Джулия Л. Микенберг
Американки в Красной России. В погоне за советской мечтой

Введение

Весной 1932 года «американки в красной России» вдруг привлекли всеобщее внимание:

Москву заполонили американки, вооруженные губной помадой и зубной щеткой, пылающие неутолимой страстью ко всему странному и будоражащему. В красную столицу съехалось больше двухсот элегантных и умных молодых женщин: одни помогают строить социализм, другие ищут себе мужей среди холостых американских инженеров или романтичных русских, всегда готовых отдать должное американской красоте. Стенографистки, медсестры, танцовщицы, художницы, учительницы, скульпторши и писательницы – все они серьезно решили влиться в новую жизнь, развивающуюся здесь очень быстро. Полин Эммет – высокая, крепкая девушка из Иллинойса – бежала от светской круговерти в советскую страну и выпускает там журнал для американских рабочих, а когда ее зовут на субботники, смело берется за кирку и лопату. Фэй Джиллис, бруклинская авиаторша, надеется летать на советских самолетах. Женя Марлинг, танцовщица-босоножка и чудачка-сыроедка из Лос-Анджелеса, приехала в Москву для создания международного театра. Эти бойкие, стройные девушки с живыми глазами расхаживают в ярких американских нарядах, которые очень выделяются в советской толпе, одетой в нечто бесформенное и унылое[1].

Это легкомысленное описание – выдержка из газетной статьи 1932 года. Написала ее Милли Беннет, разведенная журналистка из Сан-Франциско, одна из множества американок, которых в начале 1930-х годов потянуло в Советский Союз. К тому времени Беннет уже провела в СССР около двух лет в качестве сотрудницы Moscow News – первой в Советском Союзе англоязычной газеты, основанной в 1930 году журналисткой Анной Луизой Стронг. И Беннет, и женщины, которых она описывает здесь, принадлежали к ныне забытой группе энтузиасток.

О том, что в начале ХX века многие американки стремились попасть в Москву, сегодня почти не помнят. «Потерянное поколение» американцев, хлынувших в 1920-х годах в Париж, обросло легендами, но мало кто знает о том, что уже вскоре тысячи американцев – в том числе бывшие парижские экспаты – ринулись в «красный Иерусалим»[2]. Еще меньше людей знает об особой притягательности «красной России» для «американских девушек» – точнее говоря, для независимых, образованных и отважных «новых женщин». Страна, которая хотя бы на словах ставила во главу угла не извлечение личной выгоды, а общественное благо, уже внушала огромную надежду многим американцам (и вообще жителям Запада) – из тех, кто задумывался о пагубности социума, основа которого – промышленный капитализм[3]. И хотя многие американцы отнеслись к известию о большевистской революции с настороженностью и даже страхом, некоторые активисты, идеалисты и влиятельные культурные деятели, в том числе феминистки, восприняли эту новость совершенно иначе.

Даже спустя десятилетия после окончания холодной войны было по-прежнему трудно примириться со вспыхнувшим в 1920–1930-е годы почти повсеместным интересом к Советскому Союзу среди реформаторов, интеллектуалов и представителей художественного авангарда. Мы успели позабыть и о дерзновенном духе новой женщины, и о тогдашнем широчайшем интересе к «советскому эксперименту».

Помимо полчищ безымянных «американских девушек», давно преданных забвению, революционная Россия притягивала к себе многих выдающихся американок, среди которых были пламенные ораторы и защитницы идеи свободной любви – например, Эмма Гольдман, вдохновлявшаяся, по ее собственным словам, примерами отважных русских женщин, готовых жертвовать жизнью ради борьбы с царской тиранией и отвергавших привычную мораль – «отказывавшихся от брака и живших в полной свободе». Россия привлекала прогрессивных реформаторов и организаторов благотворительных учреждений. Среди них Лиллиан Уолд, чей дом помощи на Генри-стрит – заведение в шумном нью-йоркском Нижнем Ист-Сайде – в годы перед Октябрьским переворотом стал пристанищем для множества русских изгнанников и сторонников революции. Россия притягивала суфражисток вроде Элис Стоун Блэкуэлл и Кристал Истман, которые с оглядкой на русские примеры разрабатывали новые революционные подходы к женским гражданским правам и обязанностям. Она манила танцовщиц: Айседору Дункан, которая приехала в Советскую Россию в 1921 году, на закате своей карьеры, и пробыла там достаточно долго – так что успела основать собственную школу танца и выйти замуж за знаменитого русского поэта-пьяницу. А еще – Полин Конер, посетившую Россию пятнадцатью годами позже, чтобы «довершить то, что начала Дункан». В 1934 году в Москву приехала афроамериканская актриса Фрэнсис Э. Уильямс, искавшая работу, приключения и возможность узнать на своем опыте, как живется в стране, будто бы искоренившей расизм. А фотограф Маргарет Бурк-Уайт приехала в Россию в 1930 году (и возвращалась потом снова и снова), объясняя это тем, что «в России что-то происходит, и происходит с ошеломительной быстротой… Усилия 150 миллионов людей – нечто невероятное, подобного чему не знала история»[4]. Эти и многие другие женщины ехали в «новую Россию» или посвящали ей годы жизни, оставаясь далеко. Еще до большевистской революции женщины в Соединенных Штатах присматривались к России в поисках образцов для подражания.

Начиная с конца XIX века новая женщина – с высокой прической, решительными манерами, нацеленностью на оплачиваемую или творческую работу, общественные реформы или стремлением добиться, например, свободы слова или свободной любви – стала узнаваемым явлением и в реальности, и в искусстве, и в рекламе. Этот типаж олицетворял перспективы и опасности современного мира. Вплоть до окончания Второй мировой войны Россия и Советский Союз вдохновляли «новых американок» на перемены в самих себе, обществе и на достижение возможностей, которым предстояло открыться в будущем. В свой черед, такие женщины играли значительную роль в формировании образа России в глазах своих соотечественниц.

Эта глава в истории американских женщин проливает свет на темы, важные для западной феминистской мысли, для представлений о гражданских правах и обязанностях, о материнстве, любви, работе, творчестве, воспитании детей, сексе и дружбе, а также о классовой системе, справедливости и идеальном обществе. Американкам, которых влекло в Россию, хотелось стать свидетельницами или даже участницами самых захватывающих событий на мировой сцене. А еще они надеялись на то, что наступит новая эпоха возможностей: женщины обретут не просто политические права и экономическую независимость, но и равенство в любовных союзах, будут наравне с мужчинами строить новый мир и бесклассовое общество, где культура, образование и общественное благополучие будут цениться выше, чем барыши и нажива[5].

История взаимоотношений нового поколения американок и новой России оказалась в равной мере и забыта, и намеренно вытеснена из сознания. После того как ужасы сталинской эпохи стало невозможно отрицать, и саму романтику революционной России, и утопические фантазии, оживлявшие эту романтику, объявили наивными, неразумными, досадными и даже опасными. Американский журналист Юджин Лайонс в книге «Командировка в утопию» описывал глупеньких иностранок, становившихся легкой мишенью советской пропаганды:

Школьные учительницы-девственницы и сексуально озабоченные жены сближались с народными массами, особенно с их мужской частью, и некоторые так впечатлялись потенцией большевистских идей, что снова и снова продлевали визы. Кое-кто из них писал потом визгливые книжки о Советском Союзе – о его «новой раскованности», о равенстве полов, об абортариях[6].

Для Лайонса описания западных женщин, которых он наблюдал в Москве, служили прежде всего средством огульно осудить всех тех, кого пленяла романтика «красной России».

В пору холодной войны и даже до ее начала свидетельства раскаявшихся коммунистов ложились длинной тенью на «романтику американского коммунизма» (если воспользоваться выражением Вивиан Горник), особенно если эта романтика была тесно связана с Советским Союзом. Уже в конце 1940-х годов большинство американцев видели в Советском Союзе «империю зла», а те, кто когда-то раньше восторженно высказывались о советском эксперименте, или брали свои слова обратно, или просто помалкивали[7]. По логике начавшейся вскоре холодной войны, подобные восторги только вредили феминисткам, реформаторам, журналистам и различным творческим работникам, которые хотели бы оставаться примерами для подражания. Однако этот нарратив разочарованности лишь мешает нам разобраться в феномене самой очарованности: понять истинную глубину тех интересов, надежд и увлечений, которые многие люди связывали с Советским Союзом, даже в ту пору, когда к их чувствам примешалось осознание разрыва между их идеалами и советской действительностью.

Хотя мы могли бы восхищаться идеализмом главных героинь этой книги, нам не следует забывать об их заблуждениях и об ужасных сторонах советской системы – тех, что некоторые из них так и не признали, или же признали лишь с запозданием. Хотя история любви американок к России вряд ли может послужить полезным опытом для феминистов или для левых в целом, все-таки, как из всякой хорошей истории любви, из нее можно извлечь кое-какие уроки, тем более что крушение надежд и избавление от чар способны научить большему, чем просто романтика. Познакомившись с устремлениями и слабостями идеалистов из более раннего поколения, мы сможем лучше понять многое из того, что и сегодня продолжает волновать женщин.

Новые женщины, феминизм и революционная Россия

Расхожий образ революционера-бомбиста и ряд революций, случившихся в России, сильно напугали многих людей в США, поскольку олицетворяли угрозу для всякой правительственной власти. С другой стороны, вести о провале революции 1905 года, о крахе самодержавия в марте 1917 года, а затем и перехвате власти у Временного правительства большевиками в октябре 1917 года взбудоражили других американцев – тех, в чьих глазах «темнейшая Россия» символизировала и худшие злоупотребления государственной властью, и терпимость к различных грехам и изъянам – от избиения жен до нещадной эксплуатации трудящихся масс разложившимся паразитическим классом[8].

Русская революция особенно взволновала американок, симпатизировавших феминизму. Среди них были как те, кто относил себя к феминисткам, так и те, кто отказывался ставить гендерные проблемы выше экономических. Задолго до прихода к власти большевиков в 1917 году фигура русской революционерки сделалась в США чем-то почти легендарным. События в России приковывали к себе внимание американских активисток во всех областях: и тех, кто старался расширить гражданские и имущественные права женщин; и тех, кто пытался улучшить общественное обеспечение, санитарные условия, заботу о детях и сферу воспитания и образования; а также тех, кто видел в психологической, сексуальной и экономической эмансипации женщин лишь один компонент «полной социальной революции» – если воспользоваться словами одной из сторонниц феминизма начала ХX века. Цели этой революции не сводились к наделению женщин избирательным правом или всеобщему равенству перед законом. К этим целям относились и более широкие возможности профессиональной карьеры для женщин, и освобождение от ожиданий общества, и отмена двойных стандартов в отношениях между полами, и возможность для женщин одновременно растить детей и работать. По словам активистки-суфражистки Керри Чапмен Кэтт, речь шла о «всемирном восстании против всех искусственных препятствий, которые поставлены законами и обычаями между женщинами и человеческой свободой»[9].

В самом деле, можно утверждать, что феминистские устремления в США во многом восходили к идеям более раннего поколения русских радикалов (а среди них особое место занимали еврейки), которые завезли в США социализм и обрели политическую сознательность, читая «Что делать?» (1863) Николая Чернышевского, где главным условием появления «новых людей» выступало раскрепощение женщин. Если для консерваторов русская революция стала главным пугалом, то в других – и в том числе во многих феминисток – она вселяла огромную надежду. Как заметила Кристина Стэнселл, говоря о радикальной богемной среде в нью-йоркском Гринвич-Виллидже, «события в России обрели злободневность, почти немыслимую сегодня», и вызвали, в самом глубоком смысле, «коллективное ощущение открывшихся возможностей»[10]. Особенно это касалось женщин.

