# Роковой оберег Марины Цветаевой

Мария Спасская

До Жени Колесниковой с трудом доходили слова следователя, рассказывавшего о том, что произошло ночью в их доме. Неизвестный застрелил ее маму, Марьяну Колесникову, а маленький брат Юра бесследно исчез! Вскоре выяснилось: с места преступления похищены старинные часы, которые Марьяна, в молодости работавшая экскурсоводом, получила в дар от русского эмигранта в Париже. Много лет назад великий русский поэт Марина Цветаева считала этот брегет своим оберегом. Она верила в легенду – раньше часы принадлежали самому Наполеону, принося ему удачу. Когда блистательная Марина лишилась их, в ее жизни наступила черная полоса… Брегет должен был охранять семью Колесниковых, но стал причиной несчастья. И теперь его поиски могут привести к похитителю и убийце…

Владелец антикварного магазинчика месье Жандре нервничал. Вот уже битый час в зале прогуливалась девица, ничего не покупая и ни о чем не спрашивая. Девица была самая обычная, невысокая, полненькая, в очках, с прямыми пепельными волосами, расчесанными на прямой пробор и забранными назад в незамысловатую прическу, скрытую под неброской шляпкой. Такие девицы толпами расхаживали по Парижу, но мало кто из них заглядывал в пыльный полуподвал с потрепанными временем безделушками в самом конце улицы Бонапарта и уж тем более, никто не тратил свое драгоценное время, простаивая у витрин. «Должно быть, воровка», – мелькнуло в голове у месье Жандре, но антиквар тут же с негодованием отринул эту мысль. «Да нет, на воровку не похожа. Скорее, малышка просто застенчива». Раздираемый противоречиями владелец магазина не спускал глаз со странной посетительницы и как только заметил, что внимание ее привлекли карманные часы на цепочке с альманахом и репетиром, заметно оживился:

– Мадемуазель желает поближе посмотреть брегет Наполеона? – учтиво осведомился продавец.

Марина вздрогнула и жадно впилась глазами в лицо сухонького горбатого старика, удивительно похожего на колдуна из сказок Гофмана. Старик был так мал, что почти не возвышался над прилавком, и Марина не заметила его раньше. Воспитанная на немецком романтизме, девушка воспринимала мир сквозь призму удивительных историй о рыцарях и прекрасных дамах, которые мама – талантливая пианистка с немецкими корнями в родословной – частенько читала им с сестрой. Собеседник М. точно вышел из одной из сказочных историй и как будто прочел ее мысли. Брегет приковал внимание девушки с первого взгляда, и, хотя об этом ни слова не было сказано на сопроводительном ярлычке, Марина сердцем почувствовала, что это Его вещь! Вот уже больше года Бонапарт был страстью и болью Марининой жизни. Как то, роясь в библиотеке отца, пятнадцатилетняя дочь профессора Московского университета Ивана Цветаева натолкнулась на роман Ростана «Орленок», героем которого был французский император Наполеон I. В книге увлекательно говорилось о его единственном законном сыне, рожденном от австрийской эрцгерцогини Марии Луизы, которую Бонапарт никогда не любил. Невзлюбила толстую австриячку и Марина, страстно жалея кокетливую авантюристку Жозефину, до последних дней Наполеона державшую в своей маленькой ручке его отважное сердце. Однако любимая Жозефина не могла родить наследника французского престола, и император вынужден был с ней расстаться. История любви, убитой во имя долга, потрясла впечатлительную девушку до такой степени, что Марина отправилась в книжные магазины на Кузнецком мосту и скупила все имеющиеся портреты как самого Бонапарта, так и его сына Франсуа Жозефа Шарля, в трехлетнем возрасте навсегда разлученного с отцом. Юноша получил титул герцога Рейхштадтского и вошел в историю как Орленок, ибо орел был геральдическим символом Наполеона. Орленок умер от чахотки в двадцать два года, так и не успев стать орлом. Совсем недавно от этой же страшной болезни скончалась мать девушки, оставив Марину и трех других детей – родную Маринину сестру Анастасию и единокровных Леру и Андрюшу – на попечение профессора, и подобное совпадение особенно потрясло впечатлительную поэтессу. Этого слова Марина не любила. Цветаева предпочитала, чтобы о ней говорили – поэт, ибо, сколько себя помнила, все время сочиняла стихи и относилась к своему занятию очень серьезно. Настолько серьезно, что с энтузиазмом взялась за перевод ростановского «Орленка» и более полугода жила жизнью молодого герцога Рейхштадтского. Загоревшись идеей оформить свою комнату в отчем доме, расположенном в Трехпрудном переулке, в стиле ампир, неугомонная поклонница Наполеона объехала Москву в поисках обоев с «пчелками». Но, не найдя императорских «пчелок», удовлетворилась обоями темно красными, усыпанными золотыми звездами, и почти на каждую звезду приколола по портрету Бонапарта. А над письменным столом, за которым трудилась над стихами, Марина повесила овальный потрет герцога Рейхштадтского работы Лоренса. Подбирая рифмы, она любовалась на нежное личико мальчика лет девяти, задумчиво глядящего вдаль огромными темными глазами и словно видящего там, в будущем, свою печальную судьбу. Не успокоившись на достигнутом, Цветаева пошла дальше. Как то отец, заглянувший в комнату дочери, был потрясен кощунством – в киоте вместо иконы красовался портрет завоевателя корсиканца. Разгневанный профессор стал требовать вернуть икону на место, однако Марина, неистово сверкнув глазами, схватилась за подсвечник, как за оружие, с самым недвусмысленным намерением до последнего отстаивать свои святыни и ясно давая понять отцу, что он для нее не авторитет. Смущенный и расстроенный порывом М., Иван Владимирович закрыл за собой дверь, уважая право дочери на собственное мнение. И вот в окружении драгоценных реликвий Марина, запершись у себя в комнате, с утра до ночи переводила «Орленка». Вдохновенно работала она до тех пор, пока не узнала, что русский перевод уже существует. Мгновенно охладев к работе, Цветаева забросила Ростана, ведь его уже касались чьи то руки, шептали чьи то уста, подбирая слова и рифмы, а быть второй Марина не хотела. Тогда беспокойным духом шестнадцатилетней сумасбродки завладела новая мысль – проехаться по местам своего героя, посетить его могилу и посмотреть на великую Сарру Бернар в роли Орленка. Профессор Цветаев, занятый созданием музея изящных искусств, больше не вмешивался в жизнь дочери, и когда та выразила желание отправиться во Францию для учебы, только развел руками.

