему надо пройти серьезный курс лечения и реабилитации. – Вынесла свой приговор суровая врачиха. – Необходим даже академический отпуск из-за рецидива…

– А как же учеба, большая наука, доктор, – встрепенулся Евгений. – Нельзя мне без них…

– Подождут тебя и трудная учеба, и большая наука, здоровье дороже, его не купишь ни за какие деньги, – отрезала докторша. – Пока прописываю покой, никаких физических и тем более умственных нагрузок…

– Без умственных нагрузок я Ивану Николаевичу не нужен, – попытался пошутить Евгений. – Без физических и умственных нагрузок организм хиреет, смысл жизни теряется…

– Доктор имел в виду лишь то, что вам временно противопоказаны физические и мозговые нагрузки. – Парировал Иван Николаевич. – Решайте, доктор, отправлять Евгения в больницу или к себе в общежитие?

– Немного у нас в отделении на кушетке отлежится, мы Евгения понаблюдаем, а там мы определимся после консилиума, что и как с ним делать, Иван Николаевич. Хорошо?..

– Хорошо, договорились, доктор. – Иван Николаевич протянул руку Евгению на прощанье. – Выздоравливайте, герой, и следуйте рекомендациям доктора. Доктор определит, куда вам – в больницу или прямиком в общежитие на койку отлеживаться?.. Выздоравливайте…

Он ответил Ивану Николаевичу слабым рукопожатием и спросил еле слышным свистящим шепотом:

– Нужен я вам таким вот, как есть, без прикрас?

Иван Николаевич сделал вид, что не расслышал остро поставленный вопрос и повторил, как долдон, дернув щекой, отвернувшись от студента и доктора:

– Выздоравливайте.

А через какое-то время, буквально через неделю Иван Николаевич почувствовал внутренний мозговой толчок, биоэффект погибели студента в действии. Оказывается, Евгений в тот миг проявления, воздействия биоэффекта на окружающих и «посвященных в процесс гибели» покончил жизнь самоубийством. Конечно, Иван Николаевич постарался стереть в памяти неприятные для него переживания, когда разобрался, что к чему. Он хотел выяснить суть трагедии Евгения у Максима, но тот, как назло, исчез и не давал о себе знать. Доктор разъяснил, что Евгений наглотался снотворных таблеток, его откачать не представилось возможным.

– Видеть вашего Максима, всех его однокашников группы и факультета никого не желаю, выпалила докторша в лицо Ивану Николаевичу. – Затравили скромного талантливого и болезненного юношу. Сначала намеренно травят иезуитски, а потом приходят выражать скорбное сочувствие родным и близким погибшего, как ни в чем не бывало.

От ребят из комнаты общежития, с которыми жил вместе Евгений, Ивану Николаевичу удалось узнать, что, по их мнению, причиной самоубийства была несчастная любовь студента. Да, были у того приступы какой-то нервной болезни, но как-то все обходилось, а вот несчастная любовь, измена возлюбленной сделала свое поганое дело, усугубила нервное расстройство, сродни эпилепсии, поставила на край гибели. Гнал от себя мрачные мысли Иван Николаевич, что вместе с предпоследней каплей несчастной любви была и его последняя капля молчания на вопросительный крик души болезненного, но способного на многое парня: «Нужен я вам таким вот, как есть?» Ответь он тогда, а не промолчи, мол, нужен, и не было бы исчезновения юной трагической жизни, проявления сотрясающего сознание биоэффекта погибели.

Старшекурсник, стипендиат именной, удачник и везунчик Максим после гибели невезучего, неудачливого однокашника, доведшего себя до самоубийства, не поставив в известность Ивана Николаевича, быстро переметнулся под крыло профессора Рыжикова. И вместе с ним выехал в Японский университет, в команде-свите профессора-членкора, когда того академик Камиль Ахметович отказался на очередных выборах двигать в академики. Как говорится, такова спортивная или научно-спортивная жизнь в большой науке уязвленных талантов и дарований на скользком поприще признания и непризнания академической общественностью…

Глава 6

Уже ставши кандидатом наук, работая ассистентом на обще-факультетской кафедре престижного вуза, Иван Николаевич на своей собственной шкуре убедился, как сложно пробить свежую, светлую идею, подкрепленную к тому же корректными экспериментальными данными по своей методике. Как трудно опубликовать оригинальную актуальную статью в отечественном ведущем научном журнале, где проводится жесткий отбор материалов на основе независимого принципиального рецензирования, тем более, в журнале, переводимом на английский язык и продаваемом в США и западной Европе. Не знал тогда Иван Николаевич, что в престижном отечественном журнале, издаваемом в Киеве «Известия вузов, серия радиоэлектроника» за опубликованные статьи платят валютный гонорар (раньше в интуристовских чеках, а после в долларах). Знал от коллег, что публикации там котируются в научном мире, опубликоваться крайне хлопотно, но овчинка стоит выделки.