Право участвовать в выборах, которое русские женщины получили вскоре после Февральской революции, сохранилось за ними и после Октябрьской. Но это было только начало. Большевики предлагали новые шаги к раскрепощению женщин, в том числе планы «социализации домашнего хозяйства». Имелись в виду общественные прачечные, кухни и детские ясли, которые позволили бы женщинам стать полноправными участницами рынка труда. В отличие от буржуазного общества, где женщинам приходилось «выполнять обязанности домашней прислуги и обслуживать сексуальные потребности мужчин в обмен на финансовое обеспечение», при коммунизме, как предрекалось, самостоятельно зарабатывающие на жизнь женщины будут смотреть на мужчин как на равных, и потому «семья как таковая отомрет, и женщина сможет вступать в союз с мужчиной только по любви». Женщины обретали имущественные права, официально устранялись все препятствия, мешавшие им получать образование и строить карьеру, а власти обещали оплату труда наравне с мужчинами. Дело не ограничилось созданием общественных прачечных, столовых и яслей, освобождавших женщин «от старого домашнего рабства и всякой зависимости от мужа» (как выразился Ленин). К 1918 году был выработан новый Семейный кодекс, облегчавший развод, отменявший понятие незаконнорожденных детей и предоставлявший работающей женщине оплачиваемый отпуск по уходу за ребенком (до и после родов) – независимо от того, состоит она в законном браке или нет. По словам историка Уэнди Голдман, «утвердив личные права женщины и гендерное равенство, этот кодекс породил не что иное, как самое прогрессивное семейное законодательство в мире за всю его историю»[11].

Решением женских вопросов занялся возглавленный большевичками-феминистками Александрой Коллонтай и Инессой Арманд Женотдел – особый отдел при комитетах коммунистической партии, созданный в 1919 году для агитации, пропаганды и организационной работы среди женщин. Уже само учреждение этого отдела говорило о том, что в данной области предстояла огромная работа. На самом деле, большевики неохотно включали в свою программу освобождение женщин: они отвергали феминизм как движение, отвлекавшее от главного – решения классовых вопросов. Целью многих из принятых ими новых законов было не собственно раскрепощение женщин, а «сглаживание гендерных различий». И все же сам Ленин с гордостью заявлял в 1919 году, что, «кроме Советской России, нет ни одной страны в мире, где бы было полное равноправие женщин»[12]. В пореволюционные годы феминистские журналы, выходившие в Соединенных Штатах, не только указывали на то, что русские женщины получили избирательное право раньше, чем американки. Издания активно подхватывали советские инициативы, призывая к учреждению общественных столовых, прачечных и детских яслей. Авторы статей обращали внимание на то, что советское брачное право нацелено на установление равноправия в браке и заключение супружеских союзов, основанных не на экономической выгоде, а на взаимной приязни. Они указывали на легализацию абортов; отмечали введение полового воспитания; подчеркивали роль женщин в советском правительстве, в рядах различных специалистов, в сфере промышленности, и превозносили «обширное и ничем не затрудняемое продвижение общественных реформ», осуществляемых в основном женщинами[13]. Поэтому не удивительно, что американкам из числа новых женщин не терпелось увидеть новую Россию собственными глазами.

Зов революционной России

После 1917 года американки, преисполнившись больших ожиданий, устремились в новую Россию. Мадлен Доути, изучавшая воздействие мировой войны на женщин, совершила изнурительное двухнедельное путешествие на поезде через Сибирь из Китая. В поезде «пол был усыпан окурками и пеплом. Смрад в вагоне становился все гуще и тяжелее, но окна никто не открывал». К счастью, поезд часто делал остановки. У большинства пассажиров были с собой чайники, и на станциях они бегали к огромным самоварам за кипятком. «После этого из каждого купе доносились аромат чая, дым папирос и обрывки разговоров». Эта поездка уже дала Доути некоторое представление о стране, куда она попала. На какой-то станции в поезд села сибирячка, «требовавшая, чтобы в ее город прислали одежду – в обмен на продовольствие, которое оттуда отправлялось в Петроград». «Она так и сыпала рассказами о своей деревне. В ближайшем городе побывали два дезертира и изнасиловали девушку. Тамошние женщины рассвирепели, побили этих двоих и выгнали их». Это было лишь очередное свидетельство, говорившее о том, в «какой грубый, первобытный мир, полный горячих страстей, [она] направлялась». Петроград, когда туда приехала Доути, испытывал «родовые муки [большевистской] революции». Несмотря на страх и тревогу, охватившие американку, первые впечатления вселили в нее надежду:

Повсюду я видела движение и действие, но насилия не было. Люди то и дело затевали споры. Повышали голос, сильно размахивали руками. Это был очень живой и очень смышленый народ. У каждого было свое мнение… У меня колотилось сердце… Несмотря на угнетение, люди совсем не казались холопами. Они были живыми и свободными. Все русские, которых я встречала, могли говорить. Даже те, кто не умел читать и писать, могли говорить[14].

В совсем иных обстоятельствах, но со сходными большими ожиданиями и волнением спустя более чем десятилетие в Москву отправилась Дороти Уэст, а с нею вместе – еще двадцать один чернокожий, все специалисты в разных областях. Многие из них были представителями Гарлемского ренессанса[15], и в Советский Союз они ехали сниматься в фильме о межрасовых отношениях в США, а за кадром – играть самих себя, чернокожих мужчин и женщин, в совершенно новой жизненной среде. Организатор группы, Луиза Томпсон, называла страну, куда они все отправлялись, «землей обетованной»[16].

Хотя почти каждый приезжий упоминал о лишениях и тяготах, выпавших на долю русского народа, многие отмечали, что даже эта необходимость преодолевать препятствия – повод для оптимизма и надежд. Так, под конец полугодового турне по Советскому Союзу в 1935 году бывшая активистка суфражистского движения Флоренс Ласкомб завершала свой путевой дневник размышлением об увиденных контрастах – о масштабной нищете и не менее масштабных перспективах:

Я увидела людей в лохмотьях, ветхие дома, разбитые улицы. Я увидела жуткую толчею в городах, разросшихся в одночасье от появления заводов и фабрик. Я увидела работящий народ, кое-как перебивающийся с хлеба на воду.

И все же главным оказалось другое впечатление. Флоренс считала, что Запад мог бы очень многому поучиться у Советского Союза:

Я увидела верные признаки того, что все эти материальные трудности будут преодолены. Я увидела настоящие чудеса – большие успехи не только в инженерном деле и производстве, не только в области образования, здравоохранения и культурной жизни, но и в неосязаемой сфере духа.

Когда поезд, увозивший Ласкомб из СССР, приближался к польской границе, она «оглянулась в последний раз, чтобы запомнить эти широкие возделанные плодородные поля, простиравшиеся вдаль, насколько хватало глаз. Над Россией от горизонта до горизонта переливалась радуга!»[17]

Между визитами Доути и Ласкомб положение в России коренным образом изменилось, да и в США тоже. Сразу же после большевистской революции условия жизни в России определялись не только революцией и Первой мировой – из которой, к смятению союзников, большевики вышли почти сразу же, – но и Гражданской войной и голодом. В период военного коммунизма (1918–1921) банки и промышленные предприятия были национализированы, частная торговля почти полностью запрещена, а зерно в деревнях по всей стране изымалось для прокорма солдат в городах. Это были очень тяжелые годы, на которые пришлась и блокада со стороны Антанты в ответ на заключенный большевиками сепаратный мир с Германией, – к тому же союзники оказывали поддержку Белой армии. Летом 1921 года на обширных территориях страны разразился голод. А несколькими месяцами ранее советское правительство начало ограничивать иммиграцию, и иностранцам стало не так-то просто получить разрешение на въезд в Россию. Несколько американок, и в их числе сторонница рабочего движения и журналистка Анна Луиза Стронг, примкнули к группе, помогавшей бороться с голодом в России, – не столько из гуманитарных соображений, сколько для того, чтобы стать свидетельницами и участницами тех революционных преобразований, которые могли бы в будущем совершить юные русские, если спасти их от голодной смерти. Другие американки приезжали в ту пору в Россию, присоединяясь к общинам, организованным Обществом технической помощи Советской России (ОТПСР)[18]. Рут Эпперсон Кеннелл, уставшая в браке от хлопот по хозяйству, оставила маленького сына на попечение свекрови и уехала в коммуну в Кузнецком угольном бассейне в Сибири. Двухлетний эксперимент Кеннелл – с коммунальным ведением домашнего хозяйства, коллективными обязанностями и совершенно особенным моральным кодексом – наложил отпечаток на всю ее дальнейшую жизнь.

Период действия новой экономической политики (нэп) продлился с 1922 по 1927 год. Помимо того что были смягчены драконовские меры, характерные для военного коммунизма, в стране сложился более благоприятный культурный климат. Возникла утопическая атмосфера, ставились самые разнообразные художественные эксперименты, и для поездки в Россию это было самое интересное время. Из-за улучшившихся экономических условий большевики как раз начали поощрять туризм, хотя приезжать в Советский Союз отваживались еще немногие. Иностранцы замечали не только самопожертвование, с каким советские люди переносили тяготы во имя светлого будущего, но и смелые воспитательные методы, и поразительный расцвет театров – с кинетическим искусством и новаторскими постановками. Они отмечали страсть русских к учению, их «жадную тягу к новым идеям и формам», их заразительную надежду на лучшее будущее. И многие обращали внимание на новую советскую женщину, которая активно проявляла себя в общественной жизни и – благодаря «новым привилегиям и новым обязанностям» – демонстрировала «новый дух»[19].

Первый пятилетний план (1928–1932) – массированный рывок к индустриализации страны – создал дефицит рабочей силы, и большевики начали активно вербовать иностранных рабочих. На Западе почти тогда же началась Великая депрессия, и уже сам факт полной занятости в Советском Союзе привлек тысячи промышленных рабочих из США в Россию. Инженеры и простые работяги приезжали строить мосты, плотины и дома; из Детройта прибыл многочисленный контингент рабочих автопрома[20]. Разрешения на работу в СССР оформлялись обычно через Амторг – советское торговое представительство в США, хотя многие приезжали и по туристическим визам в надежде найти работу уже на месте. В 1932 году в Советский Союз еженедельно приезжало уже около тысячи иностранцев, среди которых большинство составляли американцы. На пике индустриального развития СССР количество иностранных рабочих и членов их семей, живших в Советском Союзе, достигло приблизительно тридцати пяти тысяч. Значительную долю этой категории составляли американцы[21],[22]. Мужчин среди них насчитывалось больше, чем женщин, однако «американки в красной России» все-таки были заметной группой, и эти женщины вглядывались в своих русских сестер с живейшим интересом.

В годы первой пятилетки, когда в разных отраслях промышленности возникли тысячи новых рабочих мест, простые женщины становились иногда «героинями труда»: в брошюре, выпущенной в 1930 году коммунистической партией США, прославляли «стахановку» Дусю Виноградову, называя ее «мисс СССР», хотя она по всем параметрам отличалась от «мисс Америки» любой эпохи. В ту пору большевики расширяли меры, призванные наказывать за дискриминацию женщин на рабочем месте, а также увеличивали государственное финансирование заботы о детях. В 1929 году Женотдел развернул кампанию за «культурное переустройство быта», которая, по сути, «задавала общественную повестку для государственной политики в отношении женщин в 1930-е годы». Чтобы женщинам было легче выйти на работу, семьи всячески побуждали вступать в «жилищные коммуны и артели», где воспитание детей и ведение домашнего хозяйства были коллективным делом. Возникал неписаный общественный договор, в рамках которого женщины-работницы постепенно начинали считать нормой готовность государства предоставлять социальное обслуживание, чтобы облегчить им бремя домашних хлопот[23].

Революционный туризм, политические паломники и советские методы гостеприимства

Хотя «советские люди рассчитывали… изменить не только взгляды, но и мировоззрение иностранных посетителей», сами иностранцы, приезжая в СССР, руководствовались собственными мотивами. Это можно ясно понять на нескольких примерах из ВОКС – Всесоюзного общества культурной связи с заграницей, учрежденного в 1925 году для организации визитов зарубежных художников, просветителей, ученых, кинорежиссеров, спортсменов и других видных деятелей, а также лиц, связанных с советскими «обществами дружбы»[24].

