Андрей Готлибович Шопперт
Колхозное строительство 1

Глава 1

Событие первое

Снег был мелкий и колючий. Совсем уж холодно не было – ветер вот только. Да и какие сейчас холода – глобальное потепление. Теперь морозы за сорок зимою – даже не редкость, а чудо. Пётр Германович помнил детство – оно прошло в этом самом городке, и тогда каждый год зимой отменяли школьные занятия, а значит, термометр опускался ниже тридцати шести. При этом детям в квартирах не сиделось – шли либо кататься на горке, либо, что бывало чаще, на дневной сеанс в кино. А сейчас – ударь на неделю мороз за сорок? Да половина города вымрет. Все трубы и батареи обязательно полопаются, обмороженных в больнице некуда будет складывать.

По-старчески посетовав на нынешнюю действительность, мол, «да, были люди в наше время, богатыри – не вы», Пётр Германович поднял капюшон кожаной куртки и, слегка наклонив голову, ускорил шаг. До начала концерта времени оставалось чуть, а ведь ещё надо цветов прикупить. Ну, вот и цветочный магазин. Почти мимо пролетел. Ступени были немного припорошены снегом, но видно было, что недавно кто-то выходил и метлою пару раз махнул. Под тонким слоем снега был зелёный ребристый пластмассовый коврик. Молодцы, думают о покупателях. Звякнув колокольчиками, легко открылась стеклянная дверь, обдав Петра специфическими ароматами цветочного магазина. Так с первого раза и не опишешь этот запах-то. Свежесть? Ну, может, и свежесть – почти как хороший «Тайд».

Пётр Германович поздоровался с молодой и очень даже привлекательной продавщицей. «Эх, где мои семнадцать лет», – вздохнул про себя пенсионер и прошёлся вдоль стеклянной витрины. Остановился напротив большого букета ярко-синих хризантем. Взгляд они прямо приковывали. Где-то Пётр читал, что на самом деле они белые, а лепестки красят – только красоты букета это знание не умаляло, да и цена была не заоблачной. Как-то в далёком восемьдесят четвёртом он купил свой первый букет девушке – три не первой свежести гвоздички за три рубля. Обогатил армян. Три рубля – это в пересчёте на сегодняшние деньги триста. Он всё на сто умножал, хоть и не всегда совпадало. Яйца стали вдвое дешевле – в те «счастливые времена» стоили по рубль десять, а мелкие – по рубль пять. Сахар был девяносто две копейки, а теперь только тридцать рублей. В три раза подешевел. Зато молоко вдвое подорожало, вместо двадцати восьми копеек стоит пятьдесят с лишним рублей. А вот масло осталось на уровне трёх с половиной рублей. Хотя, может, из-за добавления пальмового?

Заплатив пятисотенную за синее чудо и поздравив девушку с прошедшим Новым Годом, наступающим Рождеством и Старым Новым Годом, Пётр Германович покинул уютное тепло магазинчика, переделанного, скорее всего, из однокомнатной квартиры, и вышел обратно под колючий январский снег. Капюшон натягивать не стал: до дворца оставалось метров сто, только дорогу на светофоре перейти и пересечь придворцовую площадь с искусственной ёлкой. Научились ведь не губить природу.

Билеты на концерт Вики Цыгановой принёс сын, решил побаловать. Сам бы Пётр ни за что во дворец на концерт не пошёл. И дело не в деньгах, хоть и их, понятно, жалко – недёшевы нынче концерты – дело в качестве. Вошёл на смарт-ТВ в интернет, набрал в Яндексе концерт Цыгановой, и смотри на полутораметровом экране в качестве «HD» со стереозвуком. В любой момент можно поставить на паузу, сходить в туалет, либо чаёк поставить. Надоест – можно выключить. А в переполненном зале? Кашель, хлопки-овации прям над ухом. Сосед ещё попадётся с запахом пота, а то и перегара, или соседка, вылившая на себя ведро вонючих духов. Вот, нынче оба удовольствия сразу. Так ведь ещё фонящие колонки, очередь в гардеробе, прокуренный туалет. И обязательно впереди усядется высокий мужик с залысинами и перхотью в волосах.

В чём радость такого времяпрепровождения? Энергетика певицы. Маленькая женщина в короткой чёрной юбке и сапогах до колена прыгала на сцене. Не было никакой энергетики, нет – сама певица была замечательная. Это не поющие трусы современные. Своя ниша. Что-то есть, конечно, цыганское, что-то немного народное, но в сумме очень неплохо. И женщина красивая, повезло этому самому Цыганову. Почему-то нет детей – зато нет и всяких Стасов Пьех. Ведь ни у Малинина, ни у Газманова, ни у прочих Пугачёвых ничего путного из детей не выросло. Отдыхает природа на детях. Новых песен не было, но в целом концерт Петру Германовичу понравился. Вика Цыганова не отбывала номер, отнюдь. Она вкалывала на сцене, душу вкладывала. Вот нет этого у поющих трусов, да и зачем им? У них папики есть. Им не нужна любовь поклонников, им нужны лайки. Какие поклонники? Отбыл номер, получил гонорар, забыл его забрать. Папик и так денег даст. Ну, и что, что лысый, ну и что, что морщинистый, ну и что, что без Виагры ничего не может? Пузатый? Не самая большая беда. Курит, чуть ли не лёжа на тебе? Можно сморщить носик и выпросить брюлик. Зато он может деньги зарабатывать и тратить их на тебя, любимую. Тьфу!

Прозвучала последняя песня, и народ ломанулся в вестибюль, занимать очередь в гардероб. Быстрее домой. Что там? Диван и позавчерашний оливье. Несколько человек понесли цветы певице. Та принимала букеты, наклонившись со сцены. Пётр Германович решил поступить по-человечески – он дошёл до лестницы, ведущей на сцену. Вика Цыганова заметила пенсионера и двинулась навстречу, помогла подняться на последнюю высокую ступеньку. Пётр Германович протянул букет, поцеловал протянутую ему руку – и в эту минуту что-то скрипнуло под потолком, потом заскрежетало. Разогнувшись, пенсионер глянул вверх. На них падала ферма с прожекторами, сверкали искры от рвущихся проводов. Пётр Германович попытался прикрыть собой съёжившуюся певицу. Удар он почувствовал, а вот боль – нет. Просто чернота. Чернота навсегда.

Событие второе

Плакал ребёнок. Пронзительно. Требовательно. Взахлёб. Так плачут только грудные дети. Пётр чуть потряс головой. Плач не утих, а стал ещё громче и требовательней. Какой идиот принёс во дворец грудного ребёнка? И почему его так долго не успокаивают? Что-то тёплое и приятно пахнувшее перевалилось через него. Хотя почему что-то? Перевалилась женщина, при этом тугие, налитые молоком груди прошлись по лицу. Хорошо хоть, были они прикрыты материалом – скорее всего, льняной ночной рубашкой.

Потом босые ноги прошлёпали по линолеуму, скрипнули половицы, видно, открылась дверь, так как крик стал на порядок громче. Там загорелся свет, и женский голос потребовал:

– Петя, поставь воду на плитку, нужно бутылочку подогреть.

Пётр Германович открыл глаза. Большая комната с высоким потолком. В углу – громоздкий буфет с блёстками хрустальной посуды. Точно не его комната. И даже люстра хрустальная? Куда это его занесло? Только вот, несмотря на люстру и буфет с хрусталём, богатой комната не выглядела. Ни тебе висящего на стене полутораметрового смарт-ТВ, ни ламбрекенов всяких, ни встроенных зеркальных шкафов. Стол был, но явно не итальянского производства, как и стоящие вокруг этого круглого монстра стулья.

– Петя, я просила воду согреть! – потребовала женщина гораздо громче, а вслед то же самое, но на своём языке, прокричал грудничок.

Пришлось вставать – раз кричит, значит, имеет право. С первой попытки не удалось – ноги не слушались, и острая головная боль пронзила мозг. Чёрт! Чёрт! ЧЁРТ!!! Пришлось приземлиться на кровать. Та заскрежетала пружинами. Где набрали всю эту рухлядь? Что вообще происходит? Кто эта женщина? Кто этот крикливый и вонючий ребёнок? До Петра из той комнаты докатилась волна амбре. Хотелось вскочить и ломануться на свежий воздух. Пришлось встать – на этот раз чуть лучше. Вдоль стенки, опираясь на неё одной рукой, он добрался до двери и выглянул из неё. Свет горел в другой комнате, в конце довольно длинного и узкого коридора. С противоположной стороны этого лабиринта маячил тёмный дверной проём. Кухня, наверное, там? Всё ещё качало – пришлось, по-прежнему опираясь одной рукой о стену, побеленную мелом, добираться чуть ли не приставным шагом. Зачем коридор мелом-то красить – чтобы обтирать и пачкаться? Дебилы. Чем водоэмульсионка не устроила, или обои, да известь, наконец?

Выключатель на кухне был под стать всей остальной обстановке. Чёрный, карболитовый, с длинным язычком. Винтаж. У дальней стены была печь. Обычная печь, топящаяся дровами, с чугунной плитой и набором колец-заслонок. Газовой плиты не было. Что, неужели придётся разжигать этого монстра? Нескоро же он воду подогреет. Фу! Рядом с этим раритетом стояла табуретка, а на ней – электроплитка с открытой спиралью, да ещё и самодельная. Бороздки под спираль вырублены в двух кирпичах. Мать вашу, Родину нашу! Куда он попал? Выключателя у электроплитки не имелось, зато имелся провод с такой же чёрной карболитовой вилкой.

– Включил? – донёсся приглушённый приличным расстоянием и дверью голос женщины.

– Вроде, – Пётр воткнул вилку в не менее чёрную розетку с неровно обломанным внизу местом, куда устремлялся жгут обмотанных тряпичной изолентой проводов.

– Осторожнее там, меня вчера током ударило. Когда наконец привезут обещанную плитку? – в проёме комнаты показалась довольно высокая блондинка в ночной рубашке в мелкий зелёный горошек, с ребёнком на руках, – Уснул вроде.

Так и подмывало спросить: «Кто ты, женщина»?

– Там кастрюлька зелёная, поставь её на плитку и покарауль, чтобы локоть температуру терпел, – женщина вернулась в комнату.

Нашлась кастрюлька. Как-то давным-давно заходил Пётр в Таджикистане в хозяйственный магазин. Там продавались тазики медные – как они с женой потом жалели, что не купили. Где теперь возьмёшь? Так вот, среди кучи железа и эмали был набор кастрюль с одинаковым рисунком. Рисунок сейчас и не вспомнить, да и неважен он. Все три кастрюли были разного размера – 12 литров, 6 и 3. На самой большой было написано: «Кастрюль», ту, что поменьше, украшала надпись: «Кастрюля», а на самой маленькой было выведено: «Кастрюлька». Так вот эта зелёная посудинка была ещё меньше. Интересно, как бы таджикский товаровед её обозвал? «Кастрюльчонок»?

Кастрюльчонок был пуст. Пришлось пробираться вдоль стены до белой эмалированной раковины и набирать воду. Опять винтаж. На кранах с водой были барашки. Какой из них с холодной? Пришлось проводить эксперимент. Неудачный – вода была холодная в обоих. Оставив их открытыми – наверное, должно пробежать – Пётр заодно умылся. Вскоре горячая вода себя показала, правда, не столько температурой, сколько цветом – коричневатая была. Наполнил кастрюльчонок на две трети холодной водой и поставил его на плитку. Зашипело. Ну что, дела налаживаются?

И тут ему вдарили по больной голове. Нет, не фермой. Календарём, именуемым в простонародье численником. Он висел на стене прямо над печкой. Первый лист с названием и номером года был перевёрнут, и несколько листков уже оборвано, но и того, что было видно, хватило. Вторник, 3 января 1967 года. Шестьдесят седьмого года! Бред.

Попаданец. Самый настоящий попаданец. В последнее время Пётр Германович Штелле, находясь на заслуженном отдыхе, пристрастился к чтению романов про попаданцев. Причём не всё подряд читал, а выбрал для начала эпоху конца XVI века и начало XVII. Иван Грозный, именуемый за жестокость «Васильевичем», его богобоязненный сын, ну и зятёк, который «Бориску на царство, презлым заплатил за предобрейшее», начало царствование Михаила Романова. Почитал, почитал, да и написал свою. Там в тело молодого княжича Петра Дмитриевича Пожарского вселяется душа генерал-лейтенанта десантных войск. Целых семь томов отгрохал. Выложил в Самиздат. Были и положительные отзывы – даже небольшим тиражом издали, а потом и аудиокнигу сбацали. Денег, правда, это почти не принесло, так, детям на конфетки. После этого проштудировал про русско-японскую войну, тоже накатал трёхтомник – с тем же результатом. А последний год изучал попаданство в шестидесятые годы прошлого века, начало правления бровастого любителя целовать мужиков. Даже начал писать свою книженцию – там его убивают пьяные пацаны, и пенсионер оказывается в своём же теле, стоящим на школьной линейке в теле первоклассника.

Когда думал над сюжетом, решил, что спасать СССР он не будет. Союз этот без него уже сто раз спасли, заставляя под свою дудку плясать то Семичастного, то Андропова, то Машерова, а то и самого Генсека, Вождя индейцев. Нечего там спасать. Образование, которое почему-то называют лучшим? Интересно, а где лауреаты Нобелевской премии? Ах, в Америке? Это в той, где все американцы «ну очень тупые»? А медицина? Да, лечили бесплатно – жаль, что плохо. Не из-за замечательной ведь советской медицины страна получила суперпредателя Полякова, а совсем даже наоборот. Чем ещё можно похвастать? Уверенность в будущем? Может быть, только уже не в восьмидесятых. Ведь все знают ответ на вопрос «армянского радио»: «Почему сын полковника не сможет стать генералом»? Оказывается, у генералов есть свои сыновья. И у секретарей ЦК сыновей хватает, и у артистов. Самое бездарное кино, снятое в Союзе – «Чучело», а там ведь тоже чья-то дочь. Что ещё было хорошего? Пионерские лагеря! Только кому «Артек» с «Орлёнком», а кому «Ручеёк» в месте, где даже ручейка нет. С туалетами типа сортир и с одним очком на сто человек. Очередь. Всё детство Пётр простоял в очередях. За молоком, за маслом, пока они были. За билетами, за ботинками, потом даже за мылом. За всем и всегда. Ах, там была качественная колбаса по ГОСТу? И все попаданцы восхищаются ею. Вкуснота! Так это тоже не совсем правда. Наверное, она была чуть получше, чем самые дешёвые сорта сейчас, только вот вкуснее быть не могла – глутамат натрия, который все ругают, резко поднял вкус современной колбасы. По этой самой причине колбаса из СССР современному человеку покажется пресной. А продаваемые детям сигареты? А блат? А распределители дефицита для партийной и хозяйственной элит? А помощь людоедам в Африке и Азии? Это в то время, когда почти в каждом городе были школы-интернаты, где выживали дети малообеспеченных и многодетных семей. А десятки тысяч танков, когда не было сковородок?

Там, в том СССР, вообще не было ничего хорошего. Всё было плохо – и, самое главное, власть была плохая. Хрущёв, что практически истребил в людях желание работать на земле. Чем-то помешали лысому куры и утки на подворьях крестьян. Да чёрт с ней, с кукурузой, но почему даже гречка была страшным дефицитом? Треть продукции, с огромным трудом выращенной колхозами и совхозами, сгнаивали на складах, овощехранилищах, элеваторах. А селекция и генетика? Отец рассказывал – когда из побеждённой Германии завезли картофель-«синеглазку», урожайность в колхозах и совхозах поднялась в разы. А что потом? Так до Перестройки и сажали эту синеглазку.

Фильмы Гайдая? Да, это неплохо. А может это потому неплохо, что все остальное было хренью типа «Премии»? На загнивающем Западе были сотни серий «Тома и Джерри», а у нас десяток «Ну, погоди!» и «Ёжик в тумане». У нас был Фадеев с «Молодой Гвардией»! А книги писателя Волкова про Волшебную страну и Железного Дровосека со Страшилой было просто не достать – зато каждый год переиздавались труды великого «литератора» В.И. Ленина.

Ностальгия. Всё плохое люди склонны забывать. Забывают, какой радостью было достать кусок окорока. Обычного копчёного мяса. А сколько нужно труда, чтобы подготовить ребёнка к школе, где дебильные учителя будут заставлять детей писать перьевыми ручками, хотя есть уже и поршневые, и даже шариковые? Стоп, ведь есть ещё дворцы пионеров с бесплатными секциями. А ведь и правда – есть. Есть судомодельные и авиамодельные кружки, есть астрономические даже. Были. Только ходило в них по два десятка человек на стотысячный город. Сейчас и того нет, зато в магазинах есть конструкторы. И если отец и мать ребёнка нормальные люди, то они купят эти конструкторы, заразят этим своим детей, а если родители лодыри, то у ребёнка только один путь – к сидению за компьютером. Так тут не строй виноват. Сейчас тоже есть эти кружки, и их не меньше, и даже если они платные, то плата там не чрезмерна.