Провел инициативную, экспериментальную НИР, вне жестких рамок планового хоздоговора, где был назначен простым штатным исполнителем, развил теорию и прикладные аспекты «динамического и статико-динамического эффекта вытеснения в интегральных быстродействующих структурах», не вошедшие в диссертацию, и после оформления соответствующего акта экспертизы послал статью под одним своим именем автора в Киев. Эта инициативная НИР и написанная статья (с решением красивого дифференциального уравнения динамического эффекта «столпотворения носителей», отмеченного похвалой Юрия Васильевича) не вписывались в основную радиофизическую тематику кафедры, с набором главных хоздоговоров с серьезными заказчиками. По одному из хоздоговоров для знаменитого, когда-то сверхсекретного «немецкого» Сухумского физико-технического института (СФТИ) надо было для диагностики плазмы УТС построить высоковольтный (до 300–500 вольт) многоканальный генератор пакетированных прямоугольных импульсов с предельно малыми фронтами (меньше 30–50 наносекунд).

И поехал Иван Николаевич в начале марта 1974 года в Сухумскую командировку обсудить с местными физиками компромиссные условия «высокого вольтажа» и «прямоугольности импульсов» выходных каскадов на специальных быстродействующих высоковольтных транзисторах, не пробивающихся при 300–500 вольтах. Такие редкие транзисторы с требуемыми параметрами контактному и пробивному Ивану Николаевичу удалось найти в штучном числе в одной закрытой организации, провести соответствующие эксперименты и повезти в СФТИ не только протоколы измерений, но и сами высоковольтные транзисторы в особых корпусах – для согласования натурных экспериментов. Изготовление новых управляющих логические блоков каналов на стандартных микросхемах не представляли особой сложности и выполнялись одним коллегой доцентом. К тому же у сухумских физиков, как оказалось, был свой старый управляющий низковольтный канал, который можно было попробовать согласовать на месте с новым высоковольтным выходным каскадом на уникальных по тому времени транзисторах, к тому же повышенной радиационной стойкости. Ведь надо на месте (in situ) определяться и принимать решение по габаритам высоковольтного блока.

Иван Николаевич на месте провел необходимый эксперимент со старым каналом, чтобы удовлетворить требования технического задания по выходному каскаду на одном уникальном 300-500-вольтном транзисторе, управляемым «пушпульным» каскадом на 100-вольтных п-р-п и р-п-р транзисторах, с форсированным режимом переключения выходного транзистора на двух, активном и пассивном фронтах сигнала. Или определиться с выходным каскадом на последовательно соединенных трех-пяти стандартных п-р-п, более быстродействующих 100-вольтных транзисторах с трансформаторным управлением каждого транзистора для задания требуемого форсированного переключения каскада.

Можно было отправляться восвояси с чувством исполненного долга командированного, нацеленного на обеспечение создаваемой качественной заказанной установки диагностики плазмы. Но в последний день пребывании в гостинице СФТИ, расположенной в красивом субтропическом дендрарии, помнящим поступь сотен плененных немецких физиков во главе с выдающимися специалистами Манфредом Арденне и Густавом Герцем, вынужденных работать над советским атомным оружейным проектом, случилось неожиданное и даже ужасное по всем меркам ЧеПэ.

Обычно в гостиницу Иван Николаевич возвращался поздним вечером после многочасовых прогулок по центральной набережной Сухуми, где пристрастился пить по пять-семь чашечек кофе, запивая его отменными полусухими местными винами Псоу, Твиши, Тэтра, Чхавери. Разумеется, после стольких чашек кофе засыпал не сразу в своем номере, слыша бурную жизнь в соседних апартаментах своего грузинского соседа. По утрам они с соседом вежливо здоровались, но сосед каждый раз смущался на предмет того, что он не хотел светить своих спутниц, коротавших с ним ночь. Спутницы были у соседа разные, и со всеми он по ночам шумно и весело занимался любовью.

Глупо же делать замечания соседу, что тот слишком шумно занимается любовью, тем более, жаловаться на него неизвестно кому. Ведь как таковых представителей администрации гостиницы, по крайней мере, в их корпусе в вечернее и ночное время не было. Они принимали новых постояльцев полупустой гостиницы только до обеда, а после ищи-свищи их, никого не найдешь при всем желании. Да и свою относительную, так сказать, вину Иван Николаевич тоже осознавал: не пей он по вечерам на набережной столько кофе, ничего и никогда не замечал по поводу «нарушения спортивного режима» соседа-грузина, занимающегося по ночам любовью с прекрасными дамами. В конце концов, эти прекрасные дамы не грузинского происхождения могли быть и не портовыми проститутками, а такими же командированными особами их инженерно-исследовательской когорты.