Прибыв в Париж, Марина принялась ходить по музеям, набираясь впечатлений о своем кумире, а вечерами отправлялась в театр на Ростана. Сжигаемая фанатичной любовью к Бонапарту, Марина пробиралась за кулисы и умоляла Сарру Бернар подписать открытки, на которых великая француженка была изображена в роли Орленка. Когда Марина наведалась за кулисы в третий раз, Сарра не выдержала напора бесцеремонной русской и, выхватив протянутую открытку, размашисто черкнула через все свое лицо «Это не я!», внизу поставив автограф. Эта спонтанная выходка отрезвила поклонницу, тем более что пожилая Бернар не так уж и походила на юного герцога Рейхштадтского, как его рисовала себе Марина. После обидного конфуза с театрами было покончено, но оставалось еще немало мест, где можно было найти Его следы. В Париже Марина решила поселиться на улице Наполеона, но, к ее огорчению, таковой здесь не оказалось. Зато нашлась улица Бонапарта, на которой и сняла квартиру юная Цветаева. Маленькая и узкая улочка вся, как будто специально, состояла из книжных магазинов и антикварных лавочек, по которым без устали прогуливалась шестнадцатилетняя почитательница героического корсиканца в надежде отыскать что-нибудь еще о своем божестве. Мариной было куплено немало вещей, напоминающих о Бонапарте, а в тот день ей попались новые сокровища: старый истрепанный календарь с Его изображением, пара фарфоровых чашек, одна с Наполеоном, другая – с Жозефиной, и вот теперь – Его брегет!

Девушка отвела завороженный взгляд от морщинистого лица гофмановского колдуна и недоверчиво спросила:

– Это точно Его часы?

– О да, мадемуазель! – широко улыбнулся маленький горбун, обнажив редкие зубы. От этой улыбки по спине у М. пробежал холодок – на мгновение старик напомнил ей Мышатого[1], серого, длиннорукого, лишенного шерсти, завладевшего в пятилетнем возрасте всеми ее помыслами и ставшего ужасом и любовью ее детства. Это он, Мышатый, или, как еще его называла Марина, Черт, обитавший в комнате Леры на застеленной кровати старшей сестры, передавал ей привет из детства и делал знак, что перед девушкой простирается горизонт бесконечных возможностей. Хозяин лавочки, заметив смятение посетительницы, сверкнул бесцветными глазами Мышатого и с воодушевлением продолжал: – Эти дорожные часы с альманахом и репетиром Наполеон заказал в мастерской Бреге за месяц до своего Египетского похода. Часы проделали с корсиканцем весь его героический путь, он верил, что именно они приносят ему удачу. Бонапарт не расставался с брегетом вплоть до тысяча семьсот девяносто восьмого года. Он потерял часы во время битвы у пирамид, и, хотите верьте, мадемуазель, хотите нет – судьба Бонапарта тотчас же переменилась. Я думаю, вы знаете, как он закончил свои дни.