В 1926 году Люси У. Уилсон, директриса средней школы для девочек из Южной Филадельфии, попросила о возможности посетить в СССР школы и другие образовательные учреждения, встретиться с преподавателями и ознакомиться с какими-нибудь полезными материалами, которые могли бы помочь ей в написании работы о советской системе образования. Американская танцовщица и танцевальный критик Эдна Окко хотела, чтобы ей помогли достать билеты на танцевальные представления. Барбара Суит, студентка Стэнфордского университета, встретилась в начале своей двухмесячной поездки с представителем ВОКС и сообщила о желании побольше узнать о коренных народах в Советском Союзе. Двадцатидевятилетняя психолог из Филадельфии спрашивала, сможет ли она посещать больницы и госпитали, и упоминала о своем желании собирать сведения, которые опровергали бы «ложь о советских учреждениях, распространяемую в американских газетах». Ф. Блэкуэлл, афроамериканка, работавшая библиотекарем в Нью-Йорке, заявила о готовности выполнять похожую работу в Советском Союзе[25].

Что объединяло всех туристов, американцев, приезжавших с официальными визитами, и иностранцев, подолгу живших в Советском Союзе, – это интерес к советским попыткам изменить саму суть работы. По идее, у советских рабочих, осознанно трудившихся в дружном коллективе, не происходило того отчуждения труда, которое характерно для капиталистического общества с его наймом рабочей силы. Для новой женщины, считавшей главным в своей жизни работу (а не роль жены или подруги), поездка в Советский Союз, как правило, сопровождалась еще и решением каких-то профессиональных задач. Модельер одежды Элизабет Хоуз, не желая оставаться «просто туристкой» во время поездки в СССР в 1935 году, заранее встретилась с представителем советского консульства в Нью-Йорке, чтобы договориться о возможности показать образцы своей работы советской швейной фабрике. Корнелия Кэннон, которой посчастливилось съездить в Россию благодаря тому, что ее муж, выдающийся ученый, получил приглашение выступить с докладом в Ленинграде, придумала себе дело: изучить советскую систему контроля над рождаемостью. Кэтрин Бауэр, представительница «нового курса», градостроительница и одна из главных в Америке специалисток по строительству доступного жилья, явно считала чуть ли не своим долгом попутно изучить жилищные условия и состояние градостроительного дела в СССР[26].

Даже в сознании женщин, не имевших профессии, посещение Советского Союза часто связывалось с мыслью о том, что работа любой женщины – «по-матерински заботиться о мире», то есть постоянно задаваться вопросами: как сделать мир человечнее? Как улучшить систему социального обеспечения? Эта мысль об усовершенствовании мира не ограничивалась только опекой над социальной сферой и перетекала к метафизике: можно ли изменить романтические отношения – так, чтобы покончить с двойными стандартами? Могут ли люди эволюционировать – и поставить взаимодействие выше соперничества, а великодушие – выше эгоизма? Какие формы культуры могли бы поспособствовать такой эволюции?

Несмотря на различия в интересах, иностранцы, как правило, посещали одни и те же места, или, точнее, одинаковые по назначению места. Помимо обязательных к посещению заводов, фабрик и колхозов, иностранцев обычно водили по паркам, театрам, музеям, картинным галереям, яслям, школам и учреждениям народного здравоохранения: больницам, родильным домам и «профилакториям», где, предположительно, перевоспитывали бывших проституток. Многие туристки упоминали о посещении Института защиты матерей и детей и Дворца материнства, «где вели научное изучение и клиническую проработку всех вопросов, касавшихся здоровья и благополучия матери и ребенка», о «планах борьбы с болезнями и смертностью; обучении врачей, акушерок, педиатров, медсестер; об образцовых учреждениях» и экспонатах – таких, например, как изображение «румяной крестьянки со здоровым младенцем на одной руке и с книжкой – в другой». Бывшая активистка суфражистского движения Ребекка Рейхер, побывавшая в СССР в 1919 году, посещала образцовые школы, приют для бывших проституток, роддом и здравницу, а еще встречалась с представительницами Женотдела. В своем дневнике она упомянула о том, что фабрика, на которой она побывала, предоставляет своим работницам социально-бытовое обслуживание, отметила, что в яслях «приятные, светлые, просторные комнаты», и записала замечание сотрудницы Женотдела: «Первым делом мы – граждане, и уже потом – женщины»[27].

Фрэнсис Э. Уильямс – из-за того, что ее родная мать с пятилетнего возраста работала прачкой, – находила чрезвычайно трогательной советскую заботу о детях:

Здесь дети всегда могут пойти в школу, и даже детские сады и ясли строятся поблизости от фабрик, что очень удобно для работниц… Опять-таки, не нужно копить деньги и заводить полезные знакомства, чтобы устроить детей в колледж и потом всю оставшуюся жизнь выплачивать долги[28].

Широко прославились советские «методы гостеприимства», призванные направлять заезжих иностранцев в такие места, которые власти желали им показать (и заодно отвлечь их от других, которые показывать не следовало), и на них часто указывали как на доказательство того, что огромные успехи, рекламировавшиеся большевиками на весь мир, были просто выдуманы для одурачивания ничего не подозревавших «политических паломников». Сколь бы тонкими ни были работы, написанные на эту тему, в них обычно преуменьшается значение мер, действительно способствовавших общественным преобразованиям в Советском Союзе, и это мешает нам по-настоящему понять тех женщин и мужчин, которых влекло в те годы в СССР[29]. Учреждения, демонстрировавшие внимание советской власти к женщинам и детям, становились главными туристическими достопримечательностями не только потому, что советские руководители желали похвастаться своими достижениями в этой области, но еще и потому, что путешественники находили эти места чрезвычайно привлекательными.

Всех посетителей естественным образом манили те стороны советской системы, которые были созвучны их собственным интересам. Писательница Санора Бабб приехала в Россию в 1936 году на Московский театральный фестиваль, но еще ее интересовало сельское хозяйство, и поэтому она посетила колхоз. И это посещение стало одним из самых ярких впечатлений ее поездки. Она сделала поразительные фотопортреты крестьянок – крепких, сильных, явно гордых своей работой – и записала:

Работы в колхозе невпроворот, но отношения между этими людьми теплые, добрососедские. Наверное, тут нужно какое-то новое слово, потому что старые слова слишком истерлись, а здесь видны новые и очень здоровые отношения[30].

Анна Рочестер и Грейс Хитчинс поехали в Советский Союз туристками, но, будучи феминистками, сообща приложили усилия к тому, чтобы увидеть, как именно повлияла революция на жизнь женщин, – причем, следует отметить, этот вопрос поднимали почти все женщины, побывавшие в стране Советов и оставившие об этом свидетельства. Собственно, книга Рут Грубер «Я побывала в советской Арктике» (1939) и задумывалась как исследование роли женщин в советской Арктике, но, как выразилась автор, «их деятельность наверняка привлекла бы внимание любого иностранца. Они разительно отличались от всех женщин, которых я видела в большинстве стран Европы». Грубер обнаружила, что женщины по всей Арктике занимают руководящие должности, а еще они выполняют такую физическую работу, которая обычно считается мужской: «Они мостили улицы, строили дома, пилили дрова, валили лес и грузили корабли, трудясь бок о бок с мужчинами»[31].

Даже те иностранцы, которым нравилось увиденное, обычно признавали, что советская сторона хотела, чтобы они увезли с собой определенные впечатления[32]. Для драматурга и режиссера Хэлли Фланаган, побывавшей в СССР в 1926–1927 годах, а потом еще и в 1930-м, Советский Союз имел огромное значение, потому что он определил ее представление о театре для масс – идеале, который она пыталась воплотить в жизнь как режиссер Федерального театрального проекта, осуществлявшегося в рамках «нового курса». В большинстве своих сочинений Фланаган с восторгом отзывается о советских культурных достижениях, особенно о театре. Однако, судя по тому, как Фланаган описывала молодую комсомолку Кори, приставленную к ней в Москве в качестве провожатой, американка прекрасно понимала, что у ее советских кураторов имеется и собственная повестка.

Кори – девушка в «залихватском алом берете» и «поношенных туфельках, быстро цокавших по московским булыжникам», – излучала «электрические волны энергии». Она

решила, что я ничего не должна пропустить: я должна увидеть колхоз и рабфак… Побывать во Дворце труда, в Кремле, в Музее атеизма и в Парке культуры и отдыха; посетить собрание рабочих на заводе, дом культуры рабочих и выступление красноармейцев.

Кори наизусть сыплет статистическими данными. Она «не только всезнающая, но и всемогущая. Мы проникаем за кремлевские стены, беседуем с чиновниками, посещаем политические собрания, достаем билеты в театр, хотя их достать нельзя». Кори постоянно рассказывает обо всех успехах женщин в Советском Союзе и о высоких официальных должностях, которые они теперь занимают.

Сознаю ли я, что на рабфаках, на рабочих факультетах, девушки трудятся наравне с мужчинами, собираясь стать инженерами, техническими специалистками, фрезеровщицами, токарщицами, трактористками, воспитательницами в яслях, фабричными работницами? Слышала ли я о том, что народный комиссар финансов – женщина, и заместитель наркома просвещения – тоже? Понимаю ли я, что женщины в стране Советов заведуют и руководят не только яслями, клубами, читальнями, диетическими столовыми, парками, пищевыми комбинатами, театрами, школами, но и кирпичными заводами, текстильными фабриками и металлургическими предприятиями?[33]

Фланаган узнавала обо всем этом с радостью, но ей явно было немного досадно, что всеми этими сведениями ее пичкают чуть ли не силком.

Хотя американцам трудно было обходиться без русского провожатого или переводчика, особенно не зная языка, многие путешественники все-таки «старались доказать, что увидели „настоящую Россию“ и избежали манипуляций со стороны советских гидов». Например, Фланаган понимала, что ею манипулируют, и прямо сообщала об этом своим читателям – возможно для того, чтобы они поверили ей и потому доверились ее рассказу обо всем положительном, что она увидела в СССР. Другие хвастливо перечисляли «тяготы» поездки: нелегкие поиски съедобной еды, дефицит мыла, комковатые матрасы, лютый холод, мухи, грязь и прочие помехи. Все это придавало правдоподобие их заявлениям о подлинном приобщении к советской действительности. Лиллиан Уолд, посетившая СССР в 1924 году по приглашению советского правительства, позже утверждала:

Мы увидели все, что захотели увидеть, и некоторые из самых интересных мест мы посещали вне программы и без сопровождения принимавшей нас стороны. Действительно, там очень чувствовалось всеобщее желание познакомить нас со всем, и особенно – с худшим, что у них имелось и что их очень тревожило[34].

Новые мужчины и новые женщины

Западных туристов в Советском Союзе притягивала не только сама возможность воочию увидеть общество в процессе трансформации, но и, что еще важнее, возможность самим переродиться в совершенно новой обстановке. Троцкий объявил целью большевистской революции выпуск «улучшенного издания человека»; как утверждал историк Йохен Хелльбек, «перековка человечества и строительство рая на земле составляли смысл существования коммунистического движения»[35].

На советских граждан оказывалось сильное давление, им предписывалось и внешне, и даже внутренне, наедине с собой, стремиться к идеалу, а становление идеального человека, внушали им, может произойти только при социализме. Но и конформизм давал плоды – вплоть до того, что большинство советских граждан искренне желали поверить в то, во что им велели верить. Посторонних тоже манили советская идеология и советский опыт. Вскоре после приезда в Москву в декабре 1934 года Полин Конер записала в дневнике:

С того момента, как я ступила на советскую землю, я почувствовала, что здесь все – особенное: воздух пах по-особому, и земля казалась какой-то особенной… Москва – самое волнующее, самое будоражащее место во всем мире[36].

Тех, кто солидаризировался с «движением», ощущение своей важной роли в истории «возвышало над обыденностью, делало гордыми, особенными и смелыми. Оно внушало нам мысль о том, что мы – лучше тех людей, кто не принадлежит к этому великому движению». И на советских граждан, и на заезжих иностранцев возможность «покончить с атомизированным существованием и ощутить себя частицей коллективного движения» оказывала мощную силу почти религиозного притяжения. Айседора Дункан вскоре после приезда в Советскую Россию в 1921 году заявила:

Москва – это чудо-город, и мученичество, претерпеваемое Россией, станет для будущего тем, чем стало когда-то распятие Господа Нашего. Человеческая душа сделается более прекрасной, щедрой и великой – о какой не мечтал даже Христос… Пророчества Бетховена, Ницше, Уолта Уитмена уже сбываются. Все люди станут братьями, их подхватит великая волна освобождения, которая только что зародилась здесь, в России[37].

