Людмила Марковская
Миллефиори

© Л. Марковская, текст, 2023

© Издательство «Четыре», 2023

Моему дорогому мужу

Алексею с благодарностью и любовью

* * *

В Хорватии, в самом сердце полуострова Истрия, на вершине холма, на высоте трёхсот сорока девяти метров, расположен город-крепость Хум. Хорватская легенда гласит, что построен он был из гигантских камней великанами. У него интереснейшая история.

Книга рекордов Гиннесса признала его самым маленьким городом мира, так как в нём всего восемнадцать жителей. И несмотря на это, старинный городок в венецианском стиле с уникальной историей живёт сейчас своей самобытной жизнью. Работают мэрия, почта, гостиница, лечебница и даже полицейский участок, есть два храма, кладбище, часовая башня, главная площадь, ресторан, магазин, музей, пара сувенирных магазинов.

Иногда, глядя на творения рук человеческих, понимаешь, что гениальность и мастерство не знают пределов совершенства. Именно эта мысль посетила меня, когда в маленькой сувенирной лавочке города Хум я впервые увидела уникальные предметы, созданные из муранского стекла, – миллефиóри.

Такие мозаичные изделия собирают из маленьких стеклянных фрагментов – мурин, а потом их сплавляют вместе под действием высокой температуры, и мастер-стеклодув формирует из них необыкновенно красивые сосуды, затейливые вещички и украшения. В основном по этой технологии изготавливают стеклянные бусины с цветочным узором. Смешивая многократно цветные прутья, а потом нарезая готовый прут на кусочки необходимого размера, получают очень красивые изделия в технике миллефиори [1].

Миллефиори – разновидность мозаичного стекла (филигранное или венецианское стекло), как правило, с цветочным узором. Термин в переводе означает «тысяча цветов» (mille – тысяча, fiori – цветы), ибо поверхность готового изделия напоминает цветущий луг. А ещё millefiori называют метод составления сложного рисунка из более простых.

Пика популярности муранское стекло, названное в честь острова Мурано, расположенного вблизи Венеции, достигло в тринадцатом столетии. На этом острове наладили производство удивительного материала и выплавку из него диковинных стеклянных предметов. На пять веков секреты их создания были скрыты именно здесь. Эту старинную технику несколько раз теряли и воссоздавали из забытья муранские мастера.

Однако к концу девятнадцатого столетия все тайны по изготовлению мозаичного стекла были рассекречены, и изделия в технике миллефиори стали производить не только итальянцы. Миллефиори приобрело немалую популярность не только в Европе, но и во всем мире.

Но как бы далеко ни шагнул процесс автоматизации стекольного производства в сегодняшнее время, муранские умельцы по-прежнему создают свои уникальные творения вручную и до сих пор выдувают неповторимые, самобытные изделия буквально своим дыханием.

Мне кажется, что труд писателя сродни этой сложной технологии.

Все изложенные ниже события, равно как и действующие в них лица, являются вымышленными. Всякое совпадение случайно и непреднамеренно.

Линия отрыва

Витя

Он родился с серебряной ложкой во рту, нет, не с серебряной, а с золотой, полной чёрной икры. Его отец Александр Александрович Замуренков, высокий сухощавый мужчина, занимал в Министерстве лесной и бумажной промышленности ответственную должность. Как ветеран войны, получил хорошую трёхкомнатную квартиру в тихом центре, куда в 1948 году привёл невесту Аннушку – милую, скромную женщину, работавшую в отделе кадров завода имени Кирова, и ни разу не пожалел о своём выборе. Её маленькие аккуратные ручки успевали всё на свете: она вкусно готовила, стирала, кипятила, крахмалила, утюжила, умела экономить. И ей всё это очень нравилось. В доме царили чистота и порядок, каждая вещь лежала на своём месте. Даже именной пистолет мужа с гравировкой, оставшийся у него после войны, она еженедельно протирала специальной тряпицей и аккуратно укладывала в верхний ящик комода. Александра Александровича она уважала и обихаживала изо всех сил, понимая, что после войны мужиков осталось мало и на такого серьёзного и обстоятельного, как он, охотниц найдётся много. Поэтому и с ребёнком тянуть не стала. Витя родился в первом роддоме на Володарке. Муж был абсолютно счастлив и отблагодарил Аннушку за наследника золотыми часиками. Подумав, Александр Александрович решил, что на работу жену он больше не пустит, пускай растит сына и хозяйничает в своё удовольствие.

Анна Никифоровна обставила новую квартиру лучшей мебелью, какую только можно было добыть в то время на базах Минска по великому блату, весьма толково использовав все свои многочисленные связи и знакомства. В доме, который с полным основанием можно было назвать полной чашей, не переводились дефицитные заказы к праздникам: гречка, зелёный горошек, сырокопчёная колбаса, шпроты, икра. Два раза в неделю Анна Никифоровна бегала на рынок, благо он был рядом, где её уже знали и наперебой предлагали ей парное мясо, рыбу, домашний творог, сметану, свежие ягоды, зелень. По утрам её мужчины получали полезные горячие завтраки, в обед – наваристые бульоны, щи-борщи-солянки на мозговых косточках, всегда на столе были пироги и кулебяки.

Витя взрастал на этих продуктах рослым, сильным, красивым. Впрочем, чаще, чем красивыми или некрасивыми, лица людские бывают умными или неумными. Так вот, у Вити было именно такое умное и нервное лицо с высоким лбом и прекрасными большими, немного выпуклыми карими глазами. Густую гриву каштановых, немного волнистых волос он унаследовал от матери. Учёба давалась ему легко, он много читал, незаметно окончил школу, институт физкультуры, счастливо попал в знаменитую по тем временам и гремевшую бесчисленными победами футбольную команду «Динамо». Он стал подающим большие надежды форвардом этого минского клуба: ловкий, стремительный, Витя как метеор носился по полю, обладал прекрасной координацией движений, поистине снайперской точностью попадания в ворота и пушечной силой удара. Именно поэтому и стал любимцем болельщиков. Многие девушки вздыхали по нему, но Витя никому не отдавал предпочтения, со всеми был галантен, улыбчив, предупредителен, но не более того. После каждой игры лёгкая стайка поклонниц в умопомрачительных платьицах и мини-юбочках встречала футболистов у раздевалки. Вскоре среди них Виктор стал особо примечать светловолосую большеглазую Риту с пухлыми губками сердечком и тоненькой, перетянутой пояском талией. Девушка выделялась среди подруг такой трогательной, эфемерной, неземной красотой, что ребята побаивались подходить к ней. А Витя не побоялся и пригласил красавицу в кино. Вскоре их встречи переросли в яркий и красивый роман.

Через месяц он уже знал каждую царапину на дворовой лавочке напротив Ритиного подъезда и всех его обитателей. Облупившуюся рыжую беседку в центре двора окружал хоровод столетних лип, шелестевших листьями. В ней мужики в застиранных майках передавали друг другу прозрачную бутылку, отхлёбывая из горлышка и закусывая плавленым сырком. Рядом в песочнице копошились их наследники в разноцветных шортиках, с ведёрками, машинками, совочками и лопатками. Рита выпархивала из подъезда ослепительно красивая, в чём-то розовом, воздушном. Они часами гуляли по городу. Деньги у Вити водились, одевался он броско, ярко. Про Риту и говорить не приходилось: мама её работала в Доме мод на проспекте Машерова.

Когда они появлялись в баре гостиницы «Юбилейная», самом престижном месте столицы, внимание всех присутствующих было приковано к этой видной паре. Мужчины провожали глазами высокую ладную фигуру девушки, плотоядными взглядами ощупывали длинные стройные ноги в модных туфельках на платформе, не отрываясь пялились на кукольное фарфоровое личико. Не раз Вите приходилось отбивать атаки нахальных грузин, то и дело порывающихся пригласить «дэвушку» потанцевать.

А поздним вечером через чердак, заваленный рассохшимися комодами, охромевшими стульями, разваливающимися картонными коробками с пожелтевшими газетами и узлами с чьим-то рваньём, поднимались на крышу и вдвоём плыли над городом в тихом вечернем мареве, смотрели на зарождающиеся звёзды, свет которых кто-то умный регулировал секретным резистором, делая их всё ярче и ярче. Мир казался волшебным. Поцелуи были невообразимо сладкими, голова кружилась от счастья. Так в черёмуховой, сиреневой, жасминовой вьюге они проскитались до середины июня, когда Вите нужно было уезжать на сборы в лагерь на целых три месяца. Там он маялся, тосковал, по вечерам тайком от тренера бегал за два километра на переговорный пункт и заказывал Минск. Но за последний месяц Ритин номер не отозвался ни разу. И Витя принял решение.

В середине сентября, похудевший и загоревший, с огромным букетом, в счастливо-блаженном предвкушении встречи, сжимая в кармане дорогое помолвочное колечко, он на одном дыхании взлетел на знакомый этаж и радостно нажал на кнопку звонка. Дверь открыла Ритина мама, Любовь Елизарьевна, в цветном нейлоновом халатике, с папильотками на голове, повязанной газовой косынкой.

– А-а, это ты, Витёк, – немного разочарованно, будто ждала кого-то другого, более важного, протянула она. – А Риточки нету.

По тому, как неестественно звучал её голос, по бегающим глазам и излишне суетливым движениям Витя понял: что-то здесь не так.

– Рита где?

– Так, понимаешь, на юг она укатила.

– Как так? Почему меня не дождалась?

И тогда Любовь Елизарьевна, тяжело вздохнув, решительно сказала:

– Ты проходи, чего в дверях торчать? Сядь и слушай. Рита уехала не одна, а со своим мужем. В августе они расписались. Медовый месяц у них.

Ошарашенный Витя услышал, что муж Ритин в свои тридцать лет уже начальник управления МИДа, очень перспективный, ухаживал эффектно, катал на собственных новеньких «жигулях», задарил парфюмом из «Берёзки», задурил девке голову за две недели.

– А когда мы с Риточкой были приглашены в его просторную квартиру ну с совершенно необыкновенной, по-моему чешской, планировкой, обставленной самой модной и, я тебе скажу, недоступной для простого человека мебелью, вопрос решился сам собой. Свадьбу сыграли в ресторане «Седьмое небо»! И гости-то все солидные, высокопоставленные люди. И денег-то надарили, подарков дорогих!

Тут Витя не выдержал:

– А вы-то, Любовь Елизарьевна, вы-то как могли это допустить?!

Поджав губы, несостоявшаяся тёща ответила:

– А я своей дочке не враг! Не обижайся, но что ты из себя, собственно, представляешь? Собираешься до пятидесяти лет за мячиком гоняться? Ни кола, ни двора, ни будущего! А Рита с Геной уже сейчас всё могут себе позволить.

– Ну что ж, насильно мил не будешь. – Витя поднялся.

– Не расстраивайся, вы ведь можете остаться друзьями, ты приходи к ним в гости. Гена хорошо играет в шахматы.

По законам античности Герой бессилен перед Роком. С таким предательством парень не сталкивался ни разу. В глазах потемнело, сердце выпрыгивало из груди, он не мог владеть собой.

– Не надо мне, как собачке, рубить хвост из жалости по частям! Кончено, значит, кончено!

Витя бросил букет на кресло, широкими шагами промаршировал к выходу, хлопнул дверью и сбежал по лестнице. Как добрался домой, не помнил.

В этот вечер он решил напиться «с особой жестокостью и цинизмом», как любил говаривать его покойный дед. Родителей дома не было: они тактично удалились на дачу в Зелёное, полагая, что после предложения руки и сердца молодым захочется побыть вдвоём.

Витя достал из холодильника бутылку ледяной водки, пил и плакал. С трудом проглотил кусочек сыра. Было ощущение, будто он ест мыло… Жизнь без Риты казалась пустой, пошлой и бессмысленной. Чувствовал себя он просто отвратительно: кровь стучала в висках, затылок ломило от боли, противно ныло сердце. Жить больше не хотелось. Сам себя не помня, в верхнем ящике комода нашёл отцовский именной пистолет, сел за стол, приставил ствол к виску и спустил курок…

Когда утром родители вернулись домой, увидели страшную картину: голова сына в луже крови лежала на столе, невидящий остекленевший взгляд застыл на Ритиной фотографии.

На фронте Александр Александрович видел многое, в обморок не упал и, нащупав на шее сына нитевидный пульс, на негнущихся ногах побежал вызывать скорую и милицию. В больнице констатировали: жить будет, а вот видеть – неизвестно.

Молодой организм справился. Но домой из больницы вернулся как будто другой человек – вялый, апатичный, пить-есть отказывался, ни с кем не разговаривал, и бедная Анна Никифоровна на всякий случай спрятала все режущие и колющие предметы в доме. На правом виске навсегда остался некрасивый шрам и след от ожога.

Город жесток к старикам и инвалидам. Пандусов тогда не было и в помине, звуковых светофоров тоже. Мать, пытаясь хоть чем-то скрасить безрадостную жизнь сына, часами готовила на кухне. Несколько раз в неделю они выходили на прогулку, обходили двор по периметру и сидели на скамеечке у подъезда. Остальное время молодой активный парень, живой как ртуть, вынужден был неподвижно сидеть в четырёх стенах, целыми днями слушая радио. Перед глазами крутились вереницы цветных видений, которые, будто вращающиеся двери, уводили его всё назад и назад. Школа, бестолковые одноклассники, зелёный футбольный газон, тренер Илья Петрович Терехов, стадион, гаревая дорожка, знакомый двор, жасмин, звёзды, полные Ритины губы, пронзительные васильковые глаза, кольцо, выстрел… Сильные чувства затягивали комнату дымным флёром, лишали её света, воздуха. Что это были за чувства? Отчаяние, любовь, ненависть, горькое сожаление? Только позже удастся дать им имена.