Но в ту последнюю Сухумскую ночь, перед его отъездом, при подходе к своему номеру, сердце Ивана Николаевича забилось гораздо сильней и необычней, чем только от возлияния отменного крепчайшего турецко-абхазского кофе. Ужас мгновения заключался еще и в том, что и его мозг уловил опасное волнение, понимая и воспринимая опасное жутко-волнительное, разрушительное проявление «биоэффекта погибели». Ошарашенный и потрясенный он прошел бы мимо номера соседа-грузина, но он с сильно бьющимся сердцем уловил сдавленный вопль душимой жертвы:

– По-по-мо-мо-ги-те… Спа-аа-си-те-ее…

Очевидно, заслышав в коридоре шаги постояльца гостиницы, гибнущая, душимая жертва из последних сил, после обретения, прояснения сознания обратилась за реальной помощью при угрозе ее жизни…

А пройти мимо, открыть свой номер, забиться в нем, какое-то время мучиться кофейной бессонницей было уже не мыслимо… «Лишь бы номер был открыт, – промелькнула первая мысль в голове, – не хватало еще стучать в дверь, ломиться в номер… Кошмар…»

Иван Николаевич автоматически схватил швабру, поставленную на попа рядом с дверью в номер соседа. Еще со своих детских и юношеских хоккейных лет он всегда чувствовал себя уверенней с клюшкой для хоккея с шайбой или более тяжелой клюшкой для игры хоккея с мячом. Было много драк в тех приснопамятных временах со сверстниками и даже со взрослыми мужиками, приходилось ему и ножи выбивать клюшками из рук спортивных прохиндеев и законченных хулиганов-бандитов… Честно говоря, с клюшкой в руках ему и пистолет в руках злодея был не страшен, ведь пистолет время от времени дает осечку, а клюшка в опытных руках хоккеиста с младых ногтей никогда не даст осечки, выбьет и нож, и пистолет вражеский…

Швабра, так швабра, – чем не эквивалент клюшки?.. И он врывается в номер соседа… и видит ужасную картину… это не грузин, а потная, вонючая, заросшая густой черной шерстью жирная обезьяна-горилла душит голую бабу…

Почему обезьяна, почему горилла душит, насилуя?.. А потому, что Иван Николаевич был давно наслышан, как известный ученый исследователь Иванов именно в сухумском зоопарке ставил опыты с обезьянами и женщинами-добровольцами – и добровольцев спариваться с гориллами мужеского пола было выше крыши – и у Иванова было описано множество актов совокупления приматов с женщинами на предмет получения физически здорового потомства бойцов… Рождались ли дитяти-особи от экспериментов Иванова?.. Поговаривали, рождались… А еще во время войны то ли от бомбы, то ли само собой, запоры вольер обезьянника оказались порушенными, обезьяны и потомство приматов и людей наводнило город… Мало ли, сколько было досужих разговоров и нездоровых фантазий на тему случки голых огромных обезьян и голых половозрелых баб…

Но сейчас налицо никаких фантазий – одно голое действо… Перед глазами жирная плешивая обезьяна, заросшая шерстью спиной и черным задом душит голую толстую женщину с одной дряблой, вялой морщинистой грудью. Ясно, зачем душит, точнее, «придушивает», чтобы кончить обезьяне. Но черная обезьяна кончить не может, никак при всем своем желании, возможно, потому что некрасивая, нескладно-толстая, с одинокой отвислой дряблой сисей баба не возбуждает заросшего со спины потентного могутного лысого грузина ли, обезьяну ли, – вот обезьяна своим «придушиванием» то гасит сознание женщины, то на короткий срок возвращает ей сознание.

Во время помрачения и исчезновения сознания помутненный мозг выдает в пространство волнение «биоэффекта погибели», а по возвращению сознания у женщины хватило сил на вопль отчаяния: «Помогите, спасите». И в данной аховой ситуации уже не сантиментов: Иван Николаевич осаживает обезьяну шваброй по заросшей шерстью спине, а потом торцем с жесткой щетиной сволакивает обезьяну с женщины на пол, на плешивый ковер… В номере нет света, но напротив его окон горит одинокий фонарь, освещая ужас происходящего, произошедшего…

Голая обезьяна ползает по ковру и шепчет в ногах у Ивана Николаевича:

– Прошу, умоляю… только не заявляйте на меня в милицию… Всё добровольно… Я не насильник…