– Да, знаю, – чуть слышно прошептала ошеломленная девушка. И, все еще не веря в удачу, выдохнула: – Откуда они у вас?

– Принес сын булочницы с улицы Ля Фер, – небрежно откликнулся антиквар. – Все знают, что отец этой уважаемой женщины во время Египетского похода служил при штабе императора и прошел бок о бок с Наполеоном весь его тернистый путь. Сын булочницы говорит, что дед нашел этот брегет в тот самый момент, когда пушечное ядро накрыло его самого и его боевых товарищей. Тяжелое ранение помешало младшему адъютанту вернуть утерянный брегет хозяину, хотя он и знал, чья это вещь. Ну, а потом у доблестного воина императорского войска больше уже не было такой возможности.

– Зачем же сын булочницы продал вам брегет? – осведомилась Марина, твердо решив, что непременно купит часы у сказочного человечка. – Это же настоящая реликвия!

– О да, мадемуазель, вы совершенно правы! – возбужденно подхватил старик. – Это реликвия, и еще какая! Однако неделю назад старуха умерла, а сын ее совсем не сентиментален, – вздохнул владелец магазина. И, понизив голос, добавил: – Молодой булочник принес часы мне, заявив, что брегет зовет его на подвиги и подбивает покорить мир. Но юноша желает провести жизнь не в боях и сражениях, а в кругу семьи, тем более что в начале апреля он только только женился. Если у мадемуазель есть желание покорить мир, брегет будет ей верным помощником.

Наблюдая, как покупательница открывает сумочку, доставая из нее деньги, антиквар учтиво предложил:

– Может, желаете взглянуть на что нибудь еще?

– Благодарю, вы ангельски добры, – откликнулась Марина осипшим от волнения голосом. – Но я, пожалуй, ограничусь брегетом.

Внутри нее все пело: часы самого Наполеона, которые привели корсиканца к славе! Цветаева не сомневалась – ей уготована великая судьба.

Убирая покупку в обшитую бархатом коробку и заворачивая коробку в шуршащую синюю бумагу, месье Жандре мысленно хвалил себя за сообразительность и отличное зрение, позволившее ему издалека рассмотреть выглядывающий сквозь как бы случайно прорвавшуюся упаковку лик Наполеона, изображенный на потрепанном календаре из соседней букинистической лавочки. С букинистом антиквар находился в приятельских отношениях и нередко сам оказывал соседу подобного рода пустяковые услуги. Бизнес держался на доверчивых туристах, и не было ничего зазорного в том, чтобы украсить старинную вещь цветистой легендой, выбрав для этого персонаж, милый сердцу покупателя.

* * *

Городок у нас маленький, и до любого места добираешься на машине за десять минут. На это я и рассчитывала, выходя утром из дома. Одного я не учла – перекрывшего мне дорогу грузовика. Часы показывали без пяти десять, и я старалась на них не смотреть, чтобы не дергаться понапрасну, но глаза помимо воли тянулись к циферблату на приборной доске. Опоздать на планерку в газете, где я работаю, равнозначно преступлению, Людмила Викторовна такого не прощает. Наш главный редактор мило улыбнется, с понимающим видом выслушает оправдания и даст такое задание, что только держись. Хорошо, если отправит беседовать с представителем управляющей компании выяснять причину перебоев с отоплением на улице Чкалова, а то и того хуже – пошлет в Банный лес составлять ежедневный отчет о том, как протекает месячник по уборке мусора среди предприятий города. Главный печатный орган Лесного городка должен освещать все городские события, и кому то необходимо разгребать авгиевы конюшни муниципальных проблем, поэтому неприятная работа ложится на плечи самых нерадивых сотрудников. А кто у начальства считается нерадивым? Правильно, тот, кто опаздывает.