Беды друзей люди иногда воспринимают с определённым удовольствием, которое вовсе не исключает и дружеских чувств. Отчасти это объясняется тем, что им нравится роль помощников, утешителей, которая им при этом достаётся. И чем внезапнее и неприличнее беда, тем больше жалельщиков и сочувствующих.

Первые недели после выписки из больницы ребята из команды приходили ежедневно, бегали за молоком, в аптеку, сидели у Витиной постели, со свойственным молодости чарующим эгоизмом пялясь на свежие повязки и пытаясь завязать какой-нибудь разговор. Но очень скоро обе стороны поняли, что общего у них уже ничего нет, что приглашать Витю на очередной матч бессмысленно: он его не увидит. И поток друзей стал меньше, а года через два постепенно иссяк. Дольше всех навещал его Севка Румянцев, лучший друг, потом он женился и привёл в гости жену Таню.

В солнечное сентябрьское воскресенье они позвонили в дверь Замуренковых. В полутёмной опрятной прихожей их встретил Виктор собственной персоной. Таня вначале насторожилась, почувствовав, что с этим молодым темноволосым парнем что-то не так, но чувство это быстро прошло после того, как, широко улыбаясь, он протянул руку для приветствия, принял Танин плащик и, повесив его во встроенный шкаф, пригласил гостей в комнату, усадил на диван и начал весело болтать, живо переходя от одной темы к другой. Через пятнадцать минут Румянцевы чувствовали себя как дома. Анна Никифоровна принесла угощение, разлила вино. Всё шло хорошо, друзья вспоминали прошлое, хохотали, а потом Виктор попросил разрешения познакомиться с женой друга поближе. Пока Таня недоуменно молчала, Витя встал, подошёл к дивану – и вдруг его длинные прохладные пальцы стали осторожно ощупывать Танино лицо! Сказать, что Таня испытала сильнейший шок, – значит не сказать ничего. О слепоте Виктора Сева то ли забыл ей сказать, то ли был уверен, что она об этом знает. С этого момента Таня категорически отказалась навещать Замуренковых.

Родители не опускали руки, водили Витю по разным клиникам, надеясь вернуть ему зрение. Минские врачи только разводили руками и говорили: мы бессильны; если не помогут в Одессе, не поможет и сам Господь.

Александр Александрович повёз сына в Одессу, в Институт глазных болезней и тканевой терапии. Там оперировала ученица знаменитого офтальмолога Филатова, умершего в 1956 году, доктор медицинских наук, академик Надежда Александровна Пучковская. Она возвратила зрение сотням пациентов. Всю долгую дорогу Витя не спал, молился про себя, надеялся. Так хотелось вновь увидеть солнце!

Профессор в белом свежеотглаженном хрустящем халате долго изучала пакет привезённых документов, вчитывалась, хмуря брови. Осмотрев Витю, сказала со вздохом:

– Да, мы работаем над последствиями тяжёлых ожогов глаз. Если бы дело касалось пересадки роговицы, помогли бы несомненно. Но у вас совсем другое дело. Глазные яблоки практически не пострадали. Пуля, если говорить популярно, окончательно и безвозвратно повредила глубинные нервные окончания, и никакая тканевая терапия и биогенные стимуляторы здесь не помогут. Увы! Зрение в вашем случае восстановить невозможно. Крепитесь, дружок! – И она сжала Вите плечо своей не по-женски крепкой и уверенной рукой.

Домой возвращались в глухом молчании. В такт колёсам поезда в голове неотвязно пульсировала мысль: «На-все-гда, на-все-гда, на-все-гда».

Так и стали жить. Александр Александрович через пару месяцев принёс сыну несколько аудиокниг, Витя слушал их, лёжа на диване и уставясь незрячими глазами в потолок.

Воспитанные люди в то время обязаны были скрывать свои страдания. И Витя стал учиться жить так, как живут слепые: по-новому осваивал квартиру, считая шаги, соразмерял расстояния и вскоре почти не ударялся о двери и углы мебели, передвигался быстро и уверенно, старался обслуживать себя сам.

И вёл он себя так, как будто был зрячим. Постепенно выучил количество шагов от своей кровати до любой точки квартиры и больше не спотыкался, а шёл уверенно, только изредка касаясь стен. Родителям сказал:

– Я не буду сидеть нахлебником на вашей шее. Я хочу работать.

И добился своего. Раз в неделю из комбината надомников привозили две коробки с разными деталями для электрооборудования. Нужно было научиться на ощупь с помощью отвёртки собирать вилки и розетки. Вначале норму выполнить было сложно: винтики падали и терялись. Но Витя упорно часами работал отвёрткой. Через месяц дело сдвинулось с мёртвой точки, движения стали почти автоматическими, в артели слепых он стал лучшим. Трудился он в основном по ночам, так как сильные головные боли не давали уснуть. Вскоре Витя с гордостью отдал матери свою очень приличную зарплату.

Нонка

С точки зрения любой свиньи, свинья красива. А каждый человек искренне убеждён, что он не каждый. Алевтина была далека от совершенства, но ей самой казалось, что она очень и очень ничего, просто пока не везёт в жизни. Жидкие волосёнки измочалены перманентом. Узкие глазки всегда обведены чёрным карандашом, ресницы густо накрашены тушью. Оттопыренные широкие губы в ярко-розовой помаде. Вроде бы она и не была человеком военного детства, карточек и голода, но пережила нищую юность, когда пальто перелицовывались, юбки перешивались и надтачивались[2], когда в больших объёмах скупались соль, крупа, мыло и спички. Вот и приобрела бережливость, переходящую в скупость. Поэтому в комнате – засилье узлов, узелков и пакетов. Они лежат на антресолях, вываливаются из верхних полок шкафов прямо на голову. В коммуналке вечно пахнет погребом, квашеной капустой, мусорным ведром. Есть нечего, а Алевтина занята сооружением новой причёски. На дочку, названную с претензией иностранным именем Нонна, родившуюся от заезжего молодца, Алевтина никогда не обращала ни малейшего внимания. Росла та, как сорная трава при дороге, даже школьной формы не было, в соседских обносках ходила. Сама Нонка смогла расквитаться с ней за это, только когда подросла.

Дочка с горем пополам выросла, а личного счастья всё ещё хотелось. Поэтому все силы Алевтины уходили на привлечение мало-мальски приличных кавалеров.

Но после первой ночи все они безвозвратно исчезали. Часто в доме происходили перепалки.

– Господи, мама, когда уже ты успокоишься! Ты хахалей меняешь чаще, чем трусы!

– А ты б хотела, чтоб я записалась в монашки?

– Хотела б спать спокойно, а не слушать всю ночь, как вы скрипите кроватью и сопите. И ладно бы кого одного приличного привела, а то ведь таскаешь всякую шваль!

– А что делать? Да, действительно, в большинстве женатые. Ты должна понимать: мужчин в нашем поколении в десять раз меньше, чем женщин. Какие у тебя могут быть претензии? Не будь этих непродолжительных связей, и тебя бы не было!

– Ну почему, почему ты даже на лицо их не смотришь? Вот в кого я такая уродина?

– А ты думаешь, я тебя хотела? Да я уже сто раз пожалела, что побоялась ещё один подпольный аборт сделать!

Дети, которых не любят, становятся взрослыми, которые не могут любить других. Некоторые люди прогуливаются под дождём, а некоторые только мокнут. Вот и Нонна была из последнего разряда. Нежные чувства, стихи, которыми увлекались одноклассницы, ей были недоступны. Зато зависти, любопытства, практицизма, притворства было в избытке.

Окончив восемь классов, Нонна решила поступить в медучилище: работа непыльная, даже стерильная, можно сказать; одежды много не нужно: всё прикроет халатик беленький; опять же, всегда можно подработать, по домам побегать с уколами-горчичниками, да и окружение интеллигентное.

Повезло, что конкурс был небольшим и скромных Нонкиных знаний хватило; в списке поступивших по количеству набранных баллов она была предпоследней. Учёба не очень ладилась и здесь, училась она на тройки, но в группе было много сердобольных девочек, которые помогали, давали списать, выручали. Нонна уже видела себя старшей медицинской сестрой, идущей по длинному больничному коридору в туфлях на высоких каблуках, с красивой причёской. Младший медицинский персонал льстит ей, а главврач, солидный мужчина, призывно улыбается…

На втором курсе их повезли на экскурсию в Вильнюс. Там больше всего запомнились не узкие улочки, не готическая архитектура Старого города, не мощённые брусчаткой улицы, не башня Гедиминаса, не богатые магазины, не вкусный кофе, а Острая брама, или ворота Аушрос, – старинный странный костёл. Экскурсовод с приятным акцентом рассказала, что чудотворная икона Остробрамской Божией Матери, хранящаяся в нём, – самая знаменитая в мире. Все стены здесь были увешаны золотыми и серебряными изображениями сердец, рук, ног и прочих частей человеческого тела. Верующие приносят их в благодарность Святой Деве за исцеление от болезней. Нонке особенно понравилось, что Богородица изображена без привычного Младенца. Младенцы – это гадость, и заводить их – безумие. Жить надо для себя. В своей коммуналке это она усвоила твёрдо. Бухнувшись на колени, Нонна попросила у Остро-брамской Мадонны послать ей богатого и хорошего жениха.

С годами она стала притворщицей, выработала нежный вибрирующий голосок и полюбила часами висеть на телефоне, болтая о том о сём с немногочисленными подружками-однокурсницами. Кроме пустопорожней болтовни, Нонка обожала себя – страстно и неистово, и это была такая любовь, которая ни для кого больше не оставляла места.

У неё было своё личное воображаемое кладбище, где она хоронила тех, кто причинил ей зло, и тех, кто пригодился разок и был ей больше не нужен. Размышляя о превратностях жизни, она постепенно пришла к выводу: счастье нельзя встретить, его можно только родить самой. Жить надо так, чтобы враги от зависти дохли, а все остальные тупо восхищались. Она вовсе не собиралась повторять жизнь своей бестолковой матери и прозябать в нищете. Нонка поставила перед собой простую и очень ясную цель – выгодно выйти замуж и разбогатеть.

Она готовилась к счастливой жизни старательно, ни на что не отвлекаясь. Не пила, не курила, питалась исключительно яичницами, стипендию откладывала, экономила на всём, не имела романов. Нервы у неё были как канаты, терпение – как у черепахи. Она была уверена: жизнь не ставит перед нами нерешаемых задач. Если умело перечеркнуть минус, получится плюс. Свою жизнь надо устраивать до тех пор, пока она не начнёт устраивать тебя. Итак, отныне её девизом станут три «Н»: нет ничего невозможного!

Свои способности человек может узнать, только попытавшись применить их на деле. И Нонка, накупив нарядов на накопленные путём лишений деньги, начала соблазнять однокурсников. Но ни глубокое декольте, ни вовремя выставленная ножка не помогали. Даже глаза, которые Нонка считала лучшим в своей неказистой внешности, – мелкие ледяные аквамарины – не смогли привлечь чьего-либо внимания, так как были холодными, внимательными, как у хищника, высматривающего добычу. Они скорее отпугивали даже самых непритязательных кавалеров. Кроме того, началась череда невезения и неприятностей: Нонка завалила зимнюю сессию, ей грозило исключение.

Но иногда чёрная полоса становится взлётной! Совершенно случайно узнав от Лерки о существовании волонтёрского отряда «Милосердие», члены которого ухаживали за больными и инвалидами, которым нужна была помощь несколько раз в неделю, Нонка сразу поняла: вот он, её шанс! – и включила синдром акулы – двигайся или сдохнешь!

Правдами и неправдами она убедила Владу Борисовну, руководителя отряда, в том, что такая работа – её хрустальная мечта с детства. Затем тщательно перешерстила списки подопечных. Ей не нужны были лежачие, которых придётся подмывать и переворачивать, не нужны были колясочники, которых надо перетаскивать, надрываясь. А вот слепой… И Нонна быстренько попросилась в пару к целеустремлённой и аккуратной Оле Орловой, которая шла на красный диплом и волонтёрила вовсе не по зову сердца, а ради положительной характеристики педсовета, необходимой для поступления в мединститут. Затем Нонка добыла домашний телефон Замуренковых и голоском милой девочки попросила к телефону Виктора. В умно построенном разговоре она достигла сразу трёх целей: заинтриговала своим предстоящим приходом тосковавшего по общению молодого парня, игриво убедила его, что она очень и очень симпатичная, и зародила надежду на дальнейшие отношения, рассказав о новом модном кинофильме «Анатомия любви» и намекнув, что с удовольствием посмотрела бы его ещё раз с Витей (ну да, да, это очень возможно, если она будет рассказывать ему шёпотом обо всём происходящем на экране).

Увидев в первый раз светлую, просторную квартиру Замуренковых (все комнаты раздельные, гарнитуры, хрусталь, ковры) и очень симпатичную намеченную жертву, она взволновалась и не спала всю ночь, вырабатывая стратегию и тактику.

Ниагарский водопад казался жалкой струйкой по сравнению с цунами, которое Нонна бурно обрушила на Витю и его родителей. Ещё не взошла политическая звезда Маргарет Тэтчер, и девочки ещё не записывали в дневничках её высказывание: «Я исключительно терпелива – при условии, что в конце концов выйдет по-моему». Так что Нонна предвосхитила великого политика в терпеливости и потихоньку, не мытьём, так катаньем, осторожно, по сантиметру, отвоёвывала и занимала намеченный плацдарм. До поры до времени она скрывала свой железный кулак в бархатной перчатке… нет, перчатки – это не для простоватой Нонки, лучше – в пушистой варежке из мягкой шерсти.