Главное, что приводят защитники СССР – так это отсутствие разделения на богатых и бедных. Совершенно верно! Практически не было богатых. Зато все были бедны, как церковные мыши. Ладно, чёрт с ним, с Советским Союзом. Про книжку. Не собирался первоклассник Пётр Германович Штелле спасать страну. Собирался хорошо устроиться в жизни. Изучил Пётр, работая над книгой, всё про клады, найденные позднее, про несметные богатства некоторых товарищей, хранящиеся в их квартирах. Собирался ещё спасти Гагарина – только вот, по последним данным, не всё там чисто. Случайно ли попал тот самолёт МиГ-15УТИ в спутный след другого самолёта? Да и был ли там Гагарин? Может, больше похожа на правду версия с неудачей в «Лунной гонке»?

Маньяки? Предатели? Письма Андропову писать? Не решил Пётр Германович, начиная писать книгу, стоит ли оно того. Людей жалко – но не решил пока. Тем не менее, информацию собрал и архивчик приготовил.

Прогрессорство? Он был металлургом. Вспомнить доказательство теоремы Ферма точно не сможет. Лазерное оружие не изобретёт. Микросхему на коленке не состряпает. Сложно всё с прогрессорством.

И вот попал.

Событие третье

– Мам, даже в каникулы поспать не даёте! – из незамеченной ранее двери в коридор, протирая глаза, вышла темноволосая девочка лет десяти.

Она была одета в чуть коротковатую ей фланелевую пижаму с разноцветными и разноразмерными горошинами. Пройдя пару метров по коридору в направлении кухни, девочка открыла ещё одну дверь и скрылась за ней. Туалет, а вон рядом ещё одна дверь – эта, наверное, в ванную. Пётр сунул палец в кастрюльчонок. Вода начинала нагреваться.

– Петь, скоро там? – из комнаты с младенцем выглянула голова «жены».

– Почти, – просипел попаданец непослушными губами.

– Тань, раз встала, побудь с Юрочкой, пока я молоко согрею, – увидела женщина выходящую из туалета девочку.

– Бу-бу-бу, – не слишком жизнерадостно ответила та, но в комнату с крикуном зашла.

– Ох, время-то уже к восьми. Петь! Ты чего не бреешься? На работу опоздаешь.

Вот неудачный он какой-то попаданец. Обычно те в себя молодого перемещаются, или в побитого почти до смерти, или, на худой конец, молнией ударенного. Можно разыграть амнезию ретроградную. А тут – мужик взрослый, с чужой женой и двумя детьми. А может, и не с двумя? И никаких намёков на память реципиента. Как зовут «жену»? Где он работает и кем? Где хоть находится? Когда – понятно: 3 января 1967 года. Как с остальными родственниками? Куча вопросов, и ни одного проблеска в раскалывающейся голове.

Пропустив женщину, Пётр, стараясь не шататься, добрёл до ванной и прикрыл за собой дверь. Свет включить забыл, но вверху было окошко, и света с кухни хватило, чтобы разглядеть своё новое лицо в висящем на стене зеркале-полке. Тёмные, слегка вьющиеся волосы, зачёсанные назад, высокий лоб, родинка на левой щеке. Так себе лицо – грубовато. Не красавец, не любимец женщин. Усталые морщинки между бровей и у носа. А вот побриться и вправду нужно – щетина трёхдневная, ещё прошлогодняя. Твою ж, бритвенный станок с коричневой бритвой «Нева». А вот ещё помазок и наструганное мыло в стакане. Плохо без «Жилета». Оказалось – ещё хуже. Забытые ощущения: бритва корябала. Из-за дрожащих под конец экзекуции пальцев ещё и порезал дёргающееся лицо.

Выйдя из ванной, Пётр Германович прилепил к порезу клочок, оторванный от лежащей в прихожей на столике с телефоном газеты. Так, теперь нужно найти паспорт. В комнате стоял лакированный трёхстворчатый шкаф – может, удастся что-нибудь найти в карманах. Повезло с первого раза: во внутреннем кармане пиджака было две корочки. Одна побольше – паспорт, а вот вторая…

«Удостоверение» – чёрные буквы на красном фоне. Мент, что ли? Отложив пока удостоверение, открыл Пётр паспорт. Тишков Пётр Миронович. Родился 10 июня 1928 года в селе Рождествено Пронского района Рязанской области. Так, получается – 38 лет. А находится он в Рязани? Пётр отложил паспорт и раскрыл красную корочку. Краснотурьинский Городской Комитет. Удостоверение личности № 79. Тов. Тишков Пётр Миронович является первым секретарём горкома КПСС. Секретарь Краснотурьинского горкома КПСС И. Баханов. Размашистая подпись бледно-фиолетовыми чернилами, на второй половинке – фотография и печать. Действительно до 31 декабря 1968 года.

То-то фамилия показалась знакомой. Значит, всё же попал в родной город – только вот не в себя-первоклассника, а в первого секретаря горкома. Минусы? Тридцать лет жизни! И полное отсутствие опыта партаппаратчика. Плюсы? Ну, не с нуля начинать, реципиент успел дослужиться до вполне серьёзного места – хотя Брежневым было бы всё же круче. От новостей даже головная боль чуть унялась. Всё ещё пошатываясь, Пётр достал из шкафа вешалку с костюмом. Вот выбрал же цвет – тёмно-коричневый. С трудом попадая ногами, надел брюки – чуть ли не клёш. Рубашка белая, мешковатый пиджак. Мода, наверное, сейчас такая – в мешках ходить. Галстук. В прошлой жизни Пётр так галстуки завязывать по-человечески и не научился. И что делать? Первому секретарю галстук положен.

– Иди сюда, скоро лысым станешь, а всё галстук завязывать не умеешь, – женские руки развернули его и за пару минут справились с этой невыполнимой задачей, – Что, даже не позавтракаешь? Как будильник-то проспали? Хорошо, Юрочка разбудил. Вот позора бы было – первый секретарь на работу опоздал! Ладно, секретарь чаем побалует, а к часу на обед подходи. Дотерпишь?

Что оставалось? Мотнул головой и присел на стул в коридоре, зашнуровывая редкого убожества ботинки. Мать вашу – Родину нашу – у первого секретаря кроличья шапка! Какой-то полный бессребреник. В квартире мебель явно не по статусу, одежда ужасная. Интересно, а машина-то хоть есть? Как узнать? Спросить надо у жены: «Милая, не напомнишь, есть ли у нас авто?». Впрочем, важнее узнать, как жену зовут. Не очень удачно он переместился – убрали всего два десятка лет и закинули в не самые популярные у попаданцев годы. Хорошо ещё, что, собирая материалы для новой книги, он хоть немного успел по этому периоду пробежаться. Точно знает о десятке кладов. Все попаданцы начинают с получения финансовой независимости. Чем он хуже? Вот освоится немного и прокатится до Свердловска – есть там пара замечательных легкодоступных кладов.

Раздумывая, Пётр спустился на первый этаж и открыл дверь подъезда. Темно. Никто ещё светодиодные фонари над дверью в подъезд не устанавливает. Когда глаза привыкли к полумраку, стало ясно, где он проживает. Улица Молодёжная, дом три, так называемое «дворянское гнездо». Вон и горком в полусотне шагов, нужно только выйти на улицу и обогнуть здание. Комитет партии, если память не изменяет, на третьем этаже.

Ну вот, жизнь и вправду налаживается. Тело реципиента уже не так штормит – вот ещё бы головная боль унялась.

Так ведь даже эти полсотни метров не удалось преодолеть без приключений. Когда проходил между домами, навстречу вылетела собачья свадьба. Штук пятнадцать, первые – волчары настоящие, потом всё меньше и меньше. И вот последняя, самая маленькая шавка, пробегая мимо Петра, вдруг ни с того ни с сего бросилась на него, отпрыгнула, когда он попытался отпихнуть недоразумение ногой и, захлёбываясь злобным лаем, последовала за обидчиком. Поддержать собрата бросилось сначала штук пять собачек поменьше, а затем и вся свадьба припустила за Первым Секретарём Горкома КПСС. Спасло то, что в горком стекалось множество народу, и собаки быстро отстали.

– Бардак, – мысленно озлобился Пётр Германович.

Он и в прошлой жизни не любил собак и не понимал, почему власти города позволяют разводиться целым сворам бездомных животных, да и экскременты у каждого подъезда не радовали глаз. Только вот возможностей повлиять на эту ситуацию у него не было – а потом ещё закон приняли о жестоком отношении к животным. Только ведь сейчас отстреливать бродячих собак можно – и теперь у него есть возможность повлиять на эту ситуацию, а заодно и у подъездов порядок навести. Да и почему бы не отбить у хроноаборигенов охоту заводить у себя эту мерзость, мешая жить соседям и создавая потенциальную опасность для детей?

На входе в горком столпилась целая очередь, его узнали и попытались пропустить, но Пётр махнул рукой и, прокашлявшись, выдал:

– Женщин нужно вперёд пропускать.

Теперь самое главное – кабинет свой найти. В какую сторону свернуть, направо или налево? Людей, спешащих на работу, было прилично и на третьем этаже. Пётр Германович повернул вслед за основной массой, и уже через десяток метров понял, что свернул неправильно, – люди поглядывали на него удивлённо – но разворачиваться не стал. Решил найти себе тут «дело», из-за которого якобы и свернул. А вот и повод – на двери обнаружилась надпись: «Председатель Горисполкома М.П. Романов».

Пётр уверенно потянул дверь. В приёмной сидела женщина лет пятидесяти в коричневой кофте. «Что это их всех на коричневое тянет?» – хмыкнул про себя Штелле.

– Здравствуйте, Пётр Миронович, – поднялась женщина, – Вы к Михаил Петровичу?

– Пусть через десять минут зайдёт ко мне, – опять прокашлявшись, мало ли вдруг голос изменился, попросил женщину.

Дверь своего кабинета открывал с опаской, там ведь тоже секретарша – а он даже не знает, как её звать.

– Доброе утро, – секретарша тоже была немолода, даже старше романовской.

– С прошедшими вас праздниками, Пётр Миронович. Как отдохнули? – повернулась женщина, поливавшая цветы на подоконнике, – У вас я уже полила.

– Спасибо, – буркнул Пётр и вошёл к себе.

Да… Плохо всё. От памяти «Мироновича» не осталось и следа. Как выжить и не угодить в дурку? Или на Лубянку? Пётр осмотрел кабинет. На Георгиевский зал Кремля не тянет. Ряд страшных, самодельных, наверное, встроенных в стенку шкафов. Старый массивный стол с чернильным прибором со вставками малахита. Радиоприёмник на стене. Два телефона на столе. Второй-то куда? В Обком? К столу хозяина кабинета буквой «Т» пристроено ещё два, одинаковых, с задвинутыми стульями с дерматиновыми сиденьями и такой же вставкой на спинке. Естественно, коричневого цвета. Вот, интересно – империя «красная», а всё вокруг коричневое. Вон даже шторы на окнах, и те – того же цвета, только посветлее.

Штелле открыл один из встроенных шкафов. Гардероб. Обнаружилось несколько деревянных и алюминиевых вешалок. На одной висел чёрный сатиновый халат, на другой полушубок – ну, хоть он белый. Внизу стояли кирзовые сапоги и резиновые болотники. Сволочи эти Хрущёвы и Брежневы! Какая нищета кругом! Это так живёт первый секретарь горкома КПСС! А как тогда живёт техничка? Пётр скинул пальто и шапку, шарф оставил на шее – его знобило. Может, голова болит от того, что простыл?

В дверь постучали и, не дождавшись ответа, отворили.

– Привет, Пётр, звал? – вошедший темноволосый мужчина лет сорока пяти был для разнообразия в сером костюме, но тоже мешковатом.

– Присаживайся, – Пётр уселся за свой стол и указал председателю горисполкома на ближайший стул, – Голова раскалывается и знобит. Простыл, наверное, – заметив вопросительный взгляд на шарф, пояснил он.

– Опять, небось, в эдакий мороз на лыжах ходил? – покачал головой собеседник.

– Привычка – вторая натура, – нейтрально прокомментировал Штелле и спросил Романова, – Собак у горкома видел?

– Нет. А что? – нахмурился Николай Михайлович.

– Напали на меня, когда из двора выходил. Хорошо хоть, с этой стороны народу много, сразу отстали. Что-то с ними делать надо.

– В прошлом году осенью ведь отстреливали. Опять расплодились! – глава горкома импульсивно встал и прошёл к окну, отдёрнул штору. Собак, наверное, хотел увидеть.

– Сядь. И так голова болит. Давай так сделаем: берёшь сейчас листок бумаги и составляешь план мероприятий по зачистке города от этой нечисти. Через часик заходи.

Романов дошёл до стула, но садиться не стал. Покивал, почесал подбородок:

– Хорошо. Боюсь только, эта «нечисть», как с ней ни борись, опять заведётся.

– Вот. А на втором листке напиши мероприятия, которые это предотвратят.

– Ну, не знаю, – Романов опять поскрёб подбородок и направился к двери.

– Скажи, пожалуйста, секретарше, чтобы зашла и, если есть, таблетку анальгина захватила, – как только Николай Михайлович вышел, Пётр бросился к двери – и не напрасно.

– Вера Михайловна, Пётр Миронович простыл. Найдите, пожалуйста, по таблетке анальгина и аспирина и с чаем горячим занесите ему, – замечательно, теперь известно имя секретаря.

Женщина появилась через пять минут. На дебильном жестяном подносе стоял стакан в подстаканнике, скорее всего мельхиоровом, в маленькой стеклянной розеточке был мёд, и в ложечке лежали две таблетки.

– Пётр Миронович, может, скорую вызвать? Я вон у девочек из бухгалтерии мёду добыла.

– Спасибо, Вера Михайловна. Не надо скорой, пройдёт само. На лыжах, наверное, перекатался. Вера Михайловна, раздобудьте мне, пожалуйста, подшивку «Зари Урала» за прошлый год, – нужно же узнать, как зовут «начальников» в городе Краснотурьинске, а заодно посмотреть, какие тут проблемы сейчас.

Секретарша покивала седой головой и, осуждающе взглянув на не заботящегося о своём здоровье шефа, вышла из кабинета. Пётр принял таблетки и допивал чай, заедая мёдом, когда Вера Михайловна появилась снова, на этот раз – с прошитой шнурком пачкой газет. Газеты явно были не для мебели, следы неоднократной читки присутствовали. Крепились они на фанерке с обломанным краем. Блин, как же бедно народ живёт! Отдав поднос с пустым стаканом, Пётр уже хотел было отпустить секретаршу, но вдруг вспомнил, что не увидел на столе еженедельника с планом на сегодняшний день.

– Вера Михайловна, не напомните, я на сегодня какие-то встречи или совещания планировал? Голова как ватой набита.

– Может, вызвать врача? – с надеждой в голосе спросила женщина. Видно было, что и вправду переживает за реципиента.

– Ну, таблетки же выпил, да и чаю с мёдом – сейчас полегчает. Так что с совещаниями?

– Завтра в девять строительная планёрка, а на сегодня ничего нет. Стойте, – махнула рукой, сокрушаясь, секретарша, – Вы же после обеда собирались в интернат съездить!

– И то верно, – сделал вид, что вспомнил Штелле, – Ладно. Собирался – значит, съезжу. Хотя нет, пешком прогуляюсь, может, голова прояснится. Вера Михайловна, скоро должен Романов подойти – пусть захватит с собой комсомольского вожака.

– Может, ещё чайку?

– Вот как придут – всем троим, если не затруднит.

– Шутите! Чего же тут трудного. Раз шутите, то поправитесь, – и женщина вышла.

Получается, как-то не совсем правильно себя вёл, раз вежливость секретарь приняла за шутку. Покороче нужно фразы строить, и более нейтрально. Ладно, пока мэр не подошёл с собаками, нужно пролистать прессу, фамилии поузнавать, да и с проблемами вверенного ему города ознакомиться.

– Гриша, заходи! Как устроился? – Романов махнул рукой, приглашая молодого русоволосого парня с короткой стрижкой, застрявшего в дверях кабинета.

Григорий Максимович Каёта. Вспомнил Пётр прочитанное за прошедший час в газете. Память подсказала: только что назначенный первый секретарь горкома комсомола потом станет главным редактором городской газеты «Заря Урала», а потом даже переберётся в «Уральский рабочий», в Свердловск.

Скромный молодой человек как-то боком протиснулся к столу мимо расставляющей стаканы секретарши. Надо сказать, что чай, аспирин и анальгин помогли: голова почти не болела, да и озноб прошёл – плюс в кабинете работал принесённый Верой Михайловной обогреватель. Пётр взял исписанные «мэром» листки, прочитал и со вздохом вернул.