С трудом дождавшись, когда грузовик закончит маневрировать, разворачиваясь и выезжая со двора, я вдавила педаль газа в пол и на всех парах понеслась в редакцию. Хотя красотами природы любоваться было некогда, душа все равно радовалась и пела, когда мимо окна проносились живописно припорошенные снегом мохнатые ели и высоченные корабельные сосны, перемежающиеся черно белыми вкраплениями берез. Если справа от шоссе мелькали среди деревьев частные дома, виднелись разноцветные черепичные крыши коттеджей, то слева проскакивали аккуратные муниципальные строения, регулярно освежаемые краской и штукатуркой. Лесной городок так называется не случайно, ибо располагается в самом настоящем лесу. К нему из Москвы ведет единственная дорога, сужающаяся до улицы, проходящей через весь город и упирающейся в лесничество. От главной улицы вправо и влево отходят улочки и переулки, которые в совокупности и образуют Лесной городок. До недавнего времени наш город считался закрытым, на въезде стоял шлагбаум, и попасть сюда можно было только по пропускам. Теперь же пропускной режим упразднили, и любой желающий может наведаться в Лесной городок и покататься на горных лыжах. На Пирожной горе есть вполне приличный горнолыжный спуск, установлены два подъемника, и все любители зимних забав съезжаются сюда с досками и лыжами. Недалеко от лесничества возвышается поросшая высоченными елями гора Колбаска. Она не так крута, как Пирожка, зато у ее подножия бьет родник, из которого горожане берут для питья сладкую и чистую родниковую воду, пренебрегая водопроводом и покупной магазинной водой. Теперь мало кого удивляют взрывы, доносящиеся с территории градообразующего предприятия НИИ «Геофизика», а в первое время москвичи, купившие квартиры в здешних новостройках, выбегали во двор посмотреть, не началась ли война. Жители столицы охотно селятся у нас, ибо местной инфраструктуре может позавидовать самый престижный район Москвы. В недавно отстроенном спорткомплексе имеется вполне достойный тренажерный зал и очень приличный бассейн, а также футбольное поле и боксерский ринг. В общем, есть чем себя занять рядовому горожанину в свободное от работы время. Поэтому пьяных в городе практически не бывает, во всяком случае если они и появляются, то не бродят по улицам в поисках приключений, как делает это большинство обитателей столицы, а, как и в советские времена, когда город был закрытым, тихо мирно расходятся по домам, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания. При кажущейся пасторальности картины у нас иногда случаются происшествия, и я как начинающий журналист не упускаю случая об этом написать. Но, честно говоря, особого таланта к подобного рода журналистике не чувствую и с гораздо большей охотой освещаю события культурной жизни города, такие, как передвижные выставки, театральные постановки и гастроли заезжих цирковых трупп, которыми нас балуют чуть ли не каждую неделю.

Я свернула на Пионерскую к зданию редакции, расположенной на втором этаже старого дома с портиком и колоннами, построенного еще до войны. На первом этаже обосновались библиотека и магазинчик компьютерных принадлежностей, а второй этаж целиком и полностью отведен под нужды городской газеты. Как выяснилось, гнала я не зря и прибыла как раз вовремя – все наши еще были в кабинете начальства, ибо в здании стояла благостная тишина, хотя обычно стоит невообразимый шум. Рабочая, так сказать, обстановка. Взбежав на второй этаж, я вихрем пролетела по коридору и, сбавив ход, степенно вошла в кабинет главного редактора, присев на стульчик у двери и сделав вид, что сижу здесь давным давно. В кабинете, как всегда в конце планерки, царило оживление. Закончив обсуждение статей в только что вышедшем номере, коллеги разбирали задания на следующую неделю, толпясь у стола главного редактора. Но, как я ни старалась пробраться в кабинет как можно тише, мое появление все же не прошло незамеченным. Людмила Викторовна выглянула из толпы подчиненных, ознаменовала мой приход холодной улыбкой и на вялое приветствие ответила со сдержанным оптимизмом:

– Вот Женя Колесникова про узбеков и напишет.

– Что я должна про них написать? – насторожилась я.

– Про драку с поножовщиной на остановке, – пояснила главный редактор. И почти ласково добавила: – Тебе, Женечка, проще всего сделать этот материал, каждый день с начальником городского управления полиции нос к носу сталкиваешься. Вот и расспроси у Андрея Сергеевича про инцидент.

Что правда то правда, сталкиваюсь. Ибо живу с полковником Шаховским в частном доме среди елей и сосен, вижусь за завтраком и слушаю, как за дело и без дела Андрея отчитывает моя мать. Марьяна приходится полковнику женой, а я, соответственно, приемной дочерью.

– Конечно, сделаю, – покладисто согласилась я и, радуясь, что так легко отделалась от задания на предстоящую неделю, уже поднялась со стула, чтобы выйти из кабинета начальницы, но Людмила остановила меня властным жестом.

