Вук Задунайский, Людмила Белаш, Александр Белаш
Балканский венец. Том 2

Предисловие

О чём этот сборник? О чём пишут Вук Задунайский и Людмила с Александром Белаш?

Нельзя однозначно сказать, что это фантастика или фэнтези. Например, «Чёрная рука Карагеоргия» слабо вписывается в эти жанры. Нельзя это назвать и историческими повестями, и приключенческой литературой. Но несмотря на то, что жанр сборника несколько размыт, это цельная книга, которая захватывает с первых страниц. И объединяет её не жанр.

Эта книга – о Балканах. Все произведения сборника посвящены региону, который образно называли «Мягким подбрюшьем Европы». Это разные эпохи, разные люди, разные события. Но всё в произведениях сборника, так или иначе, привязано к Балканам.

Авторы с любовью и знанием темы описывают этот регион, быт и характеры, аристократию и простонародье. И если поток сознания, несущийся на читателя в «Олене», обращён в основном к эмоциям и с юмором доносит до нас понимание хорошего и плохого, то «Чёрная рука» заставляет внимательнее взглянуть на историю Сербии, погружая нас в гниение и разложение династии Обреновичей. При этом Вук Задунайский (это псевдоним автора) показывает нам и историческую фактуру, исполненную на уровне добросовестности научной работы, и сплетни со слухами того времени, сопровождавшие описанные события.

Внимание этого автора к деталям производит завораживающее впечатление, позволяет представить происходящее, увидеть его мысленным взором. И если многие авторы, вроде Джорджа Мартина или Гарри Тертлдава, используют реальную историю в качестве «черновика» своих книг о других мирах, а авторы фантастических произведений «о попаданцах», вроде Романа Злотникова или Гарри Гаррисона, для создания своего видения истории переписывают её, то Вук Задунайский погружает нас в историю, в реальную историю. И неожиданно оказывается, что реальная история по богатству, разнообразию и невероятности сюжета оказывается сильнее любой фантазии писателя.

Общение с жителями балканских стран, посещение этих стран, консультации с уроженцами Балкан дают двойной эффект. Не только местный колорит, погружающий в события произведения. Это позволяет читателю лучше понять балканские народы, их историю и происходящие в регионе события.

Искренне надеюсь, что это будет не единственный «региональный» проект издательства.

Борис Юлин

Вук Задунайский. «Черная рука Карагеоргия»

Менко Вуич грамоту пишет

Георгию, своему побратиму:

«Берегися, Черный Георгий,

Над тобой подымается туча,

Ярый враг извести тебя хочет,

Недруг хитрый, Милош Обренович.

Он в Хотин подослал потаенно

Янка младшего с Павлом».

Осердился Георгий Петрович,

Засверкали черные очи,

Нахмурились черные брови…

А. С. Пушкин

Не спится королю Александру. Сидит он во дворце своем, в роскошном кабинете, пишет письма министрам, послам держав зарубежных, а уснуть не может. Не величие обуревает короля сербов, не радость от свершений достославных, но тревога ужасная. Да что тревога – страх пеленает сердце короля, подобно тому, как мать заворачивает младенца в пеленки из тонкого льна. Едва смежит король веки, как чудится ему, что вот она, из-за тяжелых бархатных портьер высовывается Черная рука и ищет его всюду, и едва уснет он, как отыщет его та рука, схватит за шею корявыми, но сильными черными пальцами и задушит.

И отчего бы королю Александру не спать? Благо, неприятель бы какой у ворот стоял. Так нет же. Неприятелей у Сербии не осталось, одни только друзья, причем один другого сильнее да могущественнее. Франция, Британия, Россия. А особливо – Австрия с Германией. Отец бы никогда не поверил, что такое возможно, а вот поди ж. И внутреннюю смуту смирить удалось. Народишко местный только и знает, что бузить да возмущаться. Только ему доходчиво и внятно, как это принято в цивилизованных европейских странах, к коим, без сомнения, должно было быть причислено и Королевство Сербское, объяснили, что так делать нехорошо. Все должны работать и платить. Поменьше говорить и побольше исполнять. Даже оппозицию, эту несносную оппозицию, удалось усмирить: кому-то намекнули, кому-то приплатили, а кому-то пришлось и в ссылку отправиться. Строить свободную и процветающую Сербию оказалось задачей не из легких. В этой жуткой и отсталой стране с ее диким и совершенно не поддающимся благотворному влиянию цивилизации народом вообще не было легких задач.

Король Александр подошел к окну и распахнул его. За окном в благоухающей майской истоме спал отцветающий уже парк. Горели фонари, в их свете усыпанные цветами ветви деревьев были подобны тем, что росли в райских кущах. Легкий ночной ветерок доносил с гор запахи акации и сосновой смолы. Но отчего-то король поежился и захлопнул окно. Среди усыпанных бледными цветами ветвей ему снова померещилась тянущаяся к нему Черная рука.

Король покинул свой кабинет и прошел в спальню. Оттуда раздавался храп. На необъятных размеров королевской кровати из резного красного дерева с шелковым балдахином персикового цвета лежала королева, издававшая ужасные звуки, более приставшие каким-нибудь деревенским мужикам. Бедная, бедная милая Драга! Как невзлюбили ее в этой стране! Затянутые в корсеты чувствительные дамочки томно вздыхают и подносят к глазам батистовые платочки, читая сказку о Пепелюге[1]. Но стоит чему-то такому произойти у них на глазах, они начинают морщить носики и говорить, что знать ничего не желают.

Его милую Драгу невзлюбили за то, что она была, по их мнению, очень стара, на полтора десятка лет старше короля. Когда же король провел через Скупщину закон о том, что лет ей меньше, чем при обычном исчислении, начались пошлые шуточки в прессе. Ее невзлюбили за то, что она была толста. По мнению же короля, она всего лишь обладала пышными формами, которые ему так нравились, и которыми отличалась также мать его, королева Наталья. Драгу невзлюбили за то, что она была фрейлиной его матери, что она была бедна и незнатного рода, да еще и вдова. За то, что была нрава легкомысленного и поведения вольного. Министр внутренних дел тогда не постеснялся прямо на заседании Кабинета, отговаривая короля от женитьбы, топать ногами и кричать: «Ваше величество, вы не можете жениться на ней. Она была любовницей всех подряд, включая меня самого». На следующий день он был отправлен в отставку. Министры требовали поместить короля под домашний арест, а то и того хуже – выслать из страны. Правда, первыми они отправились туда сами, пришлось полностью поменять Кабинет. Зато какие вытянутые лица были у господ-сановников на самом бракосочетании! Ради того, чтобы увидеть их, стоило затеять все это.

Драгу невзлюбили за то, что она была женщиной душевной и всегда говорила то, что думала. Но все это с точки зрения короля были такие мелочи! Увидев ее впервые на вилле матери в Биаррице, он сразу понял, что хочет осуществить эту сказку наяву, и никто, даже мать с отцом, не смогли ему в том помешать. Ах да, его Пепелюга к тому же еще и храпела, пристраивала на хлебные места своих многочисленных вороватых родственников и поговаривали даже, что и сама тоже тащила деньги из казны. Королю это было безразлично. В самом деле, зачем нужны родственники, если их не пристраивать на хлебные места и не расставлять вокруг себя? И зачем еще нужна казна?

Был у его Пепелюги еще один недостаток, который доводил до бешенства отца, короля Милана. Королева не могла родить наследника. Но Александру и это было неважно. Наследником можно было назначить кого угодно, хотя бы одного из братьев королевы или кого-нибудь из черногорской династии, Скупщина бы проглотила, куда она денется. Но злость в адрес королевы за ее позорную мнимую беременность демонстрировали решительно все – и двор, и родня, и оппозиция. Королю было решительно все равно, родит она детей или нет, но на бедняжку Драгу так насели со всех сторон эти страждущие продолжения династии, что ей и впрямь ничего не оставалось, как заработать невроз на этой почве. Так что за историю с якобы беременностью король и слова не сказал плохого возлюбленной своей супруге. Только утешал в минуты отчаяния, когда она, рыдая, поглощала горы венских пирожных с кремом и била дорогой хрусталь.

А уж какие отборные потоки грязи лились на его милую Драгу в прессе и светских салонах, не говоря уже о базарах по всей стране! Но странно – чем больше ее поливали, тем сильнее он хотел защитить и порадовать ее. Назло всем, всему миру. Он поселил королеву в своем роскошном дворце, построенном еще при отце, с грифонами и кариатидами – не хуже, чем в Вене. Осыпал ее бриллиантами, которые она так любила, и дорогими подарками. К ее услугам всегда были лучшие парижские портные, изящно драпировавшие ее выдающуюся во всех отношениях фигуру. Да и охраняли ее лучше, чем его королевскую особу.

Тут вдруг показалось королю Александру, что пышный балдахин над королевской кроватью заколыхался, и оттуда высунулась… Она самая, Черная рука! Король отдернул полотнище балдахина, за ним была пустота. Он провел рукой по покрывшемуся испариной лбу. Определенно, им с Драгой надо было отдохнуть ото всего этого безумия. Съездить куда-нибудь во Францию или в Италию. В Биарриц, например. Или в Висбаден. В этой стране, с какой бы жалостью не относился король к своей Сербии, ничего хорошего отродясь не происходило и происходить не могло.

Король вернулся в свой кабинет и выпил стоявшее на столе вино. Разумеется, французское, из лучших подвалов Бордо. Не пить же ему тот жуткий бренди из гнилых слив, который так любят местные крестьяне и который ни один нормальный человек даже в рот не возьмет. Здесь хорошее вино делать не умели. Здесь вообще ничего не умели, кроме как только резать друг дружку, тащить все, что плохо лежит, и кричать о величии страны.

Король просто не мог позволить себе заснуть, хотя глаза почти смежил сон. Определенно, с этой Черной рукой надо было что-то делать. Страх этот родился не на пустом месте. Давно, ох давно замышляли против короля многие, в том числе и в гвардии, где многие явственно симпатизировали Карагеоргиевичам. В последнее время, правда, они попритихли, даже про королеву перестали чесать языками. Но это и было хуже всего. Это означало, что они поумнели и что-то задумали. Надо, надо будет почистить и гвардию. Прямо с утра, не откладывая на завтра.

Король Александр выпил еще вина. И тут вспомнилось ему, как недель шесть назад посланник его в Британии Миятович, по указанию короля явившись на спиритический сеанс к самой модной в Лондоне ясновидящей Маргарет Шиптон, адепту глубоко тайного герметического ордена «Золотая заря», передал ей запечатанный пакет с королевским письмом, не предупредив ее об этом. Ясновидящая сильно взволновалась и объявила, что в конверте находится письмо короля, который скоро будет убит. А затем, воскликнув «кажется, будет убита и королева», миссис Шиптон упала в обморок. Король не сказал об этом своей супруге, но увы – журналисты разнесли историю по всем газетам, а милая Драга лишилась чувств, открыв утреннюю газету.

И тогда король решился все-таки посетить прорицателей. В Лондон он покамест не поехал, хотя этот вояж и стоял в его планах. Король поехал в село Кремну, к ясновидцу Митару, про которого во дворце ему все уши прожужжали – дескать, он и знает всё наперед, и советы дает верные, и денег не берет почти. Затерянное в горах село еле отыскали. Король Александр прибыл в глушь инкогнито. В простой одежде он был похож на какого-нибудь учителя или мелкого чиновника. Ясновидящий не должен был знать, с кем он имеет дело. В бедной грязной куче[2] с глинобитными стенами, шатким столом и двумя колченогими табуретами сидел такой же убогий неопрятный старик и тоскливо взирал на вошедшего короля. А потом выдал такое, что можно было бы квалифицировать как оскорбление величества:

– Скоро, скоро останется Сербия без короля. Прибьют его, как собаку. И королеву заколют, будто она свинья. Тю-тю вся династия. Большой праздник будет.

После этих слов король хотел было приказать адъютантам вывести наглого старика во двор и всыпать ему плетей, но тот продолжал бредить:

– Большой праздник будет. Много, много смертей впереди. Сперва в захолустном босанском городишке бык забодает важного австрияка. Черная рука до него дотянется.

После слов о Черной руке король потерял дар речи. Оказывается, про нее знал еще кто-то, кроме него. Это видение давно уже преследовало короля, но он никак не мог понять, что же конкретно его страшит. И судя по всему, старик мог что-то об этом рассказать.

– Нашпигуют его пулями, что телячью ногу салом. А потом будет война. После нее Австрия тю-тю, а Сербия станет большим царством-государством. Мы объединимся с нашими северными братьями. Но тот, кто будет сидеть на троне, будет убит. Царством будет править родственник короля, но и его свергнут, а спасут англичане. Потом на престол взойдет сын убитого короля, но он будет править всего несколько дней. Все наше царство-государство будет занято чужеродной силой. И вся Европа покорится изогнутому кресту. Потом в эту войну вступит Россия, а на русском престоле будет сидеть красный царь. Потом придут люди с красной звездой во лбу. Человек с голубыми глазами приедет на белом коне, и во лбу у него тоже будет гореть красная звезда. Он придет, чтобы примирить всех наших братьев, соберет большое войско и освободит страну. России удастся свергнуть и сжечь изогнутый крест…

Изливая весь этот бред, ясновидящий представлял собой картину поистине величественную. Идиотизм происходящего заворожил короля. За этим он даже позабыл, что хотел приказать своим адъютантам. Ему хотелось знать больше.

– И что же, – спросил он у затихшего внезапно ясновидящего, – будущее никак изменить нельзя?

– Отчего ж нельзя? Все можно, – отвечал старик, жуя кусок прои[3] и роняя крошки на бороду. – Постараться надо только. Вот ты, король… – Король вздрогнул, потому что старик не мог этого знать. – Боишься Черной руки. Правильно боишься, скажу я тебе. Бык на рога подымет, а пчела жалить начнет. А, впрочем, тебе уже все равно…

– А что, что это за рука такая? И что за бык с пчелой?

– Сам должен понять. Что ж я тебе, как маленькому, все рассказать должен?

– Это понимание поможет справиться с ними?

– Поможет, говоришь? Ну если поймешь, чья это рука и что нужно ей, да вернешь то, что принадлежит ей по праву, то считай, что и жив останешься.

– Так, значит…

– Должок за тобой…

– Но я…

– Не тобой сделанный. Но тебе его выплачивать. Пролитая кровь всегда будет взывать о мщении. И не будет покоя ни тем, кто пролил ее, ни потомкам их. Не снимешь проклятие с крови своей – Черная рука дотянется до тебя и покарает без жалости и милосердия.

Больше ничего путного от старика добиться не удалось. Он начал бредить что-то про Луну и силу, которая повсюду в воздухе, во всех вещах и даже в людях, и нужно просто протянуть руку, чтобы взять ее. Король покинул Кремну в смятении. Не сказать, чтобы он верил предсказаниям какого-то безграмотного деревенского старика. Он ведь был просвещенным королем европейской державы, а на улице был ХХ век. Но было в этих темных речах что-то, что заставляло прислушиваться к ним.

С тех самых пор смутные страхи, преследовавшие короля с детства, сколько он помнил себя, обрели, наконец, свою форму. Черная рука. Сидел король в своем роскошном, обитом кордовской тисненой кожей кресле за столом в стиле Людовика XIV, выписанном из Парижа, и как будто чуял, как эта Черная рука крадется по парку вокруг дворца, и гравий шуршит под ее скрюченными черными пальцами.

Король взял со стола золоченый колокольчик и позвонил. Адъютант пришел не сразу. Судя по сонным глазам, он спал на посту. Счастливец! Злость на него переполняла давно не спавшего короля:

– Почему вы являетесь с опозданием? Я что, по полчаса звонить должен? Думаете, мне некем заменить вас, когда вы отправитесь разводить свиней – ведь этим, кажется, любят заниматься все ваши соотечественники?

Адъютант сделал бесстрастное лицо и промолчал, как будто всё это относилось не к нему. Приступ же злости взбодрил короля, сонливость немного отступила.

– Оставим это. Но имейте в виду – это последний раз, когда я вам об этом говорю. В следующий раз – сразу к свиньям!

– Слушаюсь, Ваше величество! – нарочито звонко ответил адъютант.

Король разложил на столе перед ним несколько конвертов.

– Вот письма. Премьер-министру, министру внутренних дел, начальнику тайной полиции, министру обороны и посланнику в Лондоне. Отправьте их немедленно. И усильте охрану дворца. Кто у нас сегодня дежурит внизу?

– Капитан Дмитриевич, Ваше величество.

– Дмитриевич? Что-то не помню его. Это из новых?

– Так точно, Ваше величество!

– Это такой невысокого роста, худощавый, со светлыми волосами?

– Напротив, Ваше величество. Он высокий и мощного телосложения. Его даже за это быком прозвали в Академии.

– Быком, значит. Быком… Эммм… Передайте там, чтобы с завтрашнего дня на дежурство ставили только тех офицеров, которых я лично знаю. Вы свободны.

Адъютант чеканным шагом вышел из кабинета, стуча каблуками по паркету. Ничего, и не таких обламывали. Не нравится им, видите ли, что их отправят заниматься тем, чем занимается чуть ли не все население этой страны. Тащишь их, тащишь в Европу, хочешь сделать цивилизованным народом, а им бы только в навоз носом зарыться и хрюкать там, не хуже тех свиней.

Король отпил еще вина из хрустального бокала с золоченым вензелем, подарка австрийского императора, кстати, и вновь занялся письмами. Третьего дня начальник тайной полиции докладывал королю о слухах, что будто сторонники Карагеоргиевичей создали некую подпольную организацию. Название пока неизвестно, но знамя ее черного цвета, с черепом и костями, а заседания члены организации проводят в задрапированных черной тканью комнатах, за столом, покрытом черной скатертью, облачаясь при том в черные одежды. Удалось также узнать, что в эту организацию вошло немало офицеров и чиновников. Но кто они и каковы их цели, было пока неизвестно. Судя по антуражу, это был очередной балаган в стилистике a la вольные каменщики.

Король не очень-то опасался всяких дурачков, разыгрывающих спектакли на тему своих грез о мировом господстве. Сколько он их уже навидался! Но тут его просто поразило обилие черного цвета. Черная знамя, черная скатерть, черная одежда… А тут еще снова Карагеоргиевичи, эти извечные соперники, подобно псам преследующие династию Обреновичей. И здесь тоже всё было черным-черно, ведь имя свое эти господа получили от Карагеоргия, который в народе прозывался просто Караджорджи, что по-турецки значило «Черный Георгий».

Черный, черный… Не отсюда ли выросла эта Черная рука? «Кара» – ведь тоже черный. Черный Георгий, Черная рука… А ведь и вправду, есть в них что-то общее. О чем там болтал этот старец? Надо понять, чья это рука, и вернуть ее носителю какой-то долг, еще и не тобой сделанный. Славненько.

Но делать, однако, что-то надо было. Если Черная рука имела какое-то отношение к Карагеоргиевичам, то, судя по всему, там и надо было искать ее хозяина. Петр Карагеоргиевич безвылазно сидел во Франции и носу в Белград не казал. И скорее всего, ненавидел его, короля Александра, ненавистью лютой. Еще бы! Король отлично понимал его и сам бы в его положении думал точно также. Отец Петра, князь Александр Карагеоргиевич, еле живой остался, да и то – лишь благодаря турецкому гарнизону Белграда. А потом еще и австрийцев – правда, у них ему пришлось еще и отсидеть восемь лет. А все благодаря решительному натиску короля Милоша Обреновича, двоюродного прадеда короля Александра.

По-хорошему, Карагеоргиевича этого было даже не жалко. Этой гадюке надо было вырвать жало сразу, но этого не было сделано, а потом она и натворила бед. Двоюродный дед короля Александра, король Михаил Обренович, был убит в Топчидере людьми, посланными Карагеоргиевичами. По правилам кровной мести, которые король отрицал, потому что им не было места в цивилизованной европейской стране, он, король Александр, должен был сейчас мстить князю Петру, а не наоборот. Черт их разберет, этих Карагеоргиевичей. Если они считают, что все Обреновичи по гроб жизни обязаны им только за то, что родоначальник королевской династии Милош Обренович прибил родоначальника их династии Карагеоргия, то, конечно, все понятно. Но что это за дичь! С таким багажом мы собрались в Европу?!

А, впрочем, если вдуматься, то да, именно с этого всё и началось. Как написано в исторических лекциях уважаемых господ-профессоров, Милош Обренович, тогда всего лишь князь, возглавил восстание против турок. И всё складывалось для него как нельзя лучше: Австрия взялась помочь в обмен на незначительные уступки, белградский паша уже был готов к перемирию. Но вдруг русский царь засылает сюда этого Караджорджу, на котором и клейма-то ставить негде, такой это бандит и убийца. Родного отца вместе с братом не пожалел, чего уж там.

И всё, весь прекрасно продуманный план бескровного освобождения страны от турок летит в тартарары, потому что эти свинопасы похватали ружья с саблями и сразу побежали за своим любимым Караджорджей, который только и горазд был, что рубить всех направо и налево да раздавать народу несбыточные обещания. И кто бы на месте Милоша не поступил так же? Кто бы не устранил из цивилизованного мирного процесса это досадное недоразумение? Двоюродный прадед короля Александра, приказывая принести ему голову Караджорджи, руководствовался отнюдь не дурными помыслами, не какой-то там завистью или враждой, но истинными интересами своего народа, своей страны. И уж конечно же, не испытывал Милош никакой радости, передав ту самую голову туркам. А что ему было делать, если они поставили это одним из условий мирного договора? Утром голова, вечером – вечный мир и ликвидация белградского пашалыка.

Сон слеплял веки. Тяжелый и прерывистый. А Черная рука ползла, ползла по дорожкам парка к дворцовой лестнице, шурша гравием. И что это еще за капитан Дмитриевич? Будет ли он относиться к своим обязанностям с должной ответственностью, или он будет охранять короля и его семью так же, как почти сто лет назад гайдуки охраняли своего вождя Караджорджу? Тогда все перепились на свадьбе и даже не заметили, как вождю башку-то и оттяпали.

Стояла глубокая ночь. Увядающие цветы усыпали дорожки парка под окнами, но Черная рука не давала покоя королю сербскому. Надо было поспать, спокойно и мирно, до утра, – никто и не предполагал даже, что это за счастье! – а там уже и нанести по неблагонадежным господам решительный удар. Король решился на крайнее средство. Он открыл потайной ящик секретера и достал оттуда футляр из красного дерева с инкрустацией, где хранился пузырек с надписью «Морфин». Однако в последний момент Александр отчего-то помедлил, а после и вовсе отодвинул в сторону футляр. К морфину он в последнее время прибегал часто, да и супругу свою поил, и врачи были этим весьма недовольны.

Король полез в другой ящик секретера и достал оттуда круглую жестяную коробочку из-под леденцов монпансье, которую его посланник в Британии Миятович прислал «в подарок» от ясновидящей Маргарет Шиптон, на спиритическом сеансе которой он побывал и был весьма впечатлен способностями ее как медиума, а такоже крутящимися по комнате столами. Подарком это только называлось – за этот «подарок» было уплачено несколько тысяч британских фунтов. Про содержащиеся в коробочке пастилки в письме сообщалось, что это не морфин, а нечто совсем иное, новое, самое модное в Лондоне средство, на которое уповают все наиболее прогрессивные медиумы и ясновидящие, и что оно, по общим отзывам, творит настоящие чудеса: заставляет разум очиститься от дурных помыслов и отправляет дух в райские кущи. Пастилки эти, разумеется, не внушали особого доверия. Но сегодня была какая-то особая ночь, и король решился на риск.

Пастилки по вкусу напоминали французский мармелад или ратлук[4]. Король прожевал и проглотил одну из них – а всего их было три. Но никакого эффекта не последовало даже спустя полчаса. Ни тебе райских кущ, ни очищения разума. Неужели прославленные британские ясновидящие на поверку тоже оказались жуликами? Не может такого быть! Король решил написать еще одно письмо – в Биарриц, своей матери королеве Наталье. Но едва вывел на белом листе слова приветствия, как вдруг заметил, что картина, висящая на противоположной стене, стала приближаться. Этот пейзаж кисти самого Сальваторе Розы был выписан из Италии и стоил бешеных денег. Но Александр тогда настоял на своем. Армия может и подождать. Тем более может подождать Министерство образования. В королевском дворце должны висеть картины лучших европейских мастеров, и точка.

При здравом размышлении, всё действительно началось с этого проклятого Караджорджи. Вернее, с его головы, отрезанной в Богом забытом селе Радованье, что под Смедерево, по приказу предка короля Александра, Милоша Обреновича. Если Черная рука и впрямь принадлежит Караджордже, то единственное, что ему нужно – это заполучить обратно свою утерянную голову. Ха! А разум-то и впрямь прочистился, отрицать этого король более не мог.

Горный пейзаж на картине, тем временем, приближался. А стол, за которым сидел король, напротив, начал как-то странно отдаляться – и это при том, что король чувствовал, как руки его по-прежнему лежат на столе и держат лист бумаги и золотое перо. Отворилось окно, ветерок с улицы заколыхал французские портьеры. А горный пейзаж тем временем приблизился настолько, что король, казалось, может засунуть голову в широкую золоченую раму, чтобы заглянуть внутрь картины. Стол же совсем скрылся из глаз, тела своего король не чувствовал. Так вот вы какие, модные лондонские чародеи! Король вскрикнул от неожиданности, когда ему показалось, что его тяжелое кресло сперва повисло в воздухе, а потом также пришло в движение. Все вокруг закручивалось в какую-то дьявольскую воронку. Красный цвет портьер и обоев загорелся вдруг каким-то адским огнем, смешиваясь с цветом листвы на пейзаже, который тоже уже перестал быть зеленым, а превратился в оттенок какого-то чахоточного абсента. Цвета ярко горели и закручивались спиралью, издавая при этом хряск и чмоканье – впервые король слышал, как цвета издавали какие-то звуки. Потом пространство вдруг заполнили откуда-то взявшиеся пчелы, и сознание милостиво оставило короля.

Когда он очнулся, то понял, что лежит на спине, на траве, а над ним – голубое небо. Вокруг – деревья, за ними – горы. И так благостно было здесь, никакой Черной руки, никаких терзаний и страхов. Может, и не врут про медиумов и ясновидцев. Надо будет выписать себе эту Маргарет из Лондона, а то всё хотим в Европу, а живем без самого что ни на есть необходимого. Наши старцы как-то примитивно работают, явно устаревшими методами, никакого новаторства. И результат соответствующий. Но что это все-таки? Сон, вызванный приемом пастилок, или явь, настолько всё в ней реально?

Повернул король голову вбок – а там бык стоит, и как его прежде не заметил-то? В десяти шагах всего. Стоит и смотрит пристально. Не много ли быков на сегодня? Что-то ведь говорили ему про бодливого быка? Или кто-то там был как бык… Кто? А, уже не вспомнить. Пристально смотрел бык на короля, огромным своим черным глазом, не моргая, а потом вдруг как замычит! Хорошо еще, не бросился, а величаво ушел в заросли акации. Встал король, отряхнулся. Ни усталости не чувствовал он, ни неутолимого желания спать, ни дурных мыслей. Солнце стояло уже высоко, а ему не было жарко. Полезные пастилки оказались, надо будет еще заказать.

Король спустился со склона. Внизу петляла дорога. Навстречу ему шел какой-то ужасно одетый человек, по виду – обычный селянин. Король обратился к нему с вопросом, что это за место такое, но человек прошел мимо, будто не заметив его. Не привыкла венценосная особа к такому обращению. Шли по дороге и другие люди, тоже ужасно одетые – впрочем, в этой стране только так и одеваются. К ним тоже подходил король, результат был тот же. Продолжалось это до тех пор, пока он не понял – люди его не видят, и говорить ему тут не с кем.

Вдруг видит король – монастырь стоит на склоне, старинный по виду, с колокольней. Он идет туда, только войти за ограду не может, будто не пускает что-то. Монашки туда-сюда снуют, прихожане, а он не может. Собрался было уйти оттуда не солоно хлебавши, но тут увидел надпись подле ворот, на деревянном щите вырезанную. О том, что монастырь сей называется «Копорин», и основан он деспотом Стефаном Лазаревичем во времена совсем уж незапамятные. «Эк меня пастилка-то занесла, – думает король. – Монастырь Копорин – это ж Велика Плана, Смередево недалеко, от Белграда досюда сколько ехать! Что я здесь забыл?»

Вопрошает тут король Александр сам себя:

– И какой же это сегодня день, интересно было б знать?