– Масштаба нет, Николай Михайлович. Я тут тоже тезисы набросал. Доставай, комсомол, ручку, или лучше возьми вон карандаш, будешь протоколировать, – Пётр подождал, пока Григорий возьмёт лист бумаги и карандаш, и начал борьбу с собаками.

– Смотрите. Нужно привлечь максимальное количество людей, владеющих оружием и умеющих им пользоваться. Главное – это «Охрана общественного порядка», по-старому, милиция, – на самом деле, читая газеты, Штелле узнал, что сейчас вообще нет Министерства Внутренних Дел СССР. Есть республиканские министерства «охраны общественного порядка» – МООП.

– Николай Михайлович, это за тобой. Каждый милиционер должен ходить с оружием и при первой же возможности стрелять в собаку, если она без поводка, и если не рискует попасть в прохожих.

– А если собака не бродячая, а её хозяин отпустил свои дела утренние или вечерние сделать? – откинулся на спинку стула тоже вооружившийся карандашом Романов.

– Тогда нужно обязательно застрелить собаку и оштрафовать хозяина – и, кроме того, привлечь его, скажем, к пятидесяти часам по наведению чистоты в городе под присмотром участкового. Его собака гадит у подъезда, а он не только не убирает говно, но ещё и собаку с поводка спустил. Но об этом после поговорим – это для другого листа, там, где профилактика. Второе: общество охотников. Нужно пригласить сюда их руководителей и активистов и договориться – куда девать убитых собак, кто отвечает за безопасность, кто платит за порох и пули. Третье: геологи, лесники и прочие товарищи типа старателей. У них ведь тоже есть оружие. Нужно связаться с руководством этих предприятий – это тоже на тебе, – кивнул Романову Пётр.

– А я чем могу помочь? – рвался в бой Каёта.

– Нужно кинуть клич среди комсомольцев предприятий, техникума, училищ, пусть организуют патрули и, вооружившись самодельными сачками, пытаются ловить собак живыми. Кроме того, комсомольцы могут в составе ДНД или самостоятельно пройтись по городу и выяснить места, где чаще всего видели своры диких собак.

– И куда пойманных девать? – правильный вопрос комсомол задал.

– Есть такое мнение, что собачьим мясом можно вылечить туберкулёз. Николай Михайлович, ты переговори с инфекционистами, у нас ведь два диспансера. Выслушай все аргументы за и против, пара дней на это у нас есть. Даже если шанс, что дети вылечатся, всего 10 %, то нужно всех убитых собак передать им. Естественно, сначала найти людей, которые умеют и согласятся разделать собак. Ту же санэпидстанцию попросить проверить мясо каждой собаки на бешенство и прочую гадость. А вот из шкур нужно пошить шапки для детей из школы-интерната. Кто за это будет платить? Не знаю, подумай и над этим вопросом, я тоже с людьми пообщаюсь. Охотникам можно билеты на дефицитную дичь пообещать, или часть шкурок им на шапки. Думать будем.

– Да! Действительно, масштабно, – хмыкнул, не отрываясь от писанины, Романов.

– Это только начало. Теперь давайте подумаем о профилактике. Давай, Николай, читай свои мысли.

– Да мысли всего две. Нужно напечатать в газете и объявить по радио, что в случае появления новых бездомных собак нужно позвонить 02. И второе – создать в городе клуб собаководов и обязать их присматривать за появившимися щенками, – председатель горисполкома протянул Петру листок.

– Принимается. Давайте вот ещё что обдумаем: откуда берутся бродячие собаки? Возможны два варианта. Первый – хозяин гулял с ней без поводка, и она убежала за той же самой собачьей свадьбой. Второй, мне кажется, вероятнее – мальчик, увидев у соседей щенка, стал канючить у родителей, что ему обязательно такой же нужен, и будет он с ним гулять по утрам и вечерам, и кормить, и лапы после прогулки мыть, и прочая, и прочая. Родители устали от уговоров с соплями и слезами, стрясли с мальчика обещание все эти манипуляции проделывать и взяли щенка. Замечательно. А щенок давай гадить в квартире. Изорвал матери единственные капроновые чулки, сгрыз ножку с таким трудом купленного дивана, истрепал только что приклеенные обои. И, самое главное, ребёнка не разбудить в шесть часов, чтобы он выгулял собаку. Не найти и в восемь вечера – он на каток убежал, или играет в футбол в соседнем дворе. Как думаете, что сделают родители?

– Сам бы выгнал её на улицу и ребёнка выпорол, – проникся Каёта.

– Правильно! Значит, нужно создать трудности, чтоб не так просто было завести собаку. Нужно провести через городской Совет Положение, что перед тем, как приобрести собаку, следует обойти всех жильцов подъезда и получить от них письменное согласие. Ведь собака будет лаять утром и выть, когда никого нет дома. Думаю, сразу поменьше будет желающих. Кроме того, в этом же Положении должно быть условие приобретения собаки в виде постановки её на учёт у ветеринара и обеспечения необходимыми прививками. От чумки и ещё от всякой другой гадости – нужно проконсультироваться у врачей. Ещё в этом же Положении должны быть предусмотрены штрафы за выгул собак без намордника, строгого ошейника и поводка. Кроме того, нужно предусмотреть штрафные санкции для тех, кто не убирает за своей собакой дерьмо. И самое главное: за повторное нарушение Положения – двойной штраф, а за третье – принудительное усыпление собаки и часов сто работ по благоустройству города для безответственного хозяина. Пусть убирают какашки за себя и за того парня, которого ещё не поймали, – Штелле оглядел собеседников: оба скрипели карандашами.

– Не слишком круто? – покачал головой Романов.

– Точно. Ещё нужно предусмотреть штрафные санкции, если собака кого-то укусила или порвала одежду. Кроме того, ведь есть какие-то статьи по этому поводу и в кодексе. Их нужно обязательно продублировать в принятом Положении.

– Можно ещё в газете выпустить серию статей об искусанных и напуганных детях. Слышал где-то, что один мальчик заикаться стал после нападения овчарки.

– Молодец, Григорий! Это на тебе, смотайся в газету, пусть поищут такие случаи. Можно и из чужих газет статьи перепечатать.

– Хорошо, Пётр Миронович. А когда всё это начнём? – поёрзал от нетерпения на стуле комсомольский вожак.

– Давайте вот как сделаем. Николай Михайлович, обзвони всех, и давайте назначим совещание на пятницу, скажем, часов в десять, а в понедельник вечером начнём. И нужно по радио и через газету объявить, что после шести желательно на улицу не выходить, а то ещё ранят кого случайно. Думаю, трёх дней на первое время хватит, а там подведём итоги и решим, что дальше делать.

Когда соратники по борьбе с собачьими свадьбами ушли, Штелле глянул на часы. Вроде бы и сидели недолго, а полтора часа пролетело – близилось к двенадцати. Со слов жены было понятно, что обеденный перерыв у него с часу дня. Что ж, как раз есть время дочитать подшивку газет. Он уже наметил себе пару мероприятий. Каких? Скажем так, улучшение жизни и построение развитого социализма в отдельно взятом городе и нескольких прилегающих посёлках и деревнях.

Домой шёл медленно, славу богу, хоть случайно узнал имя жены. Секретарша, когда убирала стаканы, по окончании мозгового штурма оставшиеся после нарушителей будущего закона о жестоком обращении с животными (Федеральный закон от 27 декабря 2018 г. N 498-ФЗ «Об ответственном обращении с животными и о внесении изменений в отдельные законодательные акты Российской Федерации»), спросила:

– Как там Юрочка и Лия Ивановна, вы их не заразите? – и осуждающий взгляд – мол, зря он отказался от вызова врача.

– Утром вроде всё нормально было, а я постараюсь к Юре не подходить пару дней. У жены есть, наверное, что-нибудь от простуды, ну а нет – зайду в аптеку по дороге в школу-интернат.

Событие четвёртое

Школа-интернат стояла на улице Ленина, и от самой улицы была отгорожена вполне приличным забором из железных пик. Сейчас были каникулы, и основная масса детей находилась в семьях. Тем не менее, пустой она не была: слышались детские голоса и в самой школе, и в общежитии, куда после обхода классов Пётр прошёл с завучем. Директор школы болела уже неделю. Американцы ещё не успели заразить страну колорадским жуком и гриппом, по этой простой причине директор не грипповала, а лежала с простудой.

Что можно сказать о школе? Страшные, деревянные, ужасно покрашенные парты с откидывающимися столешницами и местом для портфеля. Но ведь сейчас во всех школах, во всех городах страны такие. Полы без линолеума, покрашенные в несколько слоёв и кое-где частично облупившиеся, скрипели на тысячи ладов. Окна проложены ватой и заклеены полосками белой бумаги, но, один чёрт, от них так и веет холодом, и сквознячки гуляют. Так ведь и на улице под тридцать градусов мороз.

В общежитии ничем не лучше: от окон тянет морозцем, даже бумажные полоски кое-где отвалились. Пётр указал на это следующим за ним женщинам.

– Простудите же детей!

Ответить ему не успели. В комнату вбежала девочка лет десяти с криками:

– Оставьте меня! Без вас тошно! – бросилась на одну из кроватей и зарыдала, сотрясаясь худенькими плечиками.

– Машенька, успокойся! Пойдём в столовую, пообедаешь, – слова были правильные, а вот интонацию заботливой не назовёшь.

– Да сколько раз вам повторять! Я не Маша! Я Вика! Вика Цыганова! – девочка подскочила на кровати и обвела комнату затравленным взглядом. Под левым глазом наливался синяк.

– Вы что, детей бьёте? – поразился Штелле.

– Нет, это она с соседками по комнате подралась. Словно бес в неё утром вселился. Бегает и кричит, что она не Маша, а какая-то Вика Цыганова, – устало пояснила женщина, забежавшая в комнату вслед за девочкой.

И только тут до Петра дошло. Вика Цыганова. Та самая, которую он пытался прикрыть собой, защищая от падающей фермы. Так значит, она всё же погибла – и её кто-то или что-то забросило в этот же год, в тело вот этой худенькой девочки с пронзительно-синими глазами.

– Разрешите, я с ней наедине поговорю? – обратился Пётр к завучу.

– Зачем? – напряглась та.

– Хочу узнать, правда ли у неё синяк от драки с соседкой, и с чего вдруг ей своё имя разонравилось, – усмехнулся Штелле, – Выйдите, пожалуйста, из комнаты.

С минуту они мерились остротой взглядов с завучем. Наконец она фыркнула и, схватив за руку стоящую столбом воспитательницу, вышла за дверь, неплотно её прикрыв. Пётр подождал минуту, а затем быстро подошёл к двери и толкнул её. Удара не было, но от двери отскочили с оханьем.

– Я же вроде просил оставить нас поговорить одних? – Штелле грозно зыркнул на смутившихся женщин.

– Маша – хорошая, послушная девочка. Я не понимаю, что на неё нашло, – попыталась огрызнуться воспитатель.

– Зоя Ивановна, я через пару минут подойду к вам в кабинет. Можете пока чайку горяченького сделать, а то я, кажется, простыл, – секретарь попытался перенаправить энергию педагогов в нужное русло.

– Конечно, Пётр Миронович. Только вы не мучайте девочку, – и женщины удались.

– Русская водка, чёрный хлеб, селёдка, – напел шёпотом Пётр, внимательно рассматривая попаданку.

Лицо девочки исказилось, она как-то совсем не по-детски охнула и открыла рот.

– Любовь и смерть. Добро и зло… – теперь уже со смешинкой в глазах речитативом продекламировал Штелле.

– Кто вы?

– Тот самый пенсионер, который подарил вам букет синих хризантем, перед тем как на нас обрушилась ферма, – развёл руками Пётр.

– Но ведь это невозможно! Где мы оказались? Какой сейчас год? Что вообще происходит? – вывалила девчушка с пронзительно-синими, как те самые хризантемы, глазами.

– Вика, успокойся давай. Тут крики и паника никак не помогут. Мы в том же самом городе Краснотурьинске. Сейчас 3 января, вот только 1967 года. Я не знаю, как это произошло. Ты, кстати, читала книги про попаданцев?

– Про попаданцев? Это как фильм «Туман», или эти французские комедии с Жаном Рено и Кристианом Клавье? – наморщила рот синеглазка.

– Насчёт Клавье не знаю, никогда особенно не интересовался актёрами – а вот Жан Рено там точно был. Только они попадали в будущее в своих телах, а нам вот эти достались, – Пётр ткнул в себя пальцем, – Это тело Первого Секретаря Горкома КПСС города Краснотурьинска. Ничего из прошлого реципиента я не помню. Только то, что знаю о нём из детства. Своего детства – я ведь здесь родился. Можно ведь считать, что нам с тобой повезло. Кто-то дал нам возможность прожить вторую жизнь. Тебе вон вообще почти пятьдесят лет скинули, радоваться надо, – вздохнул и усмехнулся одновременно Пётр.

Девочка слезла с кровати, подошла к двери и, открыв, выглянула в коридор.

– Эта тётка стоит в конце коридора, – сообщила она Петру, – И что делать-то теперь? Если мы скажем, что с нами случилось, то точно в дурдом угодим.

– А мы не будем никому говорить, – взял девочку за плечо и усадил её на кровать Штелле, – Будем жить-поживать и добра наживать. Или ты против наживания добра?

– Нужно найти Горбачёва и Ельцина и убить их, – из уст худенькой, даже тощей десятилетней девочки это прозвучало вполне себе грозно, – Меченого в первую очередь.

– Для начала нужно успокоиться и постараться на самом деле не попасть в дурдом, или, что ещё хуже, в лапы «кровавой гэбни», – Пётр сел на соседнюю кровать.

– У меня теперь что, есть другие родители? Или это детский дом, и эта девочка была сиротой? – вдруг вполне спокойным голосом поинтересовалась Вика Цыганова.

– Чёрт! А ведь и в самом деле. Нет, это не детский дом. Это – школа-интернат, сюда на неделю привозят детей из малообеспеченных семей и из далёких деревушек. Только вот сейчас каникулы – значит, с тобой что-то не так. Я поузнаю, – Штелле задумался. Что делать с девочкой?

– А мне-то что делать? У меня эта толстуха пыталась компот отобрать утром на завтраке, – девочка потрогала фингал под глазом.

– Давай сделаем так: я сейчас переговорю с завучем. Они тебя изолируют от остальных детей.

– И что, мне взаперти сидеть? – сморщила нос Цыганова.

– Мысль мне сейчас пришла интересная. Сейчас ещё не написаны многие песни о войне. Да даже «Журавли» ещё не написаны. Я попрошу, чтобы тебе дали чистую тетрадку и карандаш. Вспоминай песни о войне, записывай. Ты ведь и с нотами сможешь написать.

– Без гитары или пианино сложно, – покачала головой попаданка.

– Я спрошу. Скорее всего, гитара у них должна быть – да и пианино, наверное. Ладно, Вика, нельзя нам долго секретничать. Это подозрения вызовет. Я узнаю про твою новую семью и завтра у тебя появлюсь, – Пётр подошёл к двери. И завуч, и воспитательница переминались с ноги на ногу в конце коридора, – Не боись. Прорвёмся.

Легко сказать.

– И что же Маша? – прямо набросились женщины на первого секретаря.

– А что у нас с чаем, Зоя Ивановна? – попытался сбить их настрой Пётр.

– Ох, извините! Пойдёмте в столовую, там нам найдут по стакану, – и завуч пошла вниз по лестнице.

В столовой пахло отвратно: подгорелым молоком, кислой капустой и ещё какой-то мерзостью. Петра чуть не вытошнило.

– Почему такой запах? – повернулся он к женщинам и прикрыл за собой дверь.

– Молоко, наверное, убежало, – спокойно пожала плечами женщина.

– Расхотелось мне чай пить. Пойдёмте в ваш кабинет, там поговорим.

– С Машей-то что? – видя, что начальство уходит, напомнила о себе воспитательница.

– Как вас зовут? – остановился Пётр.

– Клавдия Семёновна.

– Клавдия Семёновна, а можно Машу избавить от общения с девочкой, с которой она подралась?

Воспитательница одёрнула вязаную, вытянутую спереди, конечно же, коричневую кофту.

– Зачем?

– А затем, что эта девочка пыталась за завтраком отобрать у Маши компот. Девочку нужно наказать, а чтобы та не стала мстить Маше, её нужно изолировать. Машу. У вас есть пианино или гитара?

– Есть и пианино, и гитара в красном уголке, – вмешалась завуч.

– Вот туда и отправьте Машу. А вечером проследите, чтобы девочки не оказались в одной комнате, и чтобы они при всём желании не смогли встретиться. Хулиганку лучше всего закрыть до утра одну. Утром я появлюсь и узнаю у Маши, как прошёл день и что случилось – или не случилось – за ночь, – Пётр не смотрел на воспитательницу, говорил это Зое Ивановне, – И ещё, оказывается, Маша пишет стихи. Дайте ей, пожалуйста, чистую тетрадку и карандаш мягкий.

– Мягкий? – хором потерянно отшатнулись обе.