– Это не все, Колесникова, – проговорила она. – Задержись на пару минут.

Я опустилась на стул и принялась терпеливо дожидаться, когда редактор переговорит с другими сотрудниками газеты и обратит на меня благосклонный взгляд. И вот, наконец, кабинет опустел, и руководитель взглянула в мою сторону.

– К двадцать третьему февраля мы готовим праздничный выпуск газеты, хотим разместить на первой полосе интервью с ветеранами, – сообщила начальница. – Вопросы будут самые обычные – где фронтовик встретил начало войны, как воевал, каким образом узнал о победе. Девочки разобрали себе по несколько старичков, а тебе, Жень, чтобы не опаздывала, оставили самого древнего, девяностолетнего. Честно говоря, совершенно бесперспективного.

– В чем же выражается его бесперспективность? – беспечно осведомилась я, не принимая всерьез замечание начальницы.

Людмила поправила очки, запустила пятерню в волосы и принялась накручивать на палец короткую светлую прядь, попутно объясняя:

– Какой то он мутный, этот дед. Как ни позвонишь – все не могу да не могу. Очень капризный ветеран, за три года, что я работаю в газете, – ни одного интервью не дал. Ты же знаешь, Жень, у нас фронтовики на вес золота, каждый на учете, мы их всех уже по сто раз опросили, фото в газете разместили, и нам бы рассказ свежего человека очень пригодился. А твой ветеран ни в какую не идет на контакт.

– Вы заранее ему звонили, а зря, – заметила я. – Зачем звонить? Можно свалиться как снег на голову, чтобы не отвертелся.

– Вот ты, Колесникова, и свались, – предложила Людмила Викторовна, переставая накручивать волосы и делая запись в ежедневнике. – Съезди, навести Тимофея Ильича. Тем более что живет пенсионер Егоров недалеко от вашего дома, на Сосновой.

– Это та улица, которая идет параллельно Дачной? – уточнила я.

– Совершенно верно. Много времени поездка у тебя не займет и на занятиях в институте не отразится.

Людмила имела в виду журфак университета, где я учусь, и поэтому в городской газете работаю на полставки. Набираюсь опыта, да и жить на что то надо. У мамы я не беру денег из принципа, хотя она и пытается подсунуть мне тысчонку другую. Странное дело, теперь, когда денег у нее достаточно и Марьяна может позволить себе все, что захочет, мама все чаще пребывает в плохом настроении и срывается на крик. А когда мы жили одни и мама работала гидом переводчиком в Париже, она бывала весела и довольна жизнью, хотя денег частенько не хватало, и мама уезжала из страны на весь год, чтобы заработать побольше, оставляя меня с бабушкой Зоей. Когда я приезжала в Париж на лето, мы отлично проводили время, и ни разу Марьяна на меня не закричала, не то что теперь. Поэтому я стараюсь поменьше бывать дома, предпочитая квартиру бабушки, пустующую после ее смерти. Но отчиму моя обособленность не нравится, Андрей хочет, чтобы мы жили одной дружной семьей. Говорить об этом смешно, потому что жить дружной семьей с полковничьим сыном я не собираюсь. Василий Шаховской по прозвищу Шах прославился еще в школе, имея авторитет не только у одноклассников, но и среди ребят на несколько лет старше себя. Когда Василий учился в седьмом классе, у него на побегушках были парни из девятого, а гулял он с первой красавицей школы, ученицей выпускного класса. Я в ту пору училась во втором классе и в расчет не принималась даже ничем не примечательными старшеклассниками, не говоря о легендарном Шахе. Правда, у меня было существенное преимущество перед остальными школьниками – моя мама преподавала французский. Марьяна устроилась в школу сразу же после того, как ее почему то уволили из «Интуриста». Василий имел обыкновение хамить учителям на уроках, и мама, не выдержав, как то вызвала в школу его родителей. Шаховской рос без матери, и в школу явился его отец. Не знаю, о чем велась беседа, но Андрей Сергеевич вскоре сделал маме предложение, которое она, немного подумав, приняла. И если нового папу я еще готова была терпеть, то старшего «братца» мне и задаром не надо. А когда родился мой единоутробный брат Юрочка, жизнь вообще превратилась в ад. Поэтому я все чаще и чаще остаюсь в бабушкиной квартире, вызывая гнев мамы и упреки полковника Шаховского.