– Да нет ничего проще. 13 июля, – раздается ответ.

С удивлением посмотрел король на того, кто ответил ему. Был то какой-то калека с костылем, весь в грязных лохмотьях, да еще и плешивый, а половина лица у него дергалась. Припадочный, наверное. Он сидел подле церковных ворот и перебирал мелочь, которую накидали ему сердобольные прихожане. Запах от него шел отвратительный. Удивительно, но он первый и единственный из встреченных королем сегодня увидел и услышал его. А впрочем, в этом припадочном нищем калеке, блаженном, как их называют, разума могло быть поболее, чем во всей Сербской королевской академии наук. Кстати, надо будет пересмотреть ее финансирование в сторону сокращения, а то заелись что-то академики, пользы от них никакой, будущее вон и то предсказать толком не могут, только шум один издают и пускают ветры.

– А год, год какой? – спросил король у нищего.

– Эк тебя скрутило, милок. 1817-й, вестимо, а какой же еще?

Сказать, что король Александр был изумлен – это ничего не сказать. Но при том он был вне себя от такого панибратского обращения. С ним, особой королевской крови! Он хотел было выказать этому нищему свое неудовлетворение его манерой обращения к венценосным особам, но тот внезапно продолжил:

– Это ж сколько сливовицы надо выдуть, чтоб запамятовать, какой нынче год! А еще ордена нацепил…

– Ну вы, милейший…

– Эээ, господин с орденами, ты денежку-то дай сперва, а уж опосля…

Король Александр сунул руку в карман и с удивлением обнаружил там невесть откуда взявшуюся монету, каковую и кинул нищему. Тот поймал ее, удивленно осмотрел, даже на зуб попробовал и хмыкнул:

– Никогда таких не видел. И морда тут чья-то, не могу разобрать. Так что ты хотел спросить, мил человек?

И тут вспомнил король, что вроде как хотел он избежать мести Черной руки, а для этого хозяину ее, Караджордже, должен был он вернуть принадлежавшее ему, то есть, судя по всему, его голову. За тем и оказался он в 17-м году века прошедшего. Думал про то король, в своем кабинете сидючи. Но кто ж мог помыслить, что очутится он внезапно в тех местах, где все это и случилось, да еще и в то самое время, и не будет знать, что делать ему? Если это был сон, то занятный, если же явь… Забавно будет найти то самое Радованье и хоть глянуть на вождя Караджорджу, как его тогда называли – источник своих нынешних треволнений и бед. А голова… Даже если отыскать ее да к телу приставить, неужто оживет оно и снова начнет ходить и говорить, как Франкенштейн? На это, пожалуй, даже лондонские чародеи не подпишутся. Потому сперва решил король найти Радованье.

– Послушай, любезнейший! – обратился он к нищему. – А село Радованье далеко ли отсюда?

– Ааа, с утра уже всей округе понадобилось вдруг Радованье! Ты поторопись, мил человек, может, и успеешь.

– Куда успею?

– Да ты, господин с орденами, с луны, что ли, свалился?

– Я из Парижа приехал. Живу там много лет, на родине давно не был…

– Оно и видно. Французы – они такие. Посмотришь – вроде на вид люди как люди, а на поверку все через одного сумасшедшие окажутся. Видел я тут как-то одного… А в Радованье сегодня большая свадьба. Крестницу князя Смедеревского выдают за сына старосты местного. На свадьбу все званы, кто придет, там будут бесплатно всем наливать сливовицу и угощать свадбарским купусом[5]. И будет там сам князь, но пуще того – вождь наш, Караджорджа. И такой это великий человек, скажу я тебе! То-то праздник будет! Мне вот сегодня втрое больше обычного денег накидали.

– А где это Радованье-то? Далеко ли отсюда?

– Да нет, недалече, вот по этой дороге пойдешь туда прямо, только никуда не сворачивай. Два холма перейдешь, одну горку обойдешь – вот тебе и Радованье.

Король Александр пошел по указанной дороге, радуясь, что перестал быть слышен голос нищего, мало того, что грязного и вонючего, так к тому же еще и болтавшего без умолку. Король шел быстро, ему хотелось увидеть наконец Караджорджу, пусть это и был, скорее всего, лишь сон. Он прошел уже много, солнце пекло неимоверно – но король не устал и не запарился, даже в застегнутом на все пуговицы суконном мундире. Король думал.

Караджорджа… Почему он стал так популярен нынче? Ведь был он бандит-бандитом, клейма негде ставить, да еще и отца своего прибил. И вроде брата тоже. Говорят, что завел он себе целый гарем, а иных из своих девиц обряжал в мужское платье и таскал за собой в сражения. Уму непостижимо! И никто слова не сказал. Даже церковники, которым только дай, к чему придраться. А тут живешь всю жизнь праведно, с одной женой, как завещано в Писании – и все опять недовольны. Караджорджа был повсюду: в газетах, на флагах и даже на батистовых платочках, которые вышивали экзальтированные дамы. Любой патриот считал чуть ли не своим долгом воткнуть куда-нибудь портрет любимого вождя, даром что помер тот уже почти сто лет назад.

Даже блюдо – «караджорджева сабля» – назвали в его честь. Придумал его некий повар Стоянович, и уже лет десять подавали «караджорджеву саблю» повсюду, не только в грязных сельских кафанах, но и в самых дорогих столичных ресторациях. И с намеком было то название, ибо достаточно было только глянуть на это блюдо, чтобы стало ясно, что имеется в виду вовсе не та сабля, с которой ходят рубить врага, а совсем другая, которую король показывал только своей дражайшей Драге, да и то – в темноте.

Король Александр мог бы рассказать патриотам, что к Караджордже сей шницель не имеет никакого отношения. Ведь детство он провел во Франции и никогда не спутает кордон блё с каким-нибудь эскалопом. «Караджорджева сабля» была обыкновенной котлетой де-воляй, только нежнейший сливочный соус в ней патриоты заменили на ужасную местную закуску под названием каймак[6], а куриную грудку – на свою обожаемую свинину, испортив таким образом ни в чем не повинную котлету. Король многое мог бы порассказать патриотам – но они вряд ли стали бы слушать его. Но к чему там все-таки был этот бык? И пчелы?

За этими размышлениями король Александр перевалил через два холма, обошел одну гору и увидел, как по пыльной дороге навстречу ему двигается свадебная процессия, и впереди ее, барјактаром[7], ехал тот, из-за головы которого король и оказался в этих Богом забытых местах, не познавших еще благотворного дыхания европейской цивилизации.

Караджорджа ехал впереди на большом сильном коне темной масти. В руках у него был старинный сербский флаг с головой кабана, украшенный по случаю свадьбы лентами, вышитыми полотенцами и цветами. Дикий, дикий обычай! Сам Караджорджа был под стать своему коню – большим, смуглым, черноволосым, каким его и изображали обычно на патриотических картинках. Вроде бы за это его и прозвали «черным». Он будто излучал силу. Понятно было, почему за таким шли люди.

Одет Караджорджа был совсем просто, как крестьянин, – широкие шаровары, белая льняная рубаха и ярко-красный прслук[8]. Ни один уважающий себя человек, да еще и претендующий на то, чтобы быть вождем всех сербов, не будет одеваться столь непрезентабельно. На боку Караджорджи красовалась сабля, а за широким узорчатым поясом – два турецких кинжала и два старинных пистолета, каких сейчас уже не носили, с тяжелыми стальными шарами на концах рукоятей. На груди вождя красовались орденские звезды и ленты, и ладно бы австрийские или британские. Увы, ордена были русские, русским же царем данные, еще непонятно, за какие заслуги. В этом-то и была незадача. Одержи верх Караджорджа, страна бы попала под влияние России, этого отсталого и деспотичного, но крайне воинственного государства. Что бы плохого ни творилось в Европе, в этом обязательно была замешана Россия, даже если тому и не было никаких доказательств. Просто России это было выгодно. А Милош Обренович двигался прямиком в Европу, и Вена, блистательная Вена рукоплескала ему. Шёнбрунн, штрудели и вальсы Штрауса. А тут – этот вождь, тянущий страну назад, к пережиткам темного дикого прошлого.

Следом за Караджорджей ехали гайдуки, все вооруженные до зубов, как есть бандиты. Время от времени они издавали дикие крики, изображавшие, по всей видимости, бурную радость. Далее ехала безвкусно украшенная цветами и лентами повозка новобрачных. Относительно варварской манеры одеваться в этой стране король Александр даже слов нехороших не имел, так она угнетала его. Он, взращенный во Франции и Италии на лучших образчиках красоты и вкуса, не мог без содрогания смотреть на то, как одевался этот народ. Он выписывал им из Парижа лучших модисток, привозил самые модные журналы, открывал модные дома – а они все равно норовили напялить на себя эти жуткие лохмотья кричащих цветов.

Но хуже всего были эти ужасные опанки – сандалии, сплетенные из тонких кожаных ремешков, с загнутыми вверх носами. Если бы случилась, прости Господи, революция и короля Александра повели бы на эшафот, как Карла I или Людовика XVI, но сказали бы, что помилуют, если он наденет опанки, то он все равно отказался бы. Взойдя на престол, он сразу поставил условие: чтобы ни при дворе, ни где бы то ни было еще он этого позорища не видел. И даже намека на него. Провинившиеся тут же изгонялись с позором.

«Я научу вас жить цивилизованно, – говорил король, – я не дам вам скатиться обратно в тысячелетнее варварство». Насколько приятнее глазу смотрелись кружевные подвязки, которые носила вся Европа, и которые так украшали дамские ножки в ажурных чулочках! А милая Драга в подвенечном платье, сшитом в Париже – белоснежном, из шелка и гипюра, которое плавно окутывало туго затянутую в корсет пышную фигуру, с турнюром и бесконечным шлейфом! Платье это стоило столько, что Кабинет в полном составе ушел в отставку. Пришлось искать людей в министры повсюду, даже братцам милой Драги раздать их должности. Никто не верил, что это возможно, но «свадебный Кабинет» – так его, кажется, окрестили – приступил к исполнению своих обязанностей уже через неделю. Газеты надрывались – пришлось закрыть и их, а особо ретивых журналистов отправить остыть подальше от столицы.

Следом за свадебной повозкой ехал, по всей видимости, тот самый Вуица Вулицевич, князь Смедеревский. Как помнил король из учебника истории, именно он и предал Караджорджу, хотя приходился тому кумом. А сам Георгий Петрович – так, кажется, звали Караджорджу по-настоящему – вполне ему доверял. Хотя Вуица и назывался князем, но на вид был тоже деревня деревней. Никакие князья в таком виде не осмеливались предстать пред королем Александром, рискуя навлечь на себя высочайшую немилость. В этой стране вообще каждый деревенский староста норовил назвать себя князем, даром что в соседнем селе сидел такой же. А, впрочем, грех на Вуицу наговаривать. Он все-таки поспособствовал восхождению на престол династии Обреновичей.

Далее ехали, шли и скакали люди Вуицы, родственники жениха и невесты, толпы селян, шумные цыгане и нищие. Все они проследовали мимо короля, не заметив его. «Крайне неблагонадежное сборище, – подумалось ему. – Надо будет как-нибудь ограничить такие процессии. А то мало ли: начинают со свадьбы, а закончат мятежом». Как будто в подтверждение опасений короля процессия, дойдя до жениховой кучи, начала издавать ужасный шум. Все мужчины достали пистолеты и ружья и начали стрелять вверх и кричать. От этого звука, казалось, земля расколется под ногами.

Потом начались, по-видимому, свадебные церемонии. Мать жениха обсыпала молодых зернами пшеницы. Невесте перед входом в кучу дали подержать грудного ребенка. Какие-то парни разобрали черепицу на крыше и продали ее жениху. Родителей жениха посадили в тележку, запряженную свиньями, а после обложили соломой и… подожгли. Правда, потом потушили. Повсюду стояли шатры, где столы ломились от гор жареной свинины и свадбарского купуса, а такоже стояли целые бочонки со сливовицей. Подойти туда, вкусить и выпить мог каждый. Надрывались цыгане, селяне и селянки плясали коло[9], поднимая клубы пыли. Варварские, варварские обычаи! Нет, положительно, такие свадьбы надобно запретить. С ними не то, что в Европу, вообще нельзя показываться в цивилизованное общество.

Так продолжалось до глубокой ночи. Прежде король заснул бы от такого безблагодатного зрелища или, напротив, маялся бы головными болями, но сейчас, как ни странно, ничего такого не было. Его по-прежнему никто не замечал, кроме одной кошки, которая с громким обиженным мявом отскочила, когда король наступил ей на хвост.

Караджорджа со своими гайдуками тоже неотлучно был на свадьбе, пил, ел, плясал и подарил молодым полный кошель дукатов. И кум его, князь Вуица, тоже был здесь со своими людьми. Сидел подле вождя, задушевную беседу вел. А еще поднимали они вместе с вождем чаши заздравные. Полный лад был у них. Не верилось даже, что один уже предал другого.

В полночь молодых проводили к их брачному ложу. На самом деле это были две сдвинутые лавки с постеленным на них домотканым ковриком, куском льняного полотна и вышитыми подушками. Королю было трудно представить себе, что на таком можно не то, что спать, но и просто лежать. Слава Богу, милая Драга спит сейчас в кровати с балдахином, на перинах из лебяжьего пуха и тончайших батистовых простынях.

За полночь гости начали разъезжаться. Уехал князь Вуица. Засобирался и Караджорджа со своими гайдуками. Король с ужасом представил, как он сейчас в темноте будет бежать за ними по дороге, но из разговоров гайдуков он понял, что они едут в какой-то караджорджев конак[10] на радованском лугу, недалеко от села. Король вышел на дорогу вслед за уехавшими всадниками, но, что удивительно, не заблудился в темноте. Ночь была ясной. Луна освещала дорогу, как днем. Из зарослей раздавались ночные звуки. Горный воздух пах сладкими цветами. Положительно, в местной природе есть что-то приятное, отдаленно напоминающее дорогие французские духи.

Конак король увидал сразу. Правда, по его понятиям, это был даже не конак, а сельская куча, в два этажа, чуть больше обычных в этом селе. Конак был у его предка, Милоша Обреновича, под Белградом, король Александр бывал там. Но это был скорее коттедж, как сказали бы англичане. А государственные дела двоюродный прадед предпочитал решать под платаном, который рос во дворе конака по сию пору.

Вокруг дома было светло – горели факелы – и стояли кони у коновязи. Но не кони привлекли внимание короля, а изящная венская коляска старинного вида, стоявшая во дворе. «А это откуда здесь? – подумалось ему. – Неспроста, ой, неспроста!» Чутье не подвело короля. Коляска принадлежала двум русским офицерам, которые входили в дом, королю удалось рассмотреть их. Оба нестарые и не грузные, затянутые в мундиры с пышными золотыми эполетами и аксельбантами. В белых рейтузах и белых перчатках, высоких черных сапогах и треуголках с плюмажами. Хотя мундиры их и были старинными, уже лет пятьдесят как таких не носили, а все ж таки выглядели они неплохо. Пусть враги. Но с хорошо одетыми врагами и поговорить приятно!

Король вошел вслед за офицерами в дом. В одной из комнат, в тусклом свете от свечей, на коврике, расстеленном на полу, по-турецки сидел босой Караджорджа. Он жестом предложил офицерам сесть на подушки подле себя, хотя тем, с их сапогами и мундирами, было крайне неудобно. Пока русские рассаживались, гайдуки поставили перед вождем низенький столик, на котором стояли блюда с запеченным ягненком, сыром, лепешками и стеклянный кувшин со сливовицей. Караджорджа почесал свои грязные ноги, потом взял в руки ягненка, переломил ему хребет, оторвал изрядный кус мяса и предложил русским. Короля Александра чуть не стошнило. Господи, какая антисанитария, какая дикость! Вон даже русские икнули и от мяса отказались, заверив, что они де уже отужинали и не голодны. Но зато взяли из рук вождя стопки со сливовицей.

Вблизи Караджорджа казался старше. Это была уже не та икона патриотов, с вечно юным ликом, преисполненным силы и доблести. Даже в неверном свете свечей было видно, что на лбу его залегли морщины, а в волосах белеют седые пряди. Стареешь, Караджорджа, стареешь. Хватит ли у тебя сил исполнить задуманное? Шутка ли – вырвать Сербию из турецких лап и одновременно не дать ей стать австрийской колонией? Но тут вождь встрепенулся, и сразу стало видно, что все-таки это был он, знаменитый Георгий Черный, поднявший в Орашаце народ на первое восстание против турок, по слову которого десятки, сотни тысяч были готовы отдать свои жизни, и по слову которых он готов был отдать свою.

Пока король рассматривал его, вождь отодвинул столик, достал из сундука карту – на ней были изображены Сербия и окрестные земли – такими, какими они были в 1817-м году – и расстелил ее прямо на полу. Они с русскими склонились над ней – Караджоржда то и дело тыкал в нее своим кинжалом – и начали что-то живо обсуждать по-русски. Король понимал этот язык со второго слова на третье. Когда он был еще ребенком, мать возила его в Россию, в Крым, они целый месяц гостили у дядюшки Алекса в Ливадийском дворце. Надо сказать, что дворец этот был не хуже, чем итальянские виллы, а в чем-то даже и лучше, обширнее и роскошнее. Там-то маленький Саша и овладел русским слегка. А вот Караджорджа, похоже, понимал и говорил на нем прекрасно. Ну конечно, он несколько лет жил в России и всегда получал оттуда помощь.

Однако когда король Александр прислушался к тому, о чем говорилось, волосы у него едва не встали дыбом. Они обсуждали поставки оружия, пороха и передвижение войск! Нет, турок надо было гнать, в этом не было никаких сомнений. Это была помеха на пути в Европу. Но вступать в сговор с Россией, этим деспотическим и в сущности варварским царством, не слишком далеко ушедшим от той же Порты, где отрицались все европейские свободы – это было слишком. Это была измена, за что во все времена полагалась смертная казнь. И это при том, что двоюродный прадед короля Александра, Милош Обренович, уже заключил очень выгодный договор с Австрией и готовился с ее помощью победить турок и добавить милую несчастную Сербию к сонму европейских народов! Сговор с Россией надо было предотвратить любой ценой. Король, казалось, забыл, что именно это и сделал его предок и основатель династии, и именно за это ему, его дальнему потомку, приходилось нынче отвечать перед вездесущей и всемогущей Черной рукой.

Из разговора король понял, что русские предоставят Караджорже помощь оружием и деньгами, а также добровольцами, которые, однако, не будут носить русскую форму. А еще русские пообещали, что признают Сербию и ее нового правителя тотчас же, как только турки будут изгнаны из Белграда, и одновременно – развернут фронт где-то с другой стороны обширной Османской империи. План был прекрасный, что и говорить. Но они не учли одного – что голова Карагеоргия не так крепко держится на плечах, как им хотелось бы.

В тихий предрассветный час, когда кажется, что любой шаг эхом отдается в горах, русские офицеры покинули конак. Сам же вождь, взяв с собой несколько своих людей, подался в сторону ближайшего леса. За лесом начинались луга и сады, сладко пахло сеном и цветами. На краю леса стоял небольшой сарай для сушки табака, там вождь и заночевал. Король слышал, как он говорил, что в доме жарко, а здесь де больше прохлады.

Пока вождь, расставив гайдуков вокруг сарая, спал внутри, Александр сидел неподалеку. Он не чувствовал ни желания спать, ни усталости, обычных в таких обстоятельствах. Остаток ночи король был погружен в размышления. Вот как, как этот Караджорджа мог покуситься, можно сказать, на святое? Растоптать союз с мощнейшей европейской державой, можно сказать – со всей Европой? И ради чего? Ради союза с Россией?! Вот правду говорят умные люди, и тому же короля Александра учили с детства: России нельзя доверять. Эти ушлые русские только и ждут, чтобы ослабить Европу и завоевать ее. Чтобы все свободные европейцы стали рабами русского царя, как будто ему мало рабов и мало земель. Во всем, что происходило плохого в Европе, была виновата именно Россия и никто иной. Надо будет решить эту проблему радикально – порвать дипломатические отношения с Россией и отозвать послов. Ничего хорошего от нее ждать нельзя.

А народ… А что народ? Пусть ждут, что русские придут и освободят их. Как там у них принято на рождество – оставлять «едного гуса за руса»? Вот как же ненавистны были королю Александру все эти братья-славяне! Они, как болото, тащили его милую Сербию назад, к варварству и мракобесию. Взять тех же сербов из Боснии: австрийцев, которые несли им цивилизацию и просвещение, они отчего-то считали оккупантами, а тех же русских мало что не освободителями. И везде ходили с портретами Караджорджи и русского царя, тьфу! Решено – завтра же разрываем дипломатические отношения с Россией.

За этими мыслями поистине государственного масштаба король и встретил рассвет. Багровое солнце лениво вставало за сиреневыми отрогами дальних гор. Туман опустился на долины. Птицы начали утреннюю перекличку. Неподалеку от сарая шумела чесма[11], но королю даже пить не хотелось. А вот кое-кому захотелось. Из сарая вышел один из гайдуков, подошел к чесме, скинул пояс с саблей, мохнатую шубару[12] и… из-под нее упала на плечи волна светлых волос. Вот оно что! Ах, Караджорджа, Караджорджа! Не врали, значит, про твоих девиц. Грешник ты великий, и греха не боишься, раз такое удумал. А как же жена твоя, с тобой в церкви венчанная, ради который ты когда-то убил своего первого турка? А дети как же? Что же, думаешь, просто так тебе это обойдется?

На красавице была только тонкая полотняная рубашка с глубоким вырезом да алые шаровары, вся ее стройная фигура просматривалась в полной мере. Король почувствовал, что кровь приливает к лицу. Должно быть, он сейчас покраснел до корней волос. Стыд какой! На приличной даме, когда она спит под одеялом, и то больше одежды. Девушка сонно потянулась, грациозно присела перед чесмой, опустила туда руки, набрала воды в сложенные ладони и напилась, а потом умылась под чистой струей. Капли, попавшие на ее волосы, в лучах восходящего солнца сверкали, как бриллианты. Девушка, хотя и выглядела необычно, была до крайности очаровательна, в хорошем вкусе этому Караджордже отказать было нельзя.

Пока король любовался на эту внезапно появившуюся нимфу, он упустил из виду шорохи в кустах неподалеку. Шум усилился, послышался какой-то лязг и тихий вскрик. Девушка встрепенулась, схватила саблю и бросилась обратно к сараю, но из зарослей прозвучал выстрел, и она упала на траву, белое полотно на ее груди заливало ярко-красной кровью. Король закричал от ужаса, но его крик все равно никто не услышал. Было видно, как в сарай, перед которым уже лежало несколько трупов, ворвались несколько человек в темном, бандитского вида – впрочем, они тут все были примерно такого вида. Оттуда послышался шум, крики и звон сабель, потом какой-то хряск. И все быстро стихло. Над долиной повисла тягостная тишина…

«Ээээ… Вы что же? Как же это?!» – вопрошал король непонятно кого, наверное – само мироздание, но ни мироздание, ни кто-либо еще не отвечали ему. Одно дело, просто желать смерти какому-нибудь несимпатичному тебе человеку, и совсем другое – увидеть ее воочию. Из зарослей акации явился князь Вуица собственной персоной, и вышедший из сарая человек в черных шароварах, с окровавленным палашом в правой руке, протянул ему что-то, держа это что-то в левой. Он стоял настолько близко к королю Александру, что у того начали подкашиваться ноги от ужаса. Человек в черных шароварах протягивал князю Вуице голову Караджорджи, держа ее за волосы! От нее по влажной траве тянулся широкий кровавый след. Люди Вуицы вытаскивали из сарая и складывали тут же вещи вождя: его саблю, пояс с пистолетами и турецкими кинжалами, русские ордена.

– Вот его седельная сумка!

– Что там?

– Дайте-ка посмотрю…

– О, тут дукаты! Смотрите, как много! Их тут сотни… нет, тысячи!

– Господи, сколько их тут? Откуда?

– Откуда надо, оттуда и есть, – прервал князь Вуица, по-хозяйски засовывая голову Караджорджи в холщовый мешок. – Давайте-давайте, собирайте все это побыстрее, а то скоро сюда гайдуки нагрянут неровен час. Деньги, деньги давай сюда!

– А куда голову?

– Отдадим Милошу, а дальше не наше дело. Султану небось пошлет.

Король Александр никогда не любил грязи и крови. От одной капли ему уже становилось дурно, а тут… Пролитая кровь ударила ему в голову, перед глазами закрутились в воронку алые, расползающиеся по траве пятна. Красный и зеленый. Зеленый и красный. У короля потемнело в глазах, он лишился чувств. И пришел в себя, только когда понял, что сидит в своем кабинете, в кресле, за столом в стиле Людовика XIV, а перед ним – лист бумаги с приветствием дражайшей матушке. Королю захотелось пить – но в кабинете не было воды, только вино, да еще и такого цвета, что при одной мысли о нем вновь становилось дурно.

Король Александр посмотрел на часы и поразился: здесь с начала его видения прошел всего час – а там он прожил почти целые сутки! Не зря, ох, не зря едят свой хлеб британские ясновидцы! Надо будет и впрямь разогнать всех этих академиков, а вместо них набрать в Королевскую академию медиумов-спиритуалистов, и то больше прока будет.

Вот, значит, как всё вышло, с Караджорджей-то. Нехорошо вышло. И только тут король вспомнил, зачем он оказался в том месте и в то время. Ему была явлена голова вождя, и теперь даже хряку было бы понятно, за чем он придет и что ему надлежит вернуть. И только теперь понял король, что он должен был сделать. Ну конечно! Вернуть хозяину Черной руки принадлежащее ему – это сделать так, чтобы голова Караджорджи не претерпела усекновения с его шеи. Жаль, что король понял это так поздно, когда уже ничего нельзя было изменить. Он не использовал свой шанс. Что же делать теперь?

Пока Александр думал, ему показалось, что он слышит на дворцовой лестнице шаги, какой-то шум и голоса. Он закрыл глаза – и увидел Черную руку, ползущую по ступеням. Она приближалась. Она искала его крови и плоти. Нет, глаза нельзя было закрывать. Король позвонил. Адъютант на сей раз пришел быстрее, глаза у него по-прежнему были сонными и какими-то бегающими.

– Принесите мне воды, пожалуйста.

– Хорошо, Ваше величество.

– Что там за шум на лестнице?

– Простите, Ваше величество, это была смена караула.

– А кто у нас сегодня дежурит внизу?

– Капитан Дмитриевич, Ваше величество.

– Капитан Дмитриевич… Могу ли я верить ему?

Адъютант впал в ступор от такого вопроса.

– Ладно, ступайте. И принесите мне воды побыстрее. Да, и при чём тут бык?

Вопрос был обращен в пространство, но адъютант посчитал за лучшее побыстрее ретироваться. Впрочем, он скоро вернулся с графином воды и письмами. Король пил и не мог напиться. Он чувствовал себя странно: его бросало то в жар, то в холод, лицо пошло пятнами, а тело то и дело прошибал холодный пот. Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, король решил посмотреть, кто ему пишет. В стопке были письмо от матери, записка от министра внутренних дел, телеграмма из Вены, так-так-так… А это что? Конверт без адреса, обычный конверт, а внутри… Король раскрыл конверт и достал письмо. На листе белой бумаги красовалась Черная рука.

Надо было срочно что-то предпринять. Черная рука не будет ждать, она уже скребется своими черными скрюченными пальцами по дворцовой лестнице. Король схватил вторую пастилку из коробочки из-под монпансье и поскорее запихнул ее в рот. Уж во вторую-то попытку он не оплошает. И хотя самого Караджорджу, этого самозваного вождя диких кровожадных людей, ему было не жаль, помер он и помер, уже почти сто лет тому как. Но кровь его, пролитая на землю, требовала отмщения. И дабы не убила она потомков того, кто пролил ее, потребно было этого чертова Караджорджу еще и спасать. Никогда бы не поверил король Александр, что такое возможно, но сейчас смотрел сам на себя и уже не удивлялся.

Чтобы не тронуться умом до начала действия чудесной пастилки, он решил записать все светлые мысли, которые пришли ему на ум в ходе предыдущего фантастического путешествия, дабы потом не растерять полезные для государства идеи. Но едва он набросал на листке с десяток таких мыслей, как почувствовал, что комната, как и тогда, начала раздвигаться, в открывшиеся в стенах щели задул сильный ветер, из-за чего французские портьеры взмыли вверх и закрутились в безумном вихре над головой, всасывая в себя всю мебель в кабинете, стол, за которым сидел король, и кресло вместе с ним самим.