Первым делом она избавилась от красавицы Орловой, убедив её в том, что вдвоём здесь делать нечего, что сама не пропустит ни одного посещения, а Оле нужно заниматься, что дневник волонтёра Нонна ей предоставит в лучшем виде, останется только аккуратненько переписать.

Следующим пунктом было – понравиться Витиным родителям. Нонка забыла про яркую косметику, волосы стягивала в аскетичный вдовий хвостик, платьице надевала скромное, серенькое, украшая его белым воротничком. Улыбка – недорогой способ выглядеть лучше. И Нонка старалась. Беспрерывно улыбаясь, она преданно глядела в глаза Анне Никифоровне, нежно натирала ей больное колено вонючей мазью и щебетала, щебетала… Из её рассказов выходило, что она дочь подполковника, работавшего по приказу главнокомандования в побеждённом Берлине и погибшего через шесть лет после Победы в результате взрыва мины, заложенной ещё отступавшими фашистами.

– В конце 1950 года он приезжал в отпуск, сказал, что заберёт маму в Германию. Вот тогда-то она и забеременела. А когда я родилась в 1951‐м, папы уже не было. Мама так его любила, что чуть руки на себя не наложила. И знаете, мне кажется, она от горя помешалась чуток. Она до сих пор немного странноватая. Но я её обожаю и ухаживаю за ней, как за ребёнком.

В том-то и заключается весь ужас вранья: со временем ты сам начинаешь верить в свои небылицы.

Витины родители пожалели бедную Нонночку, подумали: «Что ж, с лица воды не пить, а у девочки медицинское образование, да и ласковая вроде. А кто ещё за него пойдёт, за слепого?» Нашли знакомых со связями, помогли Нонне с горем пополам закончить училище и предложили переехать к ним.

Бывают минуты, за которые можно отдать месяцы и годы. Минута, когда в тесном загсе Советского района Нонна услышала фразу: «Молодые, обменяйтесь кольцами», была именно такой. Её «любимой мамочки» на свадьбе, конечно же, не было: у неё как раз якобы случилось небольшое весеннее обострение, и все решили, что ей лучше отлежаться дома в тишине.

Сева Румянцев, лучший друг и шафер, разливал шампанское, кричал: «Горько!», а потом, когда вывел Витю покурить, спросил:

– Ну, старик, ты хоть счастлив?

Витя пожал плечами и спросил:

– Скажи по-дружески, Нонна красивая?

Сева сказал:

– Очень.

И это была святая ложь.

Выражение «на верху блаженства» неправильное. У блаженства нет верха. Нонка трескалась от счастья. Через три года она стала экспертом в том, что называют «жить хорошо». Единственным, что мешало ей полностью и безраздельно наслаждаться жизнью, были Витины родители. Александра Александровича, его начальственного вида она откровенно побаивалась. Но он хотя бы всю неделю ходил на работу, а вот от постоянного зоркого взгляда Анны Никифоровны укрыться было невозможно. Но нужно было соответствовать придуманному имиджу пай-девочки, дочки подполковника, и, стиснув зубы, Нонка скребла, чистила, отмывала, стирала… Слава богу, хоть к плите её свекровь не подпускала, однако требовала, чтобы Нонна вникала в кулинарные тонкости, слушала её советы, перенимала опыт. Часто брала невестку с собой на рынок, учила выбирать самое свежее и лучшее. В общем, Нонна прошла настоящую школу домоводства. Вскоре она крутила рулеты, месила тесто, начиняла утку, варила борщи, крошила салаты, украшала заливное, делала многослойные торты почти так же виртуозно, как её учительница.

Видимо, переживания о семейной трагедии не прошли даром: через год Анна Никифоровна занемогла, стала худеть на глазах. Врачи поставили самый неутешительный диагноз: онкология. Бог пожалел Нонку: ухаживать за свекровью пришлось совсем недолго, всего через пять месяцев она тихо и безропотно умерла. Похоронили её на Восточном кладбище.

Александр Александрович был безутешен, ездил на могилу жены почти ежедневно, иногда брал с собой сына. Через год, как положено, поставили памятник из чёрного карельского гранита. Анна Никифоровна смотрела с него на приходящих печальным взглядом, как будто что-то предчувствовала.

А Нонна решила потихоньку приступать к исполнению своего плана. Ей страстно хотелось норковую шубу. Пересчитав фамильное серебро, она решила, что вполне сможет обойтись без массивного половника, щипцов и подстаканников. Она тайком снесла всё это в скупку, а затем попросила у Вити недостающую половину суммы. Вожделенная шуба была куплена!

Сашенька

Как-то в июне Нонна почувствовала себя нехорошо: крутило, мутило, кружилась голова. «Клубники, что ли, переела? – подумала Нонна. – Клубника – ягода тяжёлая». Но дело оказалось совсем в другом. Нонна побежала к матери, надеясь хоть раз в жизни услышать от неё тёплое слово или получить практический совет, как можно избавиться от нежелательной беременности. Но всё было как всегда: Алевтина перебирала свои узлы с пожелтевшими от времени тряпками.

– Ну что, мама, от осинки не родятся апельсинки! Вот и я залетела, судьбу твою повторяю. Что делать-то? К кому идти?

Алевтина услышанной новости даже обрадовалась, заулыбалась и стала злорадствовать:

– Ха, во дрянь! Так к бабке Нечаевой иди. Правда, обезболивания у неё нетути. Ничего, переживёшь как миленькая! Поорёшь вволю, кровью обольёшься, пока выскоблят. Поймёшь, почём фунт лиха. У меня десять абортов было, а я, как видишь, живёхонька!

– Боюсь ужасно. У неё ж такая антисанитария! Так и умереть можно!

– Не ссы! Всё будет путём. На пятницу договорюсь на вечер. Так я не поняла, ты чего припёрлась-то такая расфуфыренная? Ишь ты, ишь ты, боярыня Морозова! Что ж ты меня даже в дом свой ни разу не пригласила?

Такой злобной твари в жизни не встречала. Рóстила тебя, рóстила. Хоть бы червонец матери-то дала!

Глотая слёзы, дочка выкрикнула:

– На, подавись! – и швырнула на стол четвертной. – Это тебе за моё голодное и одинокое детство!

И назло ненавистной матери, наперекор принятому ранее решению Нонна постановила: буду рожать.

Узнав о беременности жены, Витя чуть не сошёл с ума от счастья. Он подхватил Нонку и долго кружил по комнате. Даже строгий свёкор через некоторое время смягчился и, одобрительно поглядывая на округлившуюся фигуру снохи, таскал ей с рынка фрукты.

Вскоре Нонна поняла всю выгоду своего нового положения, и девизом её жизни стала фраза: «Беременным нельзя отказывать ни в чём!»

И начался шопинг, бессмысленный и беспощадный! Вскоре её знали во всех ювелирных магазинах города. Нонна не могла остановиться и бесконечно скупала золото.

Через какое-то время Витя стал несмело возмущаться:

– Послушай, среднестатистический инженернотехнический работник в месяц зарабатывает в среднем сто двадцать рублей, их хватает на жизнь целой семье. Я даю тебе по триста, а то и по четыреста рублей в месяц. Продукты покупает папа. Куда ты всё умудряешься спускать?

И тогда Нончик успешно применяла главное женское оружие – слёзы. Слёз Витя не переносил. Умение прощать – свойство сильных. Слабые никогда не прощают. И он прощал и давал ещё денег.

Дочка родилась на Рождество, когда всё вокруг было белым-белым. И волосики у неё были беленькие, пушистые, как снег. На их фоне огромные синие глаза казались неземными. Витя, который ждал сына и хотел назвать первенца в честь отца Александром, решил ничего не менять. Так в доме появилось счастье – Сашенька. Через месяц, качая в колыбельке внучку, отец осмелился открыть сыну правду:

– Ты не поверишь, но твоя дочка – точная копия Риты. Как такое могло получиться?

После скоропостижной смерти Александра Александровича от тромбофлебита Нонна, отлучив Сашку от груди, решила, что наступило время полной свободы и она не будет больше считаться с условностями. Стала жить в своё удовольствие и всё чаще кричала Вите в ответ: «Я-про-сто-не-же-ла-ю-ни-че-го-слы-шать!» Или: «А мне плевать зигзагами с Марса!»

Но Витя почти не расстраивался. Он был увлечён Сашенькой, её маленькой тёплой жизнью, купал её, научился пеленать, носил на руках, нюхал волосики, гладил по головке, делал массаж, даже старательно, как умел, стирал её пелёнки и ползуны, пел песенки, рассказывал сказки, укладывал спать и подхватывался ночами на каждый шорох. А Саша любила отцовские руки и постоянно на них сидела. Боясь за ребёнка, Витя настоял на том, чтобы взять приходящую няньку, которая присматривала бы за девочкой. Нашли скромную девушку после педучилища, которая за сорок рублей в месяц пыталась обуздать капризный нрав вконец избалованной Сашеньки. Та росла умненькой, ползать в манеже не хотела, сразу встала на крепенькие ножки и потопала к отцу.

Постепенно золотая клетка, о которой так мечтала Нонна и которой так рьяно добивалась, стала ей надоедать. Захотелось какой-то иной, «красивой» жизни. В дружбу Нонна сроду не верила, а уж в женскую и подавно. Все женщины – стервы и завистницы. Только пусти кого-нибудь к себе в душу, так не поймут и осудят, а то и попытаются поучать. Поэтому подруг у неё никогда не водилось. Дружбу с мужчинами меркантильная Нонна понимала по-своему.

По вечерам, накрасившись и нахлобучив парик, самым сладким своим голоском она пропевала:

– Витенька, у Ирки-однокурсницы сын родился, мы с девчонками сходим в отведки?[3]Уложишь Сашеньку?

Или:

– Витюша, я к мамочке. Ей опять нехорошо.

И поскольку телефона у мамочки отродясь не водилось, она могла провести ближайшие четыре-пять часов так, как ей было угодно. А угодно ей было, разрядившись в пух и прах, подъехать на такси к ресторану, занять лучший столик у окна, пить дорогое вино и дожидаться, как геккон, добычи. В эти минуты она жалела, что её не видят соседи по коммуналке или одноклассницы. Пусть бы посмотрели: вот, мол, чего Нонна достигла!

Все знают расхожую истину: некрасивых женщин не бывает, бывает мало водки. Рано или поздно какой-нибудь изрядно подвыпивший командированный приглашал её на танец, а потом и в гостиницу. Много Нонна за час не брала, понимала, что не красавица, но и продешевить не хотела. Ведь и сберкнижку, и заветную шкатулку с перстнями, серьгами, браслетами нужно было пополнять.

Вскоре Сашеньке исполнилось три года. Нонна, вспомнив своё бедное детство и расчувствовавшись, добыла ей в «Детском мире» по большому блату невиданный тогда немецкий комбинезон и белую кроличью шубейку с шапочкой в комплекте. На прогулках прохожие восхищались:

– Смотри, какая красивая девочка!

От гордости за дочку у Вити накатывались слёзы.

На четвёртом году попытались было отдать её в сад, но воспитательница сказала, что это не ребёнок, а божье наказание: целую неделю девочка рыдала, кусалась, била и царапала детей. Её нельзя было накормить, уложить спать или усадить за столик для занятий. На все увещевания она упрямо отвечала одно:

– Хочу домой, к папе!

Так и осталась она дома. Нянька и Витя прекрасно справлялись с Сашенькой.

Образовалось неожиданно много свободного времени, и Нонна решила использовать его с толком: закончила двухмесячные курсы массажисток и устроилась на работу в лечкомиссию, где была очень востребована. Её воркующий голосок, упругая попка, ловкие мягкие ручки и даже круглое веснушчатое лицо с начавшим намечаться двойным подбородком, как ни странно, нравились многим пожилым пенсионерам – бывшим хозяйственникам, госслужащим, ветеранам, людям с плохим здоровьем, но хорошим достатком. Хитренькая Нонна знала, где погладить, где размассажировать половчее. Ей дарили конфеты, но Нонна говорила, что сладкого не ест, а любит кое-что другое. И подарки стали более серьёзными – золотые цепочки, кулоны, деньги. Через некоторое время за ней стал ухаживать Павел Павлович Чадынцев, управленец самого высокого звена, недавно похоронивший жену и оставшийся один-одинёшенек в просторной четырёхкомнатной квартире. После нескольких вечеров в самых роскошных минских ресторанах Нонна взяла в регистратуре его карту с целым букетом болезней и задумалась… Почти тридцатилетняя разница в возрасте её не смущала, скорее наоборот, нравилась.

Сева

Сева Румянцев несколько лет работал за границей. Вернувшись в Минск, позвонил Вите. Но ему ответили, что здесь такой не проживает, что квартиру эту они получили в результате сложного двойного обмена и помочь не могут. Сева стал обзванивать бывших динамовцев. Кто-то туманно намекнул на очень некрасивую историю, произошедшую с Витиной женой. Ходили слухи, что она бросила Витю, а её новый муж, начальник высокого ранга, как-то очень быстро отошёл в мир иной, так что Нонну даже подозревали в его отравлении. Но потом всё утряслось, вдове отошло всё немалое движимое и недвижимое имущество умершего.

Однажды, лет этак через восемь, в шестом трамвае Сева увидел Нонну Замуренкову. Она некрасиво расплылась и теперь уже полностью стала похожа на толстую важную хавронью в норковой шубе. На голове её красовалась несуразная шляпа с пером, которую ей нельзя было надевать ни при каких условиях, настолько она не вязалась с её веснушчатым лицом. Но Нонна, видимо, была весьма довольна собой и своим видом.