Выкинув из головы мысли о вещах несущественных, я погрузилась в размышления о работе. Ну что же, репортаж с ветераном Егоровым и заметка про драку узбеков – это не так уж много. Можно попробовать прямо сейчас решить ситуацию с узбеками, завтра отправиться к фронтовику, а потом, не торопясь, работать над статьями всю оставшуюся неделю, не забывая про курсовую. Воодушевленная принятым решением, я уселась за руль и двинулась в управление полиции.

* * *

Волшебная сила брегета начала проявляться с первых же дней возвращения в Москву. Еще до отъезда во Францию Марина познакомилась с поэтом Эллисом, и новый знакомый запросто, без церемоний стал наведываться к ним в Трехпрудный переулок. Эллис был худ, высок, почти лыс, питался от случая к случаю и по большей части в гостях, жил одной лишь литературой и знал всех московских поэтов и прозаиков, чем очень привлекал сестер Цветаевых. За сытные трапезы он щедро отплачивал гостеприимным хозяевам искрометными историями из жизни богемы. Это не могло не насторожить отца девушек. Озабоченный новым знакомством, профессор Цветаев не без основания опасался дурного влияния на дочерей. Ивана Владимировича мучила мысль, что, наслушавшись Эллисовых историй, любознательные и своевольные девицы – старшая Муся и младшая Ася – примкнут к богемным кругам столицы. Тем более что Муся к тому времени уже почти совсем забросила гимназию и не мыслила себя без литературного творчества, живо интересуясь поэтическими кружками, расплодившимися по Москве как грибы после дождя. Все шло к тому, что Муся прибьется по совету Эллиса к одному из них и станет либо разгуливать по Белокаменной в дурацкой желтой блузе, украшенной на шее пышным бантом, выкрикивая малопонятные вирши, либо начнет ночи напролет просиживать в голом виде в обществе таких же, как она, приверженцев высокой поэзии, как заведено в петербургской гостиной у Мережковских, и потащит за собой преданную ей Асю. Встречаясь за трапезой с дочерями и их новым разговорчивым другом, профессор Цветаев каждый раз с досадой отмечал, что его опасения отнюдь не беспочвенны. Глаза М. загорались жаждой действия всякий раз, как поэт отодвигал пустую тарелку и переходил к своим байкам. Иван Владимирович ломал себе голову, как бы прекратить визиты чрезмерно общительного литератора, и тут ему неожиданно помог случай. В разгар этой странной дружбы внезапно грянул гром – Эллиса обвинили в хищении гравюр в Румянцевском музее, которым заведовал профессор. Поговаривали, что руку к пропаже приложил сам добрый и мягкий Иван Владимирович, не убоявшись обрушившихся на него взысканий и неприятностей ради спасения горячо любимых дочерей. Хотя возможно, что все это наветы, и директор Румянцевского музея не имел никакого отношения к краже гравюр, и их действительно похитил нечистый на руку поэт. Но, как бы то ни было, скомпрометированный Эллис перестал бывать в доме Цветаевых, и Марина тут же засобиралась в Париж. Естественно, Марина удивилась, когда после ее возвращения к сестрам неожиданно наведался друг Эллиса. Звали визитера Владимир Нилендер, и он пришел не просто так, а принес письмо, в котором оскандалившийся приятель девушек просил Марининой руки. Это было до того странно, что Марина не приняла предложения поэта всерьез, зато с приятным молодым человеком, выступившим в роли галантного посредника, она нашла много общих тем и, сидя в столовой, проболтала до самого утра. Все было славно до того самого момента, когда под утро еще вчера не знакомый Володя вдруг признался Марине в любви и тоже попросил ее руки. Марина, твердо уверенная в том, что такая, какая она есть – круглощекая, неуклюжая и в очках, не может нравиться мужчинам, была окончательно поставлена в тупик. Она, конечно, мечтала любить и быть любимой, но все происходящее выглядело совсем иначе, чем в девичьих мечтах. Оба претендента на руку Цветаевой старшей вовсе не были Рыцарями На Белых Конях без страха и упрека, каким она рисовала себе будущего мужа, да и до Орленка им было далеко. Девушка решительно отвергла оба предложения, а после ухода отставного жениха поднялась в комнату к сестре. Стоя у окна и пытаясь раскурить свою первую в жизни папиросу, позаимствованную у изгнанного кавалера, Марина задумчиво говорила:

– Знаешь, Ася, я поняла одну вещь. Только тогда, когда человек покидает меня, он становится для меня незаменимым. Когда его нет на глазах, я могу думать и мечтать о нем, не боясь разочарований.