Очнулся король Александр на траве, как и в прошлый раз, от громогласного бычьего мычания. Тупая скотина стояла в нескольких шагах, смотрела прямо на него и мычала. В его огромном темном глазу отражался весь мир с королем в центре. И тут король внезапно вспомнил, что его никто тут не видит. Разве что только этот бык. Люди проходят как бы сквозь него, не обращая внимания. Даже взять с дороги маленький камушек – и то непосильная задача для всесильного короля. Как же он тогда собирается вернуть Караджордже его голову?

Король Александр шел по дороге и обдумывал, как ему поступить, но, как назло, больше ни одной светлой государственной мысли в голову не приходило. Он дошел, как и положено, до Копорина, но, как и в тот раз, даже не смог войти. Король уже приготовился впасть в панику, но вдруг увидел у входа в монастырь уже знакомого ему хромого нищего с дергающимся лицом, живописно расположившегося на паперти. И снова вопросил король Александр:

– И какой же это сегодня день, интересно было б знать?

– Да нет ничего проще. 13 июля.

Не ошибся король. Блаженный этот видел и слышал его. И тут догадка осенила голову королевскую:

– А что, уважаемый, хотел бы ты заработать?

– Да кто ж не хочет, родимый! – был ответ.

– Вот тебе… – король начал лихорадочно обыскивать карманы в поисках денег, но увы – королям носить с собой деньги не положено, нашлась только небольшая монетка, случайно завалившаяся на дне. Ее король и кинул нищему, – …немного для начала.

Нищий поймал монетку, удивленно осмотрел ее, даже на зуб попробовал и прихмыкнул:

– Никогда таких не видел. И морда тут чья-то, не могу разобрать. Так о чем ты хотел попросить, мил человек?

Король решил взять, что называется, быка за рога – тьфу, опять этот бык!

– А знаешь ли ты вождя Караджорджу?

Нищий чуть не подскочил на месте:

– Да кто ж его не знает! В Радованье сегодня свадьба. Крестницу князя Смедеревского выдают за сына старосты местного. Так вот там и будет вождь наш, Караджорджа.

Король хмыкнул что-то одобрительное, но нищий и не думал униматься:

– А знаешь ли, уважаемый, кто таков Караджорджа? Знаешь, как он резал этих проклятых дахов[13]? Как нож режет каймак или мясо молодого ягненка. И было так везде, где появлялся он. Победа всегда была с ним. И под Иванковацем, и под Мишаром и Делиградом, и даже под Белградом. Не говоря уже о Шабце и Ужице…

– Ну мало ли… – возразил король невнятно.

– Ты это… не веришь, что ли? – калека вскочил на ноги, что ему было очень непросто проделать, и казалось, сейчас взорвется. – Да я сам там был! И видел все. Вот, смотри! Откуда, ты думаешь, этот шрам по всей голове? Это от ятагана турецкого, под Шабцем меня им рубанули. Так что и не думай сомневаться, мил человек.

– Прости, уважаемый, я и не думал.

Сомнения и впрямь не входили в замысел короля Александра. Буйство этого нищего, однако, имело и хорошие последствия. Внезапно прорезавшийся порыв патриотизма можно было использовать на благо. Бедной милой Сербии, разумеется.

– Раз ты такой патриот, то слушай, – сказал король нищему заговорщическим тоном. – Тебе я скажу, а другим нет. Не каждому такое скажешь.

Нищий кивнул головой и внимал всем своим существом.

– Дошли до меня слухи, – сказал король, – уж не буду говорить, откуда…

– Да уж вижу, что оттуда, – нищий показал пальцем вверх. – Ты ж из знатных, вон как чудно одет, и богато. Так теперь в Белграде носят?

– Именно так и носят. Но слушай. Стало мне известно, что на вождя нашего Караджорджу сегодня ночью будет покушение…

– Да кто же… – нищий, казалось, сейчас улетит на Луну, как герои романов Жюля Верна.

– Нашлись предатели. Гнилые люди всегда находятся.

– Да кто же они?!

– Князь Вуица…

– Так вот оно как… Да ты уверен ли, мил человек?

– Точные сведения. Точнее не бывает.

– Но как он решился? Он же кум вождю. Как можно пойти на такое? Это ж грех какой! Все равно, что брата своего убить.

– Ну, говорят, что и сам Караджорджа во время оно и отца своего порешил, и брата, за это его и прозвали Черным.

– Да ты не слушай бредни эти. Все бабские да турецкие выдумки. Никого он не убивал. А Черным его прозвали за чернявость да за то, что туркам много навредил. Турки его и нарекли так. Но Вуица! Что ж ему Милош посулил за это?

– Что посулил, не знаю. Ведаю только, что обещал Вуица Милошу голову Караджорджи, Милош собирается послать ее паше белградскому, а тот – султану…

– Ох ты ж… Вот ведь не было в Сербии случая, чтобы брат не предал брата, да не отослал его голову нехристям… А Милош-то, Милош! Иуда!

– Не время предаваться унынию! – подытожил король. – Мы должны предотвратить преступление, не дать свершиться несправедливости!

– Именно! Беги в Радованье, предупреди их!

– Эээ, не могу, любезный…

Король замялся. Он не знал, как объяснить этому припадочному, почему он не может никого предупредить. Что его никто не видит и не слышит, что он на самом деле – король Сербии инкогнито, живет сто лет спустя, а сюда переместился усилиями лондонских медиумов. Хорошее объяснение. Если бы кто-то еще утром сказал такое королю, он бы тут же отправил этого смельчака чистить свинарники за оскорбление величества. А вот же ж!

– Дело в том, что мало просто предупредить. Я отправлюсь в Паланку Смередевску, там князь Вуица собирает своих людей. Попытаюсь там расстроить их планы. А ты пойдешь в Радованье.

– Хорошо ты все придумал, уважаемый, только я до Радованья неделю идти буду – и то не дойду.

Задумался король. И правда, как же это он не подумал про это?

– А если повозку нанять, чтоб тебя отвезли туда?

– Эт другое дело. Только для этого денежка потребна.

Король снова поискал по карманам. Как же он не догадался захватить с собой деньги! И что теперь делать? Но выход был найден. Король снял с себя один из своих многочисленных орденов – недоброжелатели любили попрекать его этим, де, король не был ни в одном из сражений, а ходит всегда увешанный орденами, как новогодняя елка гирляндами, но король полагал такие разговоры следствием зависти злопыхателей – и протянул нищему. Все-таки и от орденов бывает польза.

– Вот, возьми это. Тебе с лихвой хватит.

Нищий очумело воззрился на орденскую звезду в своей ладони. Такого он точно никогда не видал.

– Ну и чудная звезда, – пробормотал он. – В жизни такой не видал и даже помыслить не мог, что буду держать в руках…

Предваряя вопросы нищего, король сказал:

– Я из Парижа приехал. Живу там много лет, на родине давно не был. Но я патриот. И сделаю все, чтобы спасти нашего славного вождя. Живела Србия![14]

Нищий вытянулся во фронт и ответствовал:

– Живела!

Удивительно, но он сразу поверил королю. Какие же они доверчивые, эти патриоты. Но король продолжил:

– Это французский орден. Бери. Он очень дорогой, инкрустирован бриллиантами – видишь, как они сияют?

Пока нищий пытался совладать с этим блеском в своих глазах, у короля было время обдумать дальнейшие действия. Жест с орденом был широким, безусловно, но королю сейчас было не до бережливости, на кону стояла его жизнь, жизнь дражайшей Драги и жизнь династии. Они стоили любого ордена, пусть и усыпанного бриллиантами.

Договорились, что нищий доберется до Великой Планы – его обычно подвозили туда монахини на своей повозке, скоро они как раз собирались ехать – и на деньги, вырученные от продажи ордена местному меняле-еврею, наймет себе повозку до Радованья, где и предупредит вождя Караджорджу о грозящей тому опасности. Король же отправится в Смедеревску Паланку и попытается там остановить злодеев. Король распрощался с нищим и поспешил по дороге.

– Эй! Эй! – услышал он вслед крик. – Уважаемый, не туда идешь! Паланка в другой стороне!

Король приложил руку к голове, что означало «извини, перепутал», и сменил направление. Правда, прошел он недолго – за первым же поворотом свернул с дороги и спрятался в кустах. Он видел, как нищий долго сидел и вертел в руках его орден, потом все-таки поднялся и поковылял в монастырь. Воспользовавшись его отсутствием, король снова сменил направление и направился в Радованье по знакомой уже дороге.

Из-за того, что на разговоры с блаженным был потрачен целый час, ко въезду свадебной процессии в село король опоздал. Когда он пришел, мать жениха успела обсыпать молодых пшеницей, а невеста уже держала грудного ребенка на руках. Парни разобрали черепицу на крыше и пытались продать ее жениху. Тот торговался и не хотел платить. Но когда разгоряченные родственники пригрозили разобрать всю его крышу, все-таки отсыпал им несколько монеток. Потом началось застолье в шатрах, катание родителей жениха на тележке, запряженной свиньями, и их поджог – ужасные, варварские обычаи!

Народ пил, пел и плясал под цыганские завывания. Цыган этих… тоже бы надо погнать отовсюду, не нравились они королю. Его снедала сильная тревога – где этот чертов нищий? Отчего его нет так долго? Король наступил на хвост кошки. Та отскочила с душераздирающим мявом, но на нее никто не обратил внимания – мало ли, кто-то на кошку в толпе наступил. Только король понял – кошка его чует.

К ночи совсем извелся король Александр. Караджорджа и князь Вуица сидели друг против друга и пили сливовицу, задушевную беседу вели. Ну как, как Караджорджа не чуял, что кум замыслил его предать? Ведь было ж у него чутье прежде, не могло не быть. Говорили, что благодаря ему он всегда знал, где турки объявятся и куда направятся. Из-за чутья своего он неуловим был. Именно оно спасло его во времена Сечи Кнезовой[15], когда Георгий Петрович, еще не вождь, а пока только один из вожаков восстания, остановился заночевать в горном селе. Тогда он почуял опасность и не только не бежал от янычар, явившихся убить его, но и сам первый напал на них на горной тропе и зарубил всех. А теперь что?

За полночь молодых проводили к брачному ложу, гости стали расходиться. Нищий так и не приехал. Ждать далее было уже немыслимо. Король пристроился к одной из повозок, с ней и приехал в Велику Плану. Где там можно искать менялу-еврея и нищего глубокой ночью, король даже не представлял. На главной площади городка он увидел освещенные окна и открытую дверь кафаны и зашел туда. И вот чудо! – там и сидел его убогий компаньон. Это была судьба!

К сожалению или к счастью, нищий был совершенно нетрезв. Видимо, вырученные от продажи ордена деньги он по привычке пустил на пьяный кутеж. Вот оно, истинное лицо этого народа. Только бы напиться! Заведение было набито сомнительной публикой – как видно, местными любителями возлияний, дружками этого паразита. И он поил их всех! Повсюду на столах стояли початые и уже пустые бутыли со сливовицей и валялись обглоданные кости. Как видно, пир удался на славу.

– Ааааа! – радостно заорал нищий, узрев короля. – А вот и наш французик пришел! Дай я тебя обниму! Задал ваш Наполеон жару всей Европе! Да что Европе – он черногорцам так хвоста накрутил!

Король попытался уклониться от объятий нищего, но не успел. С другой стороны, раз все равно ничего этого нет… Завсегдатаи кафаны кричали:

– Гойко, ты совсем допился! Тут же никого нет – с кем ты обниматься-то лезешь?

– Я лучше знаю, что есть. Это французик мой.

– Да какой это французик, это черт, не иначе!

Король тем временем освободился от неприятных ему объятий и предпочел выйти из душной кафаны на улицу. Нищий поковылял следом. На его лице не было и следа раскаянья.

– Что же ты, Гойко – так тебя, кажется, звать? – творишь-то? Подвизался вождя нашего Караджорджу спасти, орден у меня взял – а сам что?

– Прости меня, грешника! – нищий ползал мало что не на коленях, размазывая слезы по щекам. – Я тут немного принял. За здравие вождя нашего! Жид-то лопочет – ох какой орден, да ах какой орден, впервые такой вижу! А я ему – так берешь или нет? Французский! Он вцепился в него, как клещ, не заберешь. Деньги притащил сразу, а на остаток расписку дал. Я иду и вижу – кафана, а времени много еще, вот и думаю – а что б на дорожку…

Король не находил слов. Все, решительно все надо делать самому. Ничего другим не поручишь. Этот нищий, если вдуматься, ничем не отличался от его министров. Тем тоже только дай денег, они уж освоят, они так освоят! Вот и этому фрукту орден не надо было давать – ясно ж было, что запьет. А вообще всех этих убогих надо запретить. Это негигиенично и неприглядно. В Европе на папертях нет никаких нищих, там все чисто и благолепно. Что это вообще за традиция такая? Но с другой стороны, запретишь их – а они все равно будут шастать повсюду, как тараканы. Сердобольный народ все равно будет подавать им, все ж добренькие. Нет, надо действовать по-другому, хитрее: ввести патенты для нищих и взимать с них налоги, как раз бюджет пополним. Пусть хотя бы пользу приносят.

Нищий тем временем продолжал нести ахинею:

– Вот и других собрал. Может, их тоже возьмем? Подсобят они вождя от предателей отбить!

У короля отвисла челюсть, когда он понял, что этот разномастный пьяный сброд нищий хочет тащить с собой.

– Только этих нам не хватало! Уважаемый Гойко, как это ты забыл, что мы едем не сражаться, а предупредить вождя об опасности? В этом деле лишние люди без надобности.

– Ой, и вправду, запамятовал я, каюсь! – нищий опять повалился на землю. – Но ты не ругайся, мил человек, я и не думал сбегать с деньгами. Вот даже у хозяина кафаны повозку нанял. Так что быстро поедем, скоро в Радованье будем.

Ну и что прикажете с таким делать? Король решил, что лучше не тратить время на бесконечные разговоры, а все-таки попытаться добраться сразу до Караджорджева конака, пока его владелец жив. Нищий быстро уладил дела с хозяином кафаны, лицо которого сияло, как начищенный медный таз – еще бы, сколько он сегодня заработал на этих блаженных! На выходе Гойко мало, что не подпрыгивал на своих костылях, отпивал сливовицу из бутыли, сделанной из тыквы, и орал:

– Мы идем на помощь нашему вождю! Да здравствует Караджорджа! Смерть предателю Вуице! Живела Србия!

Еле удалось его утихомирить. Наконец, они тронулись. Сидевший в повозке король выдохнул. Кляча хоть и плелась еле-еле, но шансы успеть были немалыми, если бы где-то на полпути до деревни, на перекрестье путей, их телега чуть не столкнулась с какими-то всадниками. Выглядели они точно так же, как и все бандиты в этих местах.

– Ааа, гайдуки Караджорджи! – заорал нищий, размахивая руками. Он так и не протрезвел. – Живела Србия!

– Живела-живела! – загомонили гайдуки в ответ. – Откуда ты такой?

– Да это Гойко, нищий с Копорья.

– Не просто Гойко. Сегодня я стану спасителем вождя!

– Ну и как же ты им станешь?

Король не успел остановить Гойко, язык у этого блаженного работал за десяток базарных баб.

– Предатель Вуица задумал погубить Караджорджу. Сегодня он подкрадется к нему и отрубит вождю голову. Потом отошлет ее гадине Милошу Обреновичу, а тот – туркам. Но этому не бывать!

Замолчали гайдуки. Во тьме не было видно их лиц, но король готов был биться об заклад, что они вытянулись. А блаженный между тем не прекращал своей в высшей степени патриотическкой, депутату Скупщины впору, речи:

– Сегодня мы покажем этим предателям, что значат настоящие патриоты Серб…

В полутьме что-то звякнуло. Нищий осекся и начал оседать на повозку. Из его груди хлестала кровь, а один из гайдуков уже вытирал свою саблю.

– Эй, вы что! – крикнул король.

Но его по обыкновению никто не слышал. Тут всадники расступились и вперед выехал… сам князь Вуица.

– Что это здесь?

– Да нищий какой-то в повозке. Начал за Караджорджу орать. Ну мы его и…

– Но откуда, откуда он узнал, куда мы едем?

– А что он сказал?

– Да что-то вроде «сегодня князь Вуица убьет Караджорджу, отрубит ему голову и пошлет Милошу Обреновичу».

– Но и откуда он мог это знать?

Ответ получился каким-то невнятным.

– Будалы[16], что же вы тогда зарубили его?! Что ж не спросили, откуда он это знает? И отчего каждый встречный нищий по дороге знает то, чего никто не должен знать? Вас бы за это…

Слова его прервал шум.

– Что там? Что там? – зашептались гайдуки.

На гулкой ночной дороге явно раздавался шум от едущей по дороге повозки, она как раз делала крюк вокруг горы.

– Князь, это они, русские, – доложил один из гайдуков. – Едут от Караджорджи. Скоро здесь будут. Что с ними делать? Тоже…?

Гайдук красноречиво провел рукой по шее.

– Я тебе тоже! Еще этого не хватало, прибить русских. Тогда они точно притащат сюда свою армию и раскатают тут всех под… Будалы! А ну, давайте быстро – все в кусты! В повозке остается Слобо и изображает ее хозяина. И не шуметь!

Приказ был исполнен с максимальным тщанием. Всадники спешились и свели коней в заросли акации на склоне. В повозку с накрытым мешковиной телом нищего успел вскочить бандит, которого назвали Слобо. Едва все стихло, как на дороге показалась та самая венская коляска с русскими офицерами. На коляске горели фонари. Русские безразлично посмотрели в сторону припозднившегося по случаю свадьбы селянина. Когда они скрылись из виду, отряд снова выехал на дорогу.

– А с этим что делать? – спросил один из гайдуков у князя, указав рукой на повозку с телом.

– Да выбросьте его со склона. Повозку бросим, пожалуй, а вот лошадь заберем с собой, скажем – у цыган купили.

Слова эти снова прервал топот копыт.

– Да кого же это опять черт несет?! – ругнулся князь.

На дороге на сей раз появился одинокий всадник, его вынесло прямо на них. В темноте сразу не разобрали, но оказалось, что всадник ехал на осле. Запалили факел и увидели, кого это принесло к ним на дорогу на сей раз.

– Так это же жид местный!

Князь крякнул. Только жида ему тут и не хватало. Ну что же, сам виноват, что оказался там, где ему не надо быть, да еще и на темной дороге.

– Уважаемые господа гайдуки, – заговорил меняла первым, предваряя вопросы, – ви таки наверно удивляетесь, что это раби Соломон делает ночью в таком месте…

Ответом на это стали усмешки.

– А между тем удивляться совсем не стоит. Я таки ищу вас.

– Зачем же мы тебе понадобились, уважаемый раби? Ночная дорога не лучшее место для возврата долгов.

Раби засмеялся.

– Веселый ты человек, княже. Скромному раби Соломону нравится ход твоих мыслей. Но я таки пришел не за этим. Раби Соломон будет нижайше просить уважаемых господ выслушать его, а потом уже и рубить с плеча.

Князь одобрительно кивнул.

– Таки слушайте, уважаемые. Сегодня ко мне в лавку прибежал нищий, про которого говорят, что он просит милостыню в Копорье. И Бог, что интересно, подает ему на пропитание и крышу над головой. Но на сей раз Бог таки послал ему целое состояние. Очень щедрый Бог оказался. Дурачок этот то ли украл, то ли поднял оброненный кем-то из паломников иностранный орден, весь усыпанный бриллиантами!

Глаза у княжеских гайдуков загорелись не хуже тех бриллиантов.

– Дурачок хотел продать мне орден и выручить с него деньги на повозку. Я таки выдал ему половину суммы, а на другую половину написал расписку. Пока я считал деньги, он, не закрывая рта, тарахтел о том, что его любимого вождя Караджорджу нынче ночью таки попытаются убить, и не кто-нибудь, а Ваша светлость.

Еврей наклонил голову в сторону князя. Тот явно нервничал. «Вот они, оказывается, какие, эти евреи! – подумалось королю. – Все такие тихие и мирные, детей своих учат на скрипочках играть. А сами только и ждут, как бы нож в спину вонзить да обобрать между делом. Причем все, все они одинаковые! Все эти менялы, не говоря уже о банкирах, за динар удавятся и других удавят».

– Так что ты хочешь сказать, раби? Говори быстрее, у нас мало времени.

– Только то, уважаемый, что раби Соломону от этого убогого дурачка, труп коего лежит тут в телеге, нужна только расписка. А про то золото, что в его сумке, он и слыхом не слыхивал.

Гайдуки полезли перетрясать солому, устилавшую повозку.

– Вот, его сумка!

– Что там?

– Дайте-ка посмотрю…

– О, тут дукаты! Смотрите, как много! Их тут сотни!

– Господи, сколько их тут?! И откуда?

Королю отчетливо казалось, что он уже где-то слышал эти слова.

– Откуда надо, оттуда и есть, – прервал князь Вуица. – Давайте-давайте, собирайте все это побыстрее, а то, неровен час, увидит кто. Деньги, деньги давай сюда!

Пока дукаты перекочевывали из сумы нищего Гойко в княжескую седельную сумку, гайдуки продолжали обшаривать тело нищего, один из них обнаружил расписку и хотел уже вручить ее князю. Но вдруг другой оказался за спиной раби и… Никто не успел помешать ему, один взмах сабли – и меняла оказался лежащим ничком на дороге, и в свете факела было видно, как на дорожную пыль вытекает темная кровь.

– Будалы! – заорал князь. – Что ж вы наделали-то! Зачем?!

– Виноват, княже. Мой брат женился и задолжал ему десять дукатов, а долг выплатить не может. Что же…

– А может, теперь твой брат выплатит мне эти деньги?

Князь развернул перед ними расписку менялы и зачел ее:

– «Настоящим заверяю, что я, раби Соломон из Великой Планы, обязуюсь выплатить подателю сего двести пятьдесят дукатов по первому его требованию». Кто, кто теперь отдаст мне эти деньги? Не ты ли? Или братец твой? Будалы!

Рухнул гайдук на колени перед князем.

– Княже, виноват я. Если жив останусь сегодня, буду должен тебе по гроб жизни.

– Ну то-то же! – ответил князь. – Давайте, собирайтесь скорее. Выбросьте трупы с обрыва. У нас мало времени!

Избавившись от тел, убийцы скрылись из глаз по дороге на Радованье. Все стихло. Король был в отчаянье. Ему представился второй шанс спасти этого чертова Караджорджу, но и он оказался бездарно утрачен. Кто же мог знать, что они на темной дороге повстречают именно людей Вуицы, которые едут не куда-нибудь, а убивать Караджорджу? Да еще и этот проклятый жид вмешался – нет, надо будет их приструнить, а то слишком много власти себе взяли, думают – раз денег наворовали, значит, всё им можно.

За этими мыслями король вспомнил, что князь Вуица уже ускакал вперед по дороге, а он, король, стоит тут и размышляет, когда пора действовать. И тогда король Александр побежал. Он никогда прежде так не бегал, не королевское это дело носиться туда-сюда. Король должен передвигаться степенно и выглядеть солидно, в отличие от некоторых. Его не должны путать с его же адъютантами. Но тут Черная рука подгоняла короля, от нее можно было и не так бежать.

Но разве бегун, как бы он ни торопился, может опередить коня? Когда король добрался до караджорджева конака, уже светало. Он поспешил к сараю. И едва добрался, как сердце упало, а в висках будто застучали молоточки – не успел! Из зарослей акации прямо перед ним явился князь Вуица, и вышедший из сарая человек в черных шароварах, с окровавленным палашом, протянул ему голову Караджорджи, держа ее за волосы. По влажной от росы траве тянулся кровавый след. Люди Вуицы складывали тут же вещи Караджорджи: его саблю, пояс с пистолетами и турецкими кинжалами, русские ордена… Все было, как и тогда. Судьба была неумолима. Князь Вуица по-хозяйски спрятал голову вождя в мешок и раздавал своим гайдукам указания. Слова как пули вонзались в голову короля:

– Собирайте всё это, да побыстрее. А то неровен час… Деньги, деньги давай сюда!

– А куда голову?

– Отдадим Милошу, а дальше не наше дело. Султану небось пошлет.

В глазах короля всё поплыло. Трава, кровь, пистолеты, дукаты, ордена… Все это сперва сдвинулось со своих мест, а потом закрутилось в воронку, унесшую короля туда, откуда он прибыл. И снова был кабинет Людовика XIV и недописанное письмо матушке на столе. Хотя нет, это уже было не письмо, а список ценных мыслей. Король всегда записывал приходившие ему в голову мысли, которые могли быть полезными для государства и народа, чтобы не потерялись. А еще была Черная рука. Страх пронзил все тело короля, когда он услыхал чьи-то шаги на лестнице. Его бросило в дрожь, а лоб покрыл холодный липкий пот.

Король Александр позвонил. Но адъютант на сей раз так и не явился. Совсем распустились! Правильно сказал князь Вуица – будалы! Ничего, скоро он с ними со всеми расправится. Правда, до этого скоро сперва надо было дожить. Спасение отыскалось в коробочке из-под монпансье. Король допил до дна воду прямо из горлышка графина, взял коробочку с последней, третьей пастилкой и выглянул в коридор. В его дальнем конце ему явственно почудилась чья-то тень. Уж не Черная ли рука? Король в ужасе проскочил коридор и едва не вбежал в спальню. Вот до чего дошло! Он уже в страхе бегает по собственному дворцу! Что ж дальше? Нет уж, с этим пора кончать.

Королева не знала ни о какой Черной руке. Она мирно похрапывала, лежа на спине. Бедная милая Драга. Он приготовил ей подарок – большую брошь от ее любимого Van Cleef & Arpels, сделанную в форме бабочки и украшенную сапфирами и бриллиантами. Правда, из-за этого пришлось урезать некоторые средства, в том числе и на содержание больниц. А при посещении госпиталя в Нише, вполне благообразного, с чистыми простынями и пальмами в кадках, на вопрос о финансах пришлось приободрить сестер милосердия, сказав им что-то вроде «финансов не будет, но вы не падайте духом». Сестры милосердия аплодировали в верноподданническом порыве. Зато как рада будет завтра Драга!

Главное – дожить до завтра. Король вернулся к себе в кабинет, прилег на оттоманку и проглотил последнюю пастилку. Пути назад не было. У него оставался последний шанс спасти Караджорджу и, следовательно, себя, и он не собирался его упускать. Перед тем, как потолок, люстра и портьеры уже привычно поплыли у него перед глазами, король еще подумал, что надо бы все-таки ко дню рождения королевы исполнить ее просьбу насчет братцев Луньевиц: присвоить одному из них генеральский чин, а другому отдать подряды на военные поставки. И кто сказал, что они будут хуже, чем его военные, и украдут больше, чем министры – даром, что ли, они всю жизнь торговали мебелью в захолустном Горном Милановаце?

И да – надо было отозвать послов из России, где вечно что-то замышляли. Братец Ники не зря уклонялся от приема короля Александра с супругой. Это пусть всякая чернь, вечно нищие селяне, лакающие сливовицу и жующие свинину, верят, что «на небе – Бог, а на земле – Россия». Любому мало-мальски образованному человеку понятно, что есть лишь один ориентир – Европа. Вне ее жизни нет. На этой светлой мысли сознание оставило короля.

Очнулся он уже в знакомом месте, на траве, под ярко-голубым небом Шумадии[17]. Рядом стоял бык и, как ему и положено, мычал. Вокруг жужжали пчелы. Король рассмеялся. Ему вдруг пришло в голову, что «бык» по-гречески – «апис». Но «апис» – это еще и «пчела» на латыни. Так вот причем тут бык и пчелы! Местные прорицатели – не такие уж мошенники и дармоеды, они просто не научились как следует работать с клиентом и подавать себя. Надо будет при встрече поинтересоваться у того старца, что все-таки он имел в виду? Однако же время не ждало.

До Копорина король Александр добрался быстро, как только мог. Разыскать нищего у ворот монастыря тоже не составляло труда – вот он, сидит и трясется весь, лицо перекошено. Увы, с таким вот материалом приходилось работать, ничего получше не сыскалось. Но повторять свои ошибки король на сей раз не собирался. После пламенной патриотической речи нищего он сразу взял пресловутого «быка» за рога:

– Стало мне известно, что на вождя нашего Караджорджу сегодня ночью будет покушение…

– Да как же…

– Нашлись предатели, они всегда находятся.