Румянцев вскочил с места и через толпу пассажиров пробрался к ней.

– Нонна, здравствуй! Я Сева, друг Вити по команде, вместе в футбол играли. Помнишь, я свидетелем у вас на свадьбе был? Пытался вас отыскать, но в вашей квартире живут чужие люди. Как Витя?

– Здравствуй, – с достоинством процедила она, оценивающе оглядывая Севу с головы до ног. – Только с Витей мы развелись много лет назад. Я замуж вышла, квартиру разменяла и ничего общего с ним больше не имею.

– Ребята говорили, дочка у вас есть. Сколько ей уже?

– Сашеньке шестнадцать. Но она тоже со мной не живёт.

– Почему?

– Да ну её! Как с цепи сорвалась, требует всё самое лучшее и дорогое. Вот и квартиру отдельную потребовала.

– А вы адрес Витин подскажите. Очень хочется его увидеть.

– Да бога ради, пожалуйста, записывай. А дублёнка у тебя австрийская?

Румянцев пришёл к старому двухэтажному дому в крайне непрестижном районе. Вокруг теснились такие же скрипучие бараки, покрытые жёлтой штукатуркой. Там, где она обвалилась, обнажилась крестообразно уложенная дранка.

На скамейке у подъезда сидела пара старичков, видимо муж и жена. Сева осведомился о друге.

– Так он с нами проживает. Мы проводим.

Через минуту вошли в скромную, небогато обставленную двухкомнатную квартирку.

– А что, здесь есть ещё комната?

– Есть, за кухней. Жалеем мы слепенького, вот он и живёт здесь с тех пор, как злыдня-то его сюда привезла. Несчастный он, но добрый. Когда пенсию получит, так сюда отребье со всего района сбегается.

– Увидеть его можно?

– А почему нельзя? Мы каждый день смотрим. Это наш, прости господи, театр. Может, даже расскажет что-нибудь, если трезвым будет.

Действительно, за большой кухней рядом с чёрным ходом находился дверной проём, за ним – тёмная убогая комната. Дверь этой комнаты была снята с петель и приставлена к стене.

Сева спросил старика:

– А что ж так?

– Нельзя по-другому. Курит ведь, сжечь может, как заснёт пьяный.

Старичок проковылял вперёд и повернул в патроне лампочку. Загорелся тусклый свет.

Оклеенная бедными пожелтевшими обоями в застарелых пятнах, пропахшая винными парами и дешёвым табаком, комната казалась почти пустой. Старый узкий стол, комод и битый временем продавленный диван – вот и вся обстановка. На столе стоял мутный стакан, рядом – пустая бутылка из-под портвейна, поживший во времени заварочник, мятая консервная банка, полная окурков, в центре – большая коробка с электрическими розетками и отвёртками. На краю стола лежала пачка дешёвых сигарет «Астра». На табурете у подоконника сидел человек, в котором трудно было узнать прежнего Витю.

Он был страшно худ, очень измождён. На лице морщинами отпечатались пережитые страдания. Весь его облик, совершенно беззащитный и покорный любому повороту событий, внушал жалость.

Севе стало не по себе.

– Витя, здравствуй! Это я, Сева Румянцев, «Динамо», помнишь меня?

Тот поднял нестриженую, давно не мытую голову, и прежняя добрая улыбка озарила его удлинившееся лицо.

– Севка, друг! Как ты, где ты? Что там в мире, какие новости? Я всё приёмник слушал, так вынес кто-то месяц назад.

– А кто же за тобой присматривает?

– Соцработница ходит раз в неделю. Хлеб, кефир, сигареты приносит.

– А деньги?

– Пенсия по инвалидности есть небольшая, да и подрабатываю немного на дому по старой памяти. Я теперь известен в среде людишек мелких и пьющих как Витёк Кошелёк. Делюсь с ними, как заработаю. Ну и сам пью, как без этого?

Сева вынул четвертной и положил на стол.

Старичок, подпирающий косяк, всполошился:

– Много! Столько нельзя! Умрёт! Нельзя столько сразу. Отдайте нам. Мы ему вина купим и будем понемногу давать. И закуску какую-нибудь принесём. А иначе нам всем беда.

Витя отнёсся к этому совершенно спокойно.

Румянцев всё-таки сходил в ближайший гастроном, купил блок приличных сигарет «Ява», бутылку хорошего вина, продуктов, приготовил немудрёный ужин, предварительно вымыв с содой Витин нехитрый кухонный скарб.

Поужинав и закурив сигарету, Витя признался:

– Женщины – страшные люди. Сломали мне жизнь. И только одно меня успокаивает: есть у меня дочка Сашенька, редкой красоты девочка уродилась. Так люди говорят. Правда, характер… В этом году школу закончила. Но ничего. Верю: подрастёт, поумнеет, придёт когда-нибудь отца навестить. Я ведь её больше жизни люблю. – И лицо его осветилось нежной улыбкой.

На прощанье он растроганно обнял друга за плечи и сказал:

– Человек – это звучит больно, Сева.

Через два года, вернувшись в Минск из длительной командировки в Англию, Сева вновь решил навестить друга. Однако старый дом был выселен, его готовили под снос. Поспрашивал у прохожих, спешащих через двор, но никто не мог ответить, куда исчезли его жильцы. Сева долго сидел на краю изломанной скамейки с надписью: «Здесь был Толян», глядел на заброшенный дом, ждал чего-то, думал о печальном. Недавно ребята видели Сашеньку Замуренкову в ресторане «Юбилейный». Яркая, эффектная, синеглазая, с капризным изломом рта, с модными длинными платиновыми волосами, в коротком леопардовом платье и дорогих украшениях, она сидела в компании кавказцев, курила тонкую коричневую сигарету и громко хохотала, привлекая к себе внимание всего зала…

Сева ещё раз огляделся. Дорожки к чёрному ходу совсем заросли, как будто заросли пути к отдельным людям и ко всему миру. Неуютный сентябрьский ветер донёс от ближнего храма хрустальный колокольный звон, созывающий к вечерне немногих богомольных старух. Казалось, что жизнь пролетела быстрым курьерским поездом, промелькнула так стремительно, что и опомниться не успел.

Вероятно, судьба есть у каждого человека. Она упорно плетёт свой непостижимый узор, который мы бессильны распознать, пока он не закончен. А когда закончен, уже незачем и некому это делать.

Камни судьбы

Все люди уверяют, что любят себе подобных, но никто не хочет жить в коммунальной квартире. Однако жизнь Наташи – Натки, Таты, как называют её родители и друзья, – неразрывно связана с коммуналкой вот уже тридцать четыре года.

На тихой улочке стоят два дома, выкрашенные жёлтой краской. Один из них, где мама, папа и Нат-ка занимали узкую и длинную, как вагон, комнату, разгороженную на два малюсеньких «купе» и упиравшуюся единственным окном в красную кирпичную стену напротив, был двухэтажным, старинным, дореволюционным. Раз в десять лет ЖЭС латал железную крышу, а в остальном дом не менялся. В городе о нём почему-то ходили дурные слухи.

Коммунальная квартира на втором этаже, почти ежедневно сотрясаемая кухонными дрязгами и пьяными скандалами, когда-то принадлежала, видимо, богатым людям. Об этом говорили изразцовые печкиголландки и лепные узоры на высоких потолках прежних огромных комнат, разделённых тонкими перегородками на тесные клетушки. Жизнь в них всегда была сильно уплотнённая. В каждом закутке или чуланчике кто-то жил. Вещей почти не было, только самое необходимое, поэтому даже маленькие комнаты казались просторными.

Стержнем густонаселённой коммуналки был длиннейший коридор, по которому дети катались на велосипеде. Бугристые его стены навеки окрашены в жуткий болотный цвет до контрастной линии, опоясывающей всё помещение на уровне глаз взрослого человека. В этот коридор выходили все комнаты, в которых обитали семь семей.

Формула заселения любой коммуналки проста: берёте треть интеллигенции, треть работяг, треть людей без определённых занятий, часто зэков, проституток или алкоголиков, смешиваете, но не взбалтываете.

Итак, в первой комнате проживала Малашук Тамара Васильевна, женщина приземистая, крепко сколоченная, со стрижкой «под горшок». Упрямая, такая не заплачет, не попросит, а потребует. Первое время разговаривала только матом. Если что, так обложит – не подходи. Кто-то разузнал, что росла она в деревне, в многодетной семье, была старшей. Приехала в город, устроилась на завод, вскоре поняла, что с её-то счастьем да некрасивостью замуж не выйти, и просто переспала с кем-то. Для сыночка готова была разбиться в лепёшку. У него всё было только лучшее. В клетке у Шурика даже жил зелёный говорящий попугай. Он действительно произносил хрипло и раскатисто: «Хороший мальчик», «Привет», «Гоша хороший», а если очень попросишь, то и «Здравствуйте, товарищи!»

А вот Тамару нелегко было разговорить. Она заранее, как дикобраз, выпускала иголки, становясь в оборонительную позицию, ещё когда никто и нападать-то не собирался. Видать, жизнь её не баловала, не с чего было улыбками расцветать. С течением времени стала на заводе кладовщицей. И лучше цербера было не найти. С непроницаемым лицом стояла она на своих толстых ногах в мужских носках и дерматиновых босоножках, перегораживая вход посторонним квадратным туловищем, обтянутым тёмно-синим халатом. В зубах дымилась папироса. Начальство уважительно выписывало ей за неподкупность ежемесячные надбавки и премии.

В девяностые годы грандиозных скандалов с кровавой резнёй среди коммунальной разношёрстной публики, конечно, уже не было, но и идиллической дружбы с душевными совместными праздниками, как в кино, тоже не наблюдалось. Несколько лампочек в туалете, ведущих к разным выключателям, говорили об этом. Не очень-то дружили даже дети, каким-то образом чувствуя противоестественность подобного объединения. Детей было семеро: сама четырнадцатилетняя Ната Киселёва, мальчики Артём Шишков семи и Шурик Малашук – четырёх лет, сёстры Валя и Аля Гальперины – пятнадцати и тринадцати лет и трёхлетние близнецы Морозовы – Федорчук. У близнецов, как ни странно, были разные фамилии, и вот как это получилось. Когда шла афганская война, мама близнецов, миниатюрная красотка Ирина Николаевна, как раз была в положении. Отца в 1986‐м призвали, и они договорились, что, если родится девочка, она получит фамилию матери – Федорчук, а если мальчик, фамилию отца – Морозов. Отец погиб на войне, а в январе 1987‐го родились близнецы, мальчик и девочка. Так они и стали Митя Морозов и Катя Федорчук. Их мама Ирина Николаевна была косметологом, и дамское население широко пользовалось её услугами. Даже после того, как Ирина Николаевна, как жена погибшего воина-интернационалиста, первой перебралась в отдельную квартиру, довольно долго ездили к ней «наводить красоту».

Комнату её отдали Киселёвым Людмиле Павловне и Петру Ивановичу, Наткиным родителям. Люди они были хорошие, добрые, интеллигентные, с глазами, в которых горел синий свет «Нового мира» и отражались блики «Зеркала» Тарковского. Работали в ближайшей поликлинике, мама – педиатром, папа – кардиологом. В их комнате всегда была стерильная чистота. Только тогда наконец и у подрастающей Таты появилось личное пространство.

Значит, квартира была беспокойная. Народ, обитавший в ней, был довольно шумным, крикливым и даже драчливым. Чаще всего из ревности гонял по субботам свою жену «для профилактики», по его собственному выражению, подвыпивший грузчик Володя Шишков, и шустрая Зойка-официантка голосила:

– Люди, помогите!

Но не помогал никто, справедливо полагая, что муж и жена – одна сатана, сами разберутся, а жить с ними нужно ещё долго. На следующее утро Зойка жарила блины своим мужчинам, поворачиваясь к соседям левым боком, так как под правым глазом синел замазанный жидкой пудрой фингал. Володя чем-то был похож на высоченного костлявого марабу с костистым лицом, на котором выделялся огромный красный кривоватый нос, сломанный, видимо, в молодости. Глядя на его незамысловатые татуировки, соседи поговаривали, что он «мотал срок», но сам Шишков предпочитал об этом помалкивать.

Их оттеняла своей высушенной фигурой и прямой спиной балерина Анна Сергеевна Ефимова, жившая с младшей сестрой Раей, тоже балериной и тоже бездетной, у самой входной двери. До разговоров с жильцами сёстры особенно не снисходили. Время от времени они звали Тату в гости в свою комнату, полную волшебных безделушек, портьер с кистями и прочих невиданных вещей, казавшихся продолжением театрального волшебства. На комоде у сестёр стояла железная старинная шкатулка с вензелями, в которой хранились украшения, и замиравшей от восторга Таточке иногда разрешали разложить её содержимое на столике с гнутыми ножками со странным именем «консоль». Поговаривали, что их бабушка-дворянка «из бывших», жившая когда-то в этом же доме, оставила внучкам в наследство дорогие камушки. И Наташа навсегда полюбила переливы и блеск драгоценных камней, много о них читала и могла назвать и различить практически все камни – от аметистовой щётки до изумруда.