Роза Пастор Стоукс, выросшая в ортодоксальной еврейской семье, но отрекшаяся от иудейских традиций ради коммунистического учения, писала о своей поездке в Москву в 1922 году (в качестве делегатки Четвертого конгресса Коммунистического интернационала) в похожем религиозном духе:

Если после долгих лет реакции, когда ваши глаза напрасно вперялись в черноту и не видели реявшего на ветру красного стяга, вы вдруг оказались бы на каком-то просторе, пророчащем миру приход Весны, куда с Востока, Запада и Юга десятками рек стекается человечество, уже не скованное льдами Зимы Угнетения, и перед вашими глазами сливается, колышется живая масса алых лент, безбрежная, как море, – что бы вы тогда ощутили? …Я – расплакалась. Не тихими, быстро просыхающими, пристойными слезами, нет, я плакала громко, мучительно: и с этими слезами из меня выходила вся горечь и вся сладость. Я рыдала и смеялась сквозь слезы. Все чувства, накопившиеся внутри меня за долгие годы борьбы на родине, прорывались наружу, когда моим глазам открывалась слава грядущей Зари[38].

Многие из тех, кого притягивал Советский Союз, изначально воспитывались в религиозной среде, а потом приходили к убеждению, что людям под силу изменить обстоятельства своего существования, так чтобы получить награду не в загробном мире, а уже в земной жизни. Анна Рочестер и Грейс Хатчинс – лесбийская пара, познакомившаяся благодаря участию в прогрессивных христианских организациях и затем примкнувшая к феминистскому движению, – считали, что «дух коммуниста, который не ищет личной славы для себя, а подчиняет свою частную жизнь интересам коммунизма», созвучен «риторике цельного человека», которую обе женщины изначально усвоили благодаря своей христианской вере[39]. Коммунизм стал чем-то вроде новой веры для светской эпохи, обретая материальное воплощение благодаря живому примеру новой России, где успехи, достигаемые при помощи науки и научного мышления, бросали вызов бесплотным основаниям религиозных верований.

У многих евреев с русскими корнями и Палестина, и Советский Союз пользовались большим спросом как места «волшебного паломничества»: обе земли манили утопическими обещаниями, обе соблазняли тем, что наряду с новыми цивилизациями там появлялись новые люди. Если Палестина звала к себе как еврейская прародина, то Советский Союз предлагал евреям с корнями, уходившими в Российскую империю, возможность пересмотреть – уже в свете «классовой и политической солидарности» – свою эмоциональную связь со страной, некогда прославившейся жестокими гонениями на евреев. Советский Союз объявил антисемитизм вне закона, и в 1934 году на советском Дальнем Востоке была создана Еврейская автономная область с центром в Биробиджане. Туда начали стекаться поселенцы из США, которые с энтузиазмом восприняли идею создания «территориального анклава, где светская еврейская культура с опорой на идиш и на принципы социализма могла бы послужить альтернативой Палестине». В самом деле, в глазах евреев, как и афроамериканцев, притягательность Советского Союза отчасти состояла в полном обессмысливании таких понятий, как расовая или национальная принадлежность. Луиза Томпсон была лишь одной из многих афроамериканцев, называвших Советский Союз «землей обетованной» из-за того, что там объявили об искоренении расизма[40].

Конечно, идеализировать Советский Союз было легче тем, кому не приходилось там жить – или, по крайней мере, не случалось там застрять. Туристы сетовали на тяжелые бытовые условия, но все их тяготы не шли ни в какое сравнение с теми лишениями, которые терпели советские граждане. И заезжие иностранцы, если они сохраняли свое родное гражданство, обычно имели одно преимущество: они знали, что всегда могут уехать. А вот Мэри Ледер, которую обстоятельства вынудили отказаться от американского гражданства, жалела об этом до конца жизни. Ледер приехала в Советский Союз в 1931 году, шестнадцатилетним подростком, вместе с родителями – русскими евреями-идеалистами, которые решили покинуть свой дом в Лос-Анджелесе и поселиться в Биробиджане. Вскоре Мэри поняла, что не может жить «черт знает где, на островке среди моря грязи», и в одиночку перебралась в Москву. Но там ей заявили, что на работу ее не примут без паспорта, а паспорт она оставила у родителей. Ледер телеграфировала отцу, и тот выслал ей паспорт заказным отправлением. Но отправление где-то бесследно затерялось. У девушки, желавшей получить работу, остался единственный выход: принять советское гражданство. А через пару лет, когда супруги Ледер решили уехать из СССР обратно, Мэри не разрешили выехать вместе с родителями. Она осталась в Советском Союзе и прожила там до 1964 года. Другим уроженкам Запада, принявшим советское гражданство, повезло меньше, чем Ледер: их ждали лагеря или смерть[41].

Даже тем иностранцам, которые задерживались в СССР всего на год или даже меньше, трудно было не замечать многих мрачных сторон послереволюционной жизни. У многих (если не у большинства) желание верить в лучшее явно пересиливало саму веру. Иными словами, они не столько верили в то, что обещания большевиков действительно сбываются, сколько испытывали желание думать, что все обстоит именно так. Таким образом люди пытались дать разумное объяснение вещам, с которыми в противном случае нельзя было бы примириться. «С каждым часом я делаюсь все краснее, – писала Джесси Ллойд в июле 1927 года из Москвы матери. – Правда, я слышала столько хорошего от некоммунистов, что я нахожусь под большим впечатлением». Она признавала, что аресты здесь – обычное дело, но, как сказал ей один русский товарищ, «в Америке буржуазия арестует множество рабочих. А здесь коммунисты арестуют некоторых буржуев»[42]. Милли Беннет писала подруге в 1932 году:

К России нужно подходить так же, как и к любой другой «вере». Просто убеждаешь себя в том, что правота – на их стороне… А потом, если видишь нечто страшное, от чего содрогается твоя душа, ты зажмуриваешься и говоришь… «факты не имеют значения».

Кое-кто из тех, кто поначалу поддерживал большевиков (наверное, в числе наиболее известных примеров – Эмма Гольдман и Александр Беркман), очень быстро разочаровались[43]. Другие же, слишком поддавшись идеологии и увлекшись положительными достижениями Советского Союза, оказались неспособны трезво судить о необходимых или допустимых пределах того, что позволено творить во имя революции, и обычно они хуже сознавали суть того добровольного самообмана, который так точно описала Беннет.

Красные возвращаются

Многие эмигранты из царской России, разочарованные опытом жизни в «золотом краю» Соединенных Штатов, искали способы вернуться на родину, и тысячам людей удалось сделать это сразу же после революции. В 1926 году Соня Любен, бывшая российская подданная, жившая в Бронксе и работавшая в сиротском приюте, написала на ломаном английском руководству американской коммунистической партии (КП США), практически умоляя отправить ее в Советский Союз: «Я осмеливаюсь просить вас… поступить по-товарищески и не добавлять новые огорчения к тем, что я уже натерпелась, и еще натерплюсь, оставаясь здесь». Когда-то она рисовала себе «легкую и красивую жизнь» в США, а столкнулась с «горем» и «лишениями», а еще – с бытом, «будто в монастыре». Поскольку Любен хотела «трудиться и бороться за улучшение мира», она считала, что ей нужно жить там, где «очень требуются» рабочие с ее навыками и где она сможет «увидеть и порадоваться обретенным свободам, за которые [она] боролась почти с самого детства»[44].

Обращение Любен к руководству КП США нуждается в комментарии. Помимо того, что с 1921 по 1928 год советское правительство ограничивало въезд в страну для частных лиц, еще и сама КП США, чтобы сохранить численность своих рядов, ограничивала количество членов партии, которым позволялось уезжать в Советский Союз. Американские коммунисты часто посещали СССР и иногда оставались там довольно долго: для присутствия на конгрессах Коминтерна, для стажировки в Ленинской школе или КУТВ (Коммунистическом университете тружеников Востока, где проходили подготовку кадры из колониального мира, а к ним были отнесены афроамериканцы) или для выполнения особых заданий. Как правило, они жили среди других коммунистов (например, в гостинице «Люкс» в Москве) или старались общаться в основном между собой. И все-таки, хотя члены партии четко осознавали, что принадлежат к группе избранных и могут образовывать изолированное сообщество, во многих случаях различие между коммунистами и попутчиками было скорее количественным, нежели качественным, и было бы ошибкой полагать, что между двумя этими множествами пролегала четкая граница. С другой стороны, ясно и то, что, как заметила Шейла Фицпатрик, «сам факт приезда в Советский Союз еще никого не делал попутчиком». В отдельных случаях любознательные туристы, проведя некоторое время в СССР, превращались в попутчиков или попутчики – в убежденных коммунистов. В других же случаях происходило ровно обратное[45],[46].

Новые женщины и «новая мораль»

В глазах тех, кому, как Любен, жизнь в США казалась «монастырской», или для тех, кого сковывали американские моральные нормы, Советский Союз таил особое притяжение. Большевики, обещая «переделать» людей и изменить повседневную жизнь, обещали изменить и любовь, предсказывая, что интимные отношения освободятся от всяких экономических соображений и ненужных общественных ограничений и будут отражать истинный союз – телесный и духовный[47]. Подобная риторика была созвучна издавна существовавшим в США утопическим традициям, которые сближали общие идеалы «свободной любви» (определяемой по-разному – от неограниченной полиамории до взаимной верности, никак не связанной с законом), равенства полов и общинного воспитания детей.

В действительности среди самих большевиков не было единого мнения по вопросам пола. За первые десять лет, последовавшие за революцией, в рамках семейного права были приняты законы, которые разрешали аборты, гарантировали гражданским бракам признание со стороны государства, упрощали процедуру развода и декриминализировали гомосексуальные отношения. Этот семейный кодекс, как поясняла в своей работе одна советская юристка, давал понять, что взрослые люди по обоюдному согласию вольны выражать свои сексуальные желания в любой форме. Но новая прямота привела к сумбуру в отношении к гендерным ролям и ожиданиям. И, надо сказать, советский моральный кодекс оказался чрезвычайно подвижным. Более вольное сексуальное поведение середины 1920-х, особенно среди молодежи, вызывало очень неоднозначную реакцию в обществе, и некоторые недовольные заявляли, что сексуальная неразборчивость угрожает самим устоям революции[48].

О сексе и морали при коммунизме много писала Александра Коллонтай, самая известная большевичка-феминистка. Она считала, что буржуазный брак угнетает женщин, а еще ей принадлежало знаменитое высказывание: «Половой акт должен быть признан актом не постыдным или греховным, а естественным и законным, как и всякое другое проявление здорового организма, как утоление голода или жажды». Многие молодые люди в Советском Союзе ухватились за идею Коллонтай – объявить секс личным делом взрослых людей, действующих по обоюдному согласию, – увидев в ней свидетельство того, что сексуальная свобода является чем-то радикальным. Некоторые – особенно мужчины – «просто решили, что политическая и сексуальная революции идут нога в ногу», и приравняли сексуальное стеснение к другим видам буржуазного поведения, которые следовало искоренять как досадные пережитки старого режима. Джессика Смит замечала в 1928 году:

Если раньше курение в определенных местах запрещалось, то теперь некоторые молодые люди считали, что каждый классово сознательный рабочий и комсомолец обязан появляться на собраниях, дымя сразу четырьмя папиросами, презирать всякую антитабачную и антиалкогольную пропаганду. Если в буржуазных кругах были приняты хорошие манеры, рассуждали они, значит, пролетарий должен вести себя грубее прежнего, ни за что не снимать шапку в помещении и плевать на пол… Это относилось не только к поведению вообще, но и к любовным делам. Поскольку в разгар борьбы было не до амуров, теперь настоящему революционеру-любовнику незачем пускаться в изысканные ухаживания, он сразу переходит к сути, а девушку, которая противится грубым словам и «лапанью», обвиняют в неспособности преодолеть мещанские предрассудки[49].