– Да кто же…

– Князь Вуица…

– Так вот оно как… А уверен ли…

– Точные сведения.

– Но как он решился? Он же кум Вождю. Как можно пойти на такое? Что ему Милош посулил за это?

– Что посулил, не знаю. Ведаю только, что обещал Вуица Милошу голову Караджорджи, а Милош собирается послать ее султану…

– Ох ты ж… Вот ведь не было в Сербии случая, чтобы брат не предал брата… А Милош-то, Милош! Иуда!

– Не время предаваться унынию, – подытожил король. – Мы должны предотвратить эту беду! Мы с тобой поедем сегодня в Радованье и предупредим вождя обо всем.

– Да! Именно так! Я был с Караджорджей в деле под Иванковацем, там мы знатно нагрели турок. А где, ты думаешь, я получил эти шрамы? С тех пор я должник его. Только, мил человек, я тебе буду обузой, ты без меня быстрее доедешь.

– Это только с одной стороны быстрее. А с другой… Я ж ведь из Франции, здесь давно не был, многое позабыл…

– А, то-то смотрю я, странный ты какой-то, будто и не наш вовсе. По-сербски говоришь складно, хотя у нас так не говорят.

– Я долго жил в эмиграции…

– От турок небось спасался?

– От них. И от предателей Обреновичей.

Король вынужден был, скрепя сердце, слегка приврать, чтобы расположить к себе этого убогого, оказавшегося к тому же ветераном первого восстания. Тот, судя по всему, поверил.

– Хорошо ты все придумал, уважаемый, только я до Радованья неделю идти буду – и то не дойду.

– А мы наймем повозку.

– Эт другое дело. Только для этого денежка потребна.

– Денежка есть.

Король поискал по карманам. Опять, опять забыл он взять с собой деньги! Пришлось вновь снимать орден.

– Вот, этого нам с лихвой хватит.

Нищий очумело воззрился на орденскую звезду.

– Ну и чудная звезда, – сказал он. – Сроду такой не видал.

– Это французский орден. А теперь нам надо в Велику Плану, продать его. Монашки там как, подсобят?

– А куда денутся? Скоро должны уже выехать. Они всегда берут меня. Но вот тебя возьмут ли?

– За меня не беспокойся. Просто делай вид, что меня нет. Так мы вызовем меньше подозрений, а то тут небось на дорогах шныряют засланцы Вуицы.

– И то, – нищий почесал свое грязное ухо.

Они устроились на телеге, в которую запряжена была старая кляча. Управляла всем этим престарелая монахиня, усевшаяся на козлах чуть ли не по-турецки и курившая трубку. На болтовню и дергания нищего она не обращала никакого внимания – как видно, привыкла уже. Не быстро, но они все-таки добрались до Великой Планы. На одной из улочек, ведущей на центральную площадь, в приземистом домишке располагалась меняльная лавка Соломона. Их путь лежал туда.

В лавке было полутемно. Соломон сидел за столом из старого, потемневшего от времени дерева и, как ему и положено, что-то скрупулезно подсчитывал. Скорее всего, доходы. Король, конечно же, сразу узнал его. Это был тот самый жадный раби, который решил нажиться на дурковатом нищем и стал жертвой бандитов князя Вуицы. Зная это, король хотел было развернуться и пойти прочь, но этому воспрепятствовали три обстоятельства: во-первых, другого менялы в здесь поблизости могло и не быть; во-вторых, если он и был, то до него тоже еще надо было добраться, и, наконец, в-третьих, с точки зрения короля все эти потомки Моисея были одинаковы. «Кстати, – подумал он, – надо бы не забыть изгнать всех этих представителей библейского народа если не из страны, то хотя бы из банков и промышленности. Господина Маркса на них нет».

На вошедшего раби посмотрел с недоверием. Король его прекрасно понимал, он бы тоже с недоверием отнесся к зашедшему к нему в кабинет нищему с перекошенным, дергающимся лицом.

– Не подаю, – сказал Соломон спокойно.

– Да ты, жид, не это… Я за другим пришел.

Раби оторвался от своих расчетов и уставился на нищего.

– Я вот эту штуку продать хочу. Сколько дашь за нее?

В ладони нищего блеснула орденская звезда, усыпанная бриллиантами. Блеск этот заиграл в глазах хозяина лавки не хуже, чем у бандитов на дороге в Радованье. Казалось, что вся убогая комнатка наполнилась этим блеском и преобразилась в сказочную пещеру с сокровищами. Соломон шумно сглотнул:

– Нууу, уважаемый… мне таки надо взять вещь в руки, рассмотреть ее.

Соломон получил звезду, вооружился лупой и пристально всматривался в бриллианты. Бриллианты, надо полагать, с не меньшим интересом глядели на него.

– Две сотни дукатов, – последовал ответ.

Нищий расплылся в блаженной улыбке, но король ткнул его в бок:

– Мало! Требуй больше!

– Мало!

– Две с половиной сотни.

Нищий несогласно мотнул немытой головой.

– Три сотни. Уважаемый… Эээ, не знаю, как вас звать, это уже таки грабеж на большой дороге. Больше за него никто не даст.

«Показал бы я тебе, что такое грабеж на большой дороге!» – подумал король. Он и не собирался сдаваться, с этими библейскими надо построже. Нищий опять был подпихнут в бок:

– Орден стоит все пять сотен!

– Орден стоит все пять! – заорал нищий. – Или даешь пятьсот дукатов, или мы идем в другую лавку.

Угроза была трудновыполнима, но в голосе нищего внезапно зазвучал металл, что сделало его весьма убедительным.

– Хорошо. Две с половиной я дам сейчас, другие две с половиной – потом.

– Когда это потом?

– Завтра. В любой другой день. У старого Соломона надежнее, чем в банке. Только я деньги тут в лавке не храню. Сами понимаете, время какое. Не ровен час, прибьют и ограбят.

С этим король готов был согласиться. И он не так давно даже видел, как это происходит. В этой стране народ всегда ненавидел тех, кто богаче, и готов был за это вгрызаться в глотку. Ничем нельзя было исправить этих людей!

Соломон тем временем покрутил орден в руках и причмокнул:

– Ну какая ж вещь! Какая тонкая работа! Никогда не видел. Откуда?

– Да орден это. Французский.

– Старый Соломон и французских орденов насмотрелся на своем веку. Но этот какой-то совсем диковинный.

– Так отказываешься брать, что ли? – проявил нетерпение Гойко.

– Ну что же ви такой нервический, уважаемый? Старый Соломон разве говорил, что он отказывается? Он таки даже не спросил, откуда ви взяли этот орден. Уж не украли ли?

– Я б может и украл, – ответил нищий злобно, – да у кого ж такое можно украсть-то?

– Украсть – у кого угодно. Тут вот русские сегодня проездом были. Может, это их орден?

– Ну да. Они обронили. А я поднял. Что еще старый Соломон хочет знать?

Нищий был раздражен, из-за чего начал только сильнее дергаться. Смотреть на него стало тяжко, так и хотелось невольно самому подергаться и повыкатывать глаза. Хозяин лавки тоже устал от этой иллюминации, с видом покорности судьбе развел руками и удалился в соседнюю комнату, открыв ее ключом. Вернулся он с увесистым кожаным мешочком, который был водружен на стол. Началась длительная процедура подсчета дукатов. Король нетерпеливо ходил взад-вперед по комнате. Свадьба уже была в самом разгаре, а они застряли тут, в этой лавке, из-за какого-то дотошного жида. В перерывах между подсчетом монет тот еще вел с нищим душеспасительные – король бы назвал их капиталоспасительными – беседы:

– И зачем такому… кхм… свободному от обязательств человеку, как ви, обременять себя столь значительными денежными средствами?

– А не твое дело, любезный.

– Разумеется-разумеется, не мое. Но если б ви таки оставили старому Соломону сей мешочек на хранение, то старый Соломон заплатил бы вам по десять процентов в год с этих монет. Представьте, двадцать пять дукатов просто так, ни за что! У вас, поди, и денег-то таких никогда не было!

Нищий было задумался, но король снова ткнул его под бок.

– Нет уж, – был ответ. – Давай сюда деньги. А за второй половиной я завтра приду.

– Расписку, расписку на половину пусть напишет!

– И да, расписку мне напишешь на вторую половину!

– Конечно-конечно. В этом уважаемый таки может не сомневаться. У старого Соломона надежней, чем в банке. Бедному жиду просто интересно, зачем такому человеку, как вы, понадобилось вдруг столько денег.

Тут нищий не вытерпел и начал произносить свою в высшей степени патриотическую речь, размахивая при этом костылем:

– Ты думаешь, я где-то стащил этот орден, чтобы продать его и весело зажить? Как бы не так! Я еду спасать вождя нашего, Караджорджу! Слыхал о таком?

Лицо хозяина лавки вытянулось.

– Слыхал? Так вот, сегодня задумал его убить иуда Вуица, князь Смедеревский. Он хочет отрезать Караджордже голову и отослать ее Милошу Обреновичу, будь он проклят, а тот – туркам! Но этому не бывать! Мы поедем в Радованье и спасем вождя!

Лицо хозяина лавки вытянулось еще сильнее.

– Уважаемый, будем считать, что я вас таки не спрашивал, а ви мне таки не отвечали.

– А, боишься!

– Я старый еврей. Я никогда не лезу в политику, к этим вашим вождям и князьям. И до сих пор жив. И вам, уважаемый таки не советую.

Нищий смерил хозяина лавки презрительным взглядом.

– Досчитал?

– Вот, пожалуйста, двести пятьдесят дукатов. Вот расписка, что я обязуюсь отдать столько же завтра и в любой другой день. А насчет процентов таки подумайте.

Нищий хмыкнул, сгреб мешочек с дукатами и расписку, и заковылял из лавки, бормоча себе под нос:

– …а еще удивляются, что их…

Однако же времени на раздумья о судьбе библейского народа не было. Нищий еще долго нанимал повозку у хозяина кафаны, и когда они, наконец, выехали, то дело уже двигалось к вечеру. Свадьба была, наверное, в самом разгаре, Караджорджа поднимал вместе с кумом своим, князем Вуицей, одну заздравную чашу за другой, а они до сих пор сидели в этой дыре. Торопиться надо было тем более, что нельзя было ехать по прямой дороге, на которой их, по расчетам короля Александра, поджидали бандиты князя Смедеревского.

– А что, любезный, – спросил король у нищего, понукавшего лошадь, – есть ли до Радованья другая дорога?

– Да как же нет, родимый? Есть, конечно. Можно заехать к югу от Грабовачкого потока. Но это какой крюк! Мы совсем поздно тогда доедем.

– Главное, чтоб доехали, – ответил король. – Сворачивай на развилке.

Дорога петляла в сумерках. Туман стелился в долинах. Сады на склонах выплывали по сторонам, как воинства призраков, коими, как верили глупые селяне, населены эти горы. Впрочем, люди и сами были не лучше этих призраков. А потом на горы пала ночь. Тишина наполнилась ночными звуками – то птица крикнет в кустах, то ветер зашумит кронами деревьев. Телега выехала на перекрестье дорог.

Конский топот догнал их так внезапно, что спутники не успели даже ничего сказать друг дружке. Надо было схорониться в кустах, но… Из-за поворота вылетела роскошная венская коляска с фонарями, запряженная отличной парой лошадей, которую странно было встретить здесь, в глуши, она предназначалась скорее для столичной брусчатки. Нищий открыл рот – нынче он открывал его особенно часто – и так застыл. Король рта не открывал, поскольку узнал во встречных тех самых хорошо одетых русских офицеров. Их кучер осадил коней, и экипаж почти остановился, поравнявшись с телегой.

– Добре вече, уважаемые господа, – нищий снял с головы обшарпанное подобие шапки и учтиво поклонился офицерам.

– И тебе добрый, коль не шутишь, – ответил один из них с улыбкой.

Разговоры с русскими никак не входили в королевские планы, но, с другой стороны, бандиты князя Вуицы не рискнут напасть на них, так что следовало русских не спроваживать, а, напротив, как-то примкнуть к ним. Возможно, не следовало рвать с ними дипломатические отношения – кто его знает, когда и зачем эти русские могут понадобиться? Король опять пихнул нищего:

– Давай, познакомься с ними. Пусть возьмут тебя с собой.

– Уверен ли…

– Уверен. На них бандиты Вуицы не рискнут напасть. Расскажи им про покушение на вождя и про все остальное, покрасочнее, они тебя возьмут, не смогут не взять.

Так и случилось. Нищий произвел впечатление на русских своими пламенными речами о том, что предатель Вуица задумал погубить Караджорджу, нынче ночью подкрадется он к нему и отрежет вождю голову, а после отошлет ее гадине Милошу Обреновичу, чтобы тот отдал ее туркам. Лица русских, и так круглые от природы, округлились еще больше. Гойко был водворен в экипаж для дальнейшего выяснения всех обстоятельств. Король Александр устроился рядом на пустом сидении, теперь он мог хотя бы выдохнуть спокойно. Они обязательно доберутся до Караджорджи, чтоб его, просто не могут не добраться. Следовательно, дело было почти, что называется, в шляпе.

Остаток пути король прислушивался к тому, что говорили русские. А говорили они о том, что доверять здесь мало кому можно. Что братушкам этим только дай один палец – так они руку откусят по локоть. Что князь Милош Обренович – агент императора Австрии, который спит и видит, как привести братский славянский народ под власть австрияков. Что при таких раскладах здесь мало что путного может выйти, а братскому народу на убой идти, аки агнцам. И что Карагеоргий – единственный приличный деятель, которому в этих краях можно вполне доверять, хотя манеры у него… Про армию Витгенштейна еще говорили, про последние столичные маневры и обещанные награды. Короче, обо всем, о чём могли говорить русские. Сведения о том, что на Карагеоргия готовится покушение, встревожило их, они собирались написать об этом в Петербург. Впрочем, на вождя покушались не впервые, но он всегда выходил сухим из воды, так что ничего нового в Петербурге из их донесений все равно не узнали бы.

Вот и Караджорджев конак, факелы и гайдуки. Экипаж останавливается во дворе, офицеры выходят, их эполеты и рукояти сабель ярко блестят в мерцающем факельном свете. Гойко ковыляет вместе с ними к куче. Босой Караджорджа по-турецки сидит на коврике, расстеленном на полу – всё, как и в тот раз. Офицеров он рассаживает на подушках подле себя. Те крякают – но садятся. Гойко устраивается чуть поодаль них, на полосатом домотканом половике.

Дальше все идет, как по нотам. Гайдуки ставят перед вождем низенький столик, на котором блюда с запеченным ягненком, сыром, лепешками и стеклянный кувшин со сливовицей. Караджорджа, как ему и положено, чешет свои грязные ноги, берет в руки ягненка, разламывает его и предлагает русским изрядный кус. Те отказываются под предлогом того, что уже отужинали. Зато Гойко ягненком не брезгует – ну да, много на патриотизме не заработаешь, на кусок хлеба еще хватит, но не на кусок ягнятины. Поднимаются вверх стопки сливовицы – за встречу, за русского царя и за здравие вождя.

Под сливовицу набившие оскомину россказни Гойко про подлых врагов и чудесное спасение вождя пошли неплохо. Только хмыкнул Караджорджа выразительно, а потом и вовсе расхохотался:

– Вот ведь не было в Сербии случая, чтобы брат не предал брата! Човек је човеку вук[18]. А есть и покруче традиция – отрезать у тех, кто за людей на деле выступает, голову да отослать ее нехристям всяким в подарок.

Переглянулись русские офицеры. Заерзал Гойко на половике.

– Но не про нас это, – продолжил вождь. – Такие слухи тут каждый день распускают, найти бы, кто. Хотят нас с побратимом поссорить. Но не бывать тому. Верю я Вуице паче прежнего. Чем больше стараются – тем больше верю. Вот что третьего дня написал он мне.

Достал Караджорджа из поясной сумочки письмо и развернул его перед сидевшими за столом.

– Пишет князь Смедеревский, чтобы поостерегся я. Что убить меня хочет Милош Обренович, который тайно сносится по сему поводу с белградским пашой. И что убийц он ко мне засылает. Вот тут про это написано. Так что ведаю я про то. И пишет кум мой, что среди убийц могут попасться самые разные люди, говорящие самые возвышенные речи, и заклинает, чтобы я не верил им.

– Кхм… – один из офицеров не мог смолчать. – Но как же ты отличишь того, кто врет, от того, кто и впрямь хочет тебя предостеречь?

– Очень просто! Отличу я их по тому, сколько у них золота: ежели нет совсем – значит честный человек, у честных людей никогда денег нет, а ежели полные карманы – значит, заплатил Обренович.

Король поразился такой логике. При всей ее простоте и бесхитростности она была во многом правильной и, что главное, давала верный результат. В тот же миг Караджорджа свирепо сверкнул своими черными глазами, подскочил к нищему и кинжалом рассек его суму. Посыпалось на половики золото, менялой данное. И много того золота было. Эх, говорил же жид, не брать его с собой!

– Что там? – раздались возгласы.

– Дайте-ка посмотрю…

– О, тут дукаты! Смотрите, как много! Их тут сотни!

– Господи, сколько их тут? Откуда?

Королю Александру стало больно от того, что слышал он слова эти уже в третий раз. Русские шумно задышали и отодвинулись в сторонку. Караджорджа же подскочил к ошеломленному нищему, схватил его за шкирку и поволок во двор.

– Шпијуна, шпијуна Обреновича поймали! – кричали со всех сторон.

И это тоже была правда. Русские говорили, что встретили его по дороге и знать не знают, кто таков, просто показалось им важным то, что говорил этот человек. Но Караджорджа ни в чем не винил их.

– А и правильно сделали, что притащили его сюда. Тут ему и суд правый будет, и наказание скорое.

Дергающегося нищего подтащили к огромному буку, что рос во дворе, и тут же накинули ему петлю на шею. «Какая дикость! Какое варварство! – возмутился король. – Неужто они его так, без суда?» И по всему похоже было, что именно так эти дикари и собирались поступить. Караджорджа обратился к нищему:

– Есть ли у тебя что сказать в свое оправдание?

Нищий, заикаясь, пытался что-то сказать, но разобрать это было невозможно. Караджорджа с гайдуками услышали бред про невидимый французский призрак, какой-то орден с бриллиантами, хитрого жида и врагов, засевших повсюду. И это, конечно же, не было сочтено достаточным основанием для помилования. Дергающееся тело взмыло вверх, король Александр отвел глаза от этого омерзительного зрелища. Вот же выпало ему спасать этого варвара, прихвостня царского, от справедливого наказания. Нет бы какого приличного человека! А этот отца своего не пожалел, прибил, как собаку. Что ж от него еще ждать? Король Александр, к слову, отца своего, когда тот начал безобразить, всего лишь изгнал из страны. Это было правильно, так и следовало поступать.

Пока гайдуки кричали да палили в воздух, кто из чего горазд, радуясь убиению засланца Обреновичева, сам вождь отошел в тень стены, неподалеку от того места, где стоял король. И увидал тот, как вроде обнимает Караджорджа и целует с нехарактерной для него нежностью стоящего подле него гайдука. И только подумалось королю, что вот только этого и не хватало для полноты картины, как с гайдука свалилась шубара, и даже в неверном факельном свете зазолотились рассыпавшиеся по плечам длинные светлые волосы. Ах, Караджорджа! Все не угомонишься никак!

Эту девушку король уже видал однажды. Была она, при всей дикости своего вида, диво как хороша, даже в мужском костюме. Такая при королевском дворе накуролесила бы преизрядно, не хуже Драги, и сколько бы первейших людей королевства погибли бы из-за неё на дуэлях. Но она была здесь, в шароварах и простой рубахе, неотличима от прочих гайдуков, а за широким поясом у нее блестела сабля. Хорошо устроился Караджорджа! И пока гайдуки его праздновали убийство, он поднял на руки свою раскрасавицу и удалился в окружавшие конак темные заросли. И королю не надо было долго вспоминать, что там было дальше. Там был лес, сады и поле. А на краю стоял тот самый сарай…

Земля ушла из-под ног у короля Александра. По всему выходило, что он опять не выполнил свою миссию. Неумолимо приближалось утро, а он ни на йоту не придвинулся к спасению ненавистного ему Караджорджи. Незадачливый нищий болтался в петле с высунутым языком, и никто, кроме него, тут не мог слышать короля. Но надо же было что-то делать!

С этими мыслями король устремился в сторону леса. Поодаль у ручья, в зарослях обнаружились убийцы. Они тихо сидели в тени. Лица их были закрыты темными тряпками, как у турецких женщин, оружие не звенело, кони не ржали. Но у короля обострились все чувства, он видел их даже во тьме. Убийцы, которых привел с собой князь Вуица. Их надо было остановить. Но как? Они не видели короля, сколько бы тот ни метался туда-сюда у них перед носом, и не слышали его, даже если бы он закаркал, как ворона.

Светало. Багровое солнце лениво вставало за сиреневыми отрогами дальних гор. Туман лег в низинах. Птицы начали утреннюю перекличку. Обессилевший от напрасных действий король сел в траву. И тут в кустах неподалеку что-то зашуршало, ветки раздвинулись, и оттуда вышло нечто темное со светящимися глазами. Король по привычке перекрестился и только после этого понял, что перед ним кошка. Обычная кошка. Обычная – да не обычная.

– Что там, Петро? – спросил один из сидевших рядом бандитов.

– Да кошка, – был ответ.

– Небось поохотиться пришла на мышек. Прямо как мы.

– Дай ее сюда, поглажу.

Пока сидевший рядом человек в черных шароварах тянулся за кошкой, которая, вопреки ожиданиям, не испугалась и не сбежала, король опустился на четвереньки, – вот никогда в жизни он не делал это, не пристало такое королям! – посмотрел кошке прямо в глаза и зашипел. Пронзительный мяв огласил окрестность. Кошка прыгнула на голову тому, кто пытался взять ее в руки, и вцепилась ему в глаза, тот заорал, пытаясь отодрать ее от себя. «Что там за шум?!» – послышался окрик старшего. Но было уже поздно.

Стайка птичек вспорхнула из кустов. Вскинула голову светловолосая красавица у чесмы, вскочила на ноги, схватила свою саблю и с криком бросилась к сараю. Был ли у них шанс? Когда король Александр подбежал к сараю, там уже вовсю кипела схватка. Караджоржда, его дама и пара гайдуков из ближней охраны рубились с бандитами князя Вуицы. Но силы были неравны. Как бы отчаянно ни сражался Караджорджа, нападавших было много больше. Он разрядил в них уже все свои пистолеты, но всё новые и новые убийцы выбегали из леса. Люди его уже были порублены саблями. Вот и светловолосая красавица его упала на траву, белое полотно на ее груди заливало красной кровью. Сам Караджорджа, раненый тремя пулями, упал на одно колено, но продолжал при этом отчаянно размахивать своими большими саблями. Но один раненый, даже будь то сам вождь, не может одолеть целую толпу убийц. Получив удар в спину, он упал на траву ничком, но был еще жив. Один из убийц поднял его голову за волосы и нанес удар палашом по шее. Раздался ужасный хряск. Хлынула кровь, голова отделилась от тела.

Кровь заливала траву. Кровь заливала землю, эту землю, испокон веков. И кому было под силу изменить это? Кровь застила глаза королю Александру. Бежать, бежать из этой проклятой страны! Бежать от этих дикарей, из которых даже не разберешь, кто плох, а кто хорош. Бежать, срочно бежать! От этих бесконечных старцев с их пророчествами. От этих попов с крестами и мощами. От этих ужасных патриотов и рубак-военных. От этих примитивных и вороватых крестьян, которые только днем крестьяне, но лишь наступает ночь, становятся… нет, не вампирами, всего лишь бандитами, но те ведут себя вполне по-упыриному. Бежать во что бы то ни стало! Яркий солнечный свет померк перед глазами короля. Ничего, утром он велит собирать вещи, документы и драгоценности, и они с королевой отбудут в Биарриц, где не достанет их никакая Черная рука. Надо будет заложить все эти королевские дворцы жидам-банкирам и купить себе виллу на берегу, с большим парком, где можно будет наслаждаться жизнью, а не ожидать убийц с минуты на минуту. Уже почти сто лет прошло с тех пор, как первый Обренович приказал убить первого Караджорджевича, и даже время оказалось не в силах прервать цепь этих кровавых безумств.

Так размышлял король Александр, обнаружив, что он опять в своем кабинете, лежит на оттоманке, и что все его видения вековой давности рассеялись, как дым. Это определенно походило на безумие. Надо будет посетить венского кудесника Фрейда, самого модного врача, светило психоанализа. Говорят, он толкует сны и видения и точно говорит, что они означают, не хуже всех этих старцев.

Король встал и потянулся за графином на столе, но тот был пуст. Тогда король решил, что все-таки надо пойти, лечь в кровать и попытаться хотя бы на часик уснуть, потому что терпеть далее не было уже никаких сил. Возможно, эти снадобья лондонских медиумов действительно успокаивали нервы. Впервые за много лет король Александр не чувствовал страха, и ему не мерещилась Черная рука, ползущая по ковровой дорожке к дверям его кабинета.

Король встал и открыл дверь в коридор. Там было пусто. Он прошел в сторону спальни, и в этот миг на другом конце коридора показались люди в военной форме. То была охрана дворца. Впереди шел высокий человек мощного сложения, чернявый, со свирепым выражением лица. Он чем-то даже напоминал Караджорджу – не чертами лица, а силой и решительностью. Король его не знал. Великан же закричал громовым голосом: «Так вот же он!» и указал на короля. Ковровая дорожка ушла у того из-под ног. Король не должен бояться своей охраны. Если боится – неладно что-то в королевстве. В Сербском же королевстве неладно было давно и всерьез.

«Хватайте! Хватайте его!» – раздались крики, и тут король понял, что охранники, включая адъютанта, зашли к нему не на чашечку кофе. Они бросились к нему, но королю удалось заскочить в спальню и запереть за собой дверь на ключ. Перед этим он отчетливо услышал в коридоре крики: «Апис! Он туда побежал, Апис! Чертова дверь!».

Дверь дернули снаружи, но тяжелые дубовые створки были сделаны на совесть. Апис… Апис… Король тяжело дышал. Внезапно он вспомнил про быка и пчелу. Ну конечно! Апис – это пчела по-латыни и одновременно – бык, только уже по-гречески. Что ж это за Апис такой? Но думать было некогда. Король устремился к тумбочке, где лежал его револьвер. Из окна и со стороны двери раздались выстрелы и крики. По всей видимости, бунтовщики добивали тех, кто оставался верен королю. От этого шума королева проснулась и приподнялась на кровати, глаза ее от ужаса стали размером с блюдца.

– Что это там за шум, дорогой? Это мятеж?

Дражайшей Драге нельзя было отказать в сообразительности. Впрочем, для того, чтобы предсказать, чем все закончится, не надо было быть блаженным старцем, лондонским медиумом или светилом психоанализа. Король нашел наконец в тумбочке револьвер и схватил его задрожавшими руками.

– Да, дорогая, это мятеж. Одевайся, нам надо поскорее выбраться из дворца.

Королева затряслась всем телом. Как бы в ответ на ее страх последовал сильный удар в дверь чем-то тяжелым. Дверь выдержала, но было видно, что для того, чтобы ее выбить, много таких ударов не потребуется.

Королева вскрикнула. Королю Александру пришлось схватить ее за руку и с силой потащить из кровати. Впрочем, без особого успеха – Драга никогда не была легкой. В дальнем углу спальни стояли ширмы, обитые теми же обоями, что и стены спальни. За ними был выход в туалетную комнату, откуда незаметная узкая винтовая лесенка вела наверх, в комнату прачки, где та сушила и гладила королевские простыни. Из этой комнатки можно было попасть на чердак дворца, а уже оттуда…

Но тут какое-то бессилие накатило на короля. Все, что он делал в жизни, показалось ему тщетным. Что и когда пошло не так? Он не отвел от себя проклятие рода Обреновичей, не спас Караджорджу? А тот теперь мстит всем Обреновичам? Двоюродного деда короля Александра, короля Михаила, если вдуматься, тоже убила Черная рука Караджорджи. Случилось это в Топчидере, причем кроме короля убита была и любовница его Катерина. Хорошая память была у Караджорджи, око он брал за око, две души – за двоих.