– Мягкий, чтобы легко писал и не царапал бумагу. На нём ещё буква «М» стоит.

– Хорошо, поищем, – пыл он всё-таки с педагогов сбил.

В кабинете директора Зоя Ивановна села на краешек стула сбоку от стола и предложила Петру хозяйское место. Он ломаться не стал – ещё не поймут.

– Зоя Ивановна, а почему Маша здесь, а не дома? Каникулы же. Кстати, а как её фамилия?

– Фамилия – Нааб. Мать у неё умерла в прошлом году, их у отца осталось трое детей, или даже четверо – точно не помню. Остальные сейчас у родственников, а Маша у нас. А отец её сейчас в тубдиспансере. У него открытая форма, врачи говорят, что долго не протянет, – завуч нервно скомкала извлечённый из кармана кофты носовой платок.

– Н-да. Плохо. А если он умрёт? Что будет с детьми?

– Скорее всего, отправят в Серов, в детский дом.

– А у вас сирот нет?

– Нет. Мы же школа-интернат, – махнула рукой завуч, явно с облегчением.

– Как звать отца, вы не знаете? – Пётр решил сам заглянуть в тубдиспансер – нельзя допустить отправку Вики в Серов.

– Нужно посмотреть в журнале. Вроде бы Готлиб, – Зоя Ивановна вскочила и попыталась куда-то убежать, но Пётр остановил её жестом.

– Не нужно, я найду сам. Зоя Ивановна, у вас кто шефы?

– Глинозёмный цех БАЗа, – не поняла та резкого перехода, даже очки сняла.

– Позвоните им и скажите, что я попросил как следует проконопатить и заклеить все окна – и в учебном корпусе, и в жилом, – пора прощаться.

– Хорошо, Пётр Миронович, – женщина снова надела очки и сразу приобрела деловой вид.

– И поваров поругайте. Как можно есть при такой вони? Завтра я утром, часиков в одиннадцать, появлюсь, если совещание не затянется – но появлюсь в любом случае. Да, последний вопрос: ваши ученики побеждают в городских олимпиадах по каким-нибудь предметам?

– В прошлом году Женя Кулеша занял второе место по математике, а первых давно не было, – развела женщина руками.

– Спасибо. Не провожайте, ещё простынете. Я сам выберусь.

Глава 2

Событие пятое

Войдя в «свой» кабинет, Пётр задумался. Может, уволиться к чёртовой матери? Забрать Вику Цыганову, уехать в Москву, писать там песни и книги и жить припеваючи. Зачем ему биться об стену в Краснотурьинске? Один в поле не воин, да и не дадут построить коммунизм в заштатном уральском городишке. Останавливало пару «но»: во-первых, этот самый Тишков был хорошим руководителем и очень многое сделал, чтобы превратить Краснотурьинск в один из самых красивых и благополучных городов Урала, а может, и всей страны. Во-вторых, семья этого Петра Мироновича. Ведь получается, кто-то убил его, чтобы перенести сознание Штелле в тело реципиента. Семья ведь не виновата. Бросить их? Не по-пионерски это.

Нда. Ладно, пока можно одной темой озаботиться.

– Вера Михайловна, – позвал он секретаршу, – вызовите мне, пожалуйста, заведующего ГорОНО.

Через десяток минут перед Петром сидел на стуле лысоватый мужичок в массивных очках с ужасной роговой оправой.

– Что-то случилось, Пётр Миронович? Вы какой-то бледный сегодня, – заведующий городским отделом народного образования заинтересованно смотрел на Штелле.

– Голова с утра болит, простыл немного, – Пётр не знал, как звать собеседника – приходилось выкручиваться, стараясь строить обтекаемые фразы.

– У меня в кабинете отличный набор травок есть. Может, сказать Вере Михайловне, чтобы она вам заварила? – товарищ уже вскочил, не дождавшись ответа, и в момент оказался у двери, – Вера Михайловна, золотце! У меня на столе баночка стоит с травками – не сочтите за труд, спуститесь, возьмите щепотку и заварите нам по стакану, будем Петра Мироновича лечить.

– Трофим Ильич, я с утра Пётру Мироновичу твержу, что нужно доктора вызвать, так упрямый – не хочет! Сейчас всё сделаю, – хлопнула дверь.

Пётр обрадовался. Удачно получилось: теперь он знает, как обращаться к горонисту.

– Трофим Ильич, сколько учеников из Краснотурьинска за прошедшие пять лет выигрывали всесоюзные олимпиады?

Насупился. Пригладил волосы на затылке. Обидел он, наверное, товарища.

– У тебя, Пётр, какие-то неприятности? Какую-то вредную бумагу прислали?

– Мысль мне одна пришла. Ходил сейчас в школу-интернат, смотрел, как они холода переживают.

– Окна плохо проклеили, батареи холодные? Подожди, а при чём здесь олимпиады? – вдруг отстранился завГорОНО.

– Совершенно ни при чём. Говорю, мысль пришла по дороге. Когда у нас будут городские олимпиады?

– В апреле.

– Давайте проведём в начале февраля.

– Это зачем же? – Трофим Ильич вынул из стаканчика с карандашами синий и стал вертеть его в пальцах.

– Мысль мне пришла, вот какая: мы проведём в феврале все городские олимпиады. Подожди, не перебивай, – остановил попытку чересчур разговорчивого и деятельного собеседника вмешаться в монолог, – Отбираем по каждому предмету в каждой возрастной группе по три победителя и после уроков каждый день проводим с ними дополнительные занятия по тем предметам, в которых они победили. У нас ведь есть задания за прошлые годы по областным олимпиадам? – Пётр вопросительно глянул на заведующего.

Тот какое-то время смотрел внимательно на Петра.

– Найдём.

– В апреле, как и положено, мы проводим ещё одни олимпиады. На них отбираем лучших, и продолжаем их натаскивать по имеющимся у нас заданиям областных олимпиад, – Штелле откинулся на спинку стула и молча смотрел на Трофима Ильича.

– Умно. Конечно, олимпиады по языкам нам не выиграть, – сморщился главный учитель, – а вот по остальным предметам вполне по силам в призёрах оказаться.

– У нас ведь треть населения немцы, может поискать?

– Поищем. И как тебе такая замечательная мысль-то в голову больную пришла? Стой. Надо мне тоже простыть, – заведующий звонко расхохотался.

– Мне только одно препятствие видится. Нужно найти по предметам лучших учителей и как-то их заинтересовать.

– Найдём. Заинтересуем. Детей покормить нужно будет.

– Покормим. Ну что, берёшься? – от этого живчика Пётр и не ожидал отказа.

– Слушай, Пётр, а если наши выиграют областные олимпиады, то в Москву поедут на республиканские. Нет, там нам против Москвы и Ленинграда не выстоять, у них там спецшколы разные, – ну очень горестно вздохнул заведующий, словно уже и вправду выиграл все областные олимпиады.

– Москва и Ленинград на республиканских олимпиадах не присутствуют. У них там свой праздник, и они попадают сразу на всесоюзную, – Пётр как-то читал про одного из попаданцев в тело школьника – вот тот и ездил на математические олимпиады, оттуда и знание.

– Точно! А я и забыл. Вот не зря тебе город доверили, светлая у тебя голова! Ты почаще в интернат-то ходи, – опять весело захохотал заведующий.

В это время секретарша принесла зелёного цвета жидкость в стаканах. Чувствовался аромат мяты и ещё чего-то цветочного, да и на вкус отвар был не противный. Попили, пообсуждали практические шаги по покорению столицы – так и рабочий день закончился.

Курево. Табак. Папиросы. Сигареты. Чинарики. Пепельницы. Вонь табачная. Кашель курильщика. Всё это было. Может, этот самый Тишков умер во сне от кашля – оторвался там тромб какой-нибудь? Вот в небесной канцелярии душу некурящего Штелле и забросили на вакантное место. А Вика Цыганова попала в тело той Машеньки, потому что та самая жирная девочка сильно ударила её, и та упала, ударившись головой о стол? Ну, с Викой поразбираемся, а вот с Петром Мироновичем поступим жёстко. Потому что нехер! Этот товарищ даже дома, видимо, курил. В кухне на подоконнике стояла пепельница с чинариками – не для гостей же он её там держал. Стало быть, в доме грудной младенец и маленькая девочка, а он курит. Истинный коммунист! Замечательный пример для подражания.

Порывшись в карманах пальто и пиджака ужасно-коричневого, Пётр вытащил на свет начатую пачку сигарет «Лайка» и коробок спичек. Спички засунул обратно, а сигареты хотел выбросить, но урны не попадались. Спустившись до самого первого этажа, первый секретарь так и не обнаружил ни одной. У входа-выхода их тоже не наблюдалось; пришлось, завернув за угол, просто положить пачку на бордюр у своего дома.

В квартире стоял ор: в очередной раз что-то не нравилось наследнику реципиента. «Жена» бегала из ванной на кухню и потом в комнату, а затем снова по кругу. По запаху нетрудно было догадаться, что переваренное молоко вылезло наружу. Пётр переоделся в треники с отвислыми коленями и проследовал на кухню. Жутко хотелось есть. В обед его попотчевали тарелкой малоаппетитного супа: немного картошки, немного крупно порезанной моркови, целая луковица, правда, небольшая, два малюсеньких кусочка мяса, и к ней два куска серого хлеба. Шеф-поваром «жена» Лия не была точно.

На плитке стоял очередной кастрюльчонок с греющейся водой. Пётр заглянул в холодильник. «ЗИЛ» был вполне забит продуктами – имелись даже молоко и колбаса. В морозильнике присутствовали курица и какая-то рыба, а вот готового ничего не было. В очередной раз забежавшая на кухню «жена» проделала нужные ей манипуляции с кастрюльчонком и бросила:

– Сейчас покормлю, уснёт, тогда картошки пожарю.

Все попаданцы в книгах удивляют родственников невиданными блюдами типа пиццы или шашлыков. Мяса с мангалом под рукой не было, с тестом тоже не всё гладко. Пётр снова открыл морозильную камеру и с сомнением достал рыбу. Ага – камбала. Поваром он тоже не был, но готовил ведь каждый день чего-то. Почему бы не пожарить рыбу под белым молочным соусом? Все ингредиенты в наличии. Ножницы висели на гвозде над плитой. Ну, начнём помолясь.

Штелле отрезал плавники, поскоблил чешую. Рыба была мороженая, но вполне поддалась чистке. Резалась ещё, правда, с трудом, но и с этим справился. Достал миску, сгрузил туда куски рыбы и посыпал солью с перцем. На звуки из кухни пришла «дочь», села на стул и стала молча наблюдать за Петром. Тот достал из стола муку и насыпал в следующую чашку.

– Помогать будешь? – сощурился на дочь.

– Конечно. Что делать? – уже рядом.

– Берёшь кусочки рыбы и тщательно пачкаешь мукой. Стой, стой, стой, не так быстро. Сначала вот в эту чашку с яичным белком, – Пётр разбил пару яиц в тарелку и вынул ложкой в стакан желтки, – Теперь начинай.

Появилась хозяйка. Забрала с плитки зелёный кастрюльчонок, хмыкнула и поставила на его место большую чугунную сковороду.

– Маргарин на подоконнике в банке.

Нет. Мы пойдём своим путём. Пётр с того же подоконника взял тяжёлую зелёную бутылку с подсолнечным маслом. Ну, и что, что нерафинированное – вкуснее будет. Рыбу, а особенно камбалу, долго жарить не надо – тем более, что сковорода большая, и все куски влезли за один раз. Через пять минут он уже сгружал подрумянившиеся кусочки в помытую тарелку. На сковороду высыпал остатки муки и сыпанул на всякий случай ещё ложку. Потом порезал туда мелко две луковицы, Таня стоически, несмотря на выступившие слёзы, помогала резать лук. Когда он стал прозрачным, Пётр налил в чугуняку пару стаканов молока, а когда всё это закипело, бросил кубик масла. Понятно, что стеклянной крышки у сковороды не было. Запах заполнил всю квартиру.

– В газете сегодня вычитал, – ответил Пётр на вопросительный взгляд двух женщин.

– Пап, а как это называется? – наклонилась «дочь» над тарелкой с рыбой, вдыхая аромат.

– А-ля камбала под белым луковым соусом! Теперь ты можешь хвастать подругам, что делала это блюдо по знаменитому рецепту итальянского шеф-повара Бармалини.

– Ха-ха! Бармалини. Бармалей, что ли? – отщипнула кусочек рыбки, попробовала.

– Что ты наделала? – в ужасе схватился за голову Пётр, – Это нельзя есть без соуса! Бармалей тебя не простит.

– Бармалей! Сами вы бармалеи. Садитесь, сейчас положу в тарелки, – «жена» споро проделала эту операцию.

– А Бармалей – это из сказки? – уже с набитым ртом поинтересовалась Таня.

– Слышал, что сняли новый фильм. Называется «Айболит-66». Скоро показывать будут, – вспомнил Пётр замечательную картину Ролана Быкова, – Внимательно ешь, там косточки есть.

– А Бармалей и Карабас-Барабас вместе живут? – перевалила себе второй кусок «дочь».

«Стоп. Сейчас удивим народ. Ведь продолжения сказки „Буратино“ ещё не написаны. Обкатаем на родственниках», – Пётр буквально за несколько дней до попадания читал внучке сказку Леонида Владимирского «Происшествие в городе Тарабарске» про путешествие полюбившихся детям героев на пиратский остров.

Сказка закончилась только через полтора часа. «Жена» отвлеклась на ребёнка и строго наказала без неё не рассказывать. Таня поканючила, но смирилась.

– Откуда это? – поинтересовалась супруга, намыливая посуду.

– Придумал, – Пётр с интересом наблюдал за манипуляциями жены, – Напомни мне, чтобы я завтра сделал тебе моющее средство. Тоже сегодня в газете вычитал.

– Насыщенный у тебя день, – хмыкнула Лия Ивановна.

– Лия, – начал Пётр тяжёлый разговор, – Я сегодня был в школе-интернате. Там девочка одна есть. Мать у неё умерла, а отец в тубдиспансере лежит, но сама она туберкулёзом не болеет. Её там бьют старшие и еду отбирают – а девочка замечательная. Ей лет десять, а она и на пианино играет, и на гитаре. Песни хорошие поёт. Может, она у нас поживёт пока каникулы? С Таней пообщается. Научит её на гитаре играть, – «жена» хмурилась.

– Я целый день кручусь – кто ими заниматься будет? Вон даже ужин сегодня не успела сготовить, – сковородка брякнулась с полки.

«Нужно кухонный гарнитур делать, с местом под встроенный холодильник, а плиту эту сносить как можно скорее – вроде бы, в этом году газ будут проводить», – наметил себе Штелле. Вслух же сказал:

– Она девочка самостоятельная. Как раз Маша еду и приготовит.

– Туберкулёза у неё точно нет? Может, она пока только носитель? – не сильно обрадовалась «жена».

– Свожу её завтра в больницу, пусть анализ крови возьмут, на палочку Коха.

– Пусть сделают рентген, тогда и поговорим.

Точно. Новая жена ведь у него медик. Что-то такое он в будущем читал, как-то забредя на сайт про почётных граждан города. Ещё бы знать, где сейчас этот рентген делают.

Событие шестое

Как назло, проходя по той же тропинке между зданием горкома и своим домом, опять наткнулся на собак, и опять был облаян. Чувствуют они, что ли, чужака? В кабинете он достал листок бумаги из ящика древнего стола и попытался набросать эскиз кухонного гарнитура. Получилось вполне прилично – правда, в стиле модерн. Нет, нам простоты не надо – нам нужно сделать его красивым. Как-то он наткнулся в интернете на фотографии мебели из Румынии – как раз приблизительно эти годы. Пётр стал дорисовывать финтифлюшки и всякие прочие арабески. Массивные лапы, резьба, где только можно. Отдельно вынес дверки, и тоже всё покрыл замысловатой резьбой, даже с фигурами греческих воинов. Крысота.

Отвлёк стук в дверь: секретарь принесла чай, он попросил приготовить за двадцать минут до строительного совещания. Принимая подносик со стаканом в подстаканнике и тарелочкой сушек (нашёл вчера дома и взял с собой), Штелле попросил:

– Вера Михайловна, пусть как придут на совещание, так сразу заходят и рассаживаются, не томите людей в приёмной.

Выдумал такое нововведение Пётр совсем не из любви к ближним. Он ведь никого из руководителей не знал – Романова только, да, может, ещё директора БАЗа Кабанова визуально помнил, но даже не имел понятия, как того же Кабанова зовут. А так люди будут заходить, здороваться, и, может быть, называть друг друга по имени отчеству – ну, в крайнем случае, только по имени. И то хлеб.

Задумка удалась. Героя Социалистического Труда Кабанова звали Анатолий Яковлевич. Директора завода ЖБиК – Сергей Михайлович Киселёв. Главный архитектор – Любан Андрей Ильич. Директор Турьинского рудоуправления – Анатолий Евгеньевич Панёв. Управляющий БАЗстроя – Пётр Евгеньевич Агафонов. Директор БРУ – Белыбин Анатолий Васильевич. Вот только это почти все успехи, а ведь пришло больше двадцати человек.