Марина порывисто развернулась лицом к сестре и, взмахнув мелькнувшим в полумраке комнаты огоньком папиросы, взволнованно продолжала:

– Как тебе объяснить? Исчезая из поля зрения, человек остается в сердце украшенным поэтической ложью памяти. Во все времена отсутствующие были мне более дороги, чем присутствующие.

Дни пролетали за днями, и чем больше проходило времени, тем сильнее Марине казалось, что она совершила ошибку, прогнав Нилендера. Девушка все сильнее убеждалась, что по настоящему любит Володю. Он дворянин, из хорошей семьи, был принят в Морской кадетский корпус, правда, смущаясь, рассказывал, что бог всех московских поэтов Валерий Брюсов настоял на том, чтобы он покинул службу и посвятил себя литературе. Это был еще один минус Брюсову, которого Марина сильно недолюбливала, хотя справедливости ради надо заметить, что в чем то Брюсов был прав, ибо переводы Эсхила и Софокла, которые Володя той ночью читал ей до самого рассвета, были чудо как хороши. Может, написать Нилендеру, что переводы греков запали ей в душу и Марине хотелось бы иметь их у себя? Конечно же, польщенный Володя не сможет не нанести ей визит. Или, может быть, наведаться к нему лично? От раздумий, как ей поступить, Марину оторвало ужасное известие – скончался Лев Толстой, автор любимейших книг в семье Цветаевых. Марина тут же отбросила мысли о Нилендере и решила ехать на похороны великого русского писателя, уговаривая Асю составить ей компанию.

– Одумайся, Муся! – взывала к Марине благоразумная сестра. – Если папа узнает, он будет вне себя от ярости!

Но Марина, как всегда, нашла убедительные доводы, чтобы склонить младшую сестру на свою сторону. Узнав о планах дочерей, Иван Владимирович заявил, что он категорически против их поездки на церемонию погребения, упирая на то, что ожидается небывалое столпотворение народа у гроба Льва Николаевича и можно серьезно пострадать. Но доводы отца только утвердили Марину в мысли, что обязательно надо ехать.

– Ерунда, Ася, папа даже не заметит нашего отсутствия, он всецело занят своим музеем, – беспечно отмахивалась старшая сестра, надевая дорожное платье. – Вот именно – там будет столпотворение! Весь народ простится с Толстым, а я – нет?

И девушки отправились в Ясную Поляну. Надо сказать, что вдохновленная обладанием магическим брегетом, Марина за последнее время заметно изменилась. После того как она обрила голову, мечта о вьющихся кудрях вдруг обрела реальность, и прямые и скучные серые пряди превратились в легкие золотистые локоны, так идущие к излишне круглому Марининому лицу. И стоя у гроба любимого писателя, обновленная и похорошевшая Цветаева вдруг отчетливо поняла, что призывать неудавшегося жениха банальным письмом – это скучно. Только всенародная слава может сделать ее интересной такому необычному человеку, как Нилендер. Нужно послать Володе сборник стихов, напечатанный в типографии за свой счет! Материальная сторона молодого поэта не волновала, профессор Цветаев был не прижимист и позволял дочерям брать из семейной шкатулки столько денег, сколько понадобится. Вернувшись из паломнической поездки в Ясную Поляну, Цветаева так и поступила. А чтобы подчеркнуть жажду огненной жизни и готовность к ранней смерти, взбалмошная девица посвятила свой первый стихотворный сборник Марии Башкирцевой, романтичной девушке поэту, прожившей всего двадцать четыре года, но за свою недолгую жизнь успевшую вступить в переписку с Мопассаном и издать дневник, поражающий пронзительной искренностью.

И вот наконец то книга стихов издана, но к тому моменту, когда в руки автора попал ее первый экземпляр, к Нилендеру Марина уже охладела. Однако мечта поэта исполнилась – «Вечерний альбом» сделал Цветаеву знаменитой. О ее стихах говорили в поэтических гостиных и писали в литературных журналах. А однажды в Трехпрудный переулок пришел невысокий человек с кудрявой бородой в цилиндре. Помимо цилиндра на госте была бархатная черная крылатка, вязаные гетры и короткие бюргерские штаны. Это был Максимилиан Волошин, написавший критическую статью на дебютный сборник Цветаевой и пожелавший передать рецензию лично. Статья оказалась хвалебная, и Марине очень понравилась, впрочем, так же, как и ее автор. Сидя за чаем в гостиной, добрый отзывчивый Макс, водивший дружбу со всей литературной Москвой, звал сестер Цветаевых к себе в Коктебель.

– Приезжайте, не пожалеете! – широко улыбаясь, как ласковый лев, приглашал он. – У нас свои дома и Пра сдает их туристам за символическую плату.