Или нет, не так для короля Александра всё пошло еще раньше, когда он неправильно женился? Да какое и кому вообще дело, на ком он женился! Хоть на кобыле. Или он вообще неправильно родился, и в этой проклятой стране вообще нельзя сделать ничего прогрессивного и полезного? Сербский народ – банда идиотов, убийц, воров и вымогателей! Будь они прокляты!

От нового страшного удара дверь вылетела в тот миг, когда король тащил бьющуюся в припадке ужаса королеву к ширмам. Поздно было думать, поздно сожалеть. Мятежники вбежали в комнату. Король наконец получил возможность рассмотреть их. Да, это были офицеры его охраны, а среди них – еще и другие военные чины, смутно припоминаемые, и, кажется, бывший министр внутренних дел. Королева ахнула и начала заваливаться набок – среди нападавших она увидала братьев своего первого мужа.

Тот самый высокий чернявый офицер мощного телосложения встал напротив королевской четы и громко произнес:

– Александр Обренович и Драга Машин, вы обвиняетесь в попытке разрушения Королевства Сербия и приговариваетесь к смертной казни.

– Не ты ли возомнил себя тем, кто вправе выносить приговор и приводить его в исполнение? – ответил король максимально уверенным голосом, какой он только мог позволить себе в сложившейся ситуации. И пока нападавшие не очнулись, разрядил в них свой револьвер.

Королева истошно завопила. Мощный чернявый офицер схватился рукой за ухо. Кто-то за его спиной упал на пол, другой мятежник согнулся пополам. Грянули ответные выстрелы. Уже падая, король Александр сквозь заливавшую глаза кровь увидел, как убийцы обнажили сабли и начали наносить удары по нему и его дражайшей супруге. Королева визжала, пытаясь схватиться за занесенный над ней клинок, а он сам уже не чуял боли. В багровом мареве, стоящем перед глазами, он видел только Черную руку Караджоржди, которую тот протягивал к королю спустя столетие, и его отрезанную голову на ярко-зеленой траве. И тут сознание милостиво оставило короля, теперь уже навечно.

Когда дело было сделано, убийцы вдоволь поглумились над телами, выбросили то, что от них осталось, с балкона дворца, и вернулись в спальню. Тончайшие королевские простыни пошли на то, чтобы очистить руки и сабли от крови.

– Стой, Драгутин, погоди, я закончу, – уговаривал один из офицеров другого, перевязывая ему голову.

Перевязываемый был как раз тем могучего сложения офицером, возглавлявшим мятеж. Он пытался мотать головой, когда на нее ложился очередной слой от порванного на длинные ленты батистового в кружавчиках пеньюара королевы.

– Да стой же! Как бык все равно!

Все засмеялись.

– Наш Апис и есть бык. Добрый такой бычара. Только если на рога поднимет, не жалуйся.

Из коридора вошел адъютант покойного уже короля. В руках он держал какую-то бумагу и ухмылялся, читая ее.

– Вы только посмотрите, что я нашел у него в кабинете!

– И что же?

– Во-первых, целую шкатулку с морфином. Что уже говорит само за себя. Наш покойный государь, оказывается, был морфинистом. Но не только это. Вот здесь, – он помахал листом бумаги, – он записал, видимо, чтоб не забыть, что надо делать, начиная прямо с утра.

– О, давай! Мы хотим это знать! – послышались голоса отовсюду.

– А, вы уже заинтригованы, господа? Тогда читаю. Десять майских тезисов Его Величества короля Сербии Александра Обреновича.

Первое. Разогнать королевскую академию наук. Все равно от этих ученых никакой пользы. Везде пропагандировать заграничных медиумов, эти и то лучше.

Послышался смех.

– Погодите, – адъютант отвлекся от чтения, – вы еще не знаете, что там дальше!

Он продолжил читать список под взрывы хохота:

– Второе. Урезать финансирование армии. А то эти военные обнаглели в последнее время. Да и зачем нам армия, если на нас никто не собирается нападать? Австрия и Германия всегда защитят нас. Число солдат и офицеров сократить, наиболее наглых уволить. Гвардию ликвидировать целиком, очень ненадежна.

Третье. Порвать дипломатические отношения с Россией и отозвать послов. Подписать вечный мир с Австрией и Турцией, нашими союзниками. И с Германией. Мы привыкли, что на нас все нападают. Но это не так, мы сами во всем виноваты. Будем вести себя цивилизовано – и с нами будут уважительно разговаривать во всем мире. В качестве жеста доброй воли отдать австриякам и туркам Новопазарский санджак. Пусть забирают Рашку, раз она им так нужна.

Четвертое. Наши тупые министры только и горазды, что воровать, поэтому все деньги следует вывезти на хранение в зарубежные банки. Только Европа обеспечит нам сохранность вкладов и высокий процент.

Пятое. Закрыть наконец все эти богадельни, госпитали, сиротские дома и прочую дребедень. Денег на них тратится уйма, а толку никакого. Народ должен работать. Иначе он разленится, а лениться народу нельзя позволять, ради его же блага.

Шестое. Запретить нищих и убогих. И ввести наказание за помощь им. Или нет, надо действовать умнее: ввести патенты для нищих и взимать налоги, как раз и казну пополним.

Седьмое. Изгнать всех этих жидов из банков и промышленности. Не доверяю я им, все они одинаковы. Только и ждешь, что в спину ударят. Заодно с ними и цыган тоже выгнать, уж больно вороватые и шумные.

Восьмое. Поощрить братьев Луньевиц: присвоить одному из них генеральский чин, а другому, чтоб не обижался, отдать подряды на военные поставки.

И да, девятое – запретить наконец носить эти жуткие опанки, обуть всех в нормальную обувь, в сапоги и туфли, а то стыдно ведь перед цивилизованным миром. И обязать носить кружевные подвязки, как в Европе.

И… Господи, бежать, надо срочно бежать из этой проклятой страны!!!

Смех перешел в лошадиное ржание.

– Господа, – сказал с улыбкой Апис, он же полковник Драгутин Дмитриевич, поправляя окровавленную повязку на голове, – вам не кажется, что мы очень вовремя навестили королевскую чету?

– Апис, тут сообщают – наши убрали премьер-министра и министра обороны. И да, братьев королевы тоже. Сегодня воистину великий день!

– Живела Србия! – закричал Апис в ответ на это и выстрелил в потолок из револьвера.

– Живела Србия! – взревела вся королевская спальня, а далее крики и выстрелы раздались уже по всему дворцу и даже стали доноситься с улицы. – Живела Србия!

– Никогда еще Черная рука не была так сильна, – продолжил Апис, когда крики в комнатах стали утихать. – Но это только начало. Мы организуемся, мы сформулируем наши цели и способы их достижения. И пусть попробует кто-то встать у нас на пути!

– А что нам написать в утренних газетах? – спросил королевский секретарь Попович, тоже участвовавший в мятеже.

– Надо, чтобы в газетах написали что-то типа: «Тысячи людей утверждают, что сегодня около полуночи на востоке было видно небесное сияние, из которого показалась рука Карагеоргия, благословляющая Белград. Эта рука предсказала перемену в судьбе многострадального сербского народа. Сам Бог уничтожил род Обреновичей!» – ответил Апис. – Попович, записываешь? Молодец. А дальше… Что, собственно, дальше? «Да здравствует законная династия Караджорджевичей!»

– Не торопись, – сказал Попович, – не успеваю записывать. Кого ты там в короли назначил?

– Караджорджевича. Петра.

– Ааа, этого. Будет, значит, Петр I.

– Пусть будет, – Апис ухмыльнулся. Он был в приподнятом состоянии духа и не обращал внимания на кровь, текущую по лицу из-под повязки.

– Не рано ли мы радуемся, господа? – спросил бывший адъютант его величества. – А то как сейчас зарубежные державы…

– А что зарубежные державы? Начнут войну? Не смешите мою бабушку! – ответил Апис. – Побухтят у себя в газетах да успокоятся. И даже приедут на коронацию. Никто не вступится за убиенного короля сербского, чай не эрцгерцог какой. Войны не будет. Даже жаль бедолагу, никому-то он не нужен, разбежались от него буквально все, начиная с собственного отца.

– Может, того? Похороним их по-человечески?

– Этих-то? – Апис скроил брезгливую гримасу. – Пусть поваляются до завтра. По мощам и елей. Не подоспей мы вовремя, что б они со страной сделали и со всеми нами? Нет, погребения они не заслужили. И что-то я не припомню, чтобы его двоюродный прадед Милош Обренович хоронил Карагеоргия с почестями, каких вождь был достоин. Только голову отрезал и отправил белградскому паше. Пусть скажут спасибо, что мы этого не делаем.

– То-то я думаю, чего это король… в смысле, Александр который, в последнее время всё про Карагеоргия говорил, – опять встрял бывший адъютант. – Какой-то старец напророчил ему, что род Обреновичей проклят, и что Караджорджа с того света дотянется до них своей черной рукой…

– Кстати, очень правильное пророчество, – ответил Апис. – Каждая сволочь должна знать, что Черная рука Карагеоргия дотянется до любого и покарает отступников без жалости и милосердия. Что это был за старец?

– Не помню, но можно найти в записях. Правда, там была еще и вторая часть пророчества…

– И…?

– Да какой-то бред про убийство какой-то австрийской шишки в захолустном босанском городишке, войну с Австрией, потом другую войну – с изогнутым крестом, про Россию и про каких-то людей с красными звездами во лбу… Но в конце было что-то типа: «Пролитая кровь всегда будет взывать о мщении. И не будет покоя ни тем, кто пролил ее, ни потомкам их».

Рассмеялся Апис.

– Хотел бы я встретиться с тем старцем. Правильные слова говорит. А что до проклятия, то я его не боюсь. Тот, кто радеет о пользе державы, не должен бояться вообще ничего. А потомков у меня никаких не будет, спросить будет не с кого. Только с меня.

С этими словами Апис развернулся и вышел в коридор. По всему дворцу уже слышались громкие разговоры, топот каблуков и звук перетаскиваемой мебели. Новая власть требовала новой обстановки. В секретере королевы был найден миллион франков.

– Что там? – раздались крики из ее будуара.

– Дайте-ка посмотрю…

– О, тут франки! Смотрите, как много! Их тут десятки… нет, сотни тысяч!

– Господи, сколько их тут? Откуда?

– Откуда надо, оттуда и есть, – прервал их бывший министр внутренних дел Генчич. – Давайте-давайте, собирайте все это побыстрее. Деньги, деньги давай сюда!

Апис спустился по парадной лестнице дворца. Всюду сновали военные и гражданские, в одной из комнат составлялась секретная и срочная депеша Петру Карагеоргиевичу. Апис вышел из дворца. Неподалеку, за кустами роз валялись растерзанные тела королевской четы, но ими никто не интересовался, кроме парочки резвых журналистов.

Над городом светало. Багровое солнце лениво вставало за сиреневыми отрогами Авалы. Утренняя дымка поднималась над крышами домов. Птицы начали утреннюю перекличку. Где-то неподалеку слышались крики и выстрелы, что-то горело – это вроде народ повалил на винные склады. Новая династия, даже если это была новая старая династия, никогда не приходит без крови. Про это Апис прекрасно знал и потому не обращал внимания на признаки беспорядков. Скоро у них будет новый король, установится новый порядок, от старых безобразий не останется и следа. Разумеется, на востоке не было видно никакого небесного сияния, и не показывалась рука, благословляющая народ сербский. Но твердо знал Апис, страшно далекий от всякого спиритизма и психоанализа, что та рука есть. Дотянется Черная рука Карагеоргия до любого и покарает отступника без жалости и милосердия.

Вук Задунайский. «Преданье о Вуке Огнезмие»

Посвящается Ю. Л.

По саду, саду по зеленому

Ходила ‐ гуляла молода княжна

Марфа Всеславьевна,

Она с камени скочила на лютого на змея ‐

Обвивается лютый змей

Около чебота зелен сафьян,

Около чулочика шелкова,

Хоботом бьет по белу стегну.

А в те поры княгиня понос понесла,

А понос понесла и дитя родила.

Былина «Волх Всеславьевич»

Сидит Слободан Чарапич на дворе перед кучей[19] своей, радуется погожему солнечному деньку, а в руке его, в стеклянном чоканчиче[20] блестит, золотом играет в ярких лучах сливовица, и не просто сливовица, а сливовица-перепеченица[21]. От одного ее запаха душа окрыляется и воспаряет ввысь, аки ангел небесный. Кум Сречко принес, расщедрился, припас с последнего урожая. Никому всю зиму не давал, мало не дышал на бочонки свои, а тут вдруг перестал скопидомиться. Эх, видать, сдохло что-то на Цер планине[22], раз творится такое.

Слободан Чарапич, для своих – просто Слобо, давно и по праву стал старостой села Лешница, что на Ядаре, у самого подножия горы Цер. Дело свое он знал, разумен был и предусмотрителен, насколько это можно в такое-то неспокойное время. О селянах заботится, не только о пузе своем, а и пузо то было не такое уж и огромное – всяко меньше, чем у дахий[23] белградских. Ежели кто из селян в беду попадал – помогал как мог. А ежели кто особо недовольный и отыскивался, говорил ему Слобо – а давай, вместо меня побудь старостой, уступаю тебе обязанность сию. Только, мил человек, и спрашивать с тебя будем, как заведено. За много лет желающих как-то и не отыскалось вовсе. Так и стал он «нашим Слобо» у всех, кто жил на Ядаре по эту сторону Цер планины.

А еще уважали его селяне за ум глубокий. Скажет порой староста будто сам себе: «Хорошо-то как, солнышко греет!» И тут же сам себе ответит: «Не очень-то это и хорошо, неровен час, сожжет посевы». Но тут же и продолжит: «Ежели посмотреть с другого бока, то тучи после такой жары тоже нехорошо: гроза начнется да урожай побьет». «Но с третьей стороны, – опять-таки скажет староста сам себе, – часть урожая-то может и побьет, но зато земля водой напитается и всё в рост пойдет. А так – точно засохнет». Любил он так сам с собой при людях говорить, за что и прослыл настоящим мудрецом. С другой же стороны…

– Добрая, добрая ракия! – говорит Слобо, жмурясь от радости и медленно отпивая перепеченицу из узкого горлышка чоканчича.

– Добрая как есть, – соглашается с ним кузнец Петар.

Третьим он пожаловал в этот теплый весенний денек во двор к старосте. Ракии отведать, а на деле – перемолвиться о том, что было у всех на слуху, но о чем и говорить-то было боязно. Привезли ему намедни тайно, в ночь, от гайдуков братьев Недичей стальные полосы, заготовки то есть, и потребно было выковать из них оружие, сабли. Уж понятно, для чего. И известно, чем это попахивало. Бунтом.

– Еще бы ей не быть доброй! – кум выпятил свою не слишком мощную грудь. – Дважды пек ее, родимую, дважды[24]. А греет, греет-то как!

– Все внутри так и горит, – подытожил кузнец.

Уж этот знал толк в горении, недаром с утра до вечера пропадал в своей кузне.

Слобо медленно осушил чоканчич до дна, крякнув от удовольствия, а после намазал на кусок лепешки каймака[25] и отправил всё это в рот, навстречу сливовице. И радостной была та встреча. Кузнец же больше налегал на вяленый пршут[26] – вот тут сам Слобо был готов биться о заклад, что у него самый вкусный пршут во всей нахии[27]. Первенство же по части ракии за кумом было неоспоримо. Хотя с другого бока…

– Небось колдуешь над ней, а? – пихнул Слобо кума локтем.

– Да чур тебя!

– Ну, плюешь там, заговоры какие произносишь?

– Чур! Чур! – отмахнулся кум, да так, что чуть не упал с лавки.

Слобо закусил очередной обжигающий гортань глоток перепеченицы сыром и вареным яйцом. Все ж таки, какая хорошая хозяйка его Йованка, ей и говорить ничего не пришлось. Как увидала кума с бутылью под мышкой, а вместе с ним – кузнеца с выражением глаз как у пса, учуявшего баранью чорбу[28], так сразу метнулась в кучу да на скорую руку накрыла им на столе, под зацветающей сливой, мезе[29]: лепешки, каймак, сыр, пршут, вареные яйца да соленые краставцы[30], хрустящие и ароматные от трав. И все это было как раз то, что нужно к притащенной кумом перепеченице. И к неспешной беседе.

Радовался Слобо, как ребенок. Оттого, наверное, что предстоящий разговор не предвещал ничего доброго. После сечи кнезовой[31] вообще мало чего доброго можно было ожидать. Слобо хорошо помнил, что не так уж и давно, в феврале, донес до него кум весть об этом страшном деле, а он, Слобо, как чистил свинарник, так и сел прямо в навоз от вестей таких. Означало это войну и кровь великую, как ты это дело не поверни: хоть так, хоть эдак.

Что турок этих гнать надо было давно уже поганой метлой, с этими их поборами, чифтликом[32] и кабадахиями[33], – староста и не спорил. Ишь чего вздумали – им, сербам, вольному народу, запрещать жить там, где жили их предки, рушить храмы да осквернять мощи святых праведников, а хуже того – заставлять гнуть на себя спину, получая за то сущие гроши, коих и на пропитание не хватало. Наезжал Слобо то и дело в Лозницу. Так эти нехристи воткнули там свой хан[34] на главной площади, где посадили субашей и сейменов[35] с такими мордами, что в дверь просто так не пройдут. Хочешь мешок пшеницы на базаре продать? Плати им. Хочешь соли купить? Плати. Хочешь коня подковать? И за это раскошеливайся. Пукнуть нельзя, чтобы не позолотить руку кому-то из них. А еще словно звери рыщут по округе, тащат всех взятых на дороге сербов к себе в хан и ну там издеваться. Откупиться можно, конечно, но монет тут по селам никто не чеканит. За то им налог плати, за это сбор плати, то можно, это нельзя. Жизни от турок этих и пуще всех прочих – от съехавших с глузду от жадности белградских дахий, никакой не стало простым людям. Но с другого бока, бунт поднимать… Побьют же всех турки, как цыплят. Сперва князей с гайдуками, а потом за стариков, женок и деток возьмутся, гадам турецким то недолго.

За этими, прямо скажем, не слишком веселыми мыслями староста потянул еще сливовицы из узкого горлышка чоканчича, и тут вдруг на дороге, что далеко просматривалась от кучи его, увидал одинокого путника. «И кого это еще к нам несет? – подумал Слобо. – Хотя вроде не турок. И то хорошо». Тут на ухо ему начали галдеть кум с кузнецом. Вести они принесли такие, для которых одной бутыли ракии явно было маловато.

А дела такие были. В феврале в селе Орашац, что под Тополой, снова собрались князья, гайдуки, другие уважаемые люди и даже святые отцы из девяти нахий Белградского пашалыка – а всего их двенадцать было. Там под звон сабель и выстрелы из ружей объявлено было о начале похода не Белград и другие наиглавнейшие сербские города. Вождем восстания избран был Георгий Петрович, коего турки прозвали Черным – бывалый гайдук, смысливший в военном деле не хуже, чем Слобо смыслил в севе и сборе урожая. Успел Караджорджа накрутить туркам хвост так, что бежали они далеко и вопили громко.

Старосте не сиделось на месте от такой новости. С одной стороны, это было хорошо, потому что терпеть дахий с их бесконечными поборами не было уже никакой мочи. С другой, турки тоже сложа руки сидеть не будут: кнезова сеча – это еще цветочки по сравнению с теми ягодками, что созревали сейчас в кабадахиях. А еще это означало, что скоро от Караджорджи придут посланцы, и что им нужно будет, тоже понятно. Людей, в первую очередь. Молодых, сильных мужиков для ополчения. В самый разгар весенних работ. Охочие побить да пограбить турок всегда найдутся. Но кто ж пахать, кто сеять станет? А если случится так, что не вернутся они – как быть тогда? У старосты подрастали четверо сыновей, двое старших по летам вполне могли оказаться в ополчении. Это не могло не тревожить.

Но людьми посланцы вождя не ограничатся. Весь жизненный опыт старосты подсказывал, что придется отдавать и дукаты, которых и так кот наплакал, и хлеб с фуражом, и пршут, и даже сливовицу, причем сразу бочками. Загребать будут всё не хуже тех турок. На правое дело, конечно же, кто ж спорит. Но с другого бока… Как им тут выживать потом, кто-то подумал? Вон, кузнец Петар вместо того, чтобы чинить плуги и прочий потребный для сева инструмент, с вечера до утра будет занят ковкой сабель из стальных полос, привезенных намедни ночью от братьев Недичей. Все уйдут в ополчение, а Слобо придется баб в поле выгонять да пасти их там, чтоб трудились, но чего не учинили по ходу непотребного. Баба – существо слабое и неразумное, чудить может так, что сам черт позавидует. Очень не хотелось старосте становиться бабьим пастухом, люди ж над ним потешаться станут. Но что ж ты тут поделаешь!

Чужак тем временем приближался, и шел он прямиком к куче старосты. Кто бы это мог быть? Слобо готов был побиться об заклад, что никогда не видал этого человека, и был ему тот весьма подозрителен. Что он тут забыл? Чего ходит? Время вон какое неспокойное, а он тут шляется. То ли воров и мангупов[36] не боится, то ли сам вор и мангуп. Что ему нужно?

– Ну что, еще по одной и за работу?

Кузнец был мужик справный, он всегда понимал сказанное, и не сказанное тоже понимал без лишних вопросов. И что ему придется теперь по ночам ковать оружие, а по утрам прятать его от турок. И что отвечать головой и всей породицей[37] своей, если нагрянут да найдут. За эти сабли для гайдуков была ему верная смерть. Но и другим селянам тоже достанется в случае чего.

– Живели![38] – ответил Слобо с выражением лица, как будто говорящим «хуже все равно уже не будет», при этом другая половина его лица как бы не соглашалась с этим, говоря «а с другого бока…».

Чоканчичи звякнули, встретившись, перепеченица обожгла горло. Кум опять довольно закрякал. Чужак свернул с дороги прямо в сторону их двора. Староста заметил, что брехающий обычно пес вдруг притих и залез в свою конуру. Вот ведь! Когда не надо, просто с цепи рвется – а тут чужие во дворе, а он отоспаться решил. Вот защитничек нашелся!

– Слобо, это, похоже, к тебе, – сказал кузнец, ухмыляясь.

Чужак подошел совсем близко, и староста мог теперь рассмотреть, что это за птица. Одет незнакомец был добротно, явно из города, но просто и как-то обыденно. Чистые шаровары, опанчичи[39], белая рубаха, прслук[40], новенькая шубара[41]. Пришел он с пустыми руками, вещей при нем, котомок каких-нибудь не было. Оружия не было тоже, один только кинжал за поясом – но это ж разве оружие! Без ножа тут не ходили не только мужики, но даже и бабы. Ну что же, и то хорошо.

Чужак снял шубару, вежливо кланяясь старосте. И тут яркое солнце осветило его голову. Слобо чуть не открыл рот. Он помнил сказки, что когда-то давно, очень давно, еще во времена Неманичей, которых уже никто и не помнил, так давно это было, здесь жило много людей с волосами цвета соломы, высохшей на солнце к концу лета. Но те времена прошли, а то и вовсе не было их, всё это досужие выдумки лентяев. А с другого бока, взять хотя бы сельскую красавицу Любицу, – мало что не очередь стояла из тех, кто не прочь был расплести ее косы оттенка прелого сена. Но тут не баба, а мужик, и не прелое сено, а кудри, золотящиеся, как мед багрема[42], только что выкачанный из сот. Как склоны Цер планины, поросшие белым дубом, который так и называли – цер – по осени, когда косые лучи солнца подсвечивали верхушки деревьев оттенком червонного золота. Как та сливовица, которую они пили, если посмотреть чоканчич на просвет.

С такими волосами нельзя было разгуливать среди людей, это было прямо-таки неприлично. Слобо закрыл глаза. Все это было не к добру. Теперь он точно знал, что за чувство неотлучно следовало за этим чужаком, пока он шел по дороге. Тревога. И была она даже посильнее, чем беспокойство из-за турок, чифтликов, кабадахий, восстаний всяких да скорой пахоты. Не к добру всё это было.

Староста открыл глаза и еще раз вгляделся в чужака. Лицо того было под стать волосам. Такое увидишь и не забудешь вовеки. Было в нем что-то… то ли сонное, то ли приплюснутое… Змеиное что ли? И вроде было лицо то каким-то страшноватым, нечеловеческим, а с другого бока… Слобо не разбирался в красоте, особливо в мужеской. По его мнению, красивая лошадь или корова – это непременно крупное, здоровое, сильное животное, с добрым нравом и всеми зубами на месте. То же касалось и людей. Красива была жена старосты, Йованка, – высокая, статная, с длинными черными косами, да к тому ж еще здоровая и сильная. Она могла работать в поле наравне с мужиками, в куче у нее всегда был порядок, и никто не пек погачу[43] лучше нее. Это была истинная красота. Хороши были и сыновья у Слобо, все четверо – молодые, сильные, они слушались и почитали отца, но как бабы себя при том не вели. Мужикам вообще-то не полагалось быть красавцами. Зато как красивы были его три дочери – одна другой краше! Бранка, старшая, на выданье, подросла уж – стройная, голубоглазая, и коса у нее толщиной с руку. Давно пора было ей замуж, да и в женихах недостатка не было, только она пока никого к себе не подпускала, а неволить ее не хотелось. Но к осени, уж как хотите, а староста всерьез намеревался выдать ее замуж. Нечего в девках засиживаться.

– Здравы будьте, уважаемые, – сказал чужак вежливо.

Он поднял глаза и глянул на Слобо. Во глазищи-то! Зеленые, что турецкие изумруды, которые Слобо как-то видал на рукояти кинжала одного из кабадахий, когда тот наехал в Лозницу. Ну как, как можно жить с такими глазами-то?

Но виду Слобо не подал и встретил чужака сообразно законам гостеприимства.

– И ты здрав будь, уважаемый, коль не шутишь. Жаль, не знаю твоего имени.

Сказав это, Слобо тоже склонил свою голову в приветствии.

– Вук. Вуком меня кличут, – представился незнакомец. – Я из Шабца, сын торговца оружием Ковачевича. Ищу, кому работники нужны. Мне на вашу кучу и указали.

Ну, тогда понятно, откуда такие чистенькие да гладкие берутся. Из города вестимо. На папаниных харчах выросло чадо и решило податься на вольные хлеба. Делать, скорее всего, ничего не умеет и не приучен. Лишние руки старосте были как нельзя кстати. Именно сейчас, когда со дня на день сюда припожалуют гайдуки от братьев Недичей, людей собирать. С другого бока, толку с этого молодчика – как с козла молока. Слишком уж ладный. И выглядит… ну неприлично мужику так ходить, прости, Господи, с такой вот рожей.

Но пред лицом чужака староста ответствовал так:

– Лишние руки на селе всегда потребны. Только имей в виду, мил человек, как там тебя, Вук? Делов тут край непочатый, работа тяжелая, платим мы за нее немного, сами небогаты, зато кормежка мало что не княжеская: утром лепешка с сыром, вечером – сыр с лепешкой, вот и все разносолы.

– Работы не боюсь, за золотом не гонюсь, – был на то ответ.

«Упорный, значит? – подумал про себя Слобо. – Ну ладно, зайдем с другого бока».

– А что ты делать умеешь, мил человек Вук? – спросил староста. – А то вот даже не знаю, что доверить тебе – пни корчевать или камни собирать? А может, ты и поле вспашешь?

– Ни от какой работы не отказываюсь, – ответил чужак. – Но ежели уважаемый староста хочет знать, что я и впрямь хорошо могу делать, то отвечу.

– Ну и?.. – опередил старосту кум.

– Кузнечному делу обучен. Ковачевичи мы. Сабли ковать могу, другое оружие…

Кузнец чуть не подавился куском пршута. Такое не каждый день услышишь. На очумевшем его лице как будто было начертано: «Тоже мне, кузнец выискался! Да я таких кузнецов…!» Глянул староста на руки чужака – а те белые, гладкие, ни одного мозоля на них, ни одного ожога. Кузнец он… Будто прочитав эти мысли, чужак ответил:

– А вы, уважаемый, не смотрите так. Что умею – то умею, за лишнее не возьмусь. Не верите – испытайте меня, допустите в кузницу на ночь. А потом и поговорим. Но ежели кузнец вам не нужен…

Слобо стало даже любопытно, чем всё это закончится. Так и подмывало запустить этого гладкого молодца в кузню на ночь, а потом наутро посмотреть в эти нахальные зеленые глаза. «Ну уж нет, – подумал староста, – так ты нас не возьмешь». А сам сказал:

– Хорошо, Вук, или как там тебя. Пустим мы тебя в кузню… Петар, пустим?