Что ж, начнём. Пётр оглядел собравшихся и прокашлялся. Перешептывавшийся народ повернул к нему головы и затих.

– Давайте мы сегодня в честь праздника сломаем наши традиции, – вот этих самых «традиций», а точнее, порядка, заведённого на этом строительном совещании руководителей предприятий города, Штелле как раз и не знал.

– Может, вообще отменим? – хохотнул высокий мужчина в щегольском узком костюме.

– Я тут вчера просмотрел подшивку газеты «Заря Урала» за прошлый год, – не поддержал его веселья Первый Секретарь Горкома КПСС.

Народ молчал. Неожиданное заявление.

– Там было целых три статьи про кирпичный завод.

– План за год мы перевыполнили на две десятых процента, – залысины, усталые глаза, серая кожа. Товарищ не производил впечатления лидера.

– Во всех трёх статьях упоминаются неработающие погрузчики, – остановил его поднятой рукой Пётр, – Это львовского завода?

– Да, ЛЗА-4000, на базе ГАЗ-51.

– Они просто старые, ломаются из-за неправильной эксплуатации – или там конструкторские недоработки? – как же его зовут, гадал Пётр.

– Пётр Миронович, вы же всё прекрасно знаете! Там и первое, и второе – к сожалению, и третье, – зло махнул рукой директор.

– Я вот прочитал статьи и задумался. ГАЗ-51 есть на всех предприятиях, – Штелле обвёл взглядом присутствующих. Народ кивнул.

– Помочь предлагаешь? – усмехнулся Кабанов.

– Помочь. Давайте я озвучу, что мне в похмельную голову пришло, а вы меня поругаете все вместе, а потом… А потом сделаете, как я напридумывал. Завод, ПАТО, автобаза № 12, автобаза № 24 выделяют с понедельника по одному самому опытному автослесарю на неделю. Училище № 41 отправляет группу автослесарей с выпускного курса с преподавателями, – народ пока молча слушал. Голос подал только кирпичный директор.

– А запчасти?

– Список запчастей известен?

– За день подготовлю, – закивал головой товарищ.

– Товарищи директора и управляющие, нужно будет помочь запчастями. Ведь из-за лихорадки с кирпичом срываются сроки строительства, а нам с вами в этом году строить шесть домов, а то и семь. Анатолий Яковлевич, там ведь кроме автозапчастей понадобятся и детальки к самому погрузчику, дадите команду в ЛМЦ?

Кабанов вздохнул, достал записную книжку, чиркнул что-то в неё и, закрыв, неодобрительно кхекнул.

– Бесплатно ведь.

– У меня есть идейка одна. Я её пару дней ещё пообдумываю и подойду с ней в заводоуправление – думаю, её осуществление с лихвой перекроет затраты на три погрузчика, – идея у Петра и вправду была.

– Но ведь там, – кивок в сторону директора Кирпичного завода, – ещё и с качеством кирпичей проблема, – внёс свою лепту и молчащий пока Романов.

– Точно, Михаил Петрович! Я из газет понял, что дело в герметичности. Нужно кроме погрузчиков и печи ремонтировать.

– Мы сейчас пытаемся своими силами чуть подлатать, – развёл руками так пока и не получивший имени директор кирпичного.

– У нас ведь есть УЦМР.

Кабанов опять неодобрительно глянул на Петра.

– Ладно, я поговорю с ними. Я так понимаю, опять за счёт завода?

– У нас есть немного денег на текущий ремонт, а капитальный предусмотрен только на следующий год, – не опроверг его плохих предчувствий кирпичник.

– Надеюсь, это всё?

– Что у вас с асбестом? – тяжело вздохнул Штелле.

– Нету асбеста! Я заявку подал, но пока рассмотрят, да пока выделят… Начало года же.

– Как в поговорке, – хмыкнул Кабанов, – Дай, тётенька, напиться, а то так есть хочется, что и переночевать негде.

– Анатолий Яковлевич, моя идейка и это окупит, – предотвратил назревающую ссору Пётр.

– Хорошо, в первый и последний раз.

– Товарищи, если есть вопросы – задавайте, а если нет, то все свободны. О строительстве поговорим через неделю, – свернул совещание Пётр.

До следующей недели и в проблемы вникнет, и людей узнает, а за неделю, да ещё в такие морозы, ничего со стройками плохого не случится.

Кабанов перед уходом напомнил про обещание.

– Заинтриговал ты меня своей идейкой, Пётр! Жду в пятницу после обеда, – пожал руку и двинулся к выходу.

Событие седьмое

За Викой Цыгановой Пётр поехал на горкомовской «Волге». Машинка была не новая, но видно было, что за ней следили, и в аварии она не попадала. Сразу бросилась в глаза дикость: диван вместо двух передних сидений. Настоящий диван из жёлтого дерматина. Сидеть было неудобно, всё время хотелось положить руки на подлокотники – а их-то и нет. Ещё раздражал жёлтый, тонкий пластмассовый (или из чего он там сделан) руль. Доехали быстро, а выезжая, Пётр попросил секретаршу позвонить в школу-интернат и предупредить завуча, что Машу надо одеть – он её заберёт, свозит в больницу на анализы и вернёт через часик. Девочка была в длинном тёмно-зелёном пальто в несуразную косую клетку и круглой цигейковой шапке, явно ей великоватой – всё время сползала на лоб. И шапка, и пальто были поношенными – скорее всего, Маша была не первой их хозяйкой, да и вообще не хозяйкой, а так, «временным пользователем».

Завуч и воспитательница стояли у ворот, вцепившись руками в воротник клетчатого пальто.

– Зоя Ивановна, вы не волнуйтесь, я отвезу Машу в горбольницу и попрошу сделать анализ на туберкулёз, – попытался успокоить педагогов Первый Секретарь.

– Им осенью делали реакцию Манту, – поспешила просветить Петра воспитатель, имени которой он так и не запомнил.

– Я тут с женой посоветовался, она всё-таки врач. Так вот, она советует сделать рентгеновский снимок. Я, если честно, не специалист, вот специалистам и доверимся.

Вика за сутки стала менее зажатой: освободилась от рук завуча и воспитательницы, и сама пошла к машине. Глядя на девчушку, Пётр скрежетнул зубами: фингал под глазом синел в половину щеки.

– Как шефы, приехали? – спросил Штелле, чтобы разрядить ситуацию.

– Сегодня в пять вечера обещали прислать комсомольцев, – улыбнулась, наконец, завуч, а то всё стояла с каменным лицом.

В больнице всё было непросто. Оказывается, снимки делают только до десяти утра. Пётр договорился, что девочку назавтра приведёт воспитательница, зато обещали вечером, часа в четыре, позвонить и сообщить результаты. Ну и хорошо. Пора было с Викой определяться.

– Вика, я тут с женой переговорил. Мы тебя возьмём к себе, пока не ясна ситуация с отцом. В детдом точно не попадёшь. Жена только опасается, не являешься ли ты носителем туберкулёза, – они вышли из машины – не при шофёре же разговаривать.

– И как вы уживаетесь с чужой женой? – полюбопытствовала девочка, состроив хитрую физиономию. Вернее, хотела это сделать – только вот здоровущий багровеющий синяк.

– Кроме жены есть дочь примерно твоего возраста и грудной сын. Отвык я от таких ситуаций. Всю ночь не спал, ворочался. Раза четыре малец плакать начинал. Даже не знаю. А ты-то как с грудничками? – теперь уже хитро прищурился Пётр.

– Как мне вас называть? А с детьми с радостью повожусь. Своих-то бог не дал, – потёрла больную щеку Цыганова.

– Называй – Пётр Миронович. Потом, если всё получится, будешь «папой» звать. Мне на момент переноса было пятьдесят восемь. Сейчас в городе живу я, брат, отец с матерью, и вообще куча родственников: дедушка, две бабушки, с десяток братьев и сестёр двоюродных, да плюс дядей и тётей тоже с десяток. Никого пока не видел и даже не знаю, стоит ли вмешиваться в их жизни. Как бы не испортить чего, – Пётр довёл девочку до крыльца школы, – Вика, как там с песнями?

– Шесть штук уже записала. «Журавли», «Десятый наш десантный батальон», «День Победы», «У деревни Крюково погибает взвод», «Комбат-батяня» и «Маки», – загибала тонкие пальчики Маша.

– Все попаданцы перепевают песни Высоцкого, – хмыкнул Штелле.

– Я тоже попробовала. С мелодией попроще, а вот с текстами… Пропусков полно. Может, вы вспомните?

– А что за песни?

– «Сыновья уходят в бой» и «Он не вернулся из боя». Так-то есть ещё про письмо от девушки, которая его бросила, и «Як – истребитель», но там даже с мелодией всё непросто, – развела руками Цыганова.

– Хорошо, я тоже повспоминаю эти песни. Завтра после пяти увидимся, уже будут готовы анализы. Как там вообще жизнь-то у тебя, не обижают больше? – дверь стала открываться, на пороге в наброшенной на плечи серой шали появилась завуч.

– Спасибо, Пётр Миронович, сейчас всё нормально. Никто больше не обижает, – сыграла на публику Вика.

– Зоя Ивановна, оказывается, этот снимок нужно делать утром. Утром Маша пусть позавтракает, и часам к восьми отведите её в больницу, там о вашем визите будут в курсе, – Пётр подал завучу направление на анализ, пообещал завтра вечером зайти посмотреть, как справились с утеплением, и рассказать о результатах анализов. Распрощавшись, поехал назад в горком, но уже на ступенях глянул на часы – без пяти час. Пришлось идти на обед, да и живот о себе как раз напомнил.

Дома пришлось расплачиваться за вчерашнюю импровизацию. «Дочь» рассказала двум подругам продолжения сказки про Буратино, а мать одной из девочек оказалась учителем литературы в школе № 9. И вот теперь эта Евдокия Петровна просит дать ей прочитать книгу про деревянного сорванца – а книги-то в ближайшие тридцать лет не появится.

– А ты, папа, сядь и сам напиши. Мне все девчонки обзавидуются, – не унималась Таня.

Пришлось съесть тарелку такого же жидкого, как и в прошлый раз, супа, на этот раз борща, и пообещать книгу написать. «Жена» недовольно покачала головой.

– Она ведь не успокоится и сильно расстроится, если обманешь.

– Ну, значит, не обману, – усмехнулся Пётр и пошёл на работу.

Он и так собирался заняться писательской деятельностью. Минуса было два. Первый: ему забыли дать с собой ноутбук, или, на худой конец, смартфон с тысячей самых популярных в будущем книг. Второй: опять-таки забыли дать феноменальную память, чтобы он мог прямо из головы перепечатывать бестселлеры. Плюс же был один: буквально за несколько дней до переноса сознания он целую неделю читал внучке сказки. Девочка сильно растянула ногу на катке и лежала дома, а дедушка за ней присматривал. Вот он и читал Сонечке с компьютера сказки. Сначала продолжения «Страны Оз» или «Волшебника Изумрудного Города», если говорить о книгах Волкова, но хватило их ненадолго. Тогда он поискал в интернете новые продолжения, и оказалось, что их тьма. Вот книжки, написанные в девяностые русским писателем Сухинским, он и скармливал вдруг пристрастившейся к сказкам внучке. Среди продолжений была и книга Владимирского, где Буратино попадает с друзьями в волшебную страну, а потом нашлось и рассказанное накануне продолжение «Золотого Ключика». Конечно же, одно дело – перепечатывать книгу из ноутбука, или даже из феноменальной памяти, и совсем другое – помня только сюжет и отдельные моменты, писать свою. Только, может, оно и к лучшему? Никто не обвинит в плагиате. Да и язык прочитанных книжек Петру не нравился. Сюсюканье. Нужно разговаривать с детьми, как с равными – и приобретёшь друзей. Не помнил Штелле, кто это сказал, но был он, несомненно, прав.

Только ведь он не писатель. Он – Первый Секретарь Горкома КПСС. Нужно ведь городом управлять. С помощью послезнания попытаться если не страну спасти (надо ли её вообще спасать?), то, по крайней мере, улучшить жизнь земляков. По этой самой причине, вернувшись в кабинет, он принялся не за Буратино, а за архитектуру. На полке одного из шкафов нашлась какая-то старая книга, а на обложке – фотография старого здания Свердловского вокзала. Пётр достал книгу, попросил секретаршу найти ему цветные карандаши и принялся раскрашивать чёрно-белую фотографию, придавая вокзалу красоту, что он получил после реставрации в будущем. Особенно старательно раскрасил в красную клетку крышу.

Зачем такой ерундой занимался? Всё очень просто: скоро в городе будут строить целых два своих вокзала. От строящегося УПИ уберут в район базара автовокзал, а в Заречном начнут строить железнодорожный. Здания получатся некрасивые, не вписывающиеся в облик города – вот Пётр и решил эту ситуацию поправить. Люди должны гордиться своим городом. Если оба здания будут выполнены в таком вот псевдорусском стиле, это без сомнения украсит его.

– Вера Михайловна, – выглянул он из кабинета. Женщина что-то строчила на пишущей машинке (грохота-то сколько!), – Позовите, пожалуйста, Любана Андрея Ильича.

Событие восьмое

Кабанов грузно встал из-за стола.

– Пётр Миронович, проходите, присаживайтесь. Чайку организовать?

– А кофе есть?

– Есть и кофе. Индийский. С печеньками? – Директор переложил лежащую перед ним бумагу в правый столбик. Всего столбика было три. Один он, скорее всего, разбирал, в другой попадали подписанные бумаги, а в третий, наверное, укладывались бумаги на более детальную проработку. Классика управления.

Пётр тоже разными начальниками поработал, но вот так не мог. Вечно был бардак на столе. Та самая третья стопка постоянно росла, а потом просто шла в печь. Всё время этого самого времени и не хватало. Для собеседников он оправдывался где-то услышанной поговоркой: «У кого пусто на столе – пусто и в голове». Люди понимающе кивали головами этими самыми, явно не пустыми. Однако сам для себя Штелле изредка уточнял: «А у кого бардак на столе – бардак и в голове». У Кабанова был идеальный порядок.

– Анатолий Яковлевич, давайте с печеньками – и можно туда капнуть чуть-чуть коньячку, для запаха.

– Да запросто, – директор прошёл к шкафу, встроенному в стенку за спиной, и достал с полки начатую бутылку армянского коньяка.

Секретарша принесла на подносе под Жостово две чашки с ужасным рисунком (что-то напоминающее листочки липы с семенами), вазочку с кусковым сахаром (именно с кусковым, а не с рафинированным) и ещё одну хрустальную вазочку с печеньем. Когда все предварительные расшаркивания закончились, и они уселись за небольшой столик в углу большого кабинета, Кабанов хитро посмотрел на Тишкова:

– Я тут дал задание экономистам, чтобы они прикинули, во сколько обойдётся помощь кирпичникам. Озвучить? Стоит того твоя «идейка»?

– А можно просьбу? – отпивая очередной глоток, наклонил голову Штелле.

– Ещё просьбу?

– Пусть экономисты после моего визита посчитают стоимость моих «идеек».

– Ха. Да их несколько? Заинтригован.

– Мне нужно, чтобы нас сопроводили в литейку главный инженер и главный металлург, – кофе неожиданно быстро кончился.

Директор ещё не допил свой, но решительно отставил и, отдав распоряжения секретарше, двинулся вниз по лестнице. На такой же «Волге» с передним жёлтым диваном они доехали до литейки. Пройдя по центральному коридору, пропустили вагонетку с ковшами. Ковши ещё светились изнутри, видно, из них только что перелили алюминий. Подошли к конвейеру. Громко ударяла изложница по отбойнику, и в клубах пара чушка серебристого цвета выпадала под ноги литейщику. Он аккуратно подхватывал её двумя крючками и укладывал в едва начатый штабель. Рядом стоял второй – к нему как раз подъезжала девушка на электрическом погрузчике, чтобы переставить в длинную вереницу таких же штабелей на эстакаде. Там уже и вагон стоял под погрузкой. Всё, как и через сорок, и через пятьдесят лет – разве что крепенького мужичка заменит на время чушкоукладчик, но это чудо техники будет всё время ломаться, и его опять сменит человек. А потом литейку, как и весь электролизный, зятёк алкоголика-«царя Бориса» закроет. В прошлой жизни Штелле, будучи начальником литейного цеха РМБ, принимал участия в решении вопроса долговечности чугунных изложниц. При постоянной эксплуатации конвейера изложницы нагревались, и алюминий не успевал застывать. Тогда их при обратном ходе поливали снизу холодной водой – и изложницы трескались. Правильно, а что ещё чугуну делать, когда его холодной водой поливают? Пётр тогда увеличил живучесть изложниц раза в три и позволил литейке экономить солидные деньги. Почему бы не проделать то же самое на сорок лет раньше?