С другой стороны, многие большевистские вожди славились своим пуританством, и среди них, пожалуй, больше других – сам Ленин. В связи с так называемой «теорией стакана воды» (гласившей, что «в коммунистическом обществе удовлетворить половые стремления и любовную потребность так же просто и незначительно, как выпить стакан воды») Ленин будто бы сказал немецкой коммунистке Кларе Цеткин: «Конечно, жажда требует удовлетворения. Но разве нормальный человек при нормальных условиях ляжет на улице в грязь и будет пить из лужи? Или даже из стакана, края которого захватаны десятком губ?» Ленин рассуждал так: в отличие от питья воды, от половой связи иногда возникает новая жизнь, и потому интимные отношения – дело не только индивидуальное, но и общественное, и тут «возникает долг по отношению к коллективу»[50].

Хотя критики Коллонтай осуждали ее за будто бы аморальные взгляды, сама революционерка утверждала, что «Эрос бескрылый», или секс без любви, «понижает запас трудовой энергии в человечестве», «препятствуя развитию и укреплению душевных связей и симпатических чувствований», и «обычно покоится на неравенстве прав во взаимных отношениях полов, на зависимости женщины от мужчины». По ее убеждению, социалистическим идеалом должен быть «Эрос крылатый», при котором «окрепнет уважение к личности другого, уменье считаться с чужими правами, разовьется взаимная душевная чуткость». Под сенью Эроса крылатого любовь не только очистится от собственнического налета – она и подчинится и начнет подпитываться идеалами коллектива, или «товарищеской солидарности». По мнению Коллонтай, как и по мнению многих американок, заинтересовавшихся ее идеями, Эрос крылатый мог утвердиться только при социализме[51].

В США новый советский взгляд на мораль вообще и на отношения между мужчинами и женщинами в частности воспринимался как часть общего изменения человеческой психологии при социализме.

Если вдуматься, во многом люди здесь ведут себя, мыслят и ощущают иначе, чем в других странах, – заявляла журналистка Элла Уинтер в 1932 году, когда уже насаждалась советская «мораль», призванная ограничить вольные сексуальные нравы и обычаи, характерные для более ранних советских лет. – Мужчины смотрят на женщин иначе, чем раньше; женщины относятся к работе и к замужеству, к детям или приготовлению пищи, к церкви или политике не так, как было принято прежде… Личность, порожденная нашим индивидуалистическим миропорядком с его свободной конкуренцией, в Советском Союзе не появляется. Здесь люди строят свой новый порядок, но и этот новый порядок, в свой черед, порождает новых людей[52].

При этом новом порядке ложная буржуазная благопристойность была отброшена ради установления более естественных общественных отношений. «Многое из того, что кажется туристам, приезжающим в Россию, чуть ли не распутством, – в действительности лишь результат очень простого, откровенного и земного взгляда русских на половой вопрос», – отмечала Уинтер. Американцы часто выражали удивление и порой недовольство, видя «отсутствие запретов, ограничений и подозрений в обычаях, регулировавших отношения между полами», – например, когда наблюдали совместное купание нагишом, принятое в СССР, или оказывались в купе ночного поезда вместе с попутчиком противоположного пола[53].

Левая пресса в США почти единодушно приветствовала совершившуюся в СССР революцию нравов, заявляя, что буржуазная мораль не только подавляет естественные инстинкты людей, но и угнетает женщин. В чрезвычайно авторитетном сборнике «Секс и цивилизация» (1929) В. Ф. Калвертон («Карл Маркс сексуальной революции») утверждал, что в Советском Союзе «женщина наконец-то стала человеком, наделенным теми же правами и привилегиями, что и мужчина». Далее он доказывал, что правовое положение женщин в Советском Союзе предвещает появление новой моральной экономики и в общественных, и в сексуальных отношениях. Родившийся в Российской империи американский журналист Морис Хиндус тоже заявлял, что большевики «стремятся освободить секс от юридических, религиозных и некоторых социальных предрассудков, мешающих и женщинам, и мужчинам»[54].

Среди правых рассказы о советских сексуальных эксцессах тесно связывались со страхами перед радикальной политикой. В романе американской коммунистки Майры Пейдж «Янки в Москве» (1935) рабочий-дурачок из Детройта, собравшийся в Москву, с предвкушением заявляет: «Ах да, голубчик, там же, в России, свободная любовь!» Небылицы о «национализации женщин» (то есть о том, что женщины стали собственностью государства), о «Бюро свободной любви» и о том, что лучших девушек отдают «красным солдатам, матросам и морякам», охотно подхватывали все, кто желал очернить революцию[55].

Но если слухи штамповали главным образом правые, то даже некоторых обозревателей-либералов тревожили отдельные стороны большевистской «новой морали». В 1928 году журналистка Дороти Томпсон высказала мысль о том, что за «эмансипацию» женщин России пришлось заплатить слишком высокую цену:

Пожив некоторое время в России, начинаешь задумываться: быть может, этот процесс правильнее называть не «эмансипацией», а «стерилизацией»? Быть может, сведя Эрос к простейшей и удобнейшей функции – утолять сексуальные потребности и производить для государства новых граждан, – Россия создает цивилизацию, наиболее враждебную ко всему природно-женскому?

Томпсон была убеждена:

Брак и любовь не «освободились от оков». Вместо старых цепей им выковали новые – уже без сентиментальных и эмоциональных привязанностей, которые делали прежнюю систему хоть сколько-нибудь терпимой.

По мнению Томпсон, законы теперь карали целомудренных и поощряли распутных. Историк Уэнди Голдман отмечала:

Содействуя тому, что некоторые считали «свободной любовью», новые законы потакали тому, что другие считали «развратом», размывая черту между свободой и хаосом[56].

У американок в Советском Союзе вызывало противоречивые чувства отношение к половым вопросам, но многим из них относительная открытость в этой сфере казалась привлекательной: ведь в ту пору в США даже вооружать женщин знанием о предохранении от беременности было незаконным. Когда Дороти Уэст находилась в Москве, подруга попросила ее в письме «хорошенько разузнать, как предохраняются русские женщины, и потом поделиться рассказом об этом с подругами». Рут Кеннелл, вернувшаяся в 1928 году в США после шести лет жизни в СССР, где она отказалась от викторианских взглядов на секс, (на время) забыла о своем браке и успела завести нескольких любовников (и американцев, и русских), считала, что свобода в отношении секса и средств контрацепции в Советском Союзе говорила о существовании более высокой морали, нежели та, что господствовала в США: «Главное различие между Москвой и Нью-Йорком я вижу в том, что в Москве женщина вольна дарить свою любовь, а у нас она вынуждена продавать ее»[57].

Несмотря на все слухи о «свободной любви» в России, заезжих американцев часто поражала мысль о том, до чего зацикленной на сексе кажется как раз западная культура по сравнению с тем, что они наблюдали в СССР. Морис Хиндус утверждал:

Здесь ни в ресторанах, ни в театрах нигде не увидишь изображений полуобнаженных красоток во всевозможных соблазнительных позах, какие на каждом шагу бросаются в глаза приезжему на некоторых улицах в Берлине. Революционеры считают эксплуатацию женского тела в коммерческих целях гнусным оскорблением для всех женщин. В России нигде не продают порнографических картинок – ни открыто, ни исподтишка, их просто не достать. Русские не жаждут и не требуют заместительных форм полового возбуждения.

Еще до того, как началась первая пятилетка, ввергшая большинство русских в трудовой угар, американцам казалось, что русские совсем не помешаны на сексе. В неопубликованном романе Джесси Ллойд «Эмансипе в России» (написанном отчасти на основе личного опыта самой Ллойд, жившей в Москве с июля 1927 по сентябрь 1928 года), рассказчица сетует на то, что русские мужчины почти не глядят на ее тело: «Если они на тебя вообще смотрят, то пристально смотрят прямо в глаза, как будто хотят понять – что ты за человек». Поэтому она задумывается: «Тут что, никто не флиртует?»[58]

В начале 1930-х вольные сексуальные нравы стали подвергаться все более заметным ущемлениям. В 1933 году был принят закон против гомосексуальных отношений, после чего молодого актера, за которого успела выйти замуж Милли Беннет в Москве, приговорили к лагерям за «гомосексуальное прошлое»[59]. В 1936 году были объявлены незаконными аборты, это безошибочное мерило «новой морали», и труднее стало получить право на развод. К середине 1930-х годов, хотя русские еще продолжали загорать нагишом, «свободная любовь» отошла в прошлое.

Что значит быть новой женщиной

И русские, и американцы боготворили новую советскую женщину из-за ее естественной красоты, силы и атлетизма, хотя одновременно подчеркивали, что они якобы совсем не заботятся о своей внешности, а целиком сосредоточены на переменах внутри себя. Фотограф и журналистка Маргарет Бурк-Уайт писала в 1932 году в статье для The New York Times:

В России формируется новый склад ума, и результат этого этапа эволюции – новая женщина. Ей присуща не столько красота, сколько выносливость и уверенность в себе[60].

Большинство американок, побывавших в Советском Союзе, признавали, что сами они одеты приличнее, и даже кожа и зубы у них лучше, чем у советских женщин. И все-таки эти прилично одетые женщины, которых дома ждали все блага цивилизации, завидовали «внутренней революции», совершившейся в их советских сестрах, их трудолюбию и преданности своему обществу, и мечтали тоже как-нибудь приобщиться ко всему этому[61].

Притом что действительные условия существования для большинства работниц в Советском Союзе оставались невообразимо тяжелыми, освобожденная и классово сознательная труженица сделалась впечатляющим символом достижений революции. Особенно ярко она олицетворяла эти достижения в глазах сторонних наблюдателей, которые возлагали большие надежды на советский эксперимент в период, ознаменованный регрессом в борьбе американских женщин: с 1920-х по 1940-е годы, когда организованный феминизм после победы суфражизма постепенно терял прежние темпы, женское движение в США переживало «десятилетия недовольства». Те, кто называл себя феминистками, сокращали свои программы, переставали добиваться социального обеспечения, расширения экономических возможностей и сексуального освобождения, отступаясь от прежних требований из-за развернувшейся травли «красных». К тому же взятый правительством «новый курс» продвигал дискурс, согласно которому кормильцем в семье должен быть мужчина (а женщине, в свой черед, полагается сидеть дома), и потому женам трудоустроенных мужей запрещалось работать в системе Управления промышленно-строительными работами общественного назначения (WPA). В силу этих причин общественно-экономические преобразования, происходившие в СССР, хоть и часто оказывались болезненными для самих советских граждан, восхищали многих иностранцев. Осенью 1932 года афроамериканская поэтесса Хелен Джонсон написала своей кузине Дороти Уэст: «Крошка Дот, только подумай, ты ведь – часть этой огромной новой экономической лаборатории, часть великолепного опыта… Мне остается только люто завидовать тебе»[62].

Хэлли Фланаган пришла к выводу, что русские вообще и русские женщины в частности – самобытные, целеустремленные и не скованные внешними общественными условностями люди:

Когда по булыжной мостовой прут эти обтрепанные работницы и крестьянки, солдатки и комсонолки (sic), неся в руках завернутый в газету черный хлеб и веточки сирени, они держатся с какой-то вольной прямотой. Видно, что они свободны от тирании, они – не чья-то собственность, им нет нужды прикрашивать ни лицо, ни ум.

Как это происходило и в московских театральных постановках на почти голой сцене, свидетельствовавших о возможности не только играть, но и по-настоящему проживать свое собственное «я», «отсутствие стиля» у советских женщин как будто предвещало «зарождение нового стиля»[63].

Страдание, насилие и утопическое сознание

Образ эмансипированной, спортивной, улыбчивой работницы-героини стал чем-то вроде рекламной вывески, за которой скрывались и ограниченные возможности советской социальной системы, и ограниченный характер женской эмансипации при большевиках. Хотя новые законы, принятые сразу же после революции, имели своей целью освобождение женщин, в действительности мало кто из них извлек пользу из этих начинаний. Тысячи женщин вступили в коммунистическую партию, записались на курсы ликбеза и, по меньшей мере, осознали собственное право требовать более справедливого обхождения, но материальная нужда и глубоко укоренившийся в русском обществе сексизм все равно ограничивали женские возможности. Вдобавок к хаосу, вызванному мировой войной и революцией, русский народ губили Гражданская война и голод: с 1916 по 1921 год от войны, истощения, холода и болезней умерло 16 миллионов жителей России. В таких обстоятельствах государственные службы, естественно, не справлялись со своей работой[64].