После долгой паузы Иван Николаевич громко и четко спросил женщину, успевшую накрыть себя, свою бесстыдную голизну простынкой на диване:

– Добровольно?.. Вы подтверждаете, что все добровольно с вашей стороны?.. Он же душил вас…

– Не душил… А придушивал… Это – как игра… – опережает ответ женщины грузин неестественным жалостливым голосом. – Я ей заплатил… И все с ее согласия…

– Добровольно все, – хрипло отвечает женщина, – к нему нет претензий… Не мог никак кончить… вот и упросил меня кислород в горле перекрывать – для кайфа…

«Не спрашивать же обезьяну, кончила ли та в случке с голой некрасивой женщиной. – Мрачно подумал Иван Николаевич. – Женщина к тому же явно не проститутка… Но ведь могла погибнуть… Гибла…» Спросил, горько усмехнувшись:

– А чего возопили – помогите, спасите?

– Испугалась шибко, когда очнулась от помрачения добровольного…

– Вот и поговорили и успокоились, – тяжело вздохнул Иван Николаевич, – хорошо, что хорошо кончается…

– Я вам заплачу, чтобы как-то сгладить инцидент… Не надо только никому говорить об этом… Прошу вас это сохранить в тайне – по-мужски…

– Как скажете, – морщась, он бросил швабру вниз. – Без денег смолчу.

На следующий день он ранним утром уехал из Сухуми домой, поставив защитный блок в памяти, чтобы это больше ему никогда не вспоминалось и «биоэффект погибели» в сухумском варианте никогда не тревожил его своей нелепостью и обезьянья дикость не мучила его в случайных воспоминаниях, оказавшей сопряженной ещё с одним мрачным случаем из научной хроники текущих событий.

На первом же заседании кафедры после сухумской командировки слово взял ответственный исполнитель хоздоговора с СФТИ доцент-коллега, держа в руках конверт из киевской редакции с письмами главного редактора и рецензента статьи Ивана Николаевича, и зловещим голосом, не обещавшим ничего хорошего, сообщил следующее. Мол, случайно на его полку «залетело» письмо с разгромной рецензией на труд автора, и он прочитал послание рецензента, сопровождаемое направлением автору главного редактора журнала, ученого с мировым именем.

Воцарилась жуткая убийственная тишина, хоть топор сверху под потолком подвешивай, не упадет, когда доцент-коллега, непосредственный начальник Ивана Николаевича по хоздоговорной НИР громогласно с нотками торжества над поверженным автором зачитывал пространственную разгромную рецензию.

– Ведь это компрометация нашего вуза, нашего факультетского совета и кафедры, давших рекомендацию в престижный журнал амбициозному, но некомпетентному автору, на журнальную публикацию…

Еще что-то колкое и едкое выговаривал доцент-коллега в адрес недавно защитившегося ассистента… Понимай так, что в три шеи надо гнать из вуза такого сотрудника, компрометирующего свой вуз и его профессорско-преподавательский состав тем, что незрелыми и бесконечно слабыми писульками бомбардирует уважаемый журнал… Ведь туда, в «Киевскую радиоэлектронику» всем преподавателям, сотрудникам и аспирантам их кафедры опасно будет посылать свои статьи по выполненным актуальным исследованиям… Там сразу на них презрительное клеймо поставят: через некомпетентность одного из их коллег, рискнувшего высунуться на свет и удивить мир своим исследовательским зудом, а в итоге, выставить себя на посмешище…

От него никто не требовал ответного слова – и так было все ясно – Иван Николаевич, бледный, как полотно, сидел, не двигаясь, вцепившись двумя руками в ножки стула, чтобы не свалиться от позора. У него сильно бухало сердце, как недавно от пяти-шести чашек крепчайшего двойного кофе на набережной Сухуми. Но в звенящей тишине, под прицелом любопытствующих пар глаз коллег, он поднялся прямой и ощетинившийся, словно только что вместо чашек кофе аршин пригласил. Жестом попросил у доцента-коллеги листки рецензента с разгромной рецензией, направление главного редактора журнала автору. Сказал потерянным голосом:

– Все-таки письмо направлено мне, я его забираю себе для читки изучения разбойной рецензии рецензента… Но дело не в этом…

– А в чем? – едко и вызывающе спросил доцент-коллега, ответственный исполнитель сухумской хоздоговорной темы. – Чем вы хотите оправдываться?

– Я не собираюсь оправдываться, – грустно сказал Иван, – возможно, я учту замечания рецензента, возможно, не буду учитывать, кардинально сократив текст статьи. Вот сокращу статью, возможно, и пошлю снова работу туда, откуда пришла разбойная убийственная рецензия…

– А стоит ли плеваться против ветра? – спросил со скрытой жалостью и иронией замдекана по младшим курсам Борис Астапович. – Насильно мил не будешь, ведь отшили, по стенке размазали… Чего со стенкой бодаться?..