Напротив балерин в небольшой комнате обитал бывший водитель Никаноров; отчества его никто не помнил, все звали его просто дядей Колей. Выпив, он часто вспоминал свой автобус и то, как у него забрали водительские права. Все жильцы в подробностях знали незатейливую историю его жизни. Жил как все, женился на симпатичной штукатурше Вале из седьмого стройтреста, родили двоих детей. И трёхкомнатную квартиру от треста вскоре им выделили. В одну комнату квартирантов пустили, на машину начали копить. Он привык вставать рано утром, в полшестого, на работу спешил всегда затемно. Возвращался в начале седьмого с чекушкой в кармане, ставил автобус во дворе, выпивал, ужинал, ложился спать. Один раз перебрал, выпил поллитровку один. Проснулся – за окном светает, так показалось. Глянул на часы – ё-мумиё, полвосьмого, опоздал! На автомате встал, не выпив даже чаю, сел в автобус и погнал. Его остановил за превышение скорости дорожный патруль. Оказалось, что это вечер, а не утро! Проспал он всего час. Ну и, конечно, алкоголя в крови хватило бы на весь автопарк. Права забрали, работу потерял. С горя запил, жена с ним развелась, так он и оказался в этой коммуналке.

Несмотря на большие размеры кухни, пять-шесть человек, толкущихся одновременно около двух газовых плит, всё-таки тяжёлое испытание для нервов любой женщины. Спасало только то, что «иерархия» очерёдности установилась как бы сама собой. Безусловным преимуществом пользовались две дамы: наглая и прокуренная Тамара и циничная, обожающая скандалы Зойка Шишкова. Интеллигенция пробиралась к плите после них.

Обыкновенный день, суббота. На кухне идёт большая стирка с кипячением, доносится запах пара и белья, переругиваются соседки. В радиотрансляции – «Театр у микрофона». Забегает за чайником балерун из Норвегии, хороший паренёк, который по выходным часто гостит у сестёр Ефимовых, надолго застывает у плиты и вдруг бежит в коридор с криками:

– Аня! Рая! Нужно вызвать психушку! Тамара Васильевна сошла с ума!

– Господи, что такое?

– Сами посмотрите! Она готовит там, на кухне, свои полотенца!

Все знают, что молчание – единственное золото, не признаваемое женщинами, и поэтому с утра на коммунальной кухне кипит не только бельё – там кипят настоящие страсти, которым поддаёт накала дядя Коля в синих трениках с вытянутыми пузырями коленями, пытающийся сварить себе сложное блюдо на всю неделю, которое он гордо называет «щи суточные». Солируют Тамара, Зойка и дядя Коля.

– Зоя, ну сколько можно тереть? Может быть, ты хочешь, чтобы на твоей надгробной плите написали: «Её плита была идеально чистой»?

– Дядь Коль, ну потерпи ещё немного.

– Уже терпух опух! Жрать хочу! Освобождай конфорку, кому сказал?

– Раньше надо было встать, чтоб сварить свою бурду! Ты чего бока отлёживал до двенадцати?

– Кто рано встаёт, тому целый день хочется спать. А у меня на нервной почве радикулёт, спину так заклинило, мама не горюй. Профессиональная болезнь шофёров!

– Когда это было! Вот не зря тебя жена за пьянку выгнала.

– Тамара, скажи-ка лучше, почём в продуктовом селёдку брала?

– Да что ты её спрашиваешь? Она ж на перекличке в дурдоме первой отзывается!

– Это по тебе жёлтый дом плачет!

– Ой-ой-ой, от осинки не родятся апельсинки. Все знают, что мамашу свою полоумную ты в дурку сдала.

– Ах ты штучка с ручкой! Дрянь такая! А ты продукты из ресторана воруешь постоянно!

На кухню неожиданно заходит статный Гальперин в форменном кителе, только что начищенных сапогах и командным голосом рявкает:

– А ну-ка тихо, женщины! А то счас всех научу в одиночку строем ходить! Покурить уже спокойно нельзя.

Он усаживается на табурет у своего столика, закуривает и, улыбаясь, говорит:

– Вот что, соседи дорогие! Сегодня вечером прошу к нам: Татьяне Петровне моей сорок пять. Отметим чутка.

– Бабе сорок пять – ягодка опять! С именинницей вас, Андрей Степаныч! – прогибается дядя Коля.

Вечером у Гальпериных собираются соседи. Праздник назревает, как нарыв. На кухне спешно заправляют бесконечный оливье в среднего размера тазике. Наспех кормят детей, чтоб потом не мешали. В комнате на две табуретки у стола положили длинную доску и застелили покрывалом. В ванне охлаждаются бутылки. Больше всех суетится, размахивая руками, Никаноров, нарядившийся по этому случаю в помятую, но чистую тёмно-синюю сорочку, в которой свободно болтается его длинная тощая жилистая шея.

– У всех нóлито? Товарищи! Прополощем усталые пломбы! А ты, краса моя Николаевна, чего на неё, родимую, смотришь? Пей, пей! Нам ещё рано нюхать корни сирени!

От дружного хохота звенят рюмки. Потом говорят тосты имениннице, разговоры разговариваются, ясное дело. Через час Володя идёт за баяном и разворачивает меха:

– Когда б имел я златые горы…

Зойка визгливо подхватывает:

– И реки, полные вина…

От этих пьяных дебошей, шума перебранок, табачной вони Тата с Алькой сбегали из своей «вороньей слободки» на улицу, где и бродили до наступления темноты.

Подъезды, провонявшие кухонными «ароматами» и кошачьей мочой, в то время не закрывались, и, зайдя в них погреться, всегда можно было натолкнуться то на обжимающуюся парочку, то на работяг, соображающих на троих, то на подростковую компанию с гитарой. Последние, особенно в подпитии, были опасны и однажды окружили девочек и зажали в углу. Ухмыляясь и дыша в лицо луком, полезли под юбки. В животе противно похолодело: пацаны, здорово одуревшие от дешёвого креплёного вина, явно были сильнее.

Алька крикнула:

– Становись спиной к спине, отбивайся!

Повезло, что мимо плёлся толстый дядька-очкарик в отвисшем на заднице чёрном тренировочном трико с помойным ведром в руке да его жена, следившая за событиями в проём двери, закричала:

– Вызываю милицию!

Подростки утратили бдительность, удалось вырваться и сбежать. С тех пор у Альки на предплечье остался бледный шрамик от ножа, которым её задели в темноте, а у Таты – стойкое неприятие мужчин.

С тех пор прошло двадцать лет, в течение которых квартира претерпела расселение и капитальный ремонт, но так и осталась коммунальной. Теперь расклад был таким. Балерины Ефимовы ушли на пенсию, на сцене больше не танцевали и работали в местном хореографическом училище педагогамирепетиторами. Каждое утро они, по-прежнему статные, с прямыми спинами, шли по длинному коридору в ванную, и женщины завистливыми взглядами провожали их худощавые фигуры.

У дяди Коли вопрос с алкоголем решился как-то сам собой. Выпивать он, может, и выпивал бы, да не на что было. Работал он теперь на полставки ночным сторожем на стройке, через день сидел в хлипкой будочке и получал гроши, которых хватало только на самое необходимое. В дни дежурств пристрастился читать детективы и раз в неделю исправно посещал районную библиотеку.

Артём Шишков, работающий на гипсовом заводе, женился на разбитной девице, водителе троллейбуса, жирно обводящей глаза чёрным цветом и красящей ногти чёрным же лаком. И молодожёны, и родители получили по однокомнатной квартире в спальном районе, чем были очень довольны. Зойка на прощанье накрыла стол, как в ресторане, и соседи в последний раз спели под Володин баян. Комната Шишковых под четвёртым номером пока пустовала.

А Гальперины построились по офицерской квоте и переехали в новый красивый микрорайон с лесопарком в зоне видимости. И муж, и жена были на пенсии и скучали: Татьяна Петровна – по своим ученикам, а Андрей Степанович – по своим солдатам. В их освободившуюся комнату переехал вечный студент политеха Шурик Малашук, каждую сессию что-то досдающий или пересдающий, оставив в комнате напротив заболевшую диабетом располневшую Тамару Васильевну, которая по-прежнему продолжала опекать сына, как маленького.

Киселёвым же нравился район, нравился сам дом, их поликлиника была в пешей доступности, поэтому переезжать из тихого центра на край города они не захотели. Таким образом, вместо прежних восемнадцати жильцов осталось только восемь. Жить стало лучше, но не веселее, а тише и спокойнее. Тата по-прежнему дружила с младшей Гальпериной, Алькой, которая уже пятый год работала врачом в девятой больнице и была вполне довольна жизнью. Нельзя сказать, чтоб старинная подружка была красавицей, но от изумительного акварельного румянца и милых ямочек на обеих щеках глаз было не оторвать, когда она смеялась. А смеялась она почти всегда.

В субботу Алька должна была приехать в гости, и, критически посмотрев на себя в зеркало, Тата записалась в «Мечту» на четверг. Она страшно устала на работе и, придя вечером в парикмахерскую, только успела сказать, что хочет постричься и покрасить волосы в цвет красного дерева, а потом закрыла глаза, отключилась и на два часа отдалась в руки Леры – высокой крупной девушки с выпуклыми голубыми глазами.

– Готово!

Тата открыла глаза. Из зеркала на неё смотрела зеленоглазая женщина с диким, совершенно невероятным апельсиновым цветом волос.

– Господи! Лера, если это цвет красного дерева, то моя бабушка – балерина! Ты что, дальтоник?

– А по-моему, неплохо получилось. Мне нравится.

– Это катастрофа! Мне завтра с утра на приём к министру! Представляю, что он подумает. Рыжий клоун на арене!

– Ну, давайте перекрасим…

– О-о-о! Во-первых, парикмахерская закрывается через пять минут, а чтобы устранить последствия твоего креатива, понадобится как минимум два часа. Во-вторых, мы обе за рабочий день устали как собаки. В-третьих, я не хочу потерять волосы после двойного воздействия краски. Ладно, хорошо, что у меня есть парик. Придётся завтра идти в нём.

Пятница пролетела мгновенно, министр, правда, посматривал подозрительно на паричок Натальи Петровны, но её чёткий сжатый доклад и бумаги с цветными диаграммами привели его в приятное расположение духа.

И вот долгожданная суббота. В дверь вихрем врывается Гальперина Алевтина Андреевна собственной персоной с букетом и тортом. После обнимашекцеловашек Тата нежно спрашивает:

– Как дела, солнце?

– Как обычно: все клубнично! Ё-мое! Нет, солнце сегодня – это ты! Вот это цвет! С какого перепугу ты так выкрасилась?

Натка рассказывает позавчерашнее приключение в парикмахерской. Раздевшись, Алька тащит тортик на кухню, выкладывает его на тарелку и мгновенно – нет, не разрезает, а препарирует его на красивые ломтики.

– Вот! «Графские развалины» – пища богов! Свежайший! Ты не поверишь, видела сегодня торт с названием «Бацилла», с ума сойти! Ну, пропадай моя талия! Наливай!

– Чай? Кофе?

– Ну что ты спрашиваешь? Кофе, конечно.

Алька отпила из чашки и, поморщившись, тут же отставила её в сторону.

– Фу-у-у! Редкостная гадость!

Тата возмутилась:

– Нет, ничего себе! Да ты хоть знаешь, что это один из самых дорогих в мире сортов кофе, стоимость до четырёхсот долларов за килограмм доходит! Kopi Luwak называется.

– Господи, и за что ж такие деньжищи люди платят?

Тата поднесла к столу пакет.

– Видишь, небольшой зверёк нарисован? Это азиатская пальмовая циветта. Она поедает спелые плоды кофейного дерева, переваривает мякоть и… как бы поделикатнее выразиться, гм… выводит их из себя. Люди собирают их экскременты, моют и сушат на солнце. Необычный вкус этого кофе объясняется тем, что железы циветт выделяют вещество с резким мускусным запахом…

– А-а-а! – Алька ломанулась в туалет. Вернувшись и отдышавшись, укоризненно покачала головой: – Не ожидала от тебя, мать, что этими, э-э-э… экскрементами лучшую подругу потчевать станешь. Налей-ка лучше чайку! Да пачку покажи сначала. Так, чёрный байховый крупнолистовой. Годится.

Тата, колдуя над заварником, обидчиво объясняла:

– Ну вот ты же дорогим парфюмом пользуешься, не брезгуешь, не тошнит тебя, правда? А ты знаешь, что амбра кашалотов, которую так ценят парфюмеры за способность удерживать летучие ароматы, – это даже не фекалии, а слизь, что возникает в кишечнике кашалотов только при расстройстве пищеварения. Именно поэтому амбра является таким редким и ценным материалом, стоимость которого на рынке тоже достигает сотен долларов за килограмм.

– Ничё се!

Через пять минут чай был заварен, равновесие восстановлено, и Алька болтает о работе.

– Послушай. Наш хирург Игорь Петрович очень любит аббревиатуры. Вот есть у него, например, такая: ВВЗ – вот-вот зажмурится, вычитал он её где-то. Попал к нам на операцию по поводу аневризмы брюшной аорты в таком состоянии один алкаш.

В анамнезе у него инфаркт, падение из окна, недавно перенесённый гепатит, удалённый желчный пузырь, поражённая печень, повышенное давление. Что меня удивляет больше всего, знаешь? Невероятная живучесть этого мужика. Он выскакивает из послеоперационной палаты, в первую ночь пукает, писает на пол, пытаясь самостоятельно дойти до туалета, и прекрасно поправляется, несмотря на то что потасканные женщины разных мастей проносят ему в палату водку и солёные огурцы. Через два дня он не даёт спать всей палате, рассказывая матерные анекдоты и распевая блатные песни.