Попытки повысить производительность экономики и снизить затраты во время нэпа приводили к урезанию расходов на ясли и другие учреждения для детей и женщин, что мешало женщинам выходить на работу. Мужчины привычно препятствовали обучению женщин различным профессиям, требовавшим высокой квалификации, по сути, отрезая им пути к более высокому заработку. И несмотря на законы, запрещавшие подобную практику, работодатели часто дискриминировали женщин, особенно замужних, чтобы избежать потенциальных расходов – например, на оплачиваемый декретный отпуск. А еще они увольняли беременных и кормящих женщин, опять-таки нарушая законодательство[65].

И женщины делали лишь скромные успехи в общественной деятельности: притом что весьма немногие все же занимали заметные или важные должности (например, заведовали библиотеками, музеями и учреждениями социальной сферы), никак нельзя было утверждать, что их присутствие на руководящих постах пропорционально доле женщин в общем населении. В отчете, написанном в 1929 году Энн О’Хэр Маккормик, отмечалось:

Женщины часто заняты наравне с мужчинами физическим трудом, но действительно важные должности достаются им ничуть не чаще, чем в странах с самым консервативным политическим строем.

Хотя в годы первой пятилетки работницы и добивались успехов, многих из них гнала на работу экономическая нужда, и они находили, что государственные льготы, признанные облегчить им бытовые тяготы, удручающе недостаточны. Условия труда на фабриках оставались «чудовищными». В сельскохозяйственном секторе был взят курс на коллективизацию, что приносило женщинам скромную пользу, но эти материальные выгоды едва ли возмещали «масштабные нарушения и ущерб, вызванные коллективизацией», ведь от миллионов крестьян требовалось безропотное подчинение. А от искусственно вызванного массового голода, охватившего в начале 1930-х годов Украину, пострадало несоразмерно большее количество женщин, потому что многие мужчины покинули тогда села и уехали на поиски работы в города[66].

Экономические условия начали улучшаться в 1932 году, но все чаще проводившиеся публичные суды над якобы вредителями (кульминацией стали открытые Московские процессы над старыми большевиками) стали фиктивным оправданием Большого террора, в рамках которого было отправлено в тюрьмы и лагеря или расстреляно около миллиона советских людей, а также иностранцев (в том числе и несколько американцев). Кроме того, с появлением новых законов против содомии, абортов и разводов ужесточился государственный надзор и воцарилась репрессивная политическая атмосфера, все больше посягавшая на частную жизнь граждан. В середине 1930-х вновь было восстановлено различие между законными и незаконными детьми, а многодетные женщины начали получать от государства льготы и поощрения[67].

Наконец, суровые и репрессивные стороны советской жизни стали все больше бросаться в глаза иностранцам, а находить для них объяснения делалось все труднее. Корнелию Кэннон, посетившую СССР в 1935 году, поразило многое, но ее глубоко встревожила участь бывших дворян и противников режима: «От этого щемит болью сердце, и это превращает все достижения советского правительства в прах и тлен», – записала Кэннон в дневнике, который вела для своих родных[68].

Показательные судебные процессы, проведенные в Москве с 1936 по 1938 год, вызвали серьезную критику со стороны многих американцев – в том числе левых интеллектуалов, которых возмущало то, что они считали сталинским перехватом левой повестки. И все-таки Народный фронт против фашизма, образовавшийся в середине 1930-х и действовавший в США как неформальная коалиция коммунистов, независимых радикалов и либералов «нового курса», сохранял свое политическое и культурное влияние вплоть до 1939 года. Подписание нацистской Германией и Советским Союзом пакта о ненападении заставило многих людей выйти из компартии или порвать связи с коммунистами. Союз между США и СССР, заключенный во время Второй мировой войны, на время оживил образ новой советской женщины: отвага, с которой она сражалась с нацистскими ордами, напоминала бесстрашие русских революционерок.

После того как война закончилась и хрупкий альянс распался, холодная война способствовала возникновению новых ассоциаций – между диссидентством и коммунизмом, между коммунизмом и шпионажем. На Западе утвердилось мнение, что Советский Союз нацелен прежде всего на «подрыв или насильственное разрушение государственных органов и основ общества в странах несоциалистического мира». К 1960-м годам, когда сформировалось новое поколение американских радикалов и бунтарей, воспоминания о былой привлекательности Советского Союза для туристов, реформаторов, охотников за рабочими местами и феминисток уже успели поблекнуть или вовсе стереться. Новое племя активистов, выросших из правозащитного и антивоенного движения на университетских кампусах, называло себя «новыми левыми» – чтобы их не путали со «старыми левыми», которые потерпели крушение из-за подводных камней сталинизма и собственного излишне наивного приятия советской «линии»[69].

Жестокий оптимизм

Разумеется, очень многие женщины, приезжавшие в Советский Союз, или были настроены весьма критично, или составляли неоднозначное мнение об увиденном. Других ожидало разочарование и разуверение. Меня же больше всего интересует «жестокий оптимизм», заставлявший очень многих упорно цепляться за идеал, который не только был изначально с немыслимой беспощадностью навязан народу, но и оказался затем извращен навязчивой паранойей, заставлявшей оправдывать аресты, ссылки и казни миллионов людей, в том числе и тех, кто в действительности сохранял верность режиму. Американок тянуло в Советский Союз потому, что он олицетворял обещание счастливых перемен, и оно явно распространялось на мечтавших об эмансипации женщин. Сами условия современной жизни – неважно, при капитализме или при коммунизме, – делают еще более мимолетным ощущение той цельности, к которой стремились и продолжают стремиться женщины (да и мужчины тоже)[70]. Но что происходит с самим этим стремлением?

Утверждать, что все, кто примкнул к выполнению созидательных и преобразовательных задач русской революции, впали в самообман или просто помешались, значит предельно упрощать сложный характер их мотивов, их желаний, их опыта. Кроме того, тот же самый идеал, что оправдывал большевистский террор, подпитывал и мечты радикалов в Америке, выводил на международный уровень феминизм и порождал новые способы выживать в современных условиях. Революционная привлекательность России согласуется с давним – и непрекращающимся – желанием женщин «добиться всего». Советская Россия манила американок обещанием товарищеских, равноправных отношений, приносящего радость труда, надежной системы заботы о детях и гарантированного школьного обучения для них, – словом, обещанием построить такой мир, которому будет не страшно довериться.

Успех попыток антифеминистов привязать феминистскую повестку к «антиамериканской» деятельности (то есть к большевизму) подталкивает к догадке, почему в послевоенный период настолько возобладали сексуальная аскеза и традиционные гендерные нормы: ведь все, что как-то перекликалось с советским контекстом, сразу же навлекало на себя подозрения. В США расхожие представления о советской женщине как о бесполой, неухоженной работяге, тайно мечтающей о ширпотребе, а об американской шпионке – как о вероломной эротоманке, поддерживали нарратив «загадки женственности» (по выражению Бетти Фридан), то есть идею, согласно которой женщины способны обрести настоящее счастье, только сделавшись женами и матерями[71].

Ныне забытое притяжение американских феминисток к России сообщает нам кое-что о нас самих, о нашей сегодняшней готовности вставать под знамена иных форм жестокого оптимизма: «пробивать себе путь» в карьере, находить «третье мерило» успеха, становиться «матерями-тигрицами» или же утверждать, что материнство на самом деле – особая профессия и она требует полного рабочего дня, или даже, быть может, провозглашать, что патриархат мертв и женщинам нужно просто пережить это. Все эти формулировки, пожалуй, вносят еще меньше смысла и утешения в жизнь женщин, чем те давние мечтания о новом обществе, активно строящем светлое будущее для человечества[72].

Материал в этой книге распределен в тематическом и наполовину хронологическом порядке. Двигаясь от несостоявшейся революции 1905 года ко Второй мировой войне и касаясь затем событий, которые происходили позже, мы рассмотрим опыт женщин, чьи жизненные траектории часто пересекались и чьи биографии переплетались одна с другой. С некоторыми женщинами, для которых русская революция стала делом всей жизни, – Анной Луизой Стронг, Рут Эпперсон Кеннелл, Айседорой Дункан, Лиллиан Уолд, Маргарет Бурк-Уайт и другими, – мы будем встречаться в разных главах, их появление поможет нам связать различные темы. Опираясь наряду с опубликованными материалами на дневники, частную переписку и мемуары, я пытаюсь понять, каким образом Россия и Советский Союз воздействовали на самосознание женщин, на их отношения с людьми и на их представление об идеальном обществе.

Эти женщины были реформаторшами, журналистками, исполнительницами и/или писательницами; некоторые были убежденными коммунистками. В России и Советском Союзе они находили (в зависимости от обстоятельств): профессиональный успех; ужасающую нищету, голод и болезни; непредвзятые подходы к расовым и половым вопросам; предвзятые подходы к расовым и половым вопросам; поразительные примеры художественных экспериментов; чудовищное насилие, паранойю и страх; страстно увлеченную публику; сексуальное удовлетворение; вдохновляющие примеры идейной преданности.

Как ни странно, очень многие свободолюбивые женщины из США восхищались режимом, практиковавшим террор и репрессии, и материально поддерживали его. Революционная Россия, при всех присущих ей противоречиях, помогала формироваться главным элементам американского феминистского сознания и вообще самосознанию женщин и их пониманию своего места в мире. До сих пор эта тема оставалась почти неисследованной.

ЧАСТЬ I
Нежные революционерки и спасительницы детей

В конце XIX – начале ХX века сочетание факторов привело к тому, что некоторые категории американок пришли к поддержке русской революционной борьбы. Бурное развитие печатных СМИ и международной репортажной журналистики придало особую остроту таким темам, как гнет российского царского режима и революционное сопротивление этому режиму. Как раз в ту пору американки массово заявляли о собственной независимости: в невиданных ранее количествах оканчивали колледжи, работали по специальности, публично протестовали против самых разных несправедливостей, требовали сексуальной свободы и равноправия в браке. К тому же к 1920-м годам американки-реформаторши успели стать видными представительницами нового «прогрессивного интернационализма», который выступал против создания американской империи и был направлен на «сотрудничество с другими народами в поисках мира и социальной справедливости»[73]. В повестке прогрессивных интернационалистов важное место занимало приобщение «темнейшей России» к демократии, так как из-за погромов, преследования инакомыслящих и мученичества женщин становилось все очевиднее, что Россия находится в самом центре охватившей весь мир борьбы демократии с тиранией. Помимо самого поразительного факта, что женщины в России участвовали в революционной деятельности, новых женщин в США привлекало и то, что сам идеал женского равноправия – при получении образования, при устройстве на работу и в романтических отношениях – принимался как нечто само собой разумеющееся почти всеми революционными организациями в России – от народников до социал-демократов.

Широко распространенное в США сочувствие к жертвам царского угнетательского режима выросло из осознания, что в общенародной русской тяге к свободе и справедливости есть нечто универсальное, а также из ощущения родства с русским народом, основанного на схожих географических условиях и исторических параллелях между рабством и крепостным правом. Журналистка-социалистка Анна Струнская писала о революции 1905 года:

Это была война не только за национальную свободу, но и за создание такой общественной свободы, какой еще не было нигде в мире. Это движение было созидательной силой, сметавшей все на своем пути, служившей идее свободы и справедливости.

Реформатор и организатор благотворительных учреждений Лиллиан Уолд десятилетием позже заявляла, что человек,

который не видит в исполинской борьбе, идущей в России, мирового движения за свободу и прогресс, являющейся и нашей борьбой, не поймет всей важности того сочувствия, которое испытывают многие американцы – друзья русской свободы[74].