Иван Николаевич сделал многозначительную паузу и, зябко поежившись добавил изменившимся голосом, показав глазами на сопроводительное письмо главного редактора журнала:

– Ведь здесь ясно главным редактором указано: статья направлена на переработку… Об этом коллега не упомянул, намекнув, что автору дали решительный от ворот поворот через разгромную рецензию… А коллеге я заявляю, что отказываюсь работать с ним вместе, как с ответственным исполнителем, по хоздоговору в качестве исполнителя… Готов сдать деньги, выданные мне по первому этапу и даже за командировку в Сухуми…

Он хотел добавить: «За ужасную командировку в Сухуми», но сдержался. Перед тем, как сесть на стул еще глуше и отчаянней сообщил о твердом, принятым именно сейчас решении открыть «свой» новый хоздоговор с академическим институтом, где он недавно выполнял свою аспирантскую работу на оформленные полставки младшего научного сотрудника.

– Я сегодня же пойду на прием к директору института с ходатайством ведущей профильной лаборатории открыть новую тему и заключить хоздоговор с нашим вузом, с кафедрой. Наберу группу из студентов младших курсов, записавшихся ко мне на спецкурс, который я читаю…

И, действительно, он в тот же день вечером пошел с ходатайством профильной лаборатории к новому директору института Всеволоду Сергеевичу с ходатайством, подписанным завлабом профильной лаборатории. Можно было бы воспользоваться поддержкой другого завлаба Владимира Андреевича, но Иван Николаевич не стал этого делать, потому что Владимир Андреевич с Всеволодом Сергеевичем был с некоторых времен «на ножах». В институте, занимавшемся оборонной тематикой, поговаривали, что двух завлабов, своих учеников стравил, как сильных злых собак, бывший директор-академик, с присказкой: «Чем злее будут, тем лучше работать будут. Институту полезна их злость и апломб первых в своем деле».

И почему-то все дальше потекло, как по маслу. Всеволод Сергеевич оценил политес Ивана Николаевича, не обратившемуся за поддержкой к своему научному руководителю аспирантской работы, завлабу головной первой лаборатории Владимиру Андреевичу. Ведь знал по успешной предзащите диссертации Ивана Николаевича на базовой кафедре, кто является научным руководителем его работы, кто ведет его и отвечает за процесс перед институтом: макро-шеф Владимир Андреевич. Знал Всеволод Сергеевич и то, что очный аспирант Владимира Андреевича уложился в сроки: ровно за три года успешно завершил свое дело, хорошо доложился на предзащите и потому защитился вовремя, в самом конце третьего года. А этого на базовой кафедре, возглавляемой раньше героем-академиком, а ныне Всеволодом Сергеевичем, давно, чего так говорить, испокон веку не было… Догадывался Иван Николаевич, что ему как независимому исследователю, увлеченного своими оригинальными исследованиями, тайно симпатизирует доктор наук, профессор Всеволод Сергеевич. Вопрос с началом хоздоговора между академическим институтом и вузом был, проблемы финансирования улажены без проблем и практически мгновенно. Тем более, через открываемую поисковую научно-технологическую НИР будут налажены прямые научно-технологические контакты и связи с разработчиками перспективной элементной базы отечественных суперкомпьютеров новых поколений из соисполнителей государственного заказа по линии МЭПа, Зеленоградского НИИМЭ и завода «Микрон».

Буквально через несколько дней хоздоговор между академическим институтом и вузом будет подписан всеми заинтересованными сторонами, и Иван Николаевич будет соответствующими приказами назначен ответственным исполнителем по актуальной научно-технологической теме. Только всегда вспоминая цепочку из сухумской командировки с проявлением «биоэффекта погибели» и кафедрального пассажа с унижением автора, независимого исследователя, разгромной рецензией и наездом, накатыванием бочки коллеги-доцента, недоброжелателя, Иван Николаевич всегда морщился. А потом поставил в памяти защитный блок, чтобы избавить себя от сухумского инцидента и пассажа с наездом на автора рецензента и кафедрального коллеги-недоброжелателя, накатившую с высокой злопыхательской горки бочку на Ивана Николаевича…

Глава 7

Потом было много-много, бессчетно много напряженных трудовых дней и ночей, воистину, ради борьбы за научную, технологическую истину в виде численных компьютерных и экспериментальных исследований на самом современном техническом оборудовании. То были самые счастливые времена поиска и научно-технологического прорыва в численном машинном многоуровневом моделировании быстродействующих приборов и схем интегральной микроэлектроники для независимого исследователя Ивана Николаевича, честно и мощно соревновавшимся со всем миром, опережая отечественных и зарубежных конкурентов. И ведь невероятно интересно было пахать на несильно возделанном поле научно-технологического направления, уходящего за горизонт, в составе отобранной Иваном Николаевичем небольшой группы из студентов и аспирантов, в которой все дела спорились, и все планы удавались. И время не стопорило порывы и прорывы исследований, а наоборот, ускоряло и освежало их, превращало изощренные фантазии пытливого ума в реальность радостных свершений.