– А кто это – Пра? – удивилась Ася, не спускавшая глаз с поразительного визитера и с детской непосредственностью рассматривавшая пенсне на его мясистом носу, за блестящими стеклами которого прятались маленькие внимательные глаза поэта.

– Пра – это Прародительница, – охотно пояснил гость. Широко улыбнулся и тут же добавил: – Так зовут друзья – литераторы – мою маму, Елену Оттобальдовну.

– И что же, вы постоянно живете у моря? – не поверила Ася, с трудом представлявшая, что можно жить зимой и осенью где то, кроме Москвы.

– Когда не обретаюсь в Париже, – добродушно пояснил Макс. – Но Коктебель – это моя родина. Много лет назад мама купила кусок киммерийской земли и построила на берегу моря дом, в котором обосновалось наше вольное литературное братство. Я уверен, Пра вам понравится так же, как и молодые поэты и художники, обитающие в нашем курортном местечке.

Хотя учебный год в гимназии еще не закончился, Марина сжала в кармане брегет и с внезапно забившимся сердцем решила: непременно поедет!

* * *

В городском управлении полиции я столкнулась с проблемой – отчима вызвали в Москву, и обсудить с ним поножовщину азиатов не представлялось возможным. Стоя в коридоре у запертого кабинета полковника, я набирала на смартфоне номер Андрея, чтобы узнать, когда он вернется, и вдруг мне неожиданно вызвался помочь ведущий это дело следователь Лизяев, ужасно раздражавший меня своей косноязычностью. Ранняя лысина не добавляла Валерию Львовичу шарма, впрочем, как и круглые, навыкате, глаза. Подстриженные щеточкой усы довершали хрестоматийный образ армейского прапорщика. Я давно заметила, что в моем присутствии следователь постоянно краснеет и становится как будто деревянным. Слова приходится тянуть из него клещами, а тут он вдруг сам проявил инициативу. Пригласил в свой кабинет, вскипятил чай, выставил на стол вазочку с печеньем, откашлялся и торжественно произнес:

– Значит, пресса желает знать про инцидент на остановке.

– Желает, – согласилась я, грея руки о чашку.

Лизяев снова откашлялся и по военному доложил:

– Значит, так. Драка произошла на конечной остановке автобуса номер триста семнадцать, следующего из Москвы в Лесной городок, где мы с вами, Женя, живем.

Валерий Львович залился жарким румянцем и, сделав над собой заметное усилие, продолжал:

– Причиной поножовщины стал подряд на ремонт двухкомнатной квартиры в строящемся доме на улице Новая Жизнь, который гражданин Узбекистана Нурмангалиев перехватил у своего соотечественника Султанбекова. Итог поединка: один герой в медсанчасти с проникающим ранением в область печени, второй – в бегах.

– Вот это я понимаю, – восхитилась я. – Коротко и ясно, и все по существу. Читатели будут довольны.

– Я готовился, – скромно потупился Лизяев.

– Спасибо, Валерий Львович, я побежала в больницу, – поднялась я с места, залпом допивая чай.

– Можно просто Валера, – напрягся следователь, делая неловкое движение по направлению к своей чашке и опрокидывая ее на стол. И, окончательно смутившись, добавил: – Я тут подумал, Жень. Если что то понадобится. Обращайтесь ко мне запросто, без церемоний. Может, помощь какая. Или еще что. Я всегда. С радостью.

Теперь, когда он не готовился, слова выходили из него с трудом и звучали со скрипом, как колеса несмазанной телеги.

– Спасибо за предложение, непременно обращусь, – обнадежила я и, чтобы не смущать своим присутствием Лизяева, суетливо промокающего носовым платком пролитый на бумаги чай, направилась на выход.

Прикрыв за собой дверь, я горделиво приосанилась, подумав, что вот я и начинаю нарабатывать профессиональные связи в полиции. Теперь на повестке дня стояла медсанчасть, где залечивал раны потерпевший строитель. Нурмангалиев числился в отделении хирургии, расположенном на втором этаже главного корпуса. Он лежал в двухместном боксе, вторую койку в котором занимал вдумчивый шатен с газетой в руках. Вручив потерпевшему пакет с яблоками, за которыми заскочила в продуктовый магазин, я извлекла из сумки диктофон и приготовилась записывать все, что он захочет рассказать мне о своем ранении. Однако Нурмангалиев при виде диктофона заметно струсил и начал категорично отрицать, что на него напали.

# Примечание

1

Герой рассказа Марины Цветаевой «Черт».