А теперь возьми людей, живущих праведной жизнью: они женятся один раз, растят детей, следят за кровяным давлением, не едят жирного и мороженого. Попробуй проведи у такого ЗБО – зашибенно большую операцию. Что получится? По меткому выражению Игоря Петровича, СББВПГ – сплав на байдарке без вёсел в потоке говна! Как только анестезиолог надевает на него маску, у праведника прямо на столе возникает сердечный приступ. Во время операции у него либо отказывают почки, либо лопаются сосуды. После операции он весь утыкан катетерами, не может дня четыре в туалет сходить самостоятельно. Швы у него нагнаиваются, не заживают месяцами. Или у него что-то случается с психикой, и ещё до того, как к нему успевают вызвать психиатра, больной выбрасывается в окно.

– Это ты серьёзно?

– Я серьёзна, как сердечный приступ. Кстати, твоё-то здоровье как?

Тата жалуется на головокружение и небольшое давление, но лучше бы она этого не делала. Во-первых, по Алькиному примеру, нужно пить по утрам замоченное льняное семя. Во-вторых, курага. Правда, дорогая, собака. Орехи замачивать с вечера. И главное, по утрам как можно дольше не вставать с постели, до чувства полной усталости от лежания. Н-да…

– Ну ты же знаешь мою работу… Какое там лежание. Сплошные нервы.

Тата работает научным консультантом в одном из министерств. На хорошем счету у начальства. Замминистра Павел Петрович, симпатизирующий Тате, записал её в кадровый резерв. А это значит, что года через два она станет начальником управления. За время работы она научилась моментально считывать настроение людей, предугадывать их действия, избегать конфликтных ситуаций, быстро принимать правильные решения и вовремя сдавать отчёты.

Но у Бога на каждого человека свой план. Неожиданно в дверь позвонили два раза.

– Это к нам, – встрепенулась Натка.

За дверью стоял довольно поганый тип лет тридцати семи со слишком правильными чертами лица и повадками дворового кота. Сходство дополняли редкие усики и мятая потрёпанная бабочка на шее. За спиной болтались потёртый тощий рюкзак, совершенно не гармонировавший с его немного театральным обликом, и гитара. Незнакомец нагло улыбался.

– Ну ты, аристократ помойки! Чего надо?

– Девушка, вы что нервная такая? Вот я достаточно спокойно отношусь ко многим вещам. К примеру, сейчас солнца нет – значит, так надо, такой у нас климат. Это правила игры, я их принимаю. Опять-таки, возьмём оригинальный цвет ваших волос…

– Так что всё-таки нужно, философ?

– Сосед я ваш новый.

– Ордер покажи.

– Да всегда пожалуйста, вот, комната номер четыре.

Тата обратила внимание на его неожиданно красивые и крепкие руки с длинными породистыми пальцами.

– Ну проходи… те, давно ждём.

Незнакомец с кошачьей грацией прошёл по коридору, повернул ключ, дожидавшийся в замке, толкнул дверь с вековыми наслоениями краски и скрылся в бывшей комнате Шишковых.

Минуты через три оттуда донёсся оглушительный бас:

О, дайте, дайте мне свободу,
Я свой позор сумею искупить…

Испуганные подруги помчались на голос. В проёме двери стоял, подбоченясь, давешний незнакомец. Только за это короткое время с ним произошли неуловимые изменения. Он как-то прибавил в росте, что ли. Появившееся солнце сквозь давно не мытые стёкла осветило его волнистые пшеничные волосы и пропорциональную фигуру.

– Ну что ж, девчонки, жильё меня вполне устраивает. Будем знакомы, Данила. Предлагаю обмыть процесс заселения.

Ловким жестом фокусника он достал из внутреннего кармана фляжку.

– И не мечтайте даже, – тоном, исключающим продолжение разговора, отрезала Тата.

– Ну чего ты так сразу, подруга, – укоряюще протянула Алька и широким приглашающим жестом указала в сторону накрытого стола. – Прошу!

Когда прошли «первая колом и вторая соколом», она осмелилась спросить:

– А что это было? С чего вдруг пение оперное?

– А, так я засракуль.

– Кто-о-о?

– Так в народе в шутку называют звание «Заслуженный работник культуры». Пел в театре первые партии. А затем жизнь повернулась ко мне не самой лучшей своей стороной…

После третьей «за любовь», тарелки борща и яичницы, поджаренной сердобольной Алькой, шлифанувшийся здоровенным куском «Графских развалин» Данила расслабился и выдал более подробную информацию:

– Характер далеко не нордический. Орально неустойчив. Был неудачно женат на балерине нашего театра. Развёлся два года назад: она мне изменяла с кем ни попадя. Всё оставил ей. Признаюсь: любил, страдал, пил, скитался. И теперь единственный, кто меня поддерживает, – это мой позвоночник.

Убирая посуду, Натка сухо сказала:

– Ну что ж, мы всегда рады вам посочувствовать.

Однако полотенце и бутылку шампуня выдала, и через полчаса чистый и накормленный Данила, накрытый стареньким пледом, мирно спит в комнате номер четыре на старой тахте, оставшейся после Шишковых. Девчонки чаёвничают по второму кругу. В комнате уютно, горит настольная лампа. Алька, подперев подбородок ладонями, мечтательно глядя в потолок, выдаёт:

– Татуся, а он ведь ничего… Ты его пожалей, пригрей.

– Нельзя быть белой и пушистой для всех: на воротники растащат.

– О-о-о! Я вышью эту фразу на своей пижаме! Но, мадам, взгляните в свой паспорт! Нам бы успеть вскочить на подножку уходящего поезда. За себя я не волнуюсь. У нас в хирургии мужиков брачного возраста хоть ложкой ешь! И Юрка Бранников на меня уже два года телячьими глазами смотрит. А вот у тебя в министерстве одно бабьё и женатики. А ведь маленького давно хочется, признайся? Вон у Вальки моей уже двое!

– Не задавай трудных вопросов, если не хочешь быть обманутой.

– А я уверена: счастье за углом, и к нему нужно быть готовой всегда! Поэтому мы будем преступно хорошеть! Хочешь, к Ирине Николаевне съездим, пёрышки почистим? – И Алька улыбнулась во все свои ямочки.

Назавтра Данила Громов представился всем жильцам, и жизнь потекла по-прежнему. Наташа видела его редко, всегда трезвым и выбритым, дурацкие кошачьи усики исчезли, и, похоже, он устроился на работу, так как на его кухонной полке появилась посуда, а в комнату внесли кое-какую мебель.

Дней через шесть Ната встретилась с ним на кухне, где он что-то готовил в глубоком сотейнике под крышкой. Пахло невероятно вкусно. Невольно Ната отметила литые бугры мышц под голубой тишоткой.

Данила улыбнулся:

– Наташа, долг платежом красен. Вы меня недавно угощали, а сейчас позвольте пригласить вас по-соседски на дружеский ужин. Вы не пожалеете, уверен.

Отказаться? Глупо. А почему бы и нет? Наташе всё больше нравились его плечи, улыбка, манера держаться, сразу было видно, что всё окружающее ему нравится, что он добр и великодушен.

– Что у вас там? Может быть, я и не ем такого вовсе.

– Чахохбили по-грузински. Я мастер его готовить.

Ужин получился королевским, нашлась даже бутылка «Хванчкары». Выпили на брудершафт и перешли на «ты». Мясо таяло во рту. Не удержавшись, Наташа, нарушая все правила приличия, корочкой лаваша даже вымакала густой соус, пахнувший неизвестными, но очень ароматными травками и приправами.

Растопили печь. Высокая, обложенная старинным кафелем, она потребляла мало дров, зато тепло держала почти двое суток. Сели на пол около открытой дверцы, глядели на огонь, на языки пламени, льнущие к потемневшим кирпичам. Истребляемые огнём поленья негромко трещали, как будто кто-то невидимый в полутьме щёлкал пальцами.

Данила взял гитару и запел старинный романс:

Ах, этот тонко обрамлённый,
Хранящий тайну тёмных руд,
Ничьим огнём не опалённый,
В ничто на свете не влюблённый
Тёмно-зелёный изумруд…

В воскресенье Наташа пригласила Данилу на кофе с «цветаевским» яблочным пирогом, печь который её научила мама. Разговор зашёл о хобби.

– Моё любимое занятие – сбор грибов, – мечтательно протянул Данила.

– А у меня камни.

– Что? Что? Камни?

– Ну не простые, конечно, а минералы. Драгоценные и полудрагоценные. Мне с детства нравились разноцветные камешки. И когда мне исполнилось десять лет, родители свозили меня в немецкий городок ИдарОберштайн, знаменитый своими каменоломнями, где добывают полудрагоценные камни. Это то место, о котором я мечтала с тех пор, как только о нём прочитала.

Преставляешь, мы ходили на экскурсию в самую настоящую шахту, где нам выдали каски, а потом провели по подземным туннелям, рассказали, как рождаются минералы, и показали, как выглядят их естественные вкрапления в природе. Это очень увлекательное приключение. И наконец, в ИдарОберштайне был специальный детский аттракцион «Каменный Клондайк». Там я самостоятельно, вооружившись специальным ситом, «намыла» несколько «драгоценных» камней, отшлифовала их и распилила.

Разумеется, всё добытое «богатство» осталось в собственности «кладоискательницы».

Как сейчас, помню длинную улицу, застроенную древними фахверковыми домами со сверкающими витринами сувенирных магазинов, где продаются камни всевозможных видов и расцветок. Из магазинов Идар-Оберштайна невозможно уйти без покупки на память. В этом царстве камней мы бродили часами, разглядывая изящные геммы удивительно тонкой работы, разные бусы, каменные статуэтки и вазы, миниатюрные деревья с листиками из тонких просвечивающих пластинок нефрита, настольные лампы из полупрозрачного жёлтого или розового кварца, светящиеся изнутри, и просто срезы камней: сиреневые искрящиеся кристаллы аметистов, многоцветные волнистые кольца агатов, загадочные разводы яшмы. Глаза разбегались, и остановиться на чём-нибудь одном практически невозможно. Но без мешочка самоцветов из Идар-Оберштайна не уезжал никто! Видишь, мои покупки до сих пор лежат в конфетнице, и, читая, я люблю погружать туда руку, перебирая гладкие камешки.

С тех пор они всегда дружелюбно болтали, встречаясь. А когда Наташа дала Даниле почитать сборник стихов своего любимого Бродского, оказалось, что они любят одни и те же стихи.

Через неделю Громов пригласил её в театр на оперу «Садко», где он пел арию индийского гостя:

Не счесть алмазов в каменных пещерах,
Не счесть жемчужин в море полудённом —
Далёкой Индии чудес…

Они провели приятный вечер в театральном кафе.

Завораживающая красота, редкий цвет и внушительный размер – это всего лишь поверхностное описание этого печально известного «прóклятого» камня. Словно серийный маньяк, он убивал своих владельцев многие века. Началась его кровавая история в XVII веке в Индии. Синий бриллиант с фиолетовым отливом сразу же привлёк внимание путешественника и торговца драгоценностями Жан-Батиста Тавернье. В 1668 году он привёз камень во Францию, где продал королю Людовику XIV.

Впоследствии Жан-Батист был растерзан собаками, а король Людовик XIV встретил свою смерть от гангрены, которая развилась оттого, что он наступил на ржавый гвоздь. Алмаз «Надежда» перешёл к другому правителю, Луи XVI, который подарил великолепный камень своей возлюбленной – МарииАнтуанетте. Как известно, жизнь этой женщины оборвалась на гильотине 16 октября 1793 года. По слухам, во время казни на груди у Марии-Антуанетты висела подвеска с алмазом «Надежда».

Затем таинственным образом прóклятый камень пропал из поля зрения общественности на два десятилетия. Обнаружился он (вернее, его часть) в 1813 году в одном из ювелирных магазинов Лондона. Там его купил англичанин Генри Фрэнсис Хоуп, который впоследствии завещал драгоценность своему племяннику Генри Томасу. Но долго наслаждаться роскошным наследством у Генри Томаса не вышло: он скоропостижно скончался практически сразу же после того, как бриллиант стал принадлежать ему. Затем обладателем камня стал лорд Фрэнсис Хоуп, который подарил его своей невесте Мэй Йохе. Через год после их свадьбы мужчина обанкротился, и они были вынуждены продать камень. Однако проклятие камня не оставило их семью. Как только финансовое положение пары стало более стабильным, Мэй открыла гостиницу и назвала её «Голубой алмаз». Не прошло и полугода, как она сгорела дотла. Сама женщина умерла в нищете.

Впоследствии владелицей камня стала американка Эвелин Уолш МакКлин. Она так любила этот красивый алмаз, что хранила его под подушкой и любовалась им при каждом удобном случае. Сын Эвелин погиб в автокатастрофе, а муж спился и попал в сумасшедший дом. Женщина так и не смогла оправиться от горя и в скором времени сама скончалась.

Любопытно, что вторая часть знаменитого индийского бриллианта была куплена английской влюблённой парой. Десятого апреля 1912 года новые владельцы камня поднялись на борт лайнера в порту Саутгемптона. Это был «Титаник». Согласно одной из версий, именно этот прóклятый алмаз виновен в трагической судьбе легендарного судна и гибели полутора тысяч человек на нём.

Сегодня уцелевшая часть бриллианта «Надежда» хранится в Смитсоновском музее. Однако многие считают, что кровавая история камня не закончится, пока он не будет возвращён на свою родину, в Индию.