Петар как раз заливал кусок пршута перепеченицей и только икнул, выпучив глаза.

– Значит, пустим, – подвел итог староста.

Судя по виду кузнеца, ему тоже не верилось, что вот этот вот чужак может заменить его в кузне. Но наглость этого Вука настоятельно требовала каких-то действий.

– Только за каждую испорченную стальную полосу, а тако же за каждую ночь работы в кузне в этом случае ты заплатишь нам… – Слобо прервался на миг, подсчитывая барыши – по дукату!

Цена была неимоверно высока. Она должна была отпугнуть желающего пошутить над ними сына торговца. Но не на сей раз.

– Дукат так дукат, – ответил тот равнодушно. – Будет вам дукат.

– Ну ладно, – Слобо встал с лавки, – засиделся я с вами. Значит, по рукам?

– По рукам!

Все закивали головами. Слобо протянул чужаку руку, и тот, как показалось, ухмыльнувшись, ударил по ней своей. Рука у Вука была теплой. А еще Слобо заметил, что ногти у него длинные, длиннее обычного, острые и как-то немного загнуты вниз. Вот ведь дают эти городские! Что удумали. И вот как прикажете жить с такими когтями? Как копать? Как дрова рубить? Как он вообще такими руками клещи будет держать-то? С другого бока, староста был готов поклясться, что Вук ухмылялся довольно, хотя выгоды ему в поставленных условиях было примерно столько же, сколько шерсти с паршивой овцы. И ухмылка эта придавала его лицу еще больше змеиных черт. Казалось, вот-вот изо рта высунется раздвоенный язык.

– Петар, тогда проводишь?

Кузнец с готовностью поднялся из-за стола:

– И где тебя поселить, мил человек? Шупа[44] при кузнице как, сойдет? Там, правда, тесновато да грязновато…

– Вполне сойдет, – был ответ.

Селяне переглянулись. Смотри-ка, даже не торгуется. Странный какой человек.

Слобо откашлялся:

– Ну тогда, может, заглянешь ко мне в кучу? Предложу тебе воды. Небось пить хочешь с дороги-то?

– Не отказался бы.

– Тогда погодь, Петар, мы скоро.

Слобо повел пришельца к куче. Вся женская часть породицы старосты высыпала на крыльцо – видать, давно уже наблюдали за ними. «Ну, бабы! Вот дуры же! – думал про себя Слобо. – Все вывалили посмотреть на чужака. Даже старшая, любимица Бранка. Вот сколько ходит к ней Павле, хороший, работящий парень, чем не жених? Так нет, к нему она даже выйти не соизволит. А тут, припожаловал весь такой из города, да еще и с когтями – и всё, все бабы переполошились, хозяйство свое забросили, сукни[45] задрали и вперед, поглазеть на чудо эдакое. Ну, дуры!»

Вслух же староста сказал:

– Эй, чего вы там на крыльце расселись-то, заняться нечем? Я гостя вам привел, несите слатко[46]! Только чур быстро. Рассиживаться нам тут некогда. Дел много.

Бабы заметались, словно курицы, а все равно глазели на чужака вовсю. Ну что ты с ними будешь делать! Очень скоро на крыльце появилась Йованка в нарядном, по праздникам надеваемом елеке[47], ярком турецком платке и вышитом новом переднике – и когда только успела-то прихорошиться! В руках у нее красовался поднос со слатко: чашей чистой воды и плошкой с золотистым ароматным медом багрема, который не сахарится целый год. Так испокон веков встречали здесь путников и гостей, преступающих порог кучи. Крайне подозрителен был старосте их нынешний гость, но обычаи гостеприимства были важнее.

Под конец хозяйка засмущалась и передала поднос Бранке, старшей из дочерей – на, мол, встречай гостя дорогого. Бранка спустилась с крыльца и с поклоном протянула поднос гостю. И была она в тот миг настолько серьезна, что, кажется, тронешь – и сразу вскинется. Как будто не просто вынесла она по старому обычаю слатко гостю заезжему, а словно здесь и сейчас решалась вся судьба ее.

Гость же подошел к ней, вежливо поклонился, взял с подноса чашу и выпил ее целиком, одним глотком, прикрыв глаза, отчего вид его стал особенно сонным. Когда же ставил чашу обратно, он вдруг будто очнулся и посмотрел Бранке прямо в глаза. Та тоже подняла взгляд, бесстыдница такая, посмотрела на чужака и зарделась вся. Старшая дочь старосты всегда была стеснительной, а тут совсем заробела.

– Испробуйте мед, – сказала она, наконец, – он сладкий.

«Ну тоже мне, сладкий! – ругался про себя Слобо. – А то он не знает, что мед сладкий. Давайте уж скорее, заканчивайте, а то что-то всё это…»

Мысли старосты были прерваны словами гостя:

– Конечно, испробую, лепотица[48]. Но только из рук твоих.

Сказал это чужак и глянул на нее так, что она, казалось, сейчас выронит поднос и убежит. Совсем засмущали девку. Вук сам пришел ей на помощь и подхватил уже почти падающий поднос. Бежать было некуда. Дрожащей рукой Бранка взяла деревянную ложечку с жидким медом и приподняла ее над плошкой, а мед все тянулся и тянулся за ложкой, словно золотая нить.

– Ну что ж ты, доделывай, раз начала, – сказал ей Слобо нетерпеливо.

Бранка подняла ложечку еще выше. Гость воспользовался этим, чтобы поймать губами медовую нить, и словно присосался к ней. Делал он это так, будто… Нет, смотреть на это непотребство у Слобо не было сил. Бабы, что интересно, глаз не отрывали.

– Ну, давайте уже, заканчивайте свои игрульки, – не выдержал староста.

– Благодарствую, лепотица, – ответил Вук, облизывая влажные губы языком, хорошо еще не змеиным, – мед твой и впрямь сладок.

Пора было с этим всем завязывать.

– А ну, девочки, брысь отсюда, все за работу! – скомандовал староста жене и дочкам. – А то, ишь, что учинили!

С удовлетворением понаблюдав, как женщины вернулись, наконец, в кучу, Слобо обратился к кузнецу:

– Бери его, Петар, веди в кузню. Да присматривай получше. Вот уже жду, когда наутро получу свои дукаты. Барыш поделим пополам, сойдет?

Кузнец кивнул и увел чужака к кузнице, кум подался до своей кучи, а староста остался стоять во дворе, у набирающей бутоны сливы. И тут поймал себя Слобо на мысли, что совсем забыл и про турок, и про восстание, и про всё прочее, стоило только этому странному Вуку появился здесь. Надо будет поспрошать знакомых торговцев из Лозницы – они много ездят везде, пусть вызнают, что это за люди, Ковачевичи из Шабца. А то всяко может быть. Как бы этот сонный на вид пришелец не оказался опаснее всех дахий вместе взятых. С другого бока…

Когда под вечер староста шел с поля до кучи, где-то по соседству в саду женский голос затянул старинную песню про то, что высоко в горах стоят развалины старинной кулы[49], где живет горный дух. Заманивает он женок и девиц из селений у подножия горы к себе, а те сами идут в кулу, потому что стоит им узреть его, как они тут же впадают в любовное томление. И пропадают те женки и девицы навсегда…

В ту ночь Слобо спал некрепко, тяжело спал. Сон навалился на него, как плотное покрывало из овечьей шерсти. То мерещилось старосте, что начинается гроза, сверкают молнии над крышей – и это в марте! – а он даже не может встать и закрыть окно. Потом снилось, что по куче кто-то ходит, а он опять не мог проснуться, чтобы посмотреть, кто. Под конец ему стало совсем жарко и душно, и показалось даже, что за стенкой начался пожар, что пылает куча, как костер, и надо спасать детей и имущество. Вскочил он с лавки весь мокрый, да еще и с криком. Жену напугал.

– Что с тобой, Слобо? – спросила она перепуганным голосом. – Что стряслось?

– Да приснилась ерунда какая-то, – ответил староста, проведя рукой по лбу, влажному от пота. – И ведь вроде не пил особо…

В приоткрытое окно дул прохладный ветер с гор. Почему тогда ему так жарко? Нигде не было ни молний, ни пожаров. Только пес во дворе тихонько поскуливал, да лошади в конюшнице беспокоились, всхрапывали и переступали копытами. Может, погода меняется?

– Это всё кум со своим пойлом, – вмешалась в его размышления Йованка. – Сперва налакаются непонятно чего, а потом…

Тьфу! Вот не может же баба, даже такая сообразительная, как его жена, не начать лезть туда, где ни черта не смыслит!

– Да ладно тебе. Спи! – буркнул в ответ Слобо и откинулся на подушку.

Йованка недовольно проворчала что-то, но потом тоже легла и тихонько засопела. А ведь хотел староста ночью сходить к кузне да заглянуть в окошко, что там поделывает этот Вук. Тоже дрыхнет, небось. Кузнец, тоже мне. С такими-то руками. И еще ногти эти. Но тут сон снова смежил веки Слобо. Ничего, утром ведь всё равно все всё узнают.

Все всё и узнали.

Наутро у старосты голова была похожа на бочку с забродившим купусом[50]. Неужто жена права, и виновата во всем кумова перепеченица? Надо будет испробовать еще и посмотреть, так ли это. Слобо перехватил кусок вчерашнего холодного бурека[51] с мясом, запил его кислым молоком и побежал к кузнецу. Как оказалось, староста был далеко не первым, кто в то утро пришел к кузне. Его там уже встречали селяне, и вряд ли случайно – кузня стояла на отшибе, на горке. «Быстро ж у нас вести по селу-то разлетаются! – подумал староста. – Вот лучше б они так в поле работали, как языками».

У входа в кузню стоял Петар. Староста подошел поближе и заметил совершенно одурелый вид кузнеца и саблю в его руках. Сложно было представить себе, что эдакая краса могла быть сделана из обычной стальной полосы. Селяне собрались толпой, цокали языками и трогали клинок, как будто это было диво-дивное.

Утреннее солнце нехотя выглянуло из-за низких туч, набежавших на Цер планину ночью, и стылым светом озарило клинок. По виду – так настоящий турецкий клыч[52], легкий, слегка изогнутый, с обоюдоострой елманью. Всё в нем было соразмерно и ладно. А большего староста и не знал, саблю он в руках только держал, но никого ей не рубил, людей тем более. Тускло светилось лезвие на солнце, и ежели поближе его рассмотреть, то становилось видно, что сталь клинка не ровная, а вся будто в разводах, прихотливых завитках. Кузнец как глядел на это, так совсем шалел. Слобо даже не знал, что и сказать. А может, сабля была не так уж и хороша? Может из-за этих разводов на лезвии она развалится при первом же ударе? Но это легко проверить.

Виновник этого сборища стоял чуть поодаль в закопченной кожаной пречаге[53] и кузнечных варежках. Добавилось немного копоти на лице и волосах, но всё в нем было по-прежнему, даже сонный вид. Оно и понятно, эту ночь он не спал. Хотя с другого бока, у этого Вука из-за его змеиного прищура вид всю дорогу был сонный.

– Петар, ну очнись ты, скажи хоть что-нибудь! – Слобо затряс кузнеца за плечо.

– Челик, это челик[54]! – заорал тот вдруг.

– Да ты объясни, не ори.

– Дамасская сталь!

– Что дамасская сталь? Это хорошо или плохо?

Кузнецу дали воды, и он, наконец, пришел в себя.

– Ну как, сойдет для начала? – спросил его Вук.

На лице его явно читалось насмешливое торжество. Слобо понял, что не видать ему дуката.

– Да какое «для начала»! – кузнец опять впал в дурь. – Как, как ты выковал это?

– Молча выковал, как же еще? – Вук стоял на своем. – Сабля как сабля, рукоять уж сами приделаете. Устроит такая работа?

– Конечно, устроит!

Одуревший кузнец с саблей наперевес побежал по селу, ему не терпелось показать всем эдакое чудо. Селяне потянулись за ним.

– Ну ладно, – сказал виновник событий, – я тут пока посплю. Если особой надобности нет, так и не тревожьте. К вечеру опять в кузню пойду.

Сказал – и удалился в шупу. Слобо тоже двинулся вниз с горки, но тут на тропинке повстречал не кого-нибудь, а саму Любицу. Вся такая ладная, с ярко-красными бусами на пышной груди и турецкой шалью, повязанной на голову наподобие тюрбана, из-под которого спадали волосы цвета выдержанного сена. По этим волосам страдала половина села, и даже на той стороне Цер планины находились потерявшие по ним покой. Но Любице, судя по всему, нравилось быть вдовой, никого пока не взяла она в мужья себе. Даром что вырез тонкой льняной рубашки у нее на груди был таков, что даже Слобо невольно задержался на нем взглядом. В руках Любица несла корзинку, прикрытую расшитым полотенцем, из-под которого шли соблазнительные мирисы[55].

– Добар дан[56], соседка!

– И тебе того же, староста.

– Что ж ты тут бродишь одна? Зашла бы хоть когда.

– Ой, да дела всё, дела. У нашей сестры дел всегда хватает.

«Ох, знаю я, какие у тебя дела, – подумал Слобо, – а то люди не видят, кто и когда к тебе ходит».

– Знаю-знаю, хлопотунья, – ответил староста. – Смотри только, не дохлопочись.

– А ты заходи ко мне вечерком, – ухмыльнулась лепотица. – Недавно мне из Шабца такую кафу[57] привезли в подарок, что про другие и думать забудешь.

– И что ж, угостишь?

– Угощу, чего ж не угостить-то?

– Благодарствую, лепотица, – ответил староста. – А что это в корзинке у тебя? Мирис вкусный такой.

– Вкусный, да не по твою душу, – отшутилась Любица. – Да вот, несу снеди хоть какой гостю нашему. А то работает он, трудится на вас, рук не покладая, а никто даже не догадается покормить его.

Хмыкнул староста. Уж известно, что за дело может быть у крали эдакой к мужику проезжему. Сперва накормит да кафой напоит, а потом… Но виду не подал, сказал только ехидно:

– Да я что, супротив что ли? Только смотри – мне работник нужен, а не всякое там…

– Ой, чай не съем я работника вашего! – засмеялась Любица и начала подниматься выше по тропинке, покачивая при том бедрами в красной сукне так, что святые отцы поднялись бы с одров своих. – Работник ему нужен, пф!

Любица скрылась за кустами. Слобо покачал головой – ну вертихвостка! – и поспешил до кучи.

В тот день было много хлопот, с сыновьями они вышли в поле, встретились за столом всей породицей только ввечеру. Пока уставшие мужики пропускали по чоканчичу ракии под мезе, бабы хлопотали, готовили ручак[58]. В тот вечер это была ягнячья чорба и сармица[59], ну и, конечно же, свежеиспеченная погача, как же без нее. На мирис привычно сбежались кум и кузнец, – здесь они были как свои. Вот и горячая чорба задымилась в глиняных мисках – наваристая, с золотистым жирком и большими кусками ягнятины на косточке. У старосты работали все, на совесть работали, потому могли они позволить себе есть чорбу каждый день. Зачерпнул Слобо полную ложку ароматного варева и отправил ее в рот. И чуть не поперхнулся. Солоно! Чорбу еле-еле можно было есть, да и то – накрошив в миску лепешку. Что ж это Йованка-то, совсем не смотрит, что в чорбу кидает? А что завтра кинет? Ух, с бабами этими! Построже надо, построже.

– Пересолено! – сказал староста грозно, бросив ложку на стол.

При этих словах стоявшая за его спиной Бранка выронила кувшин, разлетевшийся по полу мелкими кусочками. Бранка вскрикнула, закрыла руками лицо и выбежала из собы[60]. Опа!

– Совсем засмущали девку, – вступилась за дочку Йованка. – Ну дала я ей приготовить чорбу, взрослая уже, скоро самой готовить. А что пересолено, так влюбилась, вестимо.

«Так-так-так, – подумал Слобо, – не иначе, это все-таки Павле? Если так, то радоваться надо да намекнуть им там, чтобы поскорее сватов засылали». Павле старосте нравился, хороший, работящий, а что лицом не вышел – так с него ж воду не пить. И породица у него была хорошая… А вдруг не Павле?

– Ну так давай мы ее сейчас позовем и спросим, в кого влюбилась, – сказал Слобо добродушно, – может, женишка к столу позовем, пусть отведает, что невестушка наготовила.

Все рассмеялись.

– Да будет тебе! – Йованка хлопнула его полотенцем по плечу. – Не смущайте девку. Ни за кого она покамест замуж не собирается. Это я так просто сказала.

– Уууу, – протянул Слобо разочарованно, – а я-то уж обрадовался.

Злосчастная чорба была съедена, как и сармица, и прочие кушанья. Когда солнце уже закатывалось за отроги Цер планины, за столом, как это обычно бывало, остались только Слобо, кум и кузнец Петар. Ракия и обильное угощение развязали ему язык – он всё не мог прийти в себя после утрешнего.

– Понимаешь, кум, – говорил кузнец, стуча ребром ладони по столу, – это такой клинок… такого здесь в округе отродясь не бывало. Это настоящий челик, понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – отвечал кум и утвердительно качал головой, доливая сливовицы в чоканчич.

– Да что ты там можешь понимать! – не унимался кузнец. – Это дамасская сталь, понимаешь? Клинок будет гнуться, как хочешь, хоть так, хоть сяк, но не сломается. Им можно разрубить человека, вот так – хоп! – от плеча до пояса. А можно и перышко, легкое гусиное перышко, ежели правильно взять его на острие. Им можно разрубить всё, что хочешь. Он никогда не сломается и не затупится, понимаешь?

– Понимаю, понимаю, – сочувственно качал головой кум, – что ты перебрал сливовицы. Это понимаю.

– Да что ты понимаешь!

– А вот скажи, Петар, – вступил в их разговор староста, – можешь ли ты со своими парнями выковать такой?

– Эх, Слобо, только ты меня понимаешь, – сказал кузнец грустно, обхватив голову руками. – Даже если я и мои сыновья две недели не будем выходить из кузни, мы такого не сделаем. Потому что мы этого не можем. Никто здесь в округе, да что в округе – во всей нахии не может и не знает, как это. Не мог он это сделать, понимаешь, не мог! За одну ночь! Один, без подмоги! В моём горне! Не мог!

Кузнец уже был совсем пьян.

– Э, да ты, братец, того, готовенький, – сказал староста, отодвигая подальше от кузнеца бутыль ракии. – На сегодня тебе хватит. Давай, закуси сармицей.

– Эх, брате, это еще не самое…, – сказал кузнец, выкатив глаза.

– Что ж самое? – спросил Слобо.

– А то, что, когда я утром пришел в кузню, горн был холодным. Он не разжигал его.

Это был поворот! Такие повороты дорога делала порой в горных ущельях, но как можно было предположить…

– А может…

– Нет, я проверил. Заготовок стало на одну меньше.

– А может, он припрятал твою заготовку, а сам сунул нам в руки свой клыч, который притащил с собой.

– Все может быть. Но ты не хуже меня видел – он пришел вчера с пустыми руками…

– Ну мало ли! Может, где-то загодя припрятал? – вмешался кум.

– Но зачем?

– Может, припрятал, а может, и нет, – подытожил Слобо. – Надо бы проследить за ним, что он ночью в кузне поделывает, вот что я скажу.

Собеседники молча переглянулись. Они были согласны со старостой, и для того, чтобы показать это, им уже не нужны были лишние слова.

За окошком стемнело, Йованка поставила на стол масляный светильник. Творилась какая-то чертовщина, староста просто чуял это, как говорили селяне, одним местом. Всё свалилось на него в один миг: турки, восстание, чужак этот, дивный клинок… А тут еще старшая, отцова любимица, норов показывает. Может и вправду, мил ей кто-то из парней?

Ночь опять выдалась душная и муторная. Старосте снились какие-то странные, тревожные сны, в которых то и дело что-то занималось и горело, а еще плавилось и текло. И всё время слышался протяжный женский стон, вроде бы как от боли, но с другого бока… Слобо хотел проснуться, но не мог. Когда же сон все-таки выпустил старосту из своих цепких лап, тот сел на лавку и уставился в окошко. Там было темно, ночь, черное небо. Но вдруг неподалеку будто бы вспыхнула зарница. Староста вскочил с лавки и кинулся к окну. Так и есть, это была молния, без грома и без дождя – небо было чистым, на нем ярко горели звезды. Хорошо бы это была не сухая гроза, а то, неровен час, пожжет все. Да и какая гроза в марте? Привиделось верно.

Слобо почуял дикую жажду, подошел к столу и начал жадно пить воду из кувшина. Пил и не мог напиться, как будто жар снедал его изнутри. Уж не заболел ли? И тут он снова услышал тот самый женский стон, что мучил его во сне, шел он откуда-то из-за стенки. Слобо прихватил со стола светильник и направился к дочерней собе. Пес во дворе тихо поскуливал, а лошади беспокойно храпели.

В собе было темно. Все дочки лежали на лавках, никого кроме них тут не было. Две младшие: подросшая, скоро тоже заневестится, Станка, и еще малая, но уже догоняющая сестер Десанка – спокойно спали. И только одна, Бранка, во сне вся разметалась и жалобно стонала. Она то крутилась на лавке, то протягивала руки перед собой, будто пытаясь обхватить что-то, тяжело дышала и звала… Кого? А, черт, не разобрать.

«Замуж, срочно замуж! – говорил про себя Слобо, покидая собу. – Деток рожать, хлеб печь. Всё, как заведено испокон веков. А может, сглазил кто девку? Ох, найду я тебя! В монастырь бы ее отвезти, там любой сглаз сойдет. А если заболела, моя ягодка?» С этими мыслями Слобо вернулся к своей лавке, ткнул в бок Йованку, разлегшуюся мало что не поперек, откинулся на подушку и снова заснул. В последний миг он вспомнил, что вроде бы хотел ночью сходить посмотреть, что делает этот самый Вук, или как там его, в кузне, но даже на то, чтоб обдумать это, сил уже не осталось. Утром, всё утром.

Наутро у них появился еще один клинок с узорчатым лезвием, число стальных заготовок сократилось ещё на одну, а горн по-прежнему оставался холодным. Йованка пошла наводить порядок на баште[61], Бранка со Станкой отправились на чесму[62] за водой. В куче осталась только младшенькая Десанка, мела пол. Староста решил заговорить с ней:

– А что, Бранка не говорила, есть ли у нее кто? – спросил он у нее как бы невзначай.

Но Десанка была не так проста, чтобы раскрывать сестринские тайны:

– Не знаю, тата[63], она ничего мне не сказывала.

– Ну а когда меня нет, с кем-то она ходит встречаться? Павле там? Или Деян?

– Не видала я.

– А по ночам она чего шалит?

– Не знаю, тата, я сплю ночью.

Когда Слобо с сыновьями собрали инструмент во дворе и таки собрались идти в поле, старший показал рукой на дорогу. Там появились всадники, с саблями и длинными ружьями, – с дюжину их было. «Ну вот и закончилась спокойная жизнь, – подумалось старосте. – Кто бы то ни был». Слава Богу, когда всадники подъехали ближе, стало видно, что это свои, гайдуки. Впереди на добром коне ехал воевода Яков Ненадович, правая рука самого вождя Караджорджи. Следом, чуть погодя – братья Недичи из Осечны, через которых к ним и пришел заказ на сабли. У Слобо рот так и открылся. А когда закрылся, то староста испустил пронзительный крик:

– Йованка! Гости к нам! Да какие гости! А ну быстро собирай угощение. И оденься понаряднее. И кафу, кафу вари. Десанка! А ну быстро за Бранкой и Станкой беги, пусть помогают матери! Милан, Богдан! А ну несите столы сюда, под сливу! Да нет, в куче все не поместятся. Давайте-давайте! И лавки!

Спокойная только что куча за миг превратилась в разбуженный улей. Сам Слобо с младшим ставил во дворе столы, лавки и даже сундуки, чтобы всем гостям места хватило. Десанка стелила на них вышитые скатерти, которые доставались по праздникам, и расставляла посуду. Милан тащил из подпола бочонок с краставцами, а Богдан – бутыли отменной сливовицы. Старший же сын был послан в сушару[64] за пршутом. Йованка только и успевала, что резать и выкладывать на большие блюда закуски мезе. Бранка наливала в кувшины воду и протирала чаши. Станка лила в плошки мед багрема, Десанка – несла во двор поднос с чоканчичами и маленькими глиняными чашечками – для кафы. Повсюду царила суета. Шутка ли, такие гости!

Гайдуки подъехали к куче старосты, неторопливо спешились, привязали коней к забору и прошли к куче. Староста уже встречал их лучезарной улыбкой. За его спиной красовались столы с мезе, чоканчичами и бутылями сливовицы, а у входа в кучу сгрудились домочадцы: сыновья умылись да подпоясались, женская часть породицы пестрела яркими лентами и платками, новыми сукнями и чистыми передниками. В руках Йованка с Бранкой держали подносы со слатко, и стоило гостям войти во двор, как они начали с поклонами обносить их. Вопреки ожиданиям, старинное приветствие прошло на удивление спокойно. Гости поставили свои ружья у стены, выпили воды и вкусили меда. Десанка побежала за главным и самым дорогие угощением – кафой и бережно хранимым запасом ратлука[65]. Гости расселись за столами, достали свои лулы[66] и закурили.

Выглядели гайдуки внушительно, что и говорить. Сельские мальчишки облепили забор, чтоб только глянуть на чудо эдакое. Будь Слобо столько лет, сколько им, его б тоже от гайдуков не оттащили бы. Ведь только у них были длинные ружья и большие сабли, а за дорогим поясом у каждого красовались ножи, ятаганы, пистолеты и пороховницы. Антерии[67] на них были красными, обшитыми золотым галуном. Но главное – вот эти сукни, как их называли – подеи[68], скроенные по греческой моде. Непонятно было Слобо, зачем мужикам поверх шаровар носить такие сукни, которые еще не всякая баба наденет, разве что цыганка какая. Белые, как снег, летящие на ветру, с четырьмя сотнями складок. Но считалось, что это красиво, хотя сам староста такого бы в жизни не надел на себя. Тьфу, гадость какая! На взгляд старосты, шло это мужикам, примерно как магарцу кутлача[69]. Но разве кто-то интересовался его мнением? Гайдуки расселись, складки их подей живописно легли на лавки.

Яков Ненадович был еще не стар, невысокого роста, но силища в нем жила неимоверная. Он поприветствовал старосту и поблагодарил за гостеприимство. Слобо уже как-то видел его мельком в Лознице. Турки спали и видели, как они изловят хозяина Бранковине, но вот незадача – воинов у него было не менее чем у них, да и какие это были воины! Не чета башибузукам[70]. А потому турки только глядели, как он разгуливает по базару в Лознице, да слюни пускали. Братьев же Недичей из Осечина, Глигорие и Димитрие, староста знал хорошо, частенько наезжали они в Лешницу, то овес брали, то пшеницу, а то и стальные полосы подвозили.

Пока Йованка поила гостей кафой и угощала ароматным ратлуком с розовыми лепестками, вокруг двора собрались другие селяне и непременные кум с кузнецом. Для них была хорошая весть – третьего дня гайдучье войско во главе с Яковом Ненадовичем взяло Вальево, главный город одной из нахий. И первый тост сливовицы был за это славное дело. Второй тост подняли, не чокаясь, за Алексу Ненадовича, отца Якова, умученного турками на сечи кнезовой. Хороший был человек, всеми уважаемый, земля ему пухом. Третий же тост был за победы грядущие, ибо поведал им воевода о том, что он с войском своим намеревается штурмом брать Шабац, главный город другой нахии. И тогда вся западная часть Белградского пашалыка переходила к ним, простым сербам. А вождь Караджорджа тем временем ушел дальше на восток, брать другие города, и уже к Белграду, по слухам, подбирался.

Всё это были добрые вести. Но с другого бока… Восставшие не хотели оставлять у себя за спиной турецкие посты по эту сторону Дрины, поэтому решено было сжечь хан в Лознице. Дело это было доброе, хорошее дело, но вот как бы не навлекло это на всех тут гнев дахий.