Крушение самодержавия и приход к власти умеренного правительства Керенского в начале 1917 года вызвали ликование некоторых жителей США: эти события праздновали в благотворительных заведениях, на парадах суфражисток и в профсоюзах. Даже после захвата власти большевиками, которые яростно подавили всякую оппозицию, начали конфискацию частной собственности и вывели Россию из Первой мировой войны, большинство радикалов и многие прогрессисты в США продолжали поддерживать их, пусть и несколько осторожно. Среди сторонников большевиков было и немалое число реформаторов, годами ратовавших за «русскую свободу». Особенно интересовали советские эксперименты с решением «женского вопроса» прогрессивных американок. Так, суфражистка Мэри Уинзор, побывав в Советском Союзе заявила:

Когда большевики пришли к власти, Ленин сказал, что они должны разрушить до основания все здание женского унижения: гражданского, правового и политического. И они действительно камня на камне не оставили от него, и теперь женщины пользуются равными с мужчинами правами[75].

Когда же за революцией последовала Гражданская война, а за Гражданской войной – голод, американки принялись действовать: сначала убеждать Конгресс покончить с негуманной блокадой, чтобы русские матери и дети начали получать еду и лекарства, а потом – поддерживать усилия по оказанию помощи регионам, сильно пострадавшим от в 1921 году от голода, который грозил мучительной смертью миллионам детей и ставил под сомнение будущее всей Советской России.

Американки как общественные деятельницы заявили о себе прежде всего в качестве матерей, и это увязывалось с имперскими проектами США. Появление новой женщины и решительный напор социального евангелизма значительно повлияли на этот динамический процесс. Теперь женщины отстаивали свою свободу ездить за рубеж и одновременно выступали против милитаризма и империализма, «открыто отдавая предпочтению миру и доказывая это словами и делом»[76].

Социальный евангелизм вдохновил многих на попытки исправить мир, искоренить бедность и несправедливость, целью этого движения было достижение общественной гармонии – создание «царства Божьего на земле». Подобные богословские учения подталкивали многих людей к приятию не просто правительственных реформ, но и социализма: одной веры в Бога, как выяснилось, было мало, она не решала наболевших проблем. Большевистская революция, хотя большевики и разделяли убеждение Маркса, что «религия – опиум для народа», быстро завоевала симпатии многих христиан, не видевших необходимости в непременном конфликте между основными принципами коммунизма и главными ценностями христианства. Иудейская традиция связывать мессианство и каббалистическое понятие тиккун олам (исправление мира) с интернациональными идеями получила мощнейший толчок в России конца XIX века, когда движение Хаскалы (еврейское просвещение) втянуло тысячи евреев в революционные движения. И многие евреи-социалисты поверили, что большевистский переворот положит конец гонениям на российских евреев. Однако боялись они и того, что гуманитарный кризис, который неизбежно последует за революцией, может помешать исполнению всех обещаний революции[77].

Этот кризис породил моральный императив накормить, одеть и вылечить русских детей: ведь если дать им шанс расцвести при новом режиме, эти истощенные, хилые дети со временем могут превратиться в новых людей – спасенных не только американскими продуктами и лекарствами, но и социализмом. Суммарное действие войны, экономической блокады и голода было таково, что возникло приемлемое оправдание для решения американок, представительниц среднего класса, развернуть деятельность на территории, где в иных обстоятельствах их присутствие было бы сочтено неподобающим. Они бросились спасать русских детей – но многие из этих женщин, сознательно или нет, надеялись обрести спасение и для самих себя.

ГЛАВА 1
Мечты в красном[78]
РЕФОРМАТОРЫ, БУНТАРИ И «БАБУШКА»-РЕВОЛЮЦИОНЕРКА

Летом 1905 года Анна Струнская, «молодая социалистка из Сан-Франциско» (и эмигрантка из России), метко сформулировала мысль о привлекательности русских революционерок в глазах девушек вроде нее самой:

Значит, эта женщина, не имевшая в чужих глазах одобрения, решилась шагнуть к славе; она, чужая вещь, поклялась в душе, что станет свободной; она, когда-то невежественная и беспомощная, разве только мать и жена, разве только сестра и помощница, настояла на своем праве учиться, впитывать культуру, искать свое счастье в счастье других, дорастать до человеческого достоинства… Она стояла на серой заре свободы – сознающая себя личность, одновременно и воительница, и жрица[79],[80].

Американские новые женщины, писавшие и говорившие о «русской свободе», помогали соотечественникам составить представление о революционной России: о том, какие очертания она примет, какое место займут женщины в ее правительстве и общественной жизни. А еще – о том, как политические изменения в России скажутся на работе, образовании, материнстве, любви и сексуальных отношениях. Все это во многом предопределило сильнейший интерес феминисток к России и Советскому Союзу и их желание связать с этой страной свою жизнь. А еще тот факт, что русских террористов и убийц, особенно женщин, чтили в США как героев в те десятилетия, что предшествовали событиям 1917 года, повлияло на готовность многих американцев принять насилие как необходимый элемент русской справедливости.

Нежные революционерки

До 1917 года русские революционеры в воображении американцев часто представали в некоем романтическом или героическом ореоле. С 1880-х годов в США большими тиражами печатались переводы русских писателей – Александра Герцена, Льва Толстого, Ивана Тургенева, воспоминания революционеров (в том числе уехавших в США или Англию). Это, как и романы американских и британских писателей, способствовало формированию образа русских революционеров как «бескорыстных и высококультурных людей, против своей воли прибегавших к насилию, да и то лишь для того, чтобы ослабить угнетение народных масс»[81].

Этот же шаблон использовали и создатели фильмов и пьес, одновременно сюжетно связывая с Америкой судьбы русских борцов за свободу. В пьесе Израэля Зангвилла «Плавильный котел» (1909) рассказывается о девушке из русской дворянской семьи: она становится революционеркой, а позже, живя уже на чужбине, в США, поступает работать в благотворительное учреждение. Она выходит замуж за русского еврея-иммигранта, чьи родители погибли во время Кишиневского погрома. Таким образом, Соединенные Штаты выступают страной, где могут обрести счастье христианка и еврей из Старого Света, объединенные общей мечтой о свободе. В кинокартине «Под властью царя» (1914) – одном из нескольких фильмов, снятых до 1917 года и сочувственно изображавших русскую революционную борьбу, – героиня, Анна Павлова, хочет спасти из полицейских застенков своего отца-нигилиста и поэтому соглашается шпионить за князем Рубецким, которого подозревают в революционной деятельности. Однако по ходу дела она влюбляется в князя и сама становится революционеркой, а потом вместе с возлюбленным и отцом бежит в Америку[82].

И в художественных произведениях, и в документальных рассказах русская революционерка вызывала бесконечное восхищение своими отвагой, бескорыстием и преданностью делу. В январе 1906 года социалистка-революционерка Мария Спиридонова, застрелившая губернского советника Луженовского, который прославился жестоким подавлением крестьянского восстания, была зверски избита жандармами. Это сделало ее мученицей и в России, и в США. Газета The New York Times напечатала целиком речь Спиридоновой в суде, где она заявила:

Я взялась за выполнение приговора, потому что сердце рвалось от боли, стыдно и тяжко было жить, слыша, что происходит в деревнях по воле Луженовского, который был воплощением зла, произвола, насилия.

Американский журналист Келлог Дёрленд описывал ее так: «утонченная девушка… с нежными голубыми глазами», с «волнистыми каштановыми волосами, …зачесанными на виски, чтобы скрыть чудовищные шрамы, оставленные казацкими сапожищами». Дёрленд, конечно же, писал о ее страданиях и отваге, но высказал он и другую мысль, которая вскоре стала рефреном: роль женщин в русской борьбе – «уникальное среди всех революционных движений в истории явление»[83].

Русские женщины выступали наравне с мужчинами абсолютно везде: в руководстве, в опасном деле тайного просвещения масс, в бомбометании, в тюрьме, в сибирских рудниках, на эшафоте. Они так жаждали умереть ради прогресса, что для многих гибель стала честолюбивой целью, –

писал в 1908 году Лерой Скотт. Подчеркивая благородство и «нежность» революционерок, Скотт утверждал, что такие качества вовсе не противоречат способности этих женщин заниматься террором, а, по сути, объясняют их поступки:

Именно эта нежность, это сильнейшее сострадание к жертвам тирании и толкнули эти трепетные души на путь тираноубийства[84].

Бабушка и друзья русской свободы

Для многих американцев лицом русской революции стала Екатерина Брешко-Брешковская, известная в США как Кэтрин Брешковски или Бабушка – «бабушка русской революции»[85]. Неослабевающая преданность борьбе за справедливость – в ущерб личному комфорту – сочеталась в Брешковской с редкостным обаянием. В 1904–1905 годах она отправилась в турне по Соединенным Штатам, познакомилась с десятками, если не сотнями, женщин и мужчин и вдохнула новую жизнь в американское движение за «русскую свободу», зародившееся в 1880-х. А еще она убедила большое количество женщин, и молодых, и старых, в том, что борьба против тирании в России ведется и в их интересах тоже.

Брешковская (урожденная Вериго) родилась в 1844 году в русской дворянской семье и со временем отказалась от своих сословных привилегий. Еще в отрочестве Катя Вериго создала школу для крепостных, которыми владела ее семья, и всю дальнейшую жизнь оставалась верна этой идее – нести просвещение в массы. Однажды в молодости ей довелось оказаться в одном купе с князем Петром Кропоткиным, выдающимся революционным мыслителем. Та долгая вагонная беседа произвела на нее неизгладимое впечатление. Побывав в Санкт-Петербурге, Катя примкнула к кружку революционеров и втянулась в их деятельность. Подобно многим честолюбивым русским девушкам, стремившимся выйти из-под навязчивой родительской опеки, Катя решила использовать брак как способ обретения свободы – и в двадцать пять лет вышла замуж за студента-либерала из помещичьей семьи, жившей неподалеку от родительского имения. Екатерина любила мужа, но с самого начала заявила ему, что главным делом ее жизни навсегда останется борьба за справедливость. В течение нескольких лет супруги работали сообща, обучая крестьян и отстаивая их права. Но когда Екатерина решила перейти к нелегальной тактике, они с мужем по-товарищески разошлись. В 1873 году Брешковская вступила в революционную коммуну в Киеве. Там у нее родился сын. Мальчика взяли на воспитание родственники. Брешковская говорила: «Я понимала, что не могу быть одновременно матерью и революционеркой»[86]. Позже она будет называть себя матерью и бабушкой тысяч единомышленников.

Через год после рождения сына Брешковская, как и сотни других ее современников, «пошла в народ», чтобы учить крестьян и готовить почву для революции[87]. Это «хождение» закончилось арестом и тюрьмой (в одиночной камере она просидела четыре года). Представ наконец перед судом, Брешковская не стала оправдываться и открыто провозгласила себя революционеркой. Наградой ей стали пять лет Карийской каторги с последующей ссылкой[88].

Во время одной из своих сибирских ссылок, на сей раз после попытки побега из каторжной тюрьмы, Брешковская познакомилась с Джорджем Кеннаном, американским знатоком России, которому предстояло совершить резкий перелом в ее судьбе, а заодно и в ходе всей русской революционной борьбы. Кеннан впервые приехал в Сибирь в 1864 году по заданию «Русско-американской телеграфной компании» – для изучения мест, где предполагалось прокладывать телеграфную линию. В течение нескольких лет он разъезжал по российской глуши. Вернувшись в США, он читал многочисленные лекции и публиковал этнографические отчеты и путевые заметки и стал в итоге одним из самых уважаемых в Америке специалистов по России. В 1884 году, будучи стойким приверженцем царского режима, Кеннан выступил с предложением: изучить жизнь ссыльных в Сибири, чтобы дать достойный ответ критикам России. Поскольку он открыто демонстрировал солидарность с царским правительством, российские власти обещали ему полную поддержку и содействие[89].

Предварительная экспедиция не повлияла на мнение Кеннана, но во время более длительной поездки – с мая 1885 по август 1886 года – ему встречались ссыльные, которые выказывали почти неисчерпаемые «отвагу, силу духа, жертвенность и преданность идеалу», и эти-то встречи заставили Кеннана полностью изменить взгляды. Вскоре после возвращения в США он написал приятельнице:

Я ехал в Сибирь, считая политических ссыльных просто помешанными фанатиками – бомбометателями и убийцами… А уезжая из Сибири, я сердечно целовался на прощанье с этими самыми ссыльными, обнимал их и не мог сдержать слез[90].