Наташа отложила книгу и обвела взглядом комнату. Она всё чаще думала о Громове и ничего не могла с этим поделать. Что-то в нём заставляло Наташу становиться другим человеком, не таким чётким, сухим и жестковатым, каким она обычно была на работе. Она боялась признаться себе в том, что Данила ей очень нравится. Надоедливые мысли долго не давали уснуть. Подушка казалась жёсткой, как камень. Наконец она забылась тяжёлым сном…

Наташа опять собиралась в театр. Она сидела у туалетного столика и примеряла украшения. Сегодня ей хотелось быть особенно красивой. Но вдруг…

– Тсс, – шепнул Данила, поглаживая указательным пальцем её мягкие губы. – Кажется, я знаю, что нужно делать.

Он крещендо запел арию индийского гостя «Не счесть алмазов в каменных пещерах…», а затем схватил мигающий ярким светом кровавый алмаз и швырнул его в зеркало. Осколки посыпались ей на голову, на плечи, на туалетный столик. И вдруг она услышала настойчивый и очень громкий мамин голос:

– Сделай то, что должна. Всё зависит от тебя. Сделай это сейчас… Доченька!

Наташа открыла глаза. Над кроватью стояла Людмила Павловна. От неё привычно пахло витаминами, йодом и ещё какими-то лекарствами.

– Тебе, видимо, снилось что-то нехорошее, Таточка. Пойдём, ужин готов.

А в пятницу грянул скандал. Из комнаты балерин пропали старинные драгоценности. В коммуналку зачастили следователи, нудно допрашивали жильцов, снимали отпечатки пальцев, о чём-то вполголоса переговаривались с сёстрами Ефимовыми, стойко пахнущими валерьянкой. Среди жильцов царили разброд и шатание. Все как-то притихли и подозрительно взглядывали друг на друга, встречаясь на кухне. Поползли слухи, что грабитель вынес ювелирные украшения с изумрудами, сапфирами и бриллиантами общей стоимостью около ста восьмидесяти тысяч евро, а также пятьдесят тысяч долларов, которые сёстры копили на новую отдельную квартиру и приготовили для первого взноса.

На пальце у Наты много лет тускло поблёскивало старинное кольцо с жемчужиной, подаренное родителями на совершеннолетие. Вдруг эта жемчужина за один день почернела, и мама, суеверно боявшаяся приворотов, наговоров, сглазов и прочей колдовской дребедени и внимательнейшим образом ежедневно проверявшая коврик перед входной дверью на предмет заговорённых иголок, убеждённо заявила, что украшение приняло на себя особо сильный сглаз, направленный на Таточку злостными министерскими завистницами. Сегодня Ната по многолетней привычке зачем-то надела его вновь.

Низкорослый лысоватый следователь, который по очереди обходил все комнаты, внимательно уставился на злополучное кольцо.

– Следователь Аникушин Степан Геннадьевич. Проведённые следственно-разыскные мероприятия показали, что в четверг в квартире в полном одиночестве длительное время находились только вы, Наталья Петровна. И похоже, именно вы хорошо знали, где и какие драгоценности хранятся в комнате Ефимовых. Так что попрошу до выяснения всех обстоятельств город не покидать. Ваш паспорт!

Наташа попыталась пошутить:

– К сожалению, быть красивой в новом паспорте у меня тоже не получилось.

Но следователь строго сказал:

– Беру с вас подписку о невыезде, гражданка Киселёва. Вызовем на допрос повесткой, ждите.

Наташа вспыхнула от негодования, но молча всё подписала. В четверг она действительно брала отгул, но всего лишь затем, чтобы он не пропал. В этот день она сделала генеральную уборку и наслаждалась своей любимой книгой «Одержимые блеском» Аджи Рейден о драгоценных камнях. Так, похоже, сон в руку. Вот попала как кур в ощип!

После ухода следователя нужно было хорошенько подумать. Итак, спокойно, Наталья Петровна. Спасение утопающих – дело рук самих утопающих. Рассмотрим подозреваемых. Начнём от двери. Дядя Коля Никаноров. Денег нет, а выпить любит. Дверь в его комнату – напротив Ефимовых. Заскочить и взять то, что плохо лежит, – дело трёх минут. Да и детективов он начитался.

Шурик. Трусоват, конечно, паренёк. А вот повод у него тоже есть. Сейчас все пересдачи платные. Даже Тамару с её слепой материнской любовью исключать нельзя. Подождите-подождите… Вспомнилось, что в четверг, когда Наташа мыла пол, хлопала дверь. Как она могла забыть! Она ещё выглянула посмотреть, кто это. И увидела Шурика! Он широкими шагами промаршировал к себе, прижимая к груди коробку с новой микроволновкой. И да, Наташе показалось, что она совсем не тяжёлая. А что на самом деле было в этой коробке? Позвонить Альке? Опасно, ведь ключи от коммуналки могли остаться и у Шишковых, и у Гальпериных, и даже у Морозовой. Конечно, Алька в последнее время сюда зачастила… Господи, о чём это я? Нет, только не она!

Коммуналка странным образом сплачивает людей. Они много лет живут вместе, видятся каждый день. Коммуналка учит верить и не верить друг другу, ссорит и сдруживает, заставляет ненавидеть и любить.

Тата всем сердцем любила свою коммуналку и людей, её населяющих. Гальперины, Шишковы, Ефимовы, Малашуки, дядя Коля – да все они почти родные. Невозможно было даже на минуту подумать о ком-то из них как о преступнике.

Тогда кто вор? Странным образом заселившийся прямо перед ограблением Данила Громов? Не похоже, он такой открытый, милый и обаятельный. Нет, нет и нет!

Думай, Наташа, думай! Расстроенная, Ната решила выпить чаю и ещё раз хорошенько поразмыслить над ситуацией. Распахнув дверь, чуть не наткнулась на дядю Колю, который вдруг старательно и суетливо стал отряхивать свои видавшие виды брюки.

– Что это вы здесь отираетесь? Денег в долг не дам!

Увидев серьёзное лицо и нахмуренные брови Киселёвой, дядя Коля по-своему подбодрил её:

– Да брось грустить, Ната, будет и на нашей улице мордобой и попойка! Всё найдётся, наши это сделать точно не могли.

Поставив чайник, она попыталась зажечь огонь, но электрозажигалка почему-то не работала. Подумала: «Папа придёт нескоро. У родителей сегодня вторая смена. Кто б мог починить? Схожу к Даниле!»

Громко стукнув в дверь с номером четыре два раза, Наташа решительно ворвалась в комнату и застыла. Дверь сама захлопнулась от сквозняка с пушечным выстрелом.

Дверцы голландки были открыты. Данила согнулся у печки в странной позе. Растерянное лицо было измазано сажей, а в руках он сжимал железную старинную шкатулку с вензелями.

– Это не то, что ты подумала…

Наташа рванулась с места и через полминуты была в своей комнате.

Когда вечером в дверь постучали, она была уверена, что это он. Данила в новом тёмно-синем костюме выглядел очень презентабельно.

– Ты позволишь мне снять пиджак? Сможешь увидеть мои подтяжки. – Он многозначительно поднял брови и улыбнулся.

Наташа покраснела и вздёрнула подбородок:

– Да пожалуйста!

Данила прошёлся по комнате, взял раскрытую книгу, лежавшую на тумбочке.

– «Помолвочные кольца Виндзоров: прóклятый рубин, кармический сапфир и порочный изумруд». Хм… На тему дня, как говорится.

Наступила неловкая пауза.

Наташа подошла к окну. Звёзды поблёскивали, как сверкающие грани драгоценных камней. Щемящее чувство тоски не покидало её. Мир – яркий, радостный, счастливый – рухнул в одночасье. От него ничего не осталось. Разочарование – самое сильное из человеческих чувств. Не обида, не ревность и даже не ненависть. После них хоть что-то остаётся в душе, после разочарования – только пустота. Неужели его обман оказался камнем, лежащим на их дороге к счастью? Ну что ж, придётся расстаться с мечтой. Вздохнув, она решительно повернулась к молодому человеку.

– Видишь ли, Данила, я успела рассмотреть шкатулку, которую ты хотел спрятать. Я всё поняла, там драгоценности. И я должна рассказать об этом следователю.

– Та-а-ак, Хичкок на один бок. В этом дурдоме болеют даже санитары. Этого-то я и боялся.

Наташа горько усмехнулась и посмотрела ему прямо в карие выразительные глаза.

– Ну и что ты будешь сейчас делать? Вырубишь меня, уложишь в ванну и зальёшь кислотой? Так у нас здесь коммуналка…

– Да я и сам не знаю, что делать. Я в полном отчаянии. Такие совпадения бывают, может быть, раз в столетие. Дурак, просто дверь забыл закрыть.

А потом резко схватил Наташу за плечи…

* * *

Собирая грибы, Громов думал: «Всё проходит, но всё остаётся. Ничего не уходит совсем, ничего не пропадает, а где-то и как-то хранится, хотя мы и перестаём это воспринимать. И разные случаи, хотя бы о них все забыли, всё-таки дают свои плоды. Вот поэтому-то хоть и жаль прошлого, но есть живое ощущение его вечности. Без него жизнь стала бы бессмысленной и пустою».

Размышляя, Данила подошёл к огромному полутораметровому муравейнику и стал наблюдать за его суетливой, но в то же время упорядоченной жизнью. К нему вела благоустроенная сеть проторенных муравьями троп и дорог. По одной из них несколько крупных муравьёв-носильщиков тащили добычу – зелёного, почти изумрудного, с перламутровой блестящей спинкой жука. Это зрелище напомнило Даниле события семилетней давности, так изменившие его судьбу.

Он не знал, кто пишет сценарий его жизни, но понимал, что чувство юмора у него определённо есть. Как можно ожидать встретить большие чудеса в космосе, например, если наш собственный мир полон самых удивительных чудес?! И улыбнулся, вспоминая.

…Он резко схватил Наташу за плечи. Он влюбился в эту серьёзную, строгую и нежную девушку с невероятным апельсиновым цветом волос с первого взгляда и намеревался бороться за своё счастье.

– Так ты подумала, что я… Как же ты могла?

Наташа попыталась вырваться.

– Подожди. Дай мне десять минут, послушай, и ты всё поймёшь. Когда я получал ордер в эту коммуналку, тётка в исполкоме пошутила, что в непростой дом меня заселяет. Мол, жил там до революции богатейший купец Елизаров и прославился тем, что скупал драгоценности. Он собрал такую коллекцию, что ему завидовали все богачи города. Ну а в революцию драгоценности экспроприировали, самого его, естественно, арестовали и сослали к чёрту на кулички, где он и пропал навсегда. В двадцатые – тридцатые годы многие пытались найти здесь остатки знаменитой коллекции: и полы взламывали, и подоконники отрывали, и стены простукивали, а потом всё затихло, забылось.

И вот лежу я в пятницу, о краже у Ефимовых размышляю: сапфиры, рубины, изумруд… И как-то параллельно, по ассоциации, что ли, думаю: «А вдруг и вправду где-нибудь лежат они, камешки купеческие, улыбаются?» Вскочил, стал комнату осматривать. Понял, что с 1917 года здесь ремонт делали как минимум раз восемь, всё заменили. И только печкаголландка со старинными изразцами осталась с тех времён. «Чем чёрт не шутит?» – подумал и стал аккуратно каждый изразец простукивать. Слух у меня отличный, музыкальный, ты знаешь. И вот показалось мне, что один изразец по-иному резонирует. Ну не рушить же печку из-за этого! Решил с фонариком внутрь заглянуть, а там рассмотрел кольцо стальное. Значит, что-то действительно изнутри в изразец вмуровано! Здесь такой азарт мной овладел, что схватил я кочергу, зацепил за это кольцо и рванул со всей дури! Шкатулка выпала! Именно в этот момент ты и влетела в комнату.

Я был так ошарашен, что ни о чём, кроме находки, думать не мог, поэтому сначала обтёр шкатулку от сажи и грязными дрожащими руками открыл её. Она доверху была набита перстнями, брошами, ожерельями, цепочками, серьгами. На дне лежали два браслета необыкновенной красоты. Я схватил самое скромное кольцо с изумрудом и помчался к ювелиру, который подтвердил подлинность камня и оценил его в весьма приличную сумму: «Знайте, молодой человек, это шедевр тонкой ручной ювелирной работы. Видите, на нём каждый из шести овальных гранёных бриллиантов окаймляет золотая витая вязь, присоединяя их к изумрудной шапочке, очень похожей то ли на жёлудь, то ли на скарабея. Сейчас таких мастеров уже не найдёшь. Да и камень чистой воды».

Сначала я невероятно обрадовался и почувствовал себя графом Монте-Кристо. Ещё бы: я нашёл настоящий клад! Но затем страшно растерялся, ведь найден он совершенно не вовремя: учитывая похищение у Ефимовых, я со своими камнями сразу же попадаю в число главных подозреваемых. Но потом успокоился, вспомнил, что по закону стоимость четверти клада достаётся нашедшему, и сходил куда следует. Теперь всё в порядке и всё законно.

А сейчас о главном. После развода, выбившего меня из седла, я думал, что недостоин счастья, что его уже не будет в моей жизни, и боялся даже мечтать о нём. Но теперь…

Он достал из кармана кольцо с изумрудом старинной огранки, напоминавшим жука с блестящей спинкой, в таком необычном обрамлении, что от него невозможно было оторвать взгляд.

– Можно, я надену его тебе на пальчик? Я люблю тебя, моя девочка.

Наташа плакала и не могла остановиться. Горечь, неизвестность, облегчение, радость, невероятность происходящего смешались в фантастический коктейль и не давали успокоиться.

Данила заглянул ей в заплаканные глаза:

– А ты знаешь, что слёзы имеют такой же состав, как и плазма крови? Это ценная жидкость, не трать зря. И вообще, мадам, наденьте нужное лицо, изображайте радость. Вам только что сделали предложение. Ну что? Теперь вместе? В горе и радости?