Пока звенели чоканчичи, а кинжалы поддевали кусочки пршута, обо всем и договорились, что старосте сделать потребно. Всё было именно так, как он и предполагал. Отделаться бы только этим! От него просили людей. Впрочем, добровольно изъявивших желание. Таких в селе хватало. Да что там далеко ходить – оба старших сына старосты уже били копытами в землю, как кони. И других желающих испытать крепость турецкого оружия немало было. Условились, что через неделю, когда селяне вспашут свои поля, отряд братьев Недичей скрытно прибудет в село, заночует здесь, староста даст им всё, что потребно. А на следующую ночь они направятся в Лозницу на штурм тамошнего хана со всеми засевшими в нем турками. План был хорош, старосте он нравился своей простотой и тем, что восставшие ограничивались покамест небольшими поборами с селян. С другого бока…

К радости старосты Яков Ненадович отказался отобедать у него – а то попробуй, накорми такую ораву! – сославшись на необходимость заехать в другие села у Цер планины. И уже перед самым отъездом Димитрие Недич спросил, удалось ли что сделать с теми заготовками, что прислали они недавно.

– Конечно-конечно! – ответил Слобо и вытолкнул вперед кузнеца.

Петар был не робкого десятка. Он вышел вперед и развернул перед гайдуками тряпичный сверток. В нем были два клинка. На одном из них, вчерашнем, уже красовалась простая рукоять. Димитрие взял клинок и начал его рассматривать и ощупывать. Видно было, что он озадачен. Предводитель гайдуков слегка погнул клинок в разные стороны, поскреб ногтем разводы на нем.

– Какую добрую саблю ты выковал, кузнец! Это ж челик. Всё равно, что дамасская сталь.

– Ну так а я что говорил! – кузнец сиял так, будто сам сварил ее.

– А ну дайте-ка, я ее испробую!

Димитрие взял саблю, отошел на несколько шагов и рубанул по молодому деревцу, росшему у забора – и оно упало, рассеченное пополам. Раздались восхищенные голоса. Вернулся гайдук к столу, ударил по медному кувшину – и рассек его на две равные части. Одобрительный гул усилился. Наконец, положил гайдук на старый пень, где обычно мясо рубили, монету, рубанул по ней и… Те, кто стоял близко, кинулись искать ее в невысокой еще траве. Нашли. Монета была разрублена пополам, ровнешенько.

– Доброе оружие. Берем его. Вот тебе за работу, – в руку старосты лег кошель, в котором позвякивало. – А ты нам еще новое наделаешь, как и договаривались.

Сам Яков Ненадович взял клинок в руки и дивился ему:

– Что ж прежде не слыхал я, что ты тут такие клинки куешь? – спросил он у кузнеца.

– Ну, как-то не выходило прежде…

Слобо незаметно ткнул Петара под бок:

– Это у него новый подмастерье появился, толковый малый из Шабца, он и подсобил.

– Тогда, староста, береги его, – ответил Яков, – нам оружия много понадобится, особливо такого. Да плати ему хорошо, не жадничай.

Староста кивнул.

– Может, покажешь его нам?

– Не стоит, уважаемый. Парень всю ночь трудился, а теперь отдыхает. А вот хорошо бы…

– Что?

– Когда возьмете Шабац, – а вы ведь сделаете это, я верю в наших славных гайдуков – не наведете ли справки: как там поживает отец нашего подмастерья, торговец оружием Ковачевич, здоров ли? А то парень сам не свой, далеко от дома оказался, такие дела…

– Это пренепременно, слово даю, – ответствовал Яков Ненадович, похлопав старосту по плечу.

Гайдуки уехали, староста вздохнул с облегчением. Слава тебе, Господи, всё прошло спокойно, никто ни с кем не подрался, никто никого не прибил, не сломан ни один забор, ни одну девку с собой не сманили. Всё оказалось не так уж и страшно. Накормить отряд братьев Недичей – накормим, кров дадим, клинки будут, дайте только время. А дукаты нам и самим пригодятся, на черный день. Вуку этому платить буду, как и договаривались, по дукату в месяц. Конечно же, клинки его стоят больше. Но уговор дороже денег.

Наутро Слобо как раз решил проведать гостя, спит он там или как, и пока шел, увидал еще одно примечательное зрелище. У дороги стояла Любица в окружении товарок и что-то оживленно им рассказывала, разводя руками. Товарки слушали ее, охали и ахали, и настолько увлечены были сим занятием, что не сразу заметили подошедшего к ним старосту.

– А мне расскажете, что там у вас? – гаркнул он, и бабы с писком расступились.

Одна Любица стояла и нахально глядела старосте прямо в глаза.

– Поведай, соседушка, много ли пастромки[71] нынче поймала? Крупна ли? А может, и младица[72] попалась? Когда на жареху пригласишь?

– Бог с тобой, Слобо, откуда ты взял, что я на рыбалке была? Я с удочкой отродясь не ходила.

– Ну прости, соседушка, показалось мне, что ты подругам вещаешь про то, какую большую рыбу ты выудила в речке. И руками разводишь, точно как рыбак.

Тут бабы заржали, как кобылы на случке.

– Да ладно, Слобо, тебе всё померещилось. Мы просто болтали.

– А к себе-то как, пригласишь как-нибудь вечерком? – спросил староста у Любицы. – Хоть на пастромку, хоть так…

– Как-нибудь может и приглашу. Но не сегодня.

Сказала так лепотица и резко отвернулась, вильнув подолом сукни. Ах, Любица! Мало тебя муж твой Драган, царствие ему небесное, вожжами хлестал, пока жив был. Мало. А теперь и некому.

Но тут явился Петар, торжественно несший новую саблю – он так и ходил с ней по селу, и вид у него снова был одуревший.

– Ох, сейчас начнет опять свою саблю показывать, – загомонили бабы. – Да ты не ту показываешь, другую, другую давай!

– Цыц, глупые бабы! – отмахнулся от них кузнец и засмеялся. – Вы своими куриными мозгами даже и помыслить не можете, что это такое у меня в руках.

Бабы засмеялись. А Любица даже передумала уходить.

– Вот он, красавец! – кузнец откинул тряпку и любовно погладил клинок. – А хотите, покажу то, что не показали гайдуки вчера?

– И что это они нам не показали-то, а? – смеялись бабы. – Чего мы там у них не видали?

– А вот что. Какая-нибудь из вас готова пожертвовать мне свой платок?

Бабы замялись.

– Возьми мой, – сказала Любица, снимая с головы косынку.

– Уверена? Подпорчу ведь. Жалко вещь.

– Для такого дела не жалко, – ответила Любица.

Вот и пойми этих баб!

Петар тем временем подкинул платок вверх, плавно принял его на острие клинка и оп! – сделал резкое движение рукой, рассекая платок надвое. Лоскуты упали на траву. Все ахнули.

– Ах, – тоже вздохнула Любица, поднимая то, что осталось от ее косынки, и прижимая лоскуты к груди.

И показалось Слобо, что вовсе не по ней она вздыхает.

Такая и пошла у них жизнь. По утрам кузнец приносил новый клыч с узорчатым клинком, краше прежнего. Горн так и стоял холодным. Вук отсиживался где-то, его почти и не видать было. Целыми днями Слобо, как проклятый, пахал в поле и на баште. А под вечер оказывалось, что Бранка ходит сама не своя, зацвела слива во дворе, а отряд братьев Недичей объявится в Лешнице со дня на день.

Однажды утром застал Слобо дочку свою в куче, та молча замешивала тесто для гибаницы[73]. Решил староста наконец поговорить с ней:

– Что ты такая грустная ходишь, ягодка моя? А то вдруг улыбаться начинаешь невпопад?

– Я не грустная и не радостная, тата.

– Но я же вижу, с тобой что-то творится. Не таись.

Бранка молчала, личико ее заливал алый румянец. Нет, все-таки староста не ошибся, тут были дела сердечные.

– Ягодка моя, скажи, кто из парней похитил твой покой? Кто этот негодник – добрым девушкам голову морочит, а сватов до сих пор не прислал?

– Ах, тата, ну какие сваты! – закричала Бранка чуть ли не в слезах, закрыла лицо вымазанными в муке руками и выбежала из кучи.

Слобо побежал было за ней, но на крыльце его остановила Йованка:

– Не надо, Слобо, пусть девочка успокоится.

– Но она…

– Не надо!

– Вот дивлюсь я тебе, жена моя. У дочки вон… а мы…

– Слобо, ну поверь мне. Не надо ее сейчас трогать. Если ей кто-то нравится, пусть сама решит, потребен ей такой жених аль нет.

– Но…

– А вдруг это не совсем такой жених, какого хочешь ты?

Староста встал, как вкопанный. А жена у него была не такая уж и глупая. Конечно же! Как он сразу-то не догадался! Тот, кто лишил его любимую дочку покоя, был либо влюблен в другую девушку, либо уже женат. Вот оно что! Тогда и впрямь бедную не надо было трогать, пусть забудет всё это да поскорее. Вот закончатся сейчас все эти восстания, соберем урожай и выдадим замуж лепотицу. Да хоть за Павле, из него добрый муж будет. А все эти дела сердечные…

Размышления старосты прервал сосед Небойша, резво, козлу в пору, пробегавший мимо двора.

– Эй, сосед, куда торопишься? – поинтересовался Слобо.

– Не поверишь, – прокричал Небойша срывающимся голосом. – Там такое! Бабы передрались. Всё село сбежалось!

Этого староста допустить ну никак не мог. Подравшимися попервоначалу были Любица и ее давняя товарка Адрияна, жена Миомира, троюродного брата Слобо. Когда староста оказался на месте драки, то узрел, как Любица с криком «не отдам его тебе, курва!» схватила Адрияну за косы и со всей силы дернула за них, отчего подруга ее завалилась вперед. Но не осталась в долгу и, падая, ударила обидчицу ногой в живот, прокричав при том «сама ты курва!» Любица взвизгнула и вцепилась сопернице в морду когтями. Та, в свою очередь, повалила ее на землю. Обе покатились по пыльной дороге, обзывая друг дружку нехорошими словами и не обращая внимания на то, что поглазеть на них собралось уже полсела.

К ним подбежали другие бабы и попытались было разнять, но тут же сами очутились в этой куче мала. Староста никогда такого прежде не видал и даже представить себе не мог, что такое бывает. Бабы, ну и дурищи! То ходят за ручку, водой не разольешь их, а то вдруг вцепляются друг дружке в волосья. В общем, прав был святой отец, когда говорил, что две женщины – это склока, а три – уже разврат. Чтобы не стать посмешищем всей округи, староста решил побыстрее покончить с этим безобразием:

– А ну-ка, мужики, надо разнять их!

Мужики кинулись растаскивать дерущихся. Вывалянные в пыли, в порванных рубахах и сукнях, с торчащими по все стороны волосами, бабы продолжали сыпать друг в дружку ругательными словечками вроде вештицы[74] и дроли[75]. Стыдоба-то какая! И что это бабы все как с цепи сорвались? Не поделили чего?

Раскрасневшихся драчуний уводили под руки их мужья и соседи. Слобо радовался, что хотя бы из его породицы никого в той куче не было, а то б пришлось ему браться за вожжи.

Вечером за сливовицей и чевапчичами[76] он пытался разобраться, что ж такое творится в их такой милой и спокойной Лешнице. Потому что восстание восстанием, но бабы – они ж куролесят безо всякого восстания. Обычно знающий все сельские сплетни кум Сречко вещал:

– Языками они зацепились еще возле чесмы. Слово за слово, одна другую обозвала курвой, и понеслась…

– А с чего это они взбесились-то? Вроде подруги?

– Да точно не знает никто, но слушок идет в селе… – кум воровато оглянулся, не слышит ли кто лишний его слова, – что Любица эта… спуталась с этим… Вуком, который кует нам клинки.

– Не разжигая горна, – добавил кузнец.

– Ну не знаю, горн он может и не разжигает, а что другое вон разжег, дай Боже.

– Это да… – протянул староста, глотая сливовицу и морщась.

Так вот, оказывается, кто во всем виноват. Старосте теперь казалось, что он чуял, как будет, с самого начала.

– Ну ладно, Любица спуталась, с нее станется. А остальные что? Адриянка? Добрая ж баба была, муж вот у нее…

– Отходил ее сегодня порядочно. А толку?

– Так вот она-то что?

– Да вроде, она тоже… с этим Вуком…

Господи Боже! Вот чем, чем село наше заслужило позор такой?!

– Дело вроде так было, – кум прокашлялся и продолжил. – Любица-то к нему в шупу за кузней чуть ли не с первого дня бегала. Мол, покушать принесу, сливовицы и прочая. Ну и вроде там всё у них и сладилось. А тут уж не знаю, как и где, а заарканил он и Адрияну тоже. Ну, а они ж с Любицей товарки, языки как помело, друг дружке всё и выболтали у чесмы. Тут и началось…

Слобо с кузнецом только и делали, что ухмылялись да подливали сливовицы в чоканчичи. А кум не мог остановиться:

– Говорят, как только заходит солнце, этот самый Вук приходит к Любице в кучу, она затворяет за ним дверь, и начинается такое, отчего все стены ходуном ходят.

– Ну ты скажешь, кум, ходуном, – прервал его Слобо. – Это что ж делать надо? Чтобы бабу отходить, кучу шатать не надобно.

– Вот за что купил, за то и продаю, – огрызнулся кум. – Старая Сенка шла как-то ночью возле Любицина дома, и видела…

– Да что она там видеть могла, она наполовину слепая и глухая.

– Знаешь, Слобо, такое и слепые, и глухие приметят.

– Послушай, кум, ты мне голову не морочь. Как он может по ночам посещать Любицу, ежели он все ночи напролет кует тут нам сабли? И Петар говорит… Петар, ты слышишь? – кузнец решительно кивнул головой. – Говорит, что работа эта на всю ночь, а то и больше. Чем крыть будешь?

– А давайте пойдем и проверим! – кузнец стукнул кулаком по столу. – А то что же это получается?

Что получается совершенное безобразие, было и так уже ясно. Но предложенный Слобо способ выяснить, наконец, подноготную этого городского, пришелся всем по нраву. Надо нынче же ночью пойти к Любице и проверить, так ли всё обстоит, как люди говорят. И если Вука этого удастся поймать там на тепленьком, тут же и поговорить с ним серьезно, по-мужски. Дескать, мы тебя, мил человек, брали в кузню, клинки ковать, а не баб наших охаживать. Ну и засветить ему пару раз. Только несильно, ему еще работать надо.

Кум и кузнец шумно, стуча кулаками по столу, поддержали этот план. По мнению Сречко, он был не хуже того, что задумал вождь Караджорджа относительно Белграда. Решено было позвать с собой двоюродного брата Слобо и еще парочку соседей, для острастки обнаглевшего чужака. Кум взялся подсобить, позвать их. Баб и девок отправили спать. Чтобы самим не заснуть, налили себе еще по чоканчичу. Слобо выставил на стол вчерашнюю гибаницу и остатки запеченного поросенка, а потом и вовсе покусился на драгоценные запасы кафы.

К полуночи они с Петаром все равно захмелели и заснули, привалившись друг к дружке, но кум разбудил их. Вышли во двор. Ночи были еще прохладными, изо рта шел пар. Пришлось накинуть кожух. Любица жила на другом конце села. Темнота была – хоть глаза выколи. Холодный ветер дул с Цер планины. Гулко шумели сосны.

У любицыной кучи их встретил соседский сын, они с братом несли дозор. Собак собрались было прикормить, чтоб не лаяли, да только те сами попрятались по закоулкам, тихонько скулили и на еду даже не смотрели.

– Ну что? – спросил у парня Слобо как можно тише. – Там он?

– Да вроде, – ответили ему, но как-то неуверенно.

– Кто-то хоть видел, как он туда вошел?

– Не видели, врать не станем. Но он там, внутри.

– Откуда ж вы знаете?

– А ты послушай!

Слобо тихонько подкрался к куче, к приоткрытому окошку, и стал слушать. Не зря говорил святой отец, что, мол, слышащий да услышит. Слобо и услышал. Тот самый стон, который баба издает, когда она с мужиком милуется. А Любица уж старалась на все лады: и постанывала, и вскрикивала, и говорила что-то, будто в бреду. Всё это странно напомнило старосте то, что он слышал недавно во сне. Внутри у него все похолодело. «Неужто это он? – подумалось старосте. – Тогда чего ж мы ждем?!»

Они ворвались в кучу, вышибив дверь. Соседские сыновья посланы были караулить под окна. Внутри было темно, не разобрать, что к чему. Во тьме вошедшие наткнулись на какие-то вещи, повалили лавку, с полок что-то посыпалось им на головы. А вот и Любица. Одна, с ней вроде нет никого. Хороша чертовка! Светильник еле освещал ее, и она казалась в тот миг особенно красивой – в одной рубашке из тонкого льна, открывающей грудь, с рассыпавшимися по плечам волосами цвета прелого сена и влажными блудливыми глазами.

– Что вам здесь надо?! – закричала она пришедшим, ничуть не смутившись. – А ну пошли вон!

Губы ее алели особенно ярко, а на щеках разлился греховный румянец. Ах, Любица!

– А ты не кричи, Любица. Мы за твоим полюбовничком пришли, дельце к нему есть.

– Прочь, прочь от меня! – орала Любица, пытаясь натянуть ткань рубашки на свою пышную, как погача, грудь. – Кто меня тронет, тому не поздоровится!

Сказала она это с такой уверенностью, что мужики замерли. Вдруг со двора раздались какие-то крики, вспыхнул яркий свет. Наскочив на кого-то во тьме, Слобо выбрался наружу и глянул в сторону крыши, куда в ужасе указывали соседские парни. Такого ни староста, ни кто-либо из пришедших навестить Любицу этой ночью, не видывали в жизни. Над трубой с шипением и треском зажегся огненный шар, разбрызгивая во все стороны жидкое пламя. Искры снопами посыпались на крышу из дранки.

– Ай, сейчас займется! – закричали внизу. – Выводите, выводите всех из кучи!

Но – вот чудо! – ничего не занялось. Дальнейшее было неописуемо настолько, что селяне вместе со старостой только глаза повыкатывали да рты пооткрывали. Огненный шар со свистом поднялся вверх и взорвался над крышей, окатив всех волной жара. И из этого пламени вылетел он, крылатый огненный змей. В легендах и песнях не напрасно прозвали его Огнезмием. Как и положено змею, тело его, длинное и чешуйчатое, было будто соткано из огня. Со стороны казалось, что оно светится как горящий костер, если туда не пожалеть дров. У змея наблюдались также морда с шипастыми наростами, когтистые лапы, крылья и длинный хвост. На какой-то миг Огнезмий завис над ними, горя и плюясь жидким огнем, а потом со свистом устремился куда-то ввысь и растаял на глазах, сверкнув напоследок, как молния.

– Эта… – пытался сказать что-то Слобо, показывая рукой вверх и подбирая слова, но они никак не хотели подбираться. – Эта…

А потом заговорили все и разом.

– Господи, Боже! – кум перекрестился. – Да никак это черт али кто?

– Дело тут нечисто. Пусть святой отец…

– Так выходит, Любица наша с нечистым знается?

– Да никакой это не черт, вот еще чего удумали! – вклинился в их бухтение женский голос.

Это Любица вышла на крыльцо, кутаясь в шаль.

– И отцов ничьих звать не надо. Зря вы ко мне вломились, да теперь уж…

– Любица, а, Любица, что ж ты творишь-то? – послышались голоса. – Знаешь, что мы с тобой за это…

– А вот попробуйте, он вам всё село спалит тогда.

– Но… как… – староста всё пытался подобрать слова. – Как ты вообще можешь так, а, соседушка? Вроде сколько лет бок о бок живем. На кафу к тебе заходим. И что? На всех нас беду накликать хочешь? И как нам с тобой поступать теперь?

– А ты лучше за дочкой своей присматривай. За мной не надо, ты мне не отец и не муж, – огрызнулась Любица.

От этих слов у старосты подкосились ноги. Догадка в его голове выросла и окрепла, превратившись в уверенность. Не говоря ни слова, он развернулся и побежал в сторону своей кучи. А бежать было неблизко, на тот конец села. Староста бежал – и останавливался, дабы перевести дух, а потом снова бежал. Остановки становились всё дольше и дольше, а бег всё более походил на небыстрый шаг. Кум и кузнец увязались за ним, но подотстали, – всё ж таки, не козлы какие, чтоб по горам скакать.

Сильно запыхавшись, прибежал староста к своей куче. Тут было темно и тихо, над крышей не летали никакие Огнезмии. Слава Богу! Но с другого бока… Когда староста вошел к себе во двор, у него похолодело внутри – пес, его пес, который заливисто лаял на все село, стоило чужакам подойти близко, опять забился в щель сарая и там жалобно поскуливал. Вот оно!

Слобо вбежал в кучу. Внутри было темно, но ему не нужен был свет, здесь он нашел бы любой горшок с закрытыми глазами. С другого бока, масляную лампу взять не мешало бы. Староста рванул сразу в девичью собу, отворил дверь и… Дочек не было! Сердце упало куда-то вниз и затрепыхалось в пятках. Но кто-то лежал на лавке, накрытый покрывалом. Слобо сдернул покрывало и… В слабом свете масляной лампы он увидел, что это его жена. Слава Богу! Йованка была слегка напугана и пыталась закутаться в край покрывала.

– А ты что здесь? Где девочки?! – налетел на нее Слобо.

– Да что ты! Что случилось?

– Девочки, девочки где?

– Да уймись, окаянный! Ничего не случилось с девочками. Спят они на нашем месте. Меньшая пожаловалась, что ей тут страшно спать, сны жуткие снятся, про огненных змей каких-то, вот и попросилась на мое место. Ну я их всех троих на наши лавки и отправила, а сама сюда – дай, думаю, погляжу, что то за змеи… Эй, ты что?

Слобо тихо осел на пол. Змеи, значится. Ведь с самого начала он как будто чуял, что добром это не кончится. Что чужак опасен. Что было в нем что-то… не то, недоброе и даже не людское… Ну вот, во всем оказался прав старый Слобо. Только теперь что делать-то? Хорошо, дочки спасены. А если? Этого Огнезмия теперь и пальцем не тронь. Еле-еле Слобо добрел до крыльца, подышать ночной свежестью.

Наконец добежали неразлучные кум с кузнецом и плюхнулись подле старосты на крыльцо. Вид у них был тот еще. Староста почуял просто-таки необходимость закурить. Он сходил в кучу за лулой и раскурил ее. Увидев это, кум с кузнецом последовали его примеру – лулы свои они всегда носили на поясе, как ножи.

– Как ты убежал, – начал кум, раскуривая лулу – эта вештица еще и смеяться начала, мол, про всё я знаю, у кого полюбовничек мой еще по ночам летает. Но это неважно, потому что он мой и только мой. В общем, молола всякую чушь. И что нам с ней делать?

– Да ничего она не знает, дроля проклятая. Вот ведь бабы! – ответил староста, сделав добрую затяжку. – А делать что? Может, в монастырь отправим? Пусть грехи свои замаливает?

Эта мысль показалась здравой. Оставалось только убедить в этом ополоумевшую бабу. Староста стукнул себя по лбу – ну конечно! Нечисть всякая не любит креста Господня! Надо будет всех своих свозить в монастырь Чокешину, благо не так уж и далеко. Игуменом там отец Константин, Слобо хорошо знал его. Вот такой был поп! Завтра сразу и отправимся.

– Сречко, а Сречко. Ты все знаешь…

– Ну ты и сказанул!

– Все-таки, кум. Слышал я как-то старинную песню… – староста выпустил изо рта облачко дыма. – Там было что-то про то, что где-то в горах есть развалины старинной кулы, в ней вроде живет какой-то злобный дух. Он заманивает к себе баб, и там их… Разумеется, обратно в село они потом не возвращаются. Правда ли то?

– Ну ты спросишь! А я-то откуда знаю?

– У тебя бабка старая, жива еще, спроси. Может, она знает, правда ли то или песнопевцы набрехали. А то что-то мне…

Наутро по всему селу только и разговоров было, что про ночные делишки. Новости разлетались из уст в уста, как горячие буреки, по пути обрастая столь ужасающими и бесстыдными подробностями, что кровь стыла в жилах и приливала к лицу. Так, говорили, что Любица притащила к себе в кучу самого черта, принявшего облик огромного змея с большим количеством хоботов. А когда мужики вбежали к ней, он как раз уестествлял ее всеми своими концами. Она же лежала под ним, опутанная хоботами, подмахивая и крича от счастья. Когда же нечистому приказали «изыди!», он превратился в огонь и пожег всех с кучей в придачу. Правда, это как-то не очень сочеталось с тем, что сама куча стояла целехонька, даром что искры так и сыпались на крышу. Слобо был готов поклясться, что видел это все своими глазами. Но при свете дня на дранке не было ни одной подпалины – староста не поленился, залез на любицыну крышу, но ничего там так и не нашел.

А после пришел кум от бабки своей. Та и впрямь не отпиралась, что песня старинная и что пели ее не просто так. Вроде когда-то в стародавние времена на Цер-планине уже творилась всякая чертовщина, и что там до сих пор сохранились развалины кулы, откуда являлся нечистый дух и начинал посещать женщин в селах у подножия. На вопрос же, что со всем этим делали в стародавние времена, бабка не ответила ничего толком. Сказала лишь, что для отваживания нечисти нет средства лучше, чем обложить кучу веточками рябины, повесить всюду подковы и нарисовать на стенах кресты.

Слобо не очень-то верил во все эти штуки, но на всякий случай сделал так, как сказала кумова бабка. Они пошли с сыновьями в лес, надрали там веток рябины и обложили ими всю кучу. Потом взяли у кузнеца несколько старых подков и развесили их повсюду. Ну и намалевали углем кресты на стенах кучи. Оно может и не Бог весть что, но хуже от того никому точно не станет. Соседи, узрев это, тоже побежали за рябиной, подковами и углем. Ну что ж ты будешь делать!

Любица засела у себя в куче не хуже, чем турки в Шабце, носа со двора не показывала. Оно и понятно. Народ на нее зуб имел, иные порывались спалить ее кучу вместе с ней самой, но страх пока удерживал людей – а ну как полюбовничек ёйный сам их попалит в отместку? Сам же полюбовничек тоже не особо разгуливал по селу: выковал своим бесовским колдовством очередной клинок – Петар с утра забрал его в кузне – и завалился, как обычно, в шупе отсыпаться. Конечно, после такой-то ночки! И никто не осмелился потревожить его сон.

На другой день пораньше Слобо запряг волов в телегу, усадил в нее Йованку с дочками да взял в руки вожжи. Сыновья шли за телегой пешком, до монастыря было не так уж и далеко.

Монастырь Чокешина – святое место. Игумен говаривал, что тут была задужбина[77] самого князя Милоша Обилича, того самого, что убил турецкого султана на Косовом поле, распоров ему ножом брюхо до самого подбородка. За князя Милоша староста был готов порвать горло кому угодно. Мало того, что это был герой, каких свет не видывал, да еще и родом из этих мест, с той стороны Цер планины. Там и теперь из горы вытекал источник, который в народе называли Милошева Баня. А в самом монастыре, в храме тамошнем, Милош как святой был изображен на стене, в шлеме, на коем красовался дракон – в честь Ордена Дракона. Староста многое про то готов был рассказать, да он и рассказывал – детям своим, а еще и внукам расскажет. Сам же он слышал от деда своего – и про князя с подвигом его, и про Орден Дракона, и про задужбину.

Тихо и благостно в Чокешине. Птицы поют, большие старые липы шуршат ветвями на Липовом холме, ладаном пахнет в храме. И вроде как и нет совсем никакой нечисти в мире – что турок этих, что змеев огненных. Ехал староста в монастырь с твердым намерением подойти к игумену да рассказать всё, как есть. Но сперва заробел, а потом… С другого бока, если вдуматься, – ну что игумену за дело до бабских проделок срамных? Скажет, что, мол, молитесь почаще (а сам Слобо молился не так, чтоб очень часто), поститесь (а Слобо и тут нечем было похвалиться – нынче пост был, а он намедни скоромного откушал), Бог от греха-то и сбережет. Эх, если б сберегал он! Так что помолиться они помолились, свечки за упокой да за здравие поставили, пожертвование сделали, по Липовой тропе прошли, святой водицы из источника испили – ну и до кучи.