Как-то само собой появились публикации Ивана Николаевича, в самых престижных отечественных журналах. Словно памятуя о том, что та первая статья о «динамическом столпотворении носителей» в интегральных тонкослойных структурах после двух или трех доработок появилась на страницах «киевской радиоэлектроники» через три года (после первой разгромной рецензии), он с видимым удовольствием посылал новые статьи по результатам своих результатов в «знаковое место побед и поражений». О том, что время свистело в ушах независимого бескорыстного исследователя, и не было свободного времени и оглянуться, воспользоваться передышкой и насладиться заработком от трудов, говорило и то, что Иван Николаевич не получил ни доллара, ни цента за публикации в переводимых на Западе научных журналов. Просто случилось то, что должно случиться: сам процесс независимого от сильных мира сего исследования, по мере приближения к истине не оставляет временных вакансий. Для никчемных и необязательных действий нет лишнего, свистящего в пространстве, поющего гимны труду и прорывным достижениям времени. Почему надо суетиться, если на суету сует при рабочем настрое уже не хватает времени?..

И о развитии природного дара исследователя – собственного и вовлеченных в совместную интересную работу молодых сотрудников-соратников – через таинственное взаимовлияние умственных усилий друг на друга: то, чего не хватало одному исследователю, находилось у другого. И еще синергия совместных порывов творческих даров для реализации поставленной исследовательской цели: то, что было в потенциале у каждого из исследователей, соединялось в целое слитное с усилением вклада дара каждого из исполнителей. И это чудное воплощение, невозможное без слияния усилий каждого, с усилением и качественным улучшением задуманного «голого» целеполагания, удивляло потом и поражало воображение: с чего тривиального начинали-то и к чему фантастическому прорывному пришли, наконец, под финиш вдохновенной, необходимой всем, как воздух, исследовательской работы.

Во время той чудной поры великой радостной исследовательской работы, раскрывающей дары и скрытые таланты всех участвующих в НИР исследователей открылось синергетическое действо Сверхцелеполагания Свыше как таинственного процесса выбора одной или нескольких недостижимых целей с установлением зыбких параметров допустимых отклонений для гибкого управления реализации целей, становящихся из недостижимых достижимыми. И как легко с обретением чувства избранности со знанием Сверхцелеполагания Свыше без всякого выпендрежа прощать за действительные и мнимые грехи своих научных противников и завистников.

Во время отчета о преподавательской и исследовательской деятельности на кафедральном заседании, перед избранием на вакантное место доцента, Иван Николаевич только вскользь среди опубликованных работ упомянул и ту свою статью. Которой «интересовался коллега-доцент». И на которую была получена «разгромная рецензия» рецензента из вечного племени зоилов-конкурентов, борющихся за свое лихое место под солнцем…

И в таком духе, и в таком стиле отстаивалось естественное право независимого исследователя за свое место, совсем не лихое, а законное и естественно-справедливое, по самому высшему априорно-гамбургскому счету. И так все тихо и мирно (а иногда и не тихо, и не мирно, с жесткими схватками у доски с мелом на глазах авторитетных рефери, профессионалов в их специальности) докатилось все до защиты докторской диссертации. Была предзащита докторской работы и на кафедре вуза, и на объединенном семинаре Научного Совета, где Иван Николаевич должен был защищаться. Предзащиты прошли успешно, только под Новый Год, когда диссертант уже чертил свои «защитные плакаты», а их было уже за тридцать, когда были напечатаны и вычитаны четыре многостраничных экземпляра докторской, Ивана Николаевича решили «на всякий пожарный случай» еще раз испытать его неугомонные коллеги. Его кафедра и деканат в лице замдекана по младшим курсам обязали отдежурить в новогоднюю ночь в факультетском студенческом общежитии.

Конечно, то, что было задумано кем-то в единственном числе или в множественном числе, трудно было назвать иначе, как «подложить свинью» под домашнюю елку на Новый год. Все же Новый Год – это домашний праздник. Обычно никто из преподавателей не дежурил по ночам в общежитии, тем более, в новогоднюю ночь. К тому же на факультете было много преподавателей, живших от общежития в шаговой доступности. Зачем же москвича-доцента перед защитой отрывать от семейного новогоднего праздника под елочкой, заставляя его ночевать в общаге «для поддержания порядка».