– Лопаются, – указал Пётр на пропущенную изложницу в конвейере.

– Да, это проблема, – прокричал в ответ главный металлург, – Боремся с ЛМЦ, и всё без толку.

Точно, вот и с ним боролись, пока он не доказал товарищам, что бороться нужно с собственной тупостью.

– Пойдёмте в кабинет к начальнику литейки, – прокричал в ответ Пётр.

Когда все расселись, первый секретарь попросил листок бумаги и написал на нём две формулы из учебника по физике из седьмого класса.

Q = cm (t2-t1), Q = Lm, c – удельная теплоёмкость, для воды она примерно 4,2 кДж/(кгград), L – удельная теплота парообразования, она равна для воды примерно 2250 кДж/(кг). Температура подаваемой воды – 10 градусов. Температура кипящей воды – 100.

– Вставьте значения в эти формулы, – Пётр протянул листок главному инженеру.

Начальник литейки подал тому карандаш. Всё действие заняло одну секунду.

– Четыреста и две с лишним тысячи. Вы хотите сказать, что воду нужно подавать горячей, почти кипящей – и это резко увеличит теплоотдачу, и изложницы не будут лопаться из-за попадания на них холодной воды? – Пётр не знал, как зовут этого седого мужчину, но он был умнее своих потомков на порядок. Там, в будущем, Петру пришлось больше месяца доносить до руководителей эту простую мысль.

– Валера, мать твою, может, ты половину зарплаты будешь первому секретарю отдавать? – грохнул по столу главный инженер, зло уставившись на главного металлурга, – Седьмой класс средней школы! А ведь я недавно депремировал начальника ЛМЦ по твоей докладной.

– Недалеко от нас, в Кушве, есть завод. Не помню, как называется, но точно металлургический. Там льют чугун с шаровым графитом. Из этого чугуна изложницы будут служить ещё дольше. Есть ещё чугун с вермикулярным графитом, из него бы вышло и того лучше. Кажется, его используют для литья блоков цилиндров для больших машин, – в прошлом-будущем именно из него и стали лить потом изложницы, правда недолго – литейку закрыл Дерипаска.

– Пётр Миронович, а можно поинтересоваться – откуда ты всё это знаешь? – молча наблюдавший за всем Кабанов откинулся на стуле и с интересом взирал (именно «взирал») на первого секретаря.

– Сон приснился. Вот Менделееву таблица его знаменитая приснилась, а мне – изложницы, – ну а как ещё объяснить? Пётр думал, как преподнести информацию Кабанову, но ни до чего хорошего не додумался – вот и решил просто отшутиться, – А теперь давайте прогуляемся в чёрную литейку этого самого нелюбимого вами ЛМЦ. Есть у меня и для них пара идеек.

– Тоже приснились? – хмыкнул директор.

– Тоже.

– Прямо руки чешутся, – Кабанов решительно поднялся.

В «чёрной литейке» (не из-за плохого освещения и клубов пыли от песка с глиной, а из-за того, что лили изделия из чёрного металла – чугуна и стали) как раз заливали молотки для дробилок – эти опоки больше ни для чего не применялись. Понаблюдав за искрами и тонкой струйкой металла, компания «начальников» вслед за заливщиком переместилась к другим опокам, узким и длинным. Штелле сразу вспомнил ещё одно своё замечательное рацпредложение. Идею ему подсказали как-то на учёбе в Санкт-Петербурге, но довёл её до ума и получил резкое улучшение качества заливаемых сейчас брусьев из марганцовистой стали для бронировки мельниц уже сам Пётр.

– Я всё увидел! Пройдёмте в кабинет – и технолог мне нужен, – проорал Штелле на ухо директору. В литейке стоял ужасный грохот. Работали пневмотрамбовками формовщики, выбивали литьё обрубщики. Всё, как и через сорок лет. Как домой попал – только люди другие. Те были образованнее, меньше пили, но вот эти мужички и женщины в ватниках – холодно ещё в литейке – точно были трудолюбивее. Не до комфортных условий сейчас. Страна выживает.

В кабинете начальника ЛМЦ на третьем этаже было почти тихо.

– Марганцовистая сталь, или сталь Гадфильда, имеет одну особенность, – начал Пётр, когда все расселись. Обращался он напрямую к технологу, молодому парню с полосой от сажи через всё лицо – явно не отсиживался в кабинете, – Она имеет память. Если вы загрузите в печь бракованную по структуре отливку и переплавите её, то отлитая из неё деталь будет с той самой бракованной структурой. Сталь не будет иметь ярко выраженной аустенитной структуры, и никакими закалками крупнозернистость не убрать. Для молотков нужно варить сталь из стального углеродистого лома и ферромарганца, без марганцовистого лома, и кремний держать на минимуме.

– Думаете? – парень почесал кончик носа, сделав и его чёрным.

– Уверен. И ещё, там очень сильная ликвация, это почти невозможно исправить. Нужно марганца давать с небольшим избытком. Отливки станут чуть дороже, зато гарантированно получим наклёп, – теперь технолог испачкал левое ухо.

– Давайте листок бумаги, я покажу, как правильно заливать брусья, – на протянутом листе Штелле быстренько изобразил опоки, только не с горизонтальным разделением, а с небольшим уклоном в сторону шлакоуловителя и лётки, – Вот так надо переделать опоки, раковины почти уйдут. Всё, товарищи, концерт по заявкам окончен.

На самом деле, проработав в литейке десяток лет, Пётр мог бы наподсказывать этому пареньку сотни идей. Может, ещё и подскажет, но на сегодня уже и так перебор «озарений». И как объяснить Кабанову, где он этих мудрых слов и знаний нахватался?

– Давайте напоследок сходим на модельный участок, – предложил Пётр притихшим руководителям. Молчали люди, переваривали. Один чумазый паренёк, судя по выражению лица, хотел задать кучу вопросов, но не решался.

– Что ж не пройтись, – с хитрой улыбкой махнул рукой Кабанов, – Ещё «идейка»?

– Нет, – честно признался Пётр, – Хочу найти хорошего резчика по дереву.

– Так у нас Яков Лоренц неплохо режет, – выдал желаемую информацию чумазый технолог.

– Ну, веди к нему, – сделал приглашающий жест директор.

В «моделке» стучали молотки, визжала за стеной пила, резало обоняние сочетание запаха краски и казеинового клея. Понятно, до ПВА ещё не доросли. Технолог привёл группу товарищей к верстаку в центре мастерской. На стене над верстаком висел портрет Ленина в красивой резной рамке. Пётр знал этого высокого мужчину – точнее, узнает через тридцать с лишним лет. Знакомство, правда, продлится недолго, через несколько месяцев Лоренц уедет на ПМЖ в Германию. Но пока вот он – молодой, здоровый, но такой же неулыбчивый и неразговорчивый.

Пётр достал из кармана эскизы кухонного гарнитура и протянул ошкуривающему шлакоуловитель модельщику. Тот посмотрел, перевернул листок, видно, ещё какую неприятность ожидал увидеть:

– Красиво.

– У вас здесь можно такую вещь сделать? – поинтересовался первый секретарь, не дождавшись продолжения.

– Сложно. Тут дуб нужен, и морилка хорошая. Станок фрезерный бы не помешал, сильно ускорит работу, – продолжая крутить в руках эскиз, с небольшим акцентом отвечал модельщик.

– А в городе ещё есть резчики хорошие? – разочарованно поинтересовался Штелле.

– За речкой ведь колония есть – там таких умельцев немало. Нарды режут, шахматы, – листок, тем не менее, не отдавал.

– Спасибо, Яков Генрихович, – вспомнил вдруг отчество Лоренца Пётр и протянул руку за эскизом.

– А можно я перерисую? – чуть отодвинул руку «старый» немец, – Я быстро.

– Перерисуй, мы на улице подождём, – и Пётр направился к выходу из литейки. Как-то само получилось. Он-то сотни раз через него выходил, а не знающие этого выхода руководители завода попёрлись к центральному. Только заметив отделившегося первого секретаря горкома, повернули за ним. Пока главный металлург бегал за директорской «Волгой», все молчали, думу думали. Когда появился модельщик, первым к нему шагнул Кабанов и, забрав листок, углубился в его изучение.

– Тоже приснилось? – оторвался он от изучения кухонного гарнитура через пару минут.

– В журнале видел фотографию, румыны делают, – практически не соврал Пётр.

– Что ж, румыны делают, а мы не можем? Я себе тоже такой хочу. Оставь мне листок, поузнаю про дуб да про морилку, ну и про фрезерные станки поспрашиваю, – Директор решительно свернул листок и сунул его в карман.

В кабинете Кабанова опять пили кофе. Остальных товарищей Анатолий Яковлевич не пригласил, сидели вдвоём.

– Отправлю-ка я завтра главного инженера и главного механика на кирпичный завод. Пусть посмотрят там всё хорошенько. Если всё, что ты, Пётр Миронович, рассказал, и вправду сработает – оно того будет стоить. Брус сломается, вся бронировка мельницы высыплется, и потом сотни тысяч рублей на ремонт. Можно десяток погрузчиков купить им. Не расскажешь, откуда эти знания? – Кабанов достал бутылку коньяка и набулькал в стаканы на треть.

– Как-нибудь расскажу. Не сегодня. Да и пора мне, дети дома ждут, – уже стемнело, и рабочий день закончился.

Дома действительно ждали дети. Утром он привёз к себе Машеньку (Вику Цыганову).

Событие девятое

На субботу у Петра было запланировано очень и очень важное мероприятие: у него была встреча с Аркадием Михайловичем Веряскиным. Подполковник пришёл на встречу в парадном мундире с медалями, значком депутата и ромбиком института. В лихие девяностые Штелле полтора года проработал, вернее, проработает, в милиции. Потом снова вернётся в металлургию. Сейчас он смутно вспоминал биографию начальника милиции Краснотурьинска. Воевал, был ранен под Сталинградом и комиссован. Пошёл работать в милицию. Несколько лет гонял по Прибалтике лесных братьев – и вот уже семнадцать лет служит в этом городе, из них пять в должности начальника горотдела.

Очень нужно найти в нём единомышленника. Первым начал разговор сам подполковник.

– Не нравятся тебе собачки?

– Не нравятся. Два дня подряд нападали на меня при выходе из дома – но не поэтому не нравятся. Я взрослый мужик, отпинаюсь, может, и убегу, а ребёнок? Ладно ещё, покусают просто – наделают уколов, и потом будет, скажем, пацан хвастать друзьям шрамами на ноге или руке. А если девочка напугается и заикой станет? А если малыша за лицо укусят, и тот уродом на всю жизнь останется? Как мы будем потом матерям в глаза смотреть? Мы ведь обязаны им мирную и безопасную жизнь обеспечить!

Подполковник свёл брови и после непродолжительного молчания проговорил:

– Да, мне тоже такие собаки не нравятся. Опасаюсь только, как бы люди случайно при отстреле не пострадали, ну и жестокость бы не воспитать в детях. Что ж, если взрослым можно, то и им можно бить и убивать собак и кошек? А потом с собак и на людей перейдут?

– Вот поэтому желательно, чтобы эта акция была последней.

– Предлагаешь всех собак в городе истребить? – усмехнулся Веряскин.

– Порядок навести, – не принял шутливого тона Пётр.

– А поподробнее?

– В Кодексе есть статьи, запрещающие выгуливать собак без поводков и намордников. Сколько составлено протоколов за прошлый месяц? Подожди, Аркадий Михайлович, не отвечай. Дослушай. В той же статье предписано убирать за собаками дерьмо. Сколько выписано штрафов? И опять не отвечай пока. Газеты я тут за прошлый год прочитал – есть статья о том, как в подъезде собака набросилась на мужчину и порвала ему пальто – единственное. Хозяин той собаки оштрафован, выплатил пострадавшему за пальто, да плюс за моральный ущерб? И снова погоди отвечать. Ещё ведь есть статьи в Уголовном Кодексе о недопущении шума в ночное время. А обоссанный снег у подъездов? Нравится? А не скажешь, откуда берутся бездомные собаки? Надоело хозяину с ними валандаться – завёз подальше от дома и бросил. Или щенков к подъезду подкинул, а неразумные старушки и детишки их выкормили. Ну, вот спустил на тебя всех собак. Извини, накипело. Теперь слушаю.

– Да правильно всё. Только у участковых времени и на людей-то не хватает, не до собак, – подполковник достал блокнотик, записал в него пару слов и спрятал во внутренний карман, – Проведём мы пару рейдов.

– Вот в чём наша беда, Аркадий Михайлович. Мы всё наскоками решаем. Всего мало, всего не хватает. Вот ты же воевал – Сталинград защищал! А что бы было, если бы время от времени наскакивали на фрицев, не подготовив и тщательно не спланировав наступления? Давай на минуту представим, что собаки – враги. А люди, которые их заводят в квартирах, пособники врагов. Они ведь не думают об окружающих, не думают об этих самых собаках, которым плохо в квартирах – не квартирное ведь животное собака. Эти пособники только о себе думают. Вот нам и надо подготовить и тщательно спланировать наступление на врагов и их пособников. Раз и навсегда избавиться и от собак, и от дураков, кои этих собак заводят.

– Жёстко. Но собаки ведь и в частных домах живут. В большинстве своём там, оттуда и сбегают в основном, – успокоительно поднял руку Веряскин, остужая разошедшегося Тишкова.

– Там необходимо всех хозяев заставить собак зарегистрировать, и в случае исчезновения какой-то – покарать так, чтобы мало не показалось. В городе же перед тем, как завести собаку, необходимо получить согласие всех жильцов подъезда, что они не против какашек у подъезда, мочи. Не против лая по ночам и рано утром, не против воя в дневное время, когда хозяина нет дома. Именно эти слова и должны быть написаны в бланке, когда будущий хозяин собаки пойдёт уговаривать соседей.

– Нда, на самом деле – целый план наступательной операции. Кто только всем этим заниматься будет?

– На горисполкоме поставим вопрос и примем Положение о содержании домашних животных в городе Краснотурьинск. Обяжем всех хозяев собак регистрироваться и делать прививки у ветеринаров. Понятно, что основная работа ляжет на участковых. В вечернее время им на помощь выделим дружинников. Через газету попросим граждан сообщать о нарушении нашего Положения и Уголовного Кодекса соседями. Организуем в той же газете серию статей о том, как собаки нападали на людей, как дети пострадали. Сразу найдётся немало потерпевших.

– Хорошо, Пётр Миронович, согласен я с тобой. Порядок в городе наводить надо. Может, ты подскажешь ещё, и что с преступностью мне делать? – развёл руками подполковник.

– Обязательно подскажу – вот для этого и пригласил. Собачки – это так, блажь моя, – Пётр достал из верхнего ящика стола план по борьбе с преступностью. Весь вечер почти на него убил.

– Давай начнём с кухонных «боксёров».

– Это – не самая большая беда, если честно, – мотнул головой Веряскин.

– А я вот думаю – как раз наоборот. Именно в таких семьях и вырастают будущие преступники. Пьяный отец бьёт мать и детей, потом эти дети отыгрываются на тех, кто слабее их, на одноклассниках. Отец курит дома, и сын, чтобы выглядеть взрослее, тоже начинает курить – а для этого деньги нужны. Он отбирает их у младших школьников. Дальше – больше, вот и вырастили преступника.

– Хм. Ну, если с этой точки посмотреть… Что ж, «боксёры», так «боксёры», – начальник милиции вновь достал блокнот.

– Думаю, начать нужно с «досок почёта». На центральной площади, у Дворца Металлургов и у проходных крупных предприятий установить щиты с надписью: «Величайшие кухонные боксёры». Внизу приписку сделать: «Они избивают жён и детей». А ещё ниже совсем маленькими буквами написать: «Мужчины Краснотурьинска! Если вы настоящие мужчины, проверьте – такие ли уж они непобедимые боксёры?». Как? – Пётр с удивлением отстранился от захлебнувшегося смехом Веряскина.

– Хорошо. На самом деле хорошо. Фотограф мой. А фотографии пусть в фотоателье покрупнее сделают.

– Ещё по ним есть такое предложение. Избил, значит, этот товарищ, который нам совсем не товарищ, жену или ребёнка в пьяном виде, приехал за ним наряд, забрал в милицию и, урезонив, отправил в вытрезвитель отсыпаться. Ну а утром выписали товарищу в суде штраф и отпустили. Так ведь происходит?

– В основном, – согласно кивнул подполковник.

– Вот! А я предлагаю перед отправкой в суд, когда человек протрезвел и уже более-менее в адеквате, разложить его на лавке, спустить штаны и хорошим ремнём выпороть от всей широты русской души.

– Так у нас же вроде телесные наказания революция отменила, – улыбаясь, отрицательно закрутил головой Веряскин.

– А это не наказание. Его через час суд накажет. Это – профилактическая беседа. И обязательно нужно эту «беседу» сфотографировать – на пустой, конечно же, фотоаппарат – и сообщить собеседнику: ещё один привод, и эти фотографии отправятся на эту саму доску почёта кухонных «боксёров».