– Да!

– А можно я буду звать тебя Тусей?

Свадьба была шумной и весёлой. Когда пели друзья Данилы из оперного театра, на столе тонко звенели бокалы. Даже дядя Коля храбро спел соло свою любимую:

Всё будет, всё будет:
Коньяк, и цыгане,
И девки в ажурных чулках…

Ему азартно подпевал хирург Юрий Бранников, нежно приобнимая Алю Гальперину.

Преступников так и не нашли. Украденные у Ефимовых раритетные драгоценности и теперь разыскивает Интерпол. Однако специалисты сомневаются, что они будут найдены, так как воры в подобных случаях просто вынимают из украшений камни и продают их.

Через год после описываемых событий у Громовых родилась дочка Арина. Теперь только две семьи – Киселёвы и Громовы – живут в бывшей коммуналке. Однако на Новый год все её прежние жильцы по старой памяти собираются здесь. Наташа оставила работу в министерстве, окончила курсы геммологов при Birmingham City University и стала весьма авторитетным специалистом в этой области. Теперь драгоценные камни – это не только её хобби, но и высокооплачиваемая работа. Недавно к ней обращалась Национальная ассоциация Великобритании по вопросу проверки подлинности камня в короне королевы.

Тринадцать километров

Посвящается маме

Валентина Алексеевна выглянула в окно кабинета и покачала головой: за теплицей курил рослый семиклассник Михеев. Учиться Витя не хотел, учителя еле натягивали ему дежурные тройки, но в жизни мальчишка был расторопным и смышлёным.

Сейчаc директрису занимали другие мысли. Закончилась короткая вторая четверть, начались зимние каникулы. На пятое января она заказала тридцать билетов в цирк. Для сельских ребятишек поездка в город – большая радость. До столицы – сто шестьдесят километров. Немного, но, когда везёшь детей, всегда волнуешься. Валентина Алексеевна сходила к шефам на кирпичный завод, там выделили автобус. Правда, водитель ей не понравился, но директор сказал, что других нет и не будет.

С погодой в субботу не повезло: с самого утра порывистый неуютный ветер нёс крупные хлопья снега. Вместе с пионервожатой Алёной, не поступившей в прошлом году в пединститут, проверили, тепло ли одеты дети. Выехали рано, поэтому успели в музей, пообедали в кафе, а в три часа началось цирковое представление. Поглядывая на акробатов, Валентина Алексеевна озабоченно пересчитывала детей. Лица их светились счастьем. Когда на арене появлялись клоуны, оглушительный хохот простодушного Михеева взлетал под самый купол.

Выехали уже в сумерках. В автобусе было тепло и весело, Михеев изображал укротителя, корчил зверские рожи. Через час усталость взяла своё, все затихли, задремали. Валентина Алексеевна не спала, задумчиво посматривала в окно. Когда до дома оставалось километров пятьдесят, мотор внезапно взревел, чихнул и заглох.

Водитель сплюнул:

– Во цирк! Сломались!

Постепенно автобус остывал, все задвигались, зашушукались, стали застёгиваться.

– Адам! Нужно что-то делать, иначе дети замёрзнут!

– А я при чём? Это ваши дети.

– Ну, знаете! А автобус, между прочим, ваш. И я не умею его чинить! И не ухмыляйтесь, не та ситуация.

– А чё мне – плакать? Оплата у меня почасовая. Часики тикают, денежки капают. Кожух и валенки тёплые, рукавицы меховые. Хоть всю ночь могу сидеть. Да и генератор ремонту не подлежит.

– Адам! Вам придётся пойти за помощью. Двадцать градусов мороза! Пожалуйста, я вас очень прошу. Мы не можем рисковать здоровьем детей.

– Га-га-га! До ближайшего посёлка тринадцать километров. Метель вон разгулялась. Я что, похож на идиота?

– На этот счёт я оставлю своё мнение при себе. Дети! Встали! Давайте попрыгаем! Раз, два, три!

Раз, два, три! Адам, время идёт. Через час мороз усилится, собирайтесь, вы ведь мужчина, в конце концов!

– Сказал, не пойду.

– Вы, конечно, очень продвинутый человек, долго сидели, много о чём думали… Вот и подумайте…

– Не трави баланду. Я ж только год быком отпахал, а потом меня оправдали вчистую!

– Ну вот что! Раз так, тогда за помощью пойду я! Слушайте меня внимательно, Адам. Вы пойдёте в ближайший лесок, нарýбите дров, разведёте костёр рядом с автобусом и будете греть детей. Вы будете следить, чтобы никто из них не обморозился, будете бегать с ними, будете рассказывать им сказки, чёрт побери! И видит бог, если хоть с одним ребёнком что-нибудь случится, я железно обещаю вам второй срок. Как там у вас говорится? Зуб даю! Дети, всем слушать Адама Антоновича! Спать нельзя. Каждый присматривает за своим соседом. Михеев! Витя! Ко мне! Ты остаёшься за старшего. Я вернусь на другом автобусе часа через три.

– Алексеевна! Ты что? Совсем сдурела? Куда ты в таком прикиде собралась? Наклонись, я тебе что-то скажу. Я ж не бездарный фраер. Да я б сразу же пошёл, но я только после операции, грыжу удалили, сетку подшили, стеснялся сказать. Не дойду…

– Всё, тем более не обсуждается. Кожух не возьму: детям.

Итак, двинулась, быстро зашагала в сторону Ворнян, прикидывая, когда доберётся, хватит ли сил и везения. Между тем сумеречные дали с еле различимой полосой смутно синеющего леса сначала заквасились жидким грязным клейстером, как будто занавесились захватанной серой кисеёй, а затем потонули в мутном, медленно зыблющемся желе. В голове вертелись планы спасения. Легче было цепляться за мысли старые и проверенные, чем изобретать новые. Она так и делала, берегла силы и с надеждой глядела вперёд, надеясь увидеть хоть какой-нибудь признак жизни: огонёк, лошадь, избу. Но ничего не могла различить, кроме мутного круженья снежных вихрей. В будний день хоть какая-нибудь машина проехала бы. А так остаётся надеяться только на себя. Позёмка мчалась по дороге, вихрилась и кружила, выписывая замысловатые кренделя. Экономя входящий в лёгкие колючий воздух, стала, подлаживаясь под ритм ходьбы, вспоминать стихи:

Метели летели, метели мели,
Метели свистели у самой земли…

Мело, мело по всей земле
Во все пределы…

Гуляет ветер, порхает снег,
Идут двенадцать человек…

Мёртвое поле, дорога степная!
Вьюга тебя заметает ночная…

Тьфу-тьфу-тьфу!

Совсем стемнело. Не было видно ни туч, ни звёзд. Путь в кромешной темноте казался нескончаемым. Вокруг не было других ориентиров, кроме сугробов по бокам дороги высотой в половину человеческого роста. Километров через пять Валентина Алексеевна притомилась, её знобило. Снег толщами косо мчался с однообразной тёмной небесной свободы и устраивал дикую пляску. В поднимающемся водовороте ветер не давал идти, горстями швырял в лицо колючие льдинки так, что перехватывало дыхание. В снежной круговерти слышались только шипящий свист и подвывание, напоминающее волчье.

Старая волчица тяжело бежала по полю вдоль дороги. Час назад она удачно поохотилась, тяжёлый живот с набухшими сосками волочился по снегу. Проследила взглядом за тёмной фигурой, бредущей по дороге, вспомнила своих волчат, заторопилась к норе.

Начался буран. На земле и в небе выло и ревело. Холодный стальной ветер дул всё неистовее, обжигая лицо и дыхание. Кожа рук и ног давно уже стала нечувствительной, модные ботики почти не грели. Ресницы и волосы заиндевели. Усталость от этого бесконечного преодоления была такой, что Валентина Алексеевна уже перестала обращать внимание на холод. Силы оставляли её. Поскользнулась на ледяной колее, спрятанной под снегом, и упала. Вот оно, блаженное состояние покоя. Лень шевелиться, лень думать. Дремота клонила, она проваливалась в тёмную нирвану. Снились подвалы инквизиции. Испанский сапожок, изощрённый инструмент пытки, тисками сжимал левую ногу. В подземелье горел огонь, нестерпимый холод отступил. Спать, спать…

В горнице тихо, только мерно тикают ходики. Во дворе надрывается рыжий петух Генерал. Пора вставать. Сегодня нужно сеять озимую рожь. Стукнула в сенях дверь, послышались лёгкие шаги, звяканье подойника. Мать вошла в избу с молоком. Завязала в тряпицу обед на поле: картошку в мундире, соль, лук, огурцы с огорода, нарезанную черняшку. Хлеб пекут сами – большие ржаные ковриги килограмма на три лежат под полотенцем с петухами. Батя любил такой хлеб.

Память об отце будто тисками сжала сердце, перенесла в далёкий июльский день, когда он уезжал на фронт. Сильный, крепкий тятя сидит на коне, Сонька с Иркой цепляются за его сапоги, плачут, Мишка ревёт белугой на руках у матери.

– Ну вот что, девчата, отставить ето мокрое дело. Скоро побьём немца, и вернусь. А пока что вы мамке помощницы. Валя, ты старшая. Остаёшься за меня.

А в 1944‐м пришёл серый конверт: Филиппов Алексей Дмитриевич в июле 1943‐го пал смертью храбрых на Курской дуге. И всё. Теперь уж не успокоишь сама себя: вот вернётся отец, будет полегче. Не вернётся.

Валя косит, жнёт наравне со взрослыми, и боронуволокушу таскает, и тяжеленный плуг. Если уж совсем невмоготу, не плачет, только крепче стискивает в кулачки натруженные руки…

Лютый мороз сковал лицо. Снег пышно и жёстко, как серебряная парча нарядного гроба, по-хозяйски ложился на пуховый платок, на всё её скрючившееся тело.

…Раздаётся голос матери: «Ну, Валя, впрягайся. Знаю, что тяжко. Но тебе уже пятнадцать».

Валя тянет соху. Сошники крошат почву, ноет поясница. Увязая в холодной земле, упираясь изо всех сил, она идёт и идёт вперёд.

Но что это? Где-то плачут дети! Соня, Ира, Мишенька, белобрысая Галя, кудрявая Оля, Люда с тоненькими косичками, вихрастый Михеев, рыжая веснушчатая Люся, голубоглазый красавчик Коля, нежная тихоня Лена, серьёзный Петя в очках… Что случилось? Почему они плачут? Я старшая, я должна им помочь!..

Пробуждение было тяжёлым. Неимоверным усилием воли, разлепив смёрзшиеся ресницы, открыла глаза. Дорога лежала перед ней белая и стерильная, как марля. Господи, куда идти? Кажется, в эту сторону. С трудом поднялась, сжала одеревеневшие руки в кулаки и тяжело зашагала, увязая в снегу, еле волоча непослушные ноги. В голове стучало: «Главное – дойти! Доползти! Спасти!»

И вдруг ветер сменил направление и, продувая насквозь одежду, стал сильно подталкивать её вперёд. Из противника он неожиданно превратился в союзника. Внезапно что-то серое возникло из белой мглы. Подойдя ближе, поняла: это кирпичная стена, источающая ледяной холод. Опираясь на неё, дотащилась до двери и в тусклом свете лампочки прочитала: «Ворнянская музыкальная школа».

Посёлок спал, светил только фонарь у магазина. Она долго стучала в окно директора местной школыинтерната и, когда он распахнул дверь, упала ему на руки и захрипела:

– Скорей! Там дети! Срочно трактор, тёплый автобус, горячий чай в термосах, одеяла, валенки, врача!

– Э, милая моя, врача тебе самой нужно, ты, видать, щёки отморозила. Сколько ж ты прошла, девонька? Маша, тащи спирт скорее!

Всё закончилось благополучно. Помощь прибыла. Детей перевели в нагретый автобус, напоили горячим. А они, перебивая друг друга, всё рассказывали, как Адам Антонович развёл им костёр до самого неба, как все по очереди грели ноги, запихивая их в его громадные меховые рукавицы, как шофёр научил их петь прекрасную песню «Мурка», а когда он надолго ушёл в лес за очередной охапкой сучьев, огонь чуть не погас, но Михеев догадался проколоть запасное колесо и поджечь его… Валентина Алексеевна, не скрывая чувств, смеялась и плакала, обнимая своих родненьких перебинтованными руками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Технология создания миллефиори заключает в себе выдувание и вытягивание стеклянных прутов, в середине которых образуется цветной рисунок, проявляющийся только на срезе. Он создаётся наслоением цветных стеклянных нитей на стержневую часть. Далее прут разогревают в раскалённой печи до гибкого состояния и вытягивают в тонкие длинные прутики. При этом рисунок сжимается в своих размерах и становится практически филигранным. Затем остывшие длинные прутики режут на более короткие и, соединив между собой в пучок, снова греют и вытягивают в один длинный прут. И так до тех пор, пока мастер не останется доволен образовавшимся на срезе изображением. После этого прут нарезают на мелкие пластинки шириной до шести миллиметров. На срезе такой пластинки, которая и называется муриной, можно увидеть необыкновенно красивый узор в виде цветка, ромба, колечка, сердечка с красочными разводами. Множество таких плашек-мурин и наносят путём накатывания на разогретый стеклянный сосуд, который после необходимой обработки становится похож на цветочную поляну. – Здесь и далее примеч. авт.

Вернуться

2

Надтачивать – удлинять.

Вернуться

3

Отведки – традиционный обычай поздравления (отведывания) молодой матери после родов.

Вернуться