Какие-то темные слухи в 1984-м ходили, особенно, под Новый 85-й год: генсек Черненко плох и безнадежен, из-за эмфиземы легких вообще говорить не может, доклады его на пленумах читают, и на очередном съезде зачтут, если тот доживет, на бровях доползет. Но знали, что не доползет и не доживет до съезда – а что если даст дуба генсек в новогоднюю ночь или в первый день 85-го? Иван Николаевич правильно мыслил, раз занимался математическим численным моделированием технологий, приборов и схем, к тому же серьезно увлекался нумерологией: атомарным числом молекулы «85» была чертова дюжина 13, а атомарным числом уходящего года 1984-го была «смертельная четверка», наводящая ужас на многие восточные народы, особенно Японии, где старались «обходить» четверку в календарях. А в феврале 1984-го «не жильца на белом свете» бесконечно больного, почившего в бозе Андропова, заменил такой же «не жилец», бесконечно больной Черненко. Чего студенческому народу веселиться на Новый год, если догадываться и знать, что не сегодня-завтра, а то и в новогоднюю ночь дуба даст беспомощный, давно ничего не говорящий молчун-генсек?

– Я распорядился, чтобы зал внизу закрыли, – сказал, напутствуя утром 31 декабря Ивана Николаевича, замдекана Борис Астапович. – Без танцев и шумного выражения эмоций ребята и девчата обойдутся.

– Все же Новый год, пусть порадуются, потанцуют, – робко возразил Иван Николаевич.

– У нас рабочий факультет, пусть «кванты» и «физики» шумят, а у нас порядок важнее хаоса и беспорядка. – Но все же смиловался замдекана. – Если берете все под контроль, то под свою ответственность откроете на полчаса-час зал… Под вашу персональную ответственность, исходя из текущего непростого положения дел в стране и столице…

Когда Иван Николаевич вошел в общежитие, прямо с электрички из Москвы, то сразу обратил внимание на закрытый на ключ актовый зал и на неприятный запах. Что-то мгновенно резало обоняние – на контрасте с чудными запахами новогоднего вечера – после пятиминутной прогулки по морозцу от платформы до общаги.

– Чего так воняет псиной, – спросил он дежурную старушку, – невыносимо псиной воняет.

– Это не псиной, – глубокомысленно заметила дежурная при дверях общаги. – Студент бухой пришел в зал танцевать и шибко расстроились, что зал приказом деканата заперли. Вот с расстройства и наблевал у закрытого зала…

– Подтереть надо, как бы, – вздохнул Иван Николаевич, – поскользнуться могут. Дайте мне ключи от зала и от моей комнаты дежурного преподавателя…

– А чего не спрашиваете, есть ли посторонние барышни в общежитии? Я все фамилии переписала, кто зашел, по распоряжению Бориса Астаповича. Здесь полный порядок… Студентов расстроившихся и харчи свои показвших надо бы заставить за собой прибрать, а перед этим ткнуть носом, как кутят, в харчи… Да, я их не запомнила, быстро отделались и смотали удочки… Ладно, приберу, если швабру с тряпкой найду… кому-то из студенток отдала на час – а их и след простыл на день… Ищи-свищи прохиндеев…

– С наступающим Новым годом, – поздравил ее Иван Николаевич, с надеждой, что та скоро приберет показанные студентом харчи у дверей актового зала.

Старушка с ответным новогодним приветствием передала Ивану Николаевичу ключи от зала и от его пустующей комнаты, где ему предстояло провести новогоднюю ночь до утра и первой утренней электрички наступившего 1985-го.

В комнате он разделся, снял пальто, шапку, остался в джинсах, свитере и кроссовках, мало отличаясь от своих студентов, с которыми 38-летнему, высокому и спортивного сложения доценту выпало счастье встречать Новый 1985-й, а через два месяца в марте скончается 73-летний несчастный Константин Устинович, оказавшийся волей судеб не на своем высоком месте.

Иван Николаевич перед тем, как спуститься вниз со второго этажа и открыть «танцевальный зал», неожиданно вспомнил, что он ночевал в преподавательской комнате на выборах депутатов в Верховный Совет. Участковую институтскую избирательную комиссию возглавлял проректор по учебной работе Дмитрий Александрович, а он «сидел на букве», отвечая за локальное голосование и отдавая пустой бюллетень студентам и сотрудникам, которым предстояло голосовать после подписи в книге регистрации голосующих.