– А если он пойдёт в прокуратуру и заявит, что его избили в милиции? – сморщился главный милиционер города.

– Ну, шанс такой очень невелик, да и в прокуратуре тоже люди работают – поговорим и объясним позицию партии по защите детей и женщин.

– А что, давай попробуем. У меня у самого руки трясутся и чешутся, когда протокол читаю или беседую с такими выродками. Ещё есть по ним предложения?

– Есть. Не все женщины обращаются в милицию. Не все снимают побои в приёмном покое. Когда участковые станут по собакам обход поквартирный делать, пусть поспрашивают соседей. Если выявятся такие неблагополучные семьи, то сказать, чтобы в случае скандала и побоев вызывали милицию. Обязательно нужно уговорить жену написать заявление, и пусть их потом помирят на суде, но дело в архиве должно остаться. А суд должен предупредить «боксёра»: три таких дела, и это уже другая статья. Это «истязание», и это реальный тюремный срок.

– Какую огромную работу хочешь ты, Пётр Миронович, на нас навесить, – тяжело вздохнул Веряскин, – Но всё правильно говоришь. Так и сделаем.

– Ну вот и замечательно. А теперь давай плавно перейдём к настоящим преступникам.

– Вот как, – хохотнул подполковник, – Ты что, и этих решил ремнём перевоспитывать?

– Нет. Давай поговорим о ворах. Давай сразу отбросим единичные случаи и перейдём к серии. Как, по моему непрофессиональному разумению, это выглядит? Совершил настоящий вор кражу. Потом ещё одну, потом ещё. На пятой или шестой его поймали. Объединили все дела в одно, и на суде дали этому воровайке-рецидивисту три или четыре года. Отсидит он их, погуляет с дружками, да вдруг и обнаружит: денег нет, а опохмелиться просто необходимо. И опять он штук шесть краж совершит. Так, Аркадий Михайлович, или я где-то допустил ошибочку в своих умствованиях? – наклонился к Веряскину Пётр.

– В целом да.

– Вот и хорошо. А я предлагаю чуть подправить ситуацию. Рецидивистов никакая тюрьма или колония не исправит, а значит, их нужно просто удалить из славного города Краснотурьинска. Во-первых, не нужно эпизоды объединять в одно дело – по каждому эпизоду должно быть отдельное уголовное дело и отдельный суд. Совершил пять краж – значит, должен пройти пять судов и на каждом получить три-четыре года. За пять краж – пятнадцать лет строгого режима. Подожди, Аркадий Михайлович, в конце возразишь. Во-вторых, при аресте наш рецидивист должен оказать сопротивление милиционерам и даже разбить одному из них губу или нос. У нас ведь есть в кодексе такая статья? Вот по ней воришка должен ещё года три получить. Опять не всё ещё, – остановил уже набравшего в грудь воздуха для «праведного отлупа» подполковника, – В-третьих, нужно обязательно это правильно подать жителям по радио и в газетах. И тут главное – не честные граждане, хотя они и будут рады, что могут чуть спокойнее спать, так как воров меньше стало. Главное – должны услышать сами воры, что их соратнику по борьбе с благополучием советских граждан впаяли полные пятнадцать по максимуму, и вряд ли он вновь порадует их своим цветущим видом. Они должны испугаться. Одно дело – отсидеть три года, из них год на посёлке, а совсем другое – пятнадцать лет строгого режима. Мы получим двойную выгоду: ну очень надолго уберём потенциальный рецидив, а залётные воришки, прежде чем «залететь», сто раз подумают. Вот теперь возражай.

– Хм – «возражай». Да я двумя руками за! А суд? Они ведь апелляцию напишут в областной. Там как посмотрят на такие художества?

– Напишут. Но ведь мы особо ничего не нарушим – мы просто не будем ему сразу все эпизоды вменять. По одному, никуда не торопясь. Пусть катается до Свердловского СИЗО и обратно шесть раз. Да даже если потом и чуть скостит ему областной суд срок – в чём лично я сильно сомневаюсь и буду активно им разъяснять политику партии – так ведь не до трёх лет с пятнадцати. Ни один суд в пять раз срок не уменьшит.

– Есть в твоих словах, Пётр Миронович, резон. Ещё предложения будут?

– Да как не быть – только начали. Давай теперь об организации притонов поговорим. Тут тоже надо привлечь соседей и ДНД. И вот на третьем эпизоде нужно поступать, как и с воришками. То есть должно быть оказано сопротивление, и должна быть возбуждена статья за хулиганство, так как это происходило в подъезде, и они перебудили всех соседей, как раз и оказывая сопротивление. Здесь, конечно, разбить на несколько дел не получится, но я переговорю с судьями, и они будут путём частичного и полного сложения давать вполне серьёзные сроки. Ну, и ведь этой статьёй предусмотрено выселение – уберём из города шваль и улучшим условия проживания какой-нибудь благополучной семье с детьми. Они, смотришь, на радостях ещё на одного ребёночка увеличат население славного города Краснотурьинска.

– Опять работа участковым. Но тоже всё правильно. Будем работать.

– Есть у меня одна задумка, – пожевав губами и помявшись, начал Тишков, – Имеется ведь у нас в городе «смотрящий» или вор в законе, ну, или как это у вас называется?

– Куда без них? – нахмурился и Веряскин.

– Вот какая глупая мысль мне в голову пришла. Я тут хочу наградить почётными грамотами самых активных членов ДНД. Подготовьте, кстати, список. Так вот – их будут фотографировать, и потом напишем статью в газете и фотографию приложим. Нет возражений? – остановился Пётр.

– Пока всё хорошо звучит. И при чем здесь «смотрящий»?

– Ты его вызовешь и попросишь поделиться информацией о совершённых нераскрытых преступлениях, а заодно сфотографируешь с ракурса и расстояния, которое я потом нарисую. Он, естественно, заржёт. Отпускаем товарища. Я делаю с помощью фотографа фотомонтаж и получаю фотографию, где лично жму руку этому «уважаемому» человеку и награждаю его почётной грамотой за оказание помощи правоохранительным органам. Напечатаем один номер газеты «Заря Урала» и «Уральского Рабочего» с этими фотографиями, да и вызовем вновь «смотрящего». Тут уж либо он сдаёт всех подряд и живёт дальше почти спокойно, либо газеты выйдут на самом деле. Совсем плохо? – спросил Пётр у нахмурившегося подполковника.

– Даже и не знаю, что сказать. Предположим, что он всё равно не пойдёт на сотрудничество. Тогда после публикации в газетах будет у них сходка, и могут поверить ему, а могут и газете. А вот что будет, если поверят газете? И не захочет ли он лично тебе отомстить?

– А разве нельзя кроме газеты, ну, если он и впрямь откажется, посадить его за организацию покушения на первого секретаря горкома КПСС? Все необходимые показания я дам, и свидетелей мы найдём. Аркадий Михайлович, это война. Он – враг! И сейчас не семнадцатый век. Нет больше рыцарства, никто никого на дуэли не вызывает. Либо мы наведём порядок и сделаем наш Краснотурьинск самым благополучным городом страны – либо грош нам цена, и гнать нас надо со своих мест. Чем этот вор лучше лесных братьев? Он хуже. Он хитрее. Он сам не идёт на преступления, он других на них толкает. Отрубим голову гидре – может, две головки поменьше вырастут, а может, сдохнет она. Если же новая вырастет, то будем уже с ней бороться, – Тишков встал и, пройдясь по кабинету из угла в угол, остановился напротив начальника милиции города Краснотурьинск подполковника Аркадия Михайловича Веряскина.

– Ну что ж. Война так война.

Глава 3

Событие десятое

В воскресенье пошли кататься на лыжах. Самое неприятное, что случилось за неделю – так это опоздание на работу в субботу. Пётр и забыл, что пятидневную рабочую неделю введут как раз в середине нынешнего 1967 года. Хорошо, что жену разбудил ребёнок, а уж она от души толкнула попаданца под рёбра:

– Петя, ты же на работу опоздал!

Пришлось на ходу придумывать себе важную встречу. И ведь от мыслей по улучшению жизни в отдельно взятом городе целый день голова кругом, а тут как отрезало. Еле-еле придумал. Решил прогуляться и переговорить с заведующим хирургическим отделением второй городской больницы Александром Генриховичем Франком. О чём переговорить? Понятно, что о Helicobacter pylori. Все попаданцы делятся этим секретом. Чем он-то хуже? Кстати, Пётр в прошлой жизни большую её часть страдал от гастрита. А австралийцы обойдутся без премии, нам нужнее. Самое интересное, что когда Пётр готовился к написанию книги про попаданца в 1967 год, то посмотрел в интернете, почему именно этой «нобелевкой» все писатели щедро делятся с хроноаборигенами – ведь премию в области медицины присваивают каждый год. Неужели за пятьдесят с лишним лет не было ничего такого, что кроме гастрита можно вылечить? Однако, прочитав список лауреатов, и выяснив, за что их наградили, понял – кроме пресловутого гастрита украсть ничего не получится. Например – 1970 год. Открытие звучит так: «За открытия, касающиеся гуморальных передатчиков в нервных окончаниях и механизмов их хранения, выделения и инактивации». Как, будучи металлургом, рассказывать об этом врачу? Или вот, чуть раньше – «За расшифровку генома». Тут ведь нужно оборудование, которого ещё пятьдесят лет не будет в захолустном городишке. А может, или нет, скорее всего, вообще никогда не будет.

Александр Генрихович внимательно выслушал первого секретаря, прошёлся по кабинету, снова сел напротив, помотал головой:

– А можно поинтересоваться, Пётр Миронович, вы-то откуда получили сию информацию?

– Нельзя. Зато знаю, как проверить, – и он рассказал об опытах господина Маршалла, естественно, не упомянув его фамилию.

– Все смешнее и смешнее, – Франк вновь прошёлся по кабинету.

– Александр Генрихович, вы просто проведите эти опыты и попробуйте лечить гастрит и язву препаратами, которые подействуют на эту желудочную бактерию.

– Конечно же, попробую. Это немного не мой профиль, я всё-таки хирург, но язвы частенько приходится оперировать, – доктор уселся вновь на стул, – Так и не скажете, откуда ветер дует?

– Извините, но не имею права – не моя тайна, – развёл руками Штелле.

– Нда. Может, чайку?

– Спасибо, Александр Генрихович, но меня, поди, уже в горкоме потеряли. И просьба у меня к вам огромная: не упоминайте о нашем разговоре. Успехов вам. Если получится доказать эту бредовую идею, то можно ведь и на Нобелевскую премию замахнуться. Нашей стране не помешает иметь Нобелевского лауреата. Заодно и Краснотурьинску часть славы перепадёт, и некоторые блага. Какой-нибудь исследовательский центр построят, новое хорошее оборудование закупят. Вот это и есть моя цель. А вы, так сказать, – средство. До свидания, – Пётр уже закрыл было дверь с другой стороны, когда вспомнил ещё об одном деле, которое лучше Франка никто в Краснотурьинске не сделает.

– Вот нехорошая примета – возвращаться, а пришлось, – вновь появился он в кабинете.

Александр Генрихович смотрел в потолок и не сразу переключился на вернувшегося первого секретаря.

– Неужели забыли поделиться мыслями, как от рака лечить? – хмыкнул хирург.

– А как вы угадали?

– Что?

– Почти шучу. Вы курите? – Пётр указал на пустую пепельницу на столе.

– Почти нет. Это скорее для гостей, – отодвинул от себя чёрную массивную пепельницу Франк.

– Александр Генрихович, а, правда, что лёгкие курильщика чёрного цвета?

– Ну, скажем, так – частично. Есть и розовые участки, – свёл брови Франк.

– Александр Генрихович, а напишите статью в местную газету об этом – и вообще, о вреде курения, – попросил Тишков.

– Дак сто раз писали! Слаб человек, и всегда думает, что беда лично его обойдёт стороной, – махнул хирург рукой.

– А вы напишите статью с максимальным количеством «крови», – не принял его отказа первый секретарь.

– Как это – крови?

– Да очень просто. Опишите, как вы вскрываете грудину больного раком лёгких. Поэтапно: как пилите, как ломаете рёбра, как добираетесь до лёгких, как ужасаетесь, что они чёрного цвета. Как потом вырезаете раковую опухоль, со всеми кровавыми подробностями. Как видите, что опухоль уже дала метастазы, и помогать этому человеку поздно. И что было поздно уже после того, как он выкурил свою тысячную сигарету. Как дым убил ворсинки, и лёгкие стали засоряться сажей, смолами, просто пылью и грязью. Потом опишите, как зашивали ему грудину и вздыхали, понимая, что человек умрёт через несколько недель или дней. Как тяжело вам было смотреть в глаза жены и детей практически уже мёртвого пациента. Как вам хотелось пойти в школу и выпороть учителей за то, что они допускают курение в туалете или за школой. Как хотелось вырезать на лбу продавцу магазина или киоска, которая продаёт сигареты детям – «убийца». Как хотелось надавать пинков взрослым, которые это видели и не пресекли. И даже повесить Колумба за то, что привёз эту мерзость в Европу. Ну, вот как-то так.

– Сильно, – после минутного молчания согласно покивал головой Франк, – И ведь правда всё. Не знаю только, смогу ли вот так-то?

– Давайте вместе напишем. Вы напишите, как сможете, а я потом пафоса и жути нагоню.

– Жути? Нынче же вечером займусь. Я сегодня дежурю – вот если выдастся свободное время, то и сяду. А не поделитесь хоть намёком, откуда знания про гастрит и язву?

– Скажем так, слышал в детстве у себя там, в Рязанской области, от бабки-целительницы – не про бактерий, конечно. Про зверей, что живут в кишках. Ну и остальное сам уже додумал, у жены учебники полистал, – на ходу сочинил Пётр.

– У бабки – про зверей кишечных? – усмехнулся, явно не поверив, хирург, – Ну, у бабки, так у бабки.

Вот с Франком первым из знакомых и столкнулся на горке в парке отдыха.

– Написал я, Пётр Миронович, статью. В понедельник занесу. А это что за невесты с вами?

Пётр взял с собой покататься на лыжах и дочь Таню, и Вику Цыганову в теле десятилетней Маши Нааб. Для неё пришлось доставать из сарая прошлогодние лыжи дочери. В этом году осенью, видно, ей новые купили. Лыжи у девочек были не на креплениях, а с ремешком под валенки, но это не мешало им лихо скатываться с горок с визгом и смехом. Мороз отпустил, и людей в парк пришло великое множество – и все с детьми. Вскоре и семейство Романова повстречали.

– Добрый день, Михаил Петрович, – поздоровался Пётр с мэром.

– А вы, Пётр Миронович, когда с наследником кататься будете? – указал Романов на своего сынишку, карапуза лет трёх-четырёх.

– Чужие дети растут быстро, но, думаю, и мой потихоньку дорастёт. Вон читал, что в Норвегии в год на лыжи ставят. Михаил Петрович, а почему киоск не работает? – Пётр указал на заколоченный деревянный киоск.

– Так ведь зима! И продавец, и пирожки замёрзнут.

– Да вон ведь совсем недалеко лыжная база. Если бросить воздушный кабель, то можно поставить титан и продавать горячий чай, а если ещё и соорудить что-то типа водяной бани, то и пирожки подогретые. Уверен, отбою не будет от покупателей. Вон народу-то сколько – и все с детьми. Девочки, вы бы хотели сейчас съесть ватрушку со стаканом чая?

– Да я бы сейчас и от беляша не отказалась, – первой откликнулась прислушивающаяся к разговору мужчин Маша.

– Вот: устами младенца глаголет истина. Давай-ка, Михаил Петрович, в понедельник заходи, и обговорим всё детально. А ещё неплохо бы вон там, у леса, соорудить небольшой трамплинчик и организовать для разных возрастных групп соревнование на дальность прыжка с вручением грамот. Подумай и над этим. И последняя информация к размышлению: почему среди такой массы народы не ходят тренера ДЮСШ и не набирают ребят к себе в группы?

Событие одиннадцатое

С самого утра во вторник 10 января, забрав с собой обоих девочек, Пётр поехал во Дворец металлургов. Нужна-то была, конечно, одна Вика Цыганова, но Таня увязалась с Машей и выревела, чтобы и её взяли. Да жалко, что ли? Ничем не хуже, чем дома сидеть. Высадили девочек в фойе, и, сдав их на руки директору, Пётр прогулялся до редакции газеты «Заря Урала» – благо нужно было только улицу перейти. К главному редактору было сразу несколько предложений: нужно было напечатать статью Франка о вреде курения, подвигнуть товарища Петрова на публикацию целой серии статей об этом же, но уже написанных местными корреспондентами или перепечатанными из других изданий (есть ведь и журнал «Здоровье»!), а кроме того, вспомнил Пётр, как в девяностых годах раскупались «книги», напечатанные прямо на газетной бумаге, с небольшими чёрно-белыми рисунками. Тоненькие книжечки. Почему бы не увеличить тираж местной газеты, не получить прибыль и не добиться этими действиями финансирования нового оборудования? «Понедельник начинается в субботу» написан уже. Вот его нужно разбить на небольшие кусочки и опубликовать. Обозвать данное произведение типографского искусства «Приложением к газете „Заря Урала“». Сделать её в несколько листов формата А4, и на одной половине – Стругацкие, а на второй – роман Фёдорова «Ермак».