А как вернулись в Лешницу – так тут же гайдук препожаловал, от братьев Недичей. Мол, жди, староста, в ночь будем у тебя. Тут всё и завертелось. Слобо даже рад был, что за всей этой беготней не до чертовщины стало. Гайдуки были отправлены на ночлег по кучам. Кони стояли во дворах, накормленные. Оружие было наточено. К себе староста взял на постой самих братьев Недичей. Девчонок от греха подальше загнал спать, хотя оба брата, Глигорие и Димитрие, были давно женаты. Для них накрыт был стол: мезе, сливовица, чорба, запеченный в углях поросенок, всё как положено. А после на убранном столе развернут был старый платок, в котором принес кузнец новые сабли, выкованные Вуком в привычной уже манере, с узорчатыми клинками. Смотрели на них братья, трогали руками заточку, гнули – и только языками цокали: «Добрый, добрый челик!»

Ввечеру другого дня гайдуки покинули село и обходными тропами направились к Лознице. С гайдуками пошли и парни из села, среди прочих – старшие сыновья Слобо, Милан и Богдан. Ушел и Павле, ухажер Бранки, с горя, видать. Слобо целый день собирал сыновей и даже думать о том, что кто-то из них может не вернуться, не хотел. Йованка смахивала слезу украдкой, заворачивая им в полотенце лепешки и сыр. Уходили ненадолго, много класть не надо было, но мать всегда мать, вместо двух дней всегда положит на неделю. Перед выходом Слобо еще раз глянул на сыновей, проверил, заточены ли у них ножи, перекрестил.

– Ну, с Богом!

Когда они шли со двора, Йованка прислонилась к мужу и уже не могла сдерживать рыданий.

– Не плачь, – успокаивал ее Слобо, – это мужчины, они должны уметь держать оружие в руках.

Страхи и впрямь оказались напрасными. На другой день пришли добрые вести. Лозница торжествует. Под утро в город вошел отряд гайдуков с ополченцами, местные сербы тоже на месте не сидели, похватали свое оружие – и на главную площадь. Турецкий хан был сожжен дотла, сопротивлявшихся турок прибили. Всех этих субашей и сейменов с мордами, что в дверь не пройдут, вытащили на площадь и посадили в хлев со свиньями. Ну и визгу было! Были отпущены все сербы-пленники и взята добыча – сундук с дукатами, у людей отобранными. Людям их уже не вернешь, пойдут теперь на ружья, порох да пушки. Повсюду был праздник, люди поздравляли друг друга, подносили слатко и ракию в любом дворе, девушки целовали гайдуков прямо на улице, а те ездили по городу и стреляли вверх из ружей.

Милана и Богдана вместе с другими парнями из Лешницы отпустили не пару дней домой, а потом гайдуки с ополчением уходили на Шабац. То-то праздник был в селе! Парни были молодцы, их встречали как героев. Не посрамили честь уроженца этих мест, Милоша Обилича. Вернулись сыновья старосты с новенькими турецкими ятаганами на поясах, и у каждого было по паре дукатов в кармане. В эти дни в селе только и успевали, что резать ягнят да сменять на столе одни блюда другими. Но это были добрые хлопоты. Староста даже за Бранку перестал тревожиться – она металась между кухней и сушарой, то погачу с лепешками пекла, то воду таскала, в общем, не до сердечных дел ей было. Ну и славненько.

Но вот ополченцы снова ушли, и на селе стало тихо. Поля были вспаханы и засеяны. Слобо с младшими пилил старые ветки в саду, а во дворе, наконец, зацвела яблоня, а все склоны Цер планины покрылись белым облаком цветов. Мирис их растекался повсюду, как дорогие благовония с Востока, о которых только и мечтали все лепотицы. Стало совсем тепло. Слобо щурился на солнце, как кот, когда во дворе снова показалась неразлучная пара – кум Сречко и кузнец Петар. Слобо вздохнул и крикнул Йованке, чтоб несла мезе и чоканчичи.

На сей раз кум принес такие вести. В Лознице всё шло путем. Побили и изгнали всех турок, у торговцев ихних забрали товара немало. Продадут его – и всё пойдет на правое дело. В домах турок теперь посадят гарнизон, откроют заедницу[78], школу и больницу. Жаль только, каким-то туркам удалось-таки уйти за Дрину, в Боснию. Это было нехорошо. Доблестное же ополчение во главе с воеводой Яковом Ненадовичем направилось к Шабцу, чем там у них дело закончилось, пока неизвестно было. Но про восстание говорили все, что идет оно успешно, многие города взяты гайдуками либо сами перешли на их сторону, а вождь Караджорджа уже чуть ли не к Белграду подступился, как и обещался.

Выпили по чоканчичу за такое дело. За восстание, за сыновей своих да за успех начинаний добрых.

– Что там наш подмастерье, всё трудится? – спросил Слобо как бы невзначай.

– Куды ж ему деваться, трудится. Вон клинки новые куёт. Про них уже чудеса рассказывают, говорят, таких даже в самом Дамаске нет. Но как, как он их делает, чертяка такой?

– А давайте все-таки поглядим, а?

– Да ты что, Слобо!

– А что? Прямо сегодня ночью пойдем и проверим.

– Не боишься ты…

– Чего бояться-то? Съест он нас что ли? Мы тихонько…

– А ну как снова Огнезмием обратится? И спалит всё село?

– А мы его крестным знамением осеним, его вся нечисть боится.

Довод подействовал. Тем более что желание узнать, откуда Вук этот берет свои чертовы клинки, не только не пропало, но даже усилилось. Договорились днем хорошенько выспаться, вечером встретиться у старосты, оттуда тихонько перейти в кучу кузнеца, а уж там… Загадывать было как-то боязно. Как кривая вывезет.

Так и поступили. Слобо выспался, на закате его разбудила Йованка. Встал он, попил отвара липового, и сидел, ждал, капли сливовицы в рот не брал. Пришли кум с кузнецом, как и было уговорено, тоже сели, друг на дружку смотрят. А ночь безветренная выдалась, лунная, на дворе светло, как днем.

– Ну что, тронулись?

– Тронулись.

Тихо было возле кузни. Старосте показалось даже, что там и нет никого, но тут заметил он, как из приоткрытого окошка виднеется свет. Затаив дыхание, заглянули они в приоткрытую ставню. А там… В кузне тоже темновато было, горн не горел, лишь тусклый свет шел от наковальни, где лежала стальная полоса из присланных братьями Недичами. Подле наковальни стоял он, этот чужак, назвавшийся Вуком, а на самом деле – то ли змей, то ли черт. Стоял и глядел на полосу. Потом поднял над ней руки – свет усилился. Поднял он руки выше – и вот, заготовка поднялась за ними и повисла над наковальней. Краем уха слышал Слобо, как кузнец сглатывает слюну.

Огнезмий развел руки – и стальная полоса закрутилась, причем с каждым поворотом свет вокруг нее разгорался всё сильнее, пока не стал нестерпимо ярким. Сама же сталь начала претерпевать удивительные перемены: Вук растопырил пальцы – и она выгнулась, складываясь в петлю, будто это и не сталь вовсе, а мягкое тесто для бурека; он сжал руки в кулаки – и петля опять слилась в ровную полосу, шипя и разбрызгивая жидкий огонь. Будто бы живое солнце парило над наковальней, подчиняясь движению его рук. Завороженные, все трое потеряли дар речи.

И тут кузнец икнул. Громко, как магарац. Стальная полоса остановилась ни миг, Огнезмий повернул голову в сторону окна, зыркнул оказавшимися внезапно красными глазами и… Живое солнце в его руках вспыхнуло и взорвалось, как будто это была не кузня, а пороховой склад. Невидимой волной всю троицу вынесло от окна, кубарем покатились они по склону. Раздался знакомый свист, и вот уже над трубой парил он, Огнезмий, рассыпая искры. Расправил крылья, на миг завис над крышей и с треском устремился ввысь.

Слобо только и оставалось, как вспомнить самую простую молитву и повторять, истово крестясь: «Господи, помилуй! Господи, Помилуй!» Кум дрожал так, что у него зуб на зуб не попадал. Кузнец же застыл, будто каменный: не двигался, ничего не говорил и, казалось, даже не дышал.

– Он заметил нас? – только и смог выговорить кум.

– А как же не заметить, – злобно ответил Слобо, продолжая креститься. – Кто-то икает, как магарац.

– Что же… что же теперь будет?

– Ништа добро[79].

Слобо встал с земли, потирая ушибленные места.

– Ладно, что уж теперь. Видел так видел. Пойдем до кучи.

Они побрели вниз по тропинке. И, конечно же, представить себе не могли, что судьба уже поджидала их за ее поворотом. Эта самая судьба пришла к ним в обличии Миомира, мужа Адрияны, той самой подружки Любицы, с которой они не так давно подрались на радость всему селу. Благоверную свою он хорошенько отходил вожжами, и поговаривали, что за дело: шептались, что и она тоже спуталась с Вуком. Но сейчас на нем лица не было.

– Слобо! Петар! Беда! – заорал тот. – Хорошо, что вас встретил. Беда!

– Да что стряслось-то?

– Турки! Башибузуки! – Миомир остановился, чтоб отдышаться. – Сюда идут!

Сердце у Слобо опять упало и заколотилось где-то в животе. Столько всего – и за один день! Вот! Вот они, эти восстания и победы! Ведь с самого начала даже овце понятно было, что турки так всё это не оставят и придут мстить да свое обратно забирать. Ополчение ушло к Шабцу, а эти волчины тут как тут. Ну и что делать-то теперь? Где эти гайдуки в белоснежных подеях с четырьмя сотнями складок и шитых позументом антериях? Кто теперь защитит их?

Староста поспешил к своей куче, кум и кузнец бежали следом, а Миомир еще и добавлял:

– Из Добрича прибежал сын троюродной сестры. В таком виде, что смотреть страшно. Когда турки напали, он в окно выскочил да схоронился в кустах, а когда увидал, что они там творят, то дал деру без оглядки. Если подняться на холм, где старый яблоневый сад, оттуда видно зарево.

Впрочем, зарево было уже видно и отсюда, Слобо просто не замечал его прежде, о другом мысли были. Вона как, значит…

Насмерть перепуганный народ стекался к сельскому храму, где люди узнали об ужасной судьбе их соседей и родни из Добрича. Башибузуки пришли к полудню. Встреченных на селе мужиков они убивали, равно как и стариков. Подпалили многие дома, вынесли все, что только могли. Согнали в центр села женщин и детей, и что там началось – не передать. Какая из женщин пыталась противиться – ту вместе с детьми убивали сразу. Если же про кого узнавали, что из породицы кто-то в гайдуках, то всех сжигали в куче без лишних разговоров. А не нужных никому младенцев так и вовсе насаживали на забор.

Ужаснее этой вести нельзя было представить ничего. Женщины тут же завыли, лица мужчин побелели – впрочем, в темноте их было плохо видно. Восстания и победы – это хорошо. С другого бока… Как староста представил себе, что наутро они все будут мертвы, село – сожжено, а дети насажены на забор, то ноги у него сами собой начали подкашиваться. Турки мстили, и мстили жестоко. А те, кто мог защитить, были далеко. «Турок полсотни, они хорошо вооружены и будут тут наутро», – это было единственное, что староста понял из сбивчивых рыданий родственника Миомира, добежавшего до них.

Он обнял парня и похлопал его по спине, утешая. Но какое уж тут утешение, если сами они… И тут закричали все и сразу. Кто-то просто орал, размахивая руками, кто-то требовал послать гонцов к Лознице и Шабцу, кто-то – хватать оружие, кто-то – брать все ценное, что можно унести, и бежать прятаться на Цер планине, в развалинах той самой кулы, где, по преданию, жил дух. После таких вестей духов, тем более древних, никто уже не боялся.

Но Слобо был старостой этого села, он отвечал за всех, и сыновья его были в ополчении. И была оттого ему и его породице верная смерть, вперед других. Надо было что-то делать. После краткой перепалки порешили: гонца в Лозницу послать, женщин-детей-стариков побыстрее прятать на Цер-планине, а мужчинам взять все оружие и устроить засаду на тропе за селом. А что они могли еще сделать?

– Ну что, все всё поняли?! – крикнул Слобо со всех сил, взгромоздившись на телегу, дабы перекричать галдеж односельчан.

Все вроде бы закивали.

– Нет, не поняли! – вдруг раздался голос откуда-то из-за спин.

Черт! Как дорого Слобо дал бы, чтобы никогда не слышать этот голос. Но хозяин его – вот он, пришел открыто, и толпа людей его не заботит. Что этот Вук позабыл тут?

Люди зашумели.

– А, вот это кто! – воскликнул староста. – Только тебя тут и не хватало!

Но Огнезмий пропустил это мимо ушей. Он, как ни в чем не бывало, шел к старосте, а селяне, будто повинуясь какой-то силе, расступались пред ним: мужики с каменными лицами, сжимая кулаки, бабы – потупя глаза и украдкой посматривая на него. Вук был таким же, как всегда: прищуренные сонно глаза, золотящиеся в свете факелов волосы, привычная уже ухмылка… И вроде не отличишь от обычного человека, а поди ж ты. А еще показалось старосте, что тот чем-то то ли недоволен, то ли раздосадован. Как бы не их походом к кузне.

– Ты зачем пришел? – спросил староста у Вука.

– Вы ничего не успеете сделать из того, что ты сказал сейчас, – ответил Огнезмий спокойно.

– Зачем ты пришел?! – почти закричал Слобо. – Обойдемся и без твоих советов.

Вук пожал плечами:

– Хотите сами – так пожалуйста. Только я помочь вам могу.

– Помочь он может! – воскликнул Миомир. – Ты б лучше…

Огнезмий глянул на него, и Миомир осекся.

– Я могу помочь вам. И пришел для того.

Староста кашлянул.

– Ну…

– Время истекает. Вам нужна помощь или нет? Башибузуки будут здесь с рассветом.

– А откуда мы знаем, может ты с ними заодно? – спросил кузнец.

– Был бы заодно, – ухмыльнулся Вук, – так вас бы тут давно уже не было.

Народ зашумел сильнее. Слобо покачал головой, мол, да, не верим – а как тебе можно верить-то?

– Как мне можно верить? – будто прочитал Огнезмий его мысли. – Ты говоришь так, будто я вас когда-то обманывал.

Староста крякнул. Не хватало еще, чтобы этот змей еще и мысли их читал. Сам-то он видал уже предостаточно для того, чтобы верить в силу этой нечисти. Непонятно было только одно: зачем Огнезмию делать что-то для них и что он за это возьмет?

– Хорошо, Вук, или как там тебя…

– Вук, просто Вук.

– Хорошо, Вук. Что ты можешь для нас сделать?

– Я могу сделать так, что никакие турки до села не дойдут.

– Ты можешь задержать их?

– Они не дойдут до вас, ни сейчас, ни когда-либо.

Сказано это было так, что сложно было не поверить говорившему. Тем более что верить хотелось. И Слобо тоже верил, с этого змея станется.

– Но зачем?

– Считайте, что они мешают мне работать в кузне.

Слобо засмеялся бы на это, но что-то не до смеху было. Вот ведь защитничек выискался! Как баб портить – так про кузню и не вспоминал, а тут вдруг… Но про то староста ничего не сказал, а спросил только:

– Ну а нам-то что делать? И что в оплату возьмешь?

– Что делать? Сидеть по кучам да беречь своих женщин. Коли выполните мое условие, ничего с вас не возьму. По рукам?

Слобо уже ударял однажды по этим рукам, и подвоха отсюда вроде бы не ожидал. Хотя с другого бока… Но черт, уже светало! Если б не это – никогда.

– По рукам!

Слобо хлопнул Огнезмия по руке. Он и забыл, что была она не скользкой и холодной, как шкура змеи, а теплой, скорее даже горячей. Господи, Боже, с кем приходится договариваться, когда турки на подходе!

– Если все-таки сомневаетесь, – сказал Огнезмий, – можете собрать с десяток мужиков покрепче, тех, кто не испугается, и пройти со мной до края села. Но не далее.

Сказал он и пошел прочь.

Так и сделали. Гонца в Лозницу все-таки послали, но когда еще оттуда вести ждать! Всех женок, стариков да детей загнали по кучам да заперли там, чтоб не вылезали. Сторожить своих Слобо оставил сыновей, да и Йованка разумная баба, безобразий не допустит. Мужики прихватили кто нож, кто топор, кто вилы, и попрятались во дворах, а с десяток самых сильных со старостой во главе пошли провожать Огнезмия по дороге до того места, где они условились.

Светало. Верхушки деревьев стали уже видны на фоне сереющего неба. Вук за всю дорогу не проронил ни слова. Они дошли до моста через Ядар, но тут Огнезмий свернул с дороги, и они сошли следом за ним на неприметную тропку, круто сворачивающую вверх, в гору. И там, на склоне, среди высоченных елок, он остановился.

– Они близко, – сказал Огнезмий.

– Тебе нужна наша помощь? – спросил староста.

Вук покачал головой:

– Нет. Если вам дорога жизнь, не ходите за мной, что бы там ни происходило. Утром же, когда деревья перестанут отбрасывать тень, идите по дороге к Добричу. Дальше уж сами.

Сказал так Огнезмий и скрылся среди еловых лап.

Стояла предрассветная тишина. Каждый звук отдавался чуть ли не горным эхом. Вдруг услыхали они неподалеку тихий хрип, то ли рык, а потом еще и скрип, как будто качалось, скрипя, сломанное дерево, или кто-то сдирал с него кору. И опять все стихло. Подойти и посмотреть, что там за деревьями, они заробели. Казалось, что они стояли тут целую вечность, хотя этого не могло быть, утро всё еще занималось. Иные даже думали, что их обманули, и хотели даже сбежать в сторону дома. Но Слобо остановил их:

– Сказано не ходить – значит, не ходить.

– А ну как он с турками заодно? И они уже в наших домах? А мы тут!

– Если оно так, то от вашей беготни ничего уже не изменится. Стойте смирно.

Слобо уговаривал их, уговаривал, а у самого на душе такое творилось, и не опишешь. Он и верил, и не верил одновременно. Он знал – и не знал…

Чтобы хоть как-то отвлечься от мучивших их мыслей, селяне разбрелись по лесу. Но тут один из них, Небойша, выскочил из-за елок с выпученными глазами.

– Там, – еле выговорил он, трясущимися руками указывая на деревья неподалеку. – Там!

Да что ж там?! Пошли посмотреть. Поодаль среди елок затесалась непонятно как выросшая тут огромная сосна, и ствол ее был будто исполосован железными ножами. Да нет, не ножами даже, от ножей не такие следы остаются. Слобо сказал бы – железными когтями, но разве ж такие бывают? Вот откуда шел тот скрип. Оно и понятно: кора местами содрана была со ствола и висела клочьями, а древесина глубоко рассечена. Что ж за зверюга тут когти точила? Староста знал ответ – но не хотел его знать.

Селяне глядели на иссеченный ствол сосны и цокали языками. Таких зверей в этих краях они прежде не видали. Медведи – были, олени – были, волки – сколько хочешь, а таких вот… Размышления их прерваны были ужасающим гулом со стороны дороги. Если прислушаться, то в нем явственно слышались выстрелы и дикие вопли. Жаль, отсюда им ничего не было видно, но вопли были ужасающими. Непонятно было только, кто и зачем кричит. Потом все смолкло. И тут раздался протяжный вой, от которого кровь застыла у селян в жилах. Все дружно перекрестились. Этот вой не мог принадлежать твари божьей, а только порождению нечистого.

Когда деревья перестали отбрасывать тень, они отважились спуститься вниз, к дороге. День принес им добрые вести, если это можно было так назвать. Соседнее село Добрич было целиком сожжено, мертвые тела его жителей валялись повсюду, бродила голодная скотина, выли собаки. От этого ужасного зрелище кровь стыла в жилах у всех, кто это видел. На рассвете башибузуки вышли в Лешницу. Но до села так и не дошли, тела их валялись здесь же, на дороге и по сторонам от нее. И видок у башибузуков был как бы не похуже, чем у несчастных жителей Добрича. Они лежали вповалку, будто на них наскочило что-то большое и сильное, и разметало их. Тела растерзаны были так, что порой сложно было понять, что перед тобой: у одних было распорото брюхо и все кишки и прочая требуха вывалены наружу; у других – вскрыта вся грудина, и ребра торчали во все стороны, а сердце было выгрызено; третьи же пребывали и вовсе без головы, а куда она делась – Бог знает. Собакам собачья смерть.

Вспомнилась Слобо располосованная сосна со свисающей клоками корой, что видал он поутру, и отдельные кусочки стали складываться в его голове в цельную фреску. Все вокруг было залито кровью и усыпано тем, что нехристи эти забрали из Добрича и других сел. На траве валялись их клычи и ятаганы, которые никого не успели зарубить, и ружья, которые не выстрелили, вперемежку с шелковыми платками, серебряными окладами от икон и рассыпанными повсюду дукатами и женскими уборами. Тот, кто сделал всё это, не взял ничего, ему это было без надобности.

Примчавшиеся по тревоге из Лозницы гайдуки поражены были не меньше селян. Гадали, кто ж это мог сделать такое с этими проклятыми башибузуками, туда им и дорога. Но тот, кто сделал это… Не страшнее ли он всех башибузуков вместе взятых? Селяне же, с коими староста провел беседу, твердили все как один, что ни о чем таком не знают, всю ночь сидели и тряслись, а тут вот решились-таки поглядеть, что на дороге творится, ну и набрели на красу эдакую. Слобо убедил всех, что рассказывать про то, что им взялся помогать чуть ли не черт лысый, опасно, мало ли что. Зачастят потом в Лешницу всякие с расспросами, мол, а чего да почему, и не отвадишь их. Нет, тут надо было молчать и на все расспросы отвечать «ничего не знаем, ничего не видали, идем – а тут эти валяются, в пихтию[80] покрошенные». Селяне быстрехонько смекнули, что так для них лучше.

Пока они жались подальше от этого страшного места, гайдуки деловито стащили турок, а вернее – то, что осталось от них, в кучу возле дороги.

– Эй, селяне, а яму кто копать будет? – спросил их главный у гайдуков.

Селянам не очень-то и хотелось, но ничего не поделаешь, делать-то с этими нехристями надо что-то. Пока копали они, гайдуки срубили деревья у дороги – на дрова. Когда яма была готова, закинули туда сперва дров, после побросали останки, сверху – снова дров, вылили пару баклажек ракии и подожгли. А куда их еще девать-то? Дым от того костра виден был по всей округе. А оружие нехристей и всё то, что валялось на дороге и имело хоть какую-то ценность, особливо дукаты и украшения, было собрано гайдуками и увезено. Прежним-то хозяевам оно все равно уже не понадобится, а на дороге оставлять это негоже, все равно растащат.

Вся округа бурлила, как разбуженный улей. Сперва эти башибузуки, пришедшие откуда-то из-за Дрины, и натворившие дел. А потом – их растерзанные останки на дороге. И чего только про это не говорили. И что мертвые встали отомстить душегубам. И что они сами друг с дружкой передрались из-за добычи. А иные шептались – то ли прослышали что, то ли сами смекнули – что вукодлак[81] пришел с Цер планины и рыщет по округе, ищет себе новую жертву. В соседних селах люди теперь боялись выйти за забор, а детей перестали пускать в лес за хворостом. Лешничане же на это только посмеивались. «Наш Вук, – говорили они, – нас не тронет».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Пепелюга (серб.) – Золушка.

Вернуться

2

Куча (серб.) – дом.

Вернуться

3

Проя – традиционный сербский хлеб из кукурузной муки.

Вернуться

4

Ратлук (серб.) – сербская версия рахат-лукума.

Вернуться

5

Свадбарский купус (серб.) – традиционное сербское блюдо из капусты и свинины, готовится обычно на свадьбу, в больших чанах.

Вернуться

6

Сербское (и не только) традиционное блюдо, приготавливается из соленых пенок, получаемых при кипячении молока.

Вернуться

7

Барјактар (серб.) – знаменосец, часто идет первым в свадебных и иных процессиях.

Вернуться

8

Прслук (серб.) – жилет, безрукавка, часть традиционного народного балканского костюма, часто украшается богатой вышивкой.

Вернуться

9

Коло – сербский народный танец, разновидность хоровода.

Вернуться

10

Конак (серб.) – дом, усадьба, коттедж, даже дворец.

Вернуться

11

Чесма (серб.) – источник, ключ.

Вернуться

12

Шубара – шапка из меха овчины, похожа на папаху, элемент национального балканского костюма.

Вернуться

13

Дахи – главари янычар, захватившие власть в Белградском пашалыке.

Вернуться

14

Живела Србия! (серб.) – Да здравствует Сербия!

Вернуться

15

Сеча Кнезова – «Казнь Князей», в которой дахами были казнены народные вожди Сербии, дворяне, священники, богатые торговцы и бывшие повстанцы (1804 год). Стала поводом для Первого Сербского Восстания.

Вернуться

16

Будалы (серб.) – идиоты, дураки.

Вернуться

17

Шумадия (серб.) – историческая область в центральной Сербии.

Вернуться

18

Човек је човеку вук (серб.) – человек человеку волк.

Вернуться

19

Дом (с сербского – здесь и далее).

Вернуться

20

Миниатюрная стопка в форме маленькой бутылочки, на Балканах используется для употребления ракии.

Вернуться

21

Ракия из сливы двойной возгонки.

Вернуться

22

Горный массив на западе Сербии, образованный горой Цер.

Вернуться

23

Янычары, управлявшие Сербией в составе Османской империи.

Вернуться

24

Ракию на Балканах не гонят и не варят, а пекут.

Вернуться

25

Продукт из подсоленных закисших молочных пенок.

Вернуться

26

Сыровяленое мясо.

Вернуться

27

Единица административного деления Османской империи второго уровня (муниципалитет).

Вернуться

28

Суп.

Вернуться

29

Традиционная холодная закуска.

Вернуться

30

Огурцы.

Вернуться

31

Резня в начале 1804 г., которую янычары устроили сербским князьям, в ходе которой было убито, по разным данным, от 70 до 150 человек.

Вернуться

32

Система наследственного помещичьего землевладения в Османской империи, фактически аналог крепостного права.

Вернуться

33

Турецкий гарнизон в сербских городах.

Вернуться

34

Опорный пункт с целью непосредственного надзора за населением.

Вернуться

35

Военизированные формирования, выполнявшие полицейские функции.

Вернуться

36

Бандиты.

Вернуться

37

Семья.

Вернуться

38

Сербский аналог русского «будь здоров» при чоканье стаканами.

Вернуться

39

Традиционная сербская обувь, сплетенная из кожаных шнурков, с загнутыми вверх носками.

Вернуться

40

Мужской жилет.

Вернуться

41

Шапка из овчины наподобие папахи.

Вернуться

42

Акация.

Вернуться

43

Сербский вариант каравая.

Вернуться

44

Сарай.

Вернуться

45

Юбки.

Вернуться

46

Сербский обычай встречать гостя подносом, на котором стоит стакан воды и что-то сладкое (мед, варенье, лукум).

Вернуться

47

Женская жилетка, выполнявшая роль корсажа.

Вернуться

48

Красавица.

Вернуться

49

Башня.

Вернуться

50

Квашеная капуста.

Вернуться

51

Традиционный слоеный пирог.

Вернуться

52

Турецкая сабля.

Вернуться

53

Фартук.

Вернуться

54

Булат, дамасская сталь.

Вернуться

55

Запахи, ароматы.

Вернуться

56

Добрый день.

Вернуться

57

Кофе.

Вернуться

58

Ужин.

Вернуться

59

Сербская версия голубцов.

Вернуться

60

Горница, комната.

Вернуться

61

Огород.

Вернуться

62

Родник, источник.

Вернуться

63

Отец.

Вернуться

64

Специальный амбар, в котором вялится мясо.

Вернуться

65

Рахат-лукум.

Вернуться

66

Трубки для курения.

Вернуться

67

Подобие короткой куртки с длинным рукавом.

Вернуться

68

Особый род юбки в мелкую складку, который носили мужчины на Балканах и в Греции поверх шаровар.

Вернуться

69

«Как ослу половник» (сербская пословица).

Вернуться

70

Название иррегулярных военных отрядов в Османской империи.

Вернуться

71

Речная форель.

Вернуться

72

Таймень.

Вернуться

73

Слоеный пирог с сыром.

Вернуться

74

Ведьма.

Вернуться

75

Женщина легкого поведения.

Вернуться

76

Сербские котлетки вытянутой формы из рубленого мяса.

Вернуться

77

Церковь или монастырь, построенные во спасение души («за душу»).

Вернуться

78

Орган местного самоуправления в Сербии.

Вернуться

79

Ничего хорошего.

Вернуться

80

Холодец.

Вернуться

81

Оборотень, получеловек – полуволк.

Вернуться