Наверное, тогда он слишком рьяно отшивал знакомых ему студентов, пытавшихся дважды или многажды проголосовать «за того парня», не явившегося на голосование по уважительным или неуважительным причинам. То была знаменитая «карусель», когда желаемое пытались какие-то силы выдать за действительное. Ведь председателю участковой комиссии чуть ли не каждый час надо было сообщать наверх о количестве проголосовавших (неважно «за» или «против», лишь бы голоснули), вот и студенческую общественность напрягал проректор, а комсорги и профорги с членами бюро часто брали на себя функции «карусельщиков».

Но Иван Николаевич, честно говоря, никогда с младых ногтей не любил, когда его дурили, дурачили, выдавая черное за белое, выполняя спокойно и достойно порученное ему дело. Дело доходило до смешного, студенты, ходившие на его лекции и сдававшие «лабы», давно знакомые по имени и фамилии, пытались без паспорта проголосовать по какой-то писульке. По писанной на коленке писульке, а то и доверенности с сомнительной печатью, удостоверяющих личность. Сидел, как скала, Иван Николаевич и не позволял себя дурачить. У всех уполномоченных, «сидящих на своих буквах», председатель участковой комиссии принял отчеты о стопроцентном голосовании, а у буквы Иван Николаевич был явный недобор голосов. Он слышал тихое шипение общественности: «У, змей, рогом уперся. Не пропускает», но спокойно сидел много-много часов, почти до самого вечера, «безвылазно на своей букве». Он же был любопытный и чрезмерно любознательный молодой человек, желающий получить ответ: «А что же дальше? Чем это действо закончится?»

К нему подкатывали члены избирательной комиссии и даже два заместителя председателя с предложением «перекусить» и «отдохнуть» в комнате отдыха для преподавателей в общежитии. А он спокойно и невозмутимо сидел на своей букве, почитывая и листая зарубежные научные журналы, совмещая приятное с полезным. Наконец, к нему подошел сам председатель участковый комиссии Дмитрий Александрович и спросил с подначкой тет-а-тет:

– Слушайте, Иван Николаевич, как сели, так и сидите, в туалет и на перекус не отходите… Или поручение сверху есть проверить работу участковой комиссии и его председателя?

Это уже было после всесоюзной конференции в Махачкале, когда они с Владиком вытащили проректора с того света «после поддачи» ночью на спортивной базе Политеха, и отношения у Иван Николаевича с Дмитрием Александровичем сложились дружескими и доверительными, но без амикошенства.

– Что нужно сделать, чтобы не подорвать авторитет и эффективность работы председателя участковой комиссии?

– Пойти на часок отдохнуть и перекусить, между прочим, так все члены комиссии делают.

– Я не устал и не голоден? Что цифры наверх не устраивают начальство?

– Не без этого, – тихо, еле слышно, выдохнул проректор.

– Дьявол всегда кроится в деталях… Какова детализация, Дмитрий Александрович?

– А такая детализация, что на прошлых и позапрошлых выборах я уже отчитался к этому времени наверх, по инстанции о стопроцентном голосовании на моем участке…

– Вас понял, иду на час отдыхать…

– Но не исчезайте надолго, все равно надо будет вам подписать протокол счетной комиссии на участке… А потом, как полагается, банкет… Не отрывайтесь от коллектива…

– Не оторвусь, не беспокойтесь…

Он на час удалился в комнату отдыха преподавателей. Когда пришел, на его букве не было вакансий. Все проголосовали. Подписи пришедших нескольких десятков студентов были сымитированы одной бестрепетной рукой. Он, ради интереса, полюбопытствовал у председателя и его заместителя:

– Прямо чудеса в решете, отошел на час и все не проголосовавшие за час голоснули – разве такое бывает на белом свете?

– И не такое бывает, раз такое нужно наверху для отчета, – хохотнул заместитель председателя участковой комиссии. – Все путем теперь, все пазлы сложились в единое целое.

– Вы же не будете писать особое мнение по результатам работы участковой комиссии, Иван Николаевич? – ласково, как бы, шутливо спросил Дмитрий Александрович.

– После банкета скажу вербально свое мнение, – ответил шуткой на шутку Иван Николаевич. – Чего бумагу марать лишней, никому не нужной писаниной…

– После банкета можно, что угодно говорить, – отрезал проректор, – когда все протоколы подписаны и бюллетени опечатаны…

Больше Ивана Николаевича к работе в участковой комиссии на выборах не привлекали из-за его большой исследовательской занятости и замедления процесса голосования вследствие никому не понятных внутренних барьерных установок. Как говорится, давно это было и быльем былья поросло. И вот новая ночевка в комнате дежурного преподавателя в достопамятную знаковую новогоднюю ночь…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.