Фёдор Тимофеевич Петров, главный редактор «Зари», курил, и курил как паровоз – да ещё и сотрудникам разрешал этим преступлением заниматься у себя в кабинете. Когда Пётр зашёл к нему, то был прямо-таки отброшен назад плотной завесой дыма. В кабинете сидели трое мужчин и дымили.

– Фёдор Тимофеевич, – из коридора прокричал Тишков, – вы бы выставили посетителей и проветрили помещение.

В коридоре горела всего одна лампочка – было темновато, а сквозь дым так и вообще ничего не было видно. По этой самой причине Петра Мироновича троица не признала и послала. Хорошо хоть не в пешее эротическое путешествие.

– Пошёл ты… Некогда. Позже зайди.

– Я вам, ссукам, зайду попозже! – взбесился Штелле, – А ну вышли сюда и представились!

Понятно, что командовать и ругаться на чужой территории имеет право не каждый, а потому через минуту в коридоре нарисовалась вся «святая троица».

– Пётр Миронович! Извините, не узнали! Владимир, я тебе сто раз говорил, что язык тебя доведёт до неприятностей! – Петров показал молодому расхристанному сотруднику кулак.

– Да нет, Фёдор Тимофеич, что вы! Он ему сейчас помог сделать карьеру. Проветрите кабинет, выкинете в окошко пепельницу и позовёте потом, а меня пока проводите в типографию. Посмотрю на процесс.

Через десять минут снова в том же составе оказались в кабинете главного редактора.

– Давайте мы сейчас отпустим этих товарищей. Владимир…

– Караваев, – натянуто улыбнулся чуть менее расхристанный.

– Так вот, Владимир Караваев, вы с сегодняшнего дня ведёте в газете рубрику, которая называется «Бросим курить». Вы лично бросаете курить сегодня и публикуете в этой рубрике кроме прочих материалов свои личные ощущения. Так сказать, ведёте дневник человека, бросившего курить. Фёдор Тимофеевич, вы несколько раз в день проверяете, не пахнет ли от дорогого Владимира Караваева табаком, и при малейшем подозрении звоните мне. Ну а я найду средства, чтобы поддержать в молодом человеке возникшую у него только что ненависть к курильщикам. Вот первая статья в вашу рубрику. Её написал известный у нас хирург Александр Генрихович Франк. И учтите, дорогой Владимир Караваев: если ваши статьи будут хуже, то кучу всяких неприятностей я вам обеспечу даже за пределами Краснотурьинска. Ясно? Ну всё, идите работать. А вы, дорогой товарищ…

– Герман, Андрей Рейнгольдович. Зам главного редактора, – представился пожилой мужчина с типичными для курильщика жёлтыми зубами и таким же серо-желтоватым цветом лица.

– Так вот, Андрей Рейнгольдович – вы организовываете тайные рейды по школам. Хватаете там, в туалетах, несовершеннолетних курильщиков и ведёте к директору. А потом по итогам посещения десятка школ пишете разгромную статью. Разгромную в прямом смысле. Чтобы не стеснялись в выражениях, и сволочей, позволяющих детям курить, назвали своими именами. А через несколько дней после публикации статьи – следующий рейд, который будет называться «Ничего святого». Должны снова найти хотя бы в одной школе курильщиков. Ну, и, конечно же, с сегодняшнего дня вы тоже бросаете курить. Я попрошу одного из сотрудников газеты за вами подсматривать. Узнаю, что пытаетесь меня обмануть – не взыщите… Всё свободны, – Пётр повернулся к сидящему по струнке главному редактору.

– Не знаю, Пётр Миронович, смогу ли я бросить курить. Столько лет смолю, – тяжело вздохнул Петров, просительно склонив голову.

– А как же вы пример своим подчинённым показывать будете? Кроме того, я собираюсь предложить Городскому Совету Народных Депутатов принять постановление, запрещающее курить в общественных местах города Краснотурьинска. А ваша редакция, вся целиком, и есть «общественное место». Неужели будете бегать через дорогу в кусты, и там, под пронизывающим ветром или под дождём, быстренько, «не в затяг», пыхать, как школьник?

– А надо ли взрослых людей принуждать к «бросанию»? Вон Фидель Кастро курит, Брежнев, Черчилль сигару из рук не выпускает, – попытался найти союзников Петров.

– Ну, раз самый главный враг нашей с вами страны господин Уинстон Черчилль курит, то вам, конечно, сам бог велел, – усмехнулся Пётр.

Он уже остыл после «разгона» курильщиков, но сдаваться не собирался.

– Я попрошу Франка, чтобы он пригласил вас на вскрытие трупа заядлого курильщика. Полюбуетесь лёгкими. И это не обсуждается. Человек, который возглавит в Краснотурьинске борьбу с курением, должен быть «в теме».

– Охо-хо, принесла вас нелёгкая, Пётр Миронович. А говорят, вредно резко бросать – вес человек набирает.

Штелле оглядел главного редактора – веса в том было от силы пятьдесят кило.

– Ну, вам, Фёдор Тимофеич, пяток килограмм набрать не повредит. Жду вас в воскресенье на лыжах в парке, будем вам лёгкие чистить. Только я ведь не только за этим к вам пожаловал. Хочу одну идею интересную озвучить.

Пётр рассказал про свою задумку о литературном приложении к газете.

– Стругацкие. Как же, читал. «Трудно быть богом» – очень неплохая вещь. Только там ведь нужно согласие авторов.

– А согласие нужно для целого произведения, или для частичного тоже необходимо? Ведь есть такое понятие как цитирование. Давайте поступим так: будто бы вы с тем же самым товарищем Германом спорите о достоинствах этого произведения и цитируете его отдельными главами.

– Ну, это на грани, – Петров помассировал подбородок, – Может, созвониться с авторами и договориться с ними?

– Фёдоров умер же. Чего мы боимся? Стругацкие сюда не приедут. А даже если до них и дойдёт наше приложение, то, в крайнем случае, заплатим несколько рублей – тиражи ведь у нас небольшие будут. Я думаю – первый выпуск вообще на пробу сделать в сотню экземпляров. Кроме того, если эта идея сработает, то предложить читателям вашим подписаться на приложение. Ну и на всякий случай не указывать нигде ни адреса издательства, ни названия. Пусть и называется нейтрально – «Литературное приложение». И в розницу после рекламной кампании не продавать. Пусть выписывают газету и приложение. Понятно, что стоить оно должно не три копейки, а хотя бы тридцать.

– Хорошо. Я всё же проконсультируюсь кое с кем, – Петров поднял палец вверх.

– Да пожалуйста. Всё, меня там во Дворце дети ждут. Побежал.

Событие двенадцатое

Вика Цыганова сидела за пианино и пела песню. В небольшом зале было несколько стульев. Один из них занимал руководитель симфонического оркестра Дворца культуры металлургов Отто Августович Гофман, второй – руководитель духового оркестра Август Фридрихович Грец, третий – сам директор ДК БАЗа Евгений Яковлевич Глущенко. Пётр зашёл тихонько, чтобы не помешать Вике. Дверь находилась сбоку от стульев, и его появление руководители дворца культуры должны были бы заметить, но этого не произошло. Все трое мужчин слушали, открыв рты, и плакали, даже не утирая слёзы. Просто не замечали их. Десятилетняя девочка Маша пела песню Мартынова на слова Андрея Дементьева «Баллада о матери». Голос у девочки был звонкий и чистый, а четыре с лишним десятка лет, которые провела на сцене Вика Цыганова, позволили этот голос ещё и правильно подать. Может, получалось чуть хуже, чем у певицы Зары – а может, и не хуже, ведь трое взрослых дядек плакали.

«Алексей, Алёшенька, сынок.
Алексей, Алёшенька, сынок.
Алексей, Алёшенька, сынок.
Словно сын её услышать мог».

А потом без перерыва почти Вика грянула «День Победы».

«Этот день Победы
Порохом пропах,
Это праздник
С сединою на висках.
Это радость
Со слезами на глазах –
День Победы, День Победы, День Победы!»

Когда песня закончилась, Пётр решил прервать концерт и захлопал в ладоши. Медленно, как сомнамбулы, трое слушателей повернулись к нему.

– Пётр Миронович! Машенька сказала, что сейчас споёт ваши песни. Эти песни? – первым пришёл в себя Гофман.

Пётр знал его историю, более того – с его дочерью он учился в одном классе. Через два года Отто Августович купит автомобиль «Москвич», набьёт его полный охотниками и перевернётся. Все погибнут – выживет только собака – и симфонический оркестр распадётся. Не найдётся второго такого подвижника. Нужно будет это предотвратить – вот только как? Жизнь в Краснотурьинске теперь ну очень круто поменяется. Может, просто не позволить ему купить машину? Или ещё лучше, прикрепить авто с шофёром?

– Вам не понравилось? Маша, а ты какие песни ещё спела? – обратился он к продолжающей сидеть с поникшими плечами Вике Цыгановой. Устала.

– Все десять.

Да, за последние пять дней они подготовили слова и музыку, пусть пока без всякой аранжировки, к десяти песням о войне.

«Бери шинель, пошли домой». «Нам нужна одна победа» – тоже Булата Окуджавы. «Сыновья уходят в бой» – Высоцкого. «Он вчера не вернулся из боя» – его же. «Мы вращаем Землю» – опять его. «Маки» – нетленка Юрия Антонова. «Колоколенка» – великая вещь Леонида Сергеева. «Баллада о матери» – песня Мартынова на слова Андрея Дементьева. «Журавли» – сумасшедшая вещь Яна Френкеля на стихи Расула Гамзатова, правда, в обработке «Високосного года». «День Победы» – гимн Тухманова на слова Владимира Харитонова.

– Маша сказала, что это ваши песни. Это правда? – подскочил к Петру директор Дворца культуры.

– Маша поскромничала. Она вообще очень скромная девочка. Слова одной из них написал поэт Расул Гамзатов – я её только чуть исправил. У него там про гусей, а я их на журавлей поменял. Остальные стихи мои, а вот музыку мы с Машенькой вместе писали, и тут львиная доля её. Я-то сам нот не знаю, – развёл руками Штелле.

– Пётр Миронович! В это с трудом верится… – начал было Гофман, но его прервали.

– Это правда! Я ведь сама слышала, как папа с Машей песни по вечерам под гитару писали! – набросилась на работников культуры «дочь» Катя, до этого мышкой сидевшая в углу зала.

– Да я не сомневаюсь в авторстве. («А зря!» – мысленно вздохнул Пётр). Просто из этих десяти песен две точно великие, за них вам дадут как минимум Государственную премию. А остальные настолько необычны, что их даже сравнивать не с чем. А «День Победы»! Да нужно половину наших композиторов разогнать. Они такую песню не напишут.

Пётр вспомнил, с каким трудом пробивалась именно эта песня. А ведь сейчас будет ещё хуже! Тогда не пущал председатель правления Союза композиторов РСФСР Родион Щедрин, грудью ложился на амбразуру – так там хоть был известный поэт и фронтовик Владимир Харитонов, ну и Тухманов тоже был членом союза. А кто такой Тишков? Официально ему точно не пробиться. Есть, правда, нюансик: он и не собирается идти тем путём. Наплевать на Москву и корифеев. Мы сначала завоюем народ, а уж потом мэтры сами всё, что нужно напишут. И про самородков, и про таланты из народа. Выбора у них не будет.

С песнями получилось непросто. Скорее всего, часть слов заменена на отсебятину – особенно в песне «Мы вращаем землю». Дак, может, она и не хуже стала, а лучше! Они несколько раз спорили с Викой о том, кого объявлять автором – не хотела Цыганова чужие песни себе приписывать, у неё и своих полно. Полно-то полно, но с ними решили погодить – там почти везде ругают власть, и везде есть упоминание бога. Как воспримут слушатели слова: «С нами бог и Андреевский стяг»? Не прокатит – по крайней мере, для первых песен. Вот и решили, что автором стихов выступит Пётр, тем более что он стихи и так пишет, а авторство музыки разделят пополам. Он-то ведь нот не знает.

– Пётр Миронович, а вы можете другие свои стихи прочитать? – нет, не поверили пока культработники. Глущенко вон как сощурился.

– Да пожалуйста. Из ранних прочту.

Закопали гномы сундуки,
Полные каменьев дорогих,
И теперь их ищут дураки,
Днём и ночью думая о них.

А ещё по свету носит где-то
Птицу счастья – синюю мечту,
И за нею, выдумкой поэта,
Всё бежим мы в сторону не ту.

Карты гномьих кладов не найти,
Не сыскать гнездовья синей птицы.
Хоть полсвета сдуру обойди,
А в силки летят одни синицы.

Закопали гномы сундуки,
И теперь их ищут дураки.

– Иронично. И актуально. Что же вы не публикуете ничего, а, Пётр Миронович? – покивал головой директор.

– А надо? Есть настоящие поэты, члены союза писателей. Думаю, очень далеко мне до Евтушенко.

– Да чёрт с ним, с Евтушенко! Как вы умудрились десять песен за пять дней написать?! Может, продемонстрируете? – это решил вмешаться в разговор руководитель духового оркестра Август Фридрихович Грец.

– Ну, задайте тему. До обеда у меня время есть, а потом совещание с партактивом предприятий, так что не взыщите, товарищи, – взглянув на Вику и получив одобрительный кивок, согласился первый секретарь.

– Ну, не знаю. Про рябину… Нет! Про снегирей. Да, про снегирей. Вон за окном на ветке целая стайка, – Грец указал на заиндевевшие окна. Правильно, стеклопакетов-то нет. Но верх окна был чист от изморози, и через него в самом деле были видны сидящие на ветках снегири.

– Давайте так. Девочки, наверное, проголодались – вы пошлите кого-нибудь за булочками и чаёк организуйте, а мы с Машей пока напишем вам песню про снегирей. Только бумажку мне принесите, стих писать буду.

– Пока мы за булочками ходим, песню напишете? – хохотнул Гофман.

– Именно.

– Ох, не терпится послушать. А можно хотя бы со стороны за этим понаблюдать?

– Да, пожалуйста, только не мешайте.

Когда принесли бумагу, Пётр шёпотом спросил у Вики.

– Я помню две песни про снегирей – Антонова, про войну, и Трофима. Ты какую знаешь?

– Я на юбилее Трофима пела вместе с ним именно эту песню, – девочка захихикала, – Только она не слишком смелая для этого времени? Зато там и про рябину есть. Давай хотя бы заменим «женщиной» на «девушкой любимою». Стой! Есть замечательная песня Виктора Королёва. Это будет из хитов хит.

– Пишем обе. Я Королёва песню не помню, потом слова продиктуешь. Давай с Трофима начнём.

За окошком снегири
Греют куст рябиновый,
Наливные ягоды рдеют на снегу.
Я сегодня ночевал с девушкой любимою…

Там, где Пётр забывал слова, подсказывала Вика. Она же в это время подбирала музыку. Пока директор ДК БАЗа ходил в ближайшую столовую за булочками, они полностью написали текст, и Вика уже не сбивалась в аккордах, тем более что песня была простой.

Вторую песню Вика тихонько напела шёпотом:

Сани с лета приготовь, приготовь, чтоб зимой не опоздать, опоздать.
Ведь с горы на гору хочет любовь, все сугробы разметать.

Припев:
А щеки словно снегири, снегири, на морозе все горят, все горят.
Кто-то снова о любви говорит, уж который год подряд.
А щеки словно снегири, снегири, на морозе все горят, все горят.
Кто-то снова о любви говорит, уж который год подряд.

Мы с тобою все в снегу, ну, и пусть, море снега на двоих, на двоих,
Но не знаю я на вкус губы сладкие твои.

Девочки поели, попили чайку. Тем временем в не очень-то и большую комнату с пианино набилось больше двух десятков человек – все хотели услышать только что написанные нетленки. Пётр спросил зрителей, нет ли среди них гармонистов, и нашлись сразу трое.

– Несите инструменты.

А через пять минут грянули королёвских «Снегирей». Уже второй припев орала вся тусовка, и жгли баянисты, почти разрывая меха. Вещь.

Трофимовским «Снегирям» тоже пытались подыгрывать, но не тот накал – хоть и бесподобная песня.

«Без которой дальше жить просто не могу».

Едва Вика закончила, как все стали хлопать, а из-за дверей потребовали ещё раз спеть. Пришлось прикрикнуть.

– Вы тут что, все с ума посходили? А ну-ка вернулись все на рабочие места, или чем вы там занимались.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.