В 1885 году в далеком Забайкалье Кеннан встретил Брешковскую. Вот как он описывал ее: «Волевое, умное, но некрасивое лицо. Искренняя, открытая, теплая, порывистая и щедрая в своей отзывчивости». Замечая «следы… страданий» на лице Брешковской, Кеннан все-таки утверждал, что «ни тяготы, ни ссылка, ни каторжные работы не сломили в ней отважного, прекрасно закаленного духа, не пошатнули ее убеждений, не заставили забыть о чести и долге». При расставании Кеннану рисовалось лишь самое мрачное будущее Брешковской. Однако в ее прощальных словах звучала надежда:

«Да, мистер Кеннан, – сказала она мне, когда мы прощались. – Пусть мы умрем в ссылке, и пусть даже наши внуки умрут в ссылке, но в конце концов что-то из этого получится»[91].

Действительно, что-то получалось. Статьи Кеннана в ежемесячнике The Century, его лекционные турне (охватившие около миллиона слушателей) и, наконец, выпущенная им в 1893 году книга «Сибирь и каторжно-ссыльная система» – сопоставимая с «Хижиной дяди Тома», только применительно к российской пенитенциарной системе, – все это вызвало сенсацию. Кеннан прочитал более восьмисот лекций в разных штатах и городах США, причем он часто появлялся в аудиториях в лохмотьях и кандалах сибирского каторжанина, чем ввергал публику в оторопь. После выступления Кеннана в Вашингтонском литературном обществе Марк Твен поднялся и со слезами на глазах заявил: «Если единственное средство, помогающее бороться с таким произволом, – динамит, то что ж, возблагодарим Бога за динамит!»[92]

Возвращаясь на родину из переломного путешествия по Сибири в 1885–1886 годах, Кеннан встретил Сергея Кравчинского (известного также под псевдонимом Степняк) – русского революционера и террориста, после совершенного убийства бежавшего из России в Лондон. Вышедшая в 1882 году книга Степняка «Подпольная Россия» многое сделала для революционного дела, но Кеннан сподвиг Степняка на дальнейшие действия[93]. Воспользовавшись связями Кеннана, Степняк совершил турне по Соединенным Штатам. В 1891 году он основал Общество американских друзей русской свободы (SAFRF) в Бостоне, в чем ему помогли писатели Уильям Дин Хауэллс и Марк Твен, а также «бостонские брамины» – священник-унитарий и аболиционист Томас Вентворт Хиггинсон, поэт-квакер и аболиционист Томас Гринлиф Уиттьер, поэтесса Джулия Уорд Хау (сочинившая «Боевой гимн Республики») и несколько детей известных аболиционистов, в том числе двое сыновей Уильяма Ллойда Гаррисона и Элис Стоун Блэкуэлл – дочь аболициониста Генри Блэкуэлла и феминистки Люси Стоун.

То, что именно бывшие аболиционисты и их дети положили начало движению «За свободную Россию», не было простым совпадением. Подобно тому, как белые женщины сочувствовали бедственному положению афроамериканок, находившихся в рабстве, новые женщины в США ощущали солидарность с революционерками в России, восхищались их преданностью идеям социальной справедливости, готовностью пожертвовать всем и приверженностью не только равноправию, но и эгалитарному идеалу в частной жизни.

В 1903 году произошел Кишиневский погром, в котором погибло сорок девять евреев и пострадало более пятисот, а тысяча триста еврейских домов и лавок были разграблены или разрушены. Это событие вызвало громкое возмущение во всем мире и вновь приковало внимание американцев к зверствам царского режима в России. Вдохновившись романом Льва Толстого «Воскресение» (1899), Элис Стоун Блэкуэлл решила оживить бездействующее Общество американских друзей русской свободы: по ее мнению, «это было бы полезно для распространения новостей о злодеяниях русского правительства в американской печати»[94]. И вскоре возрожденное общество занялось подготовкой и организацией поездки Екатерины Брешковской по США в 1904 году.

Зная о растущем неодобрении царского режима в американском обществе, социалисты-революционеры решили отправить в турне по США одного из своих самых ярких, красноречивых и обаятельных представителей, чтобы собрать деньги и заручиться поддержкой революции. По приговору правительства Брешковская на себе испытала самые тяжкие наказания – от тюрьмы до ссылки. А еще ее хорошо помнили в США благодаря очеркам Кеннана[95]. Наконец, у нее была очень подкупающая наружность настоящей бабушки. Таким образом, она могла предъявить американской публике добрый и нежный образ русской революционерки.

Вернувшись в 1896 году из ссылки, Брешковская немедленно возобновила деятельность и вошла в неонароднический кружок, организованный химиком Григорием Гершуни, который использовал научные знания для подготовки и совершения покушений на правительственных чиновников. В 1901 году Брешковская и Гершуни приняли участие в основании Партии социалистов-революционеров (ПСР), или партии эсеров (СР). Хотя сегодня ярлык «террористы» несет ярко выраженный негативный смысл, в том историческом контексте, применительно к русскому революционному движению, это слово звучало совершенно иначе. Эсеры и представители большинства других русских террористических группировок никогда не ставили себе целью убийство невинных людей, а стремились покарать и напугать тех, кто лично отвечал за преследование противников царского режима. Логика тех террористов была такова: поскольку законных, мирных способов протеста не существует, то, как ни прискорбно, насилие становится неизбежным. Терроризм воспринимался как проявление нестерпимого сочувствия к несправедливо страдающим хорошим людям. Он служил и предупреждением для других угнетателей. А еще он вызывал какое-то трепетное восхищение у тех, кто в душе был против тирании. Передавали, будто Гершуни заявил на суде над собой:

История, может быть, и простит вам всю пролитую вами кровь и все совершенные вами преступления… но она не простит вам того, что мы заставили взяться за оружие апостолов любви и свободы.

Гершуни арестовали за его деятельность в партии эсеров, а Брешковской удалось бежать в Румынию. Оттуда она и отправилась в Америку[96].

Два находившихся в Нью-Йорке эсера, не владевшие английским, попросили анархистку и активистку Эмму Гольдман устроить им встречу с SAFRF, чтобы заручиться поддержкой на время визита Брешковской. Гольдман охотно согласилась помочь. Ее кандидатура подходила как нельзя лучше, потому что сам подход Гольдман к жизни сформировала тяга к русскому революционному идеалу. Эмма родилась в 1869 году в России, в Ковенской губернии, и воспитывалась в ортодоксальной еврейской семье. Когда ей было тринадцать лет, семья переехала в Санкт-Петербург, где незадолго до того народовольцами (членами одной из народнических организаций) был убит царь Александр II. Так юная Гольдман оказалась в самом водовороте новых идей, кипевших в те годы в России, и «нигилисты», в чьих рядах мужчины и женщины сражались «плечом к плечу», «стали… героями, мучениками, ‹…› путеводной звездой»[97].

К 1880-м годам в консервативных кругах слово «нигилист» успело стать чуть ли не синонимом «бомбиста», однако среди бунтарей оно означало преданность идее «радикального переустройства русского общества» и формированию «новых людей». Именно эти темы были центральными для романа Чернышевского «Что делать?» – книги, которую в Петербурге юная Эмма Гольдман читала с такой же жадностью, с какой позже читала ее Анна Струнская, будучи молодой иммигранткой в США. Главная героиня романа, Вера Павловна, примкнув к революционной среде, ищет и обретает и свободу в сексуальных отношениях, и общественно полезный труд. Вначале она вступает в платонический фиктивный брак, чтобы избавиться от удушливой и невыносимой материнской опеки, а позже, живя по правилам, которые вполне ее удовлетворяют, устраивает на товарищеских началах швейную мастерскую – чтобы производить красивые и полезные вещи, и одновременно – предлагать другим женщинам путь к независимости. Потом Вера учится на врача. Нигилистка с ее «черным шерстяным платьем самого простого покроя», короткой стрижкой, образованная и независимая, была самым поразительным выражением нового духа целого поколения активистов, которые отвергли общепринятые условности и обычаи, выработали для себя характерные «манеры, фасоны и правила дружбы» и исповедовали радикальный материализм, предпочтя вере в Бога веру в науку[98].

Хотя многие русские мужчины видели вдохновляющий пример во второстепенном персонаже романа Чернышевского – революционере Рахметове, который спал на гвоздях, питался черным хлебом с говядиной, напряженно учился и ежедневно занимался гимнастикой, – для женщин чаще всего образцом для подражания оказывалась Вера Павловна. Эмма Гольдман, уехав в Рочестер в штате Нью-Йорк, вскоре оставила нелюбимого мужа, выбрав анархизм и свободную любовь, и перебралась на Манхэттен, где «надеялась осуществить свою мечту – завести кооперативную мастерскую… нечто вроде Вериного предприятия из „Что делать?“». Даже в обустройстве ею личной жизни можно усмотреть отголоски романа Чернышевского: Эмма поселилась в квартире с двумя мужчинами, которые разделяли ее взгляды на свободную любовь. Гольдман всегда следила за событиями, разворачивавшимися в России, и не раз подумывала о том, не вернуться ли ей на родину, чтобы тоже поучаствовать в продолжавшейся там борьбе[99].

Так Гольдман сделалась связующим звеном между сообществом русских политэмигрантов в США и Брешковской. Она вступила в местную ячейку социалистов-революционеров, полагая, что участие в работе этой организации – лучший способ поддержать дело, за которое она болела душой практически с детства. Подозревая, что респектабельное Общество американских друзей русской свободы не захочет связываться со знаменитой смутьянкой, Гольдман, вступив в тайный сговор с Элис Стоун Блэкуэлл, пригласила президента SAFRF Уильяма Дадли Фулка – адвоката, социального реформатора и мецената – к некой «Э. Г. Смит». Скрывшись под этим именем, скандально известная анархистка Эмма Гольдман устроила у себя дома чаепитие с Фулком и Стоун Блэкуэлл и добилась от Фулка обещания организовать и разрекламировать визит Брешковской[100].

Бабушка на гастролях

Брешковская приехала в Нью-Йорк осенью 1904 года и немедленно оказалась в окружении восторженных поклонников из нью-йоркской общины эмигрантов-радикалов. Гольдман отступила в тень, «не желая еще большего разрастания» толпы обожателей. Сама она ждала очень многого от той первой встречи. «Женщины, принимавшие участие в русской революционной борьбе, – Вера Засулич, Софья Перовская, Геся Гельфман, Вера Фигнер и Екатерина Брешковская – вдохновляли меня с тех пор, как я впервые о них прочла, но я еще никогда никого из них не видела живьем», – вспоминала она. Впервые Гольдман увидела Брешковскую в сумрачной нетопленой квартире. «Вся в черном… закутанная в толстую шаль, с черным платком на голове, откуда выбивались кончики волнистых седых волос», она была похожа на пожилую крестьянку – если бы не глаза, излучавшие молодость, а еще «мудрость и понимание». Впечатление, которое Брешковская произвела на Гольдман, было примечательным и в то же время типичным: «Через десять минут в ее компании мне уже казалось, что я знаю Брешковскую всю жизнь; ее простота, нежность голоса и жесты – все это действовало на меня как освежающий бальзам», – вспоминала потом Гольдман[101].

Из-за того, что благотворительные учреждения (сеттльменты, или «поселения») часто и охотно помогали недавним эмигрантам, именно там особенно тепло принимали Брешковскую. Сотрудники таких заведений, стремившиеся ослабить негативные воздействия индустриализации, урбанизации и эмиграции, оказались одними из самых важных союзников Брешковской и вообще основными сторонниками «русской свободы». Сотрудники сеттльментов, находившиеся под влиянием распространенного в ту пору христианского социализма, черпали вдохновение и у русских мыслителей – например, у Льва Толстого, выработавшего свое личное направление христианского анархизма, который складывался из аскезы, общинности и непротивления злу насилием, или у Петра Кропоткина, сформулировавшего философско-биологический закон «взаимной помощи», который опровергал учение социального дарвинизма о «выживании наиболее приспособленных» и в противовес ему утверждал эволюционное преимущество наиболее склонных к взаимовыручке в обществе. Поэтому в глазах многих этих социальных реформаторов Брешковская представала кладезем мудрости и живым примером преданности правому делу. Жителей богатых кварталов очень трогала история революционерки, которая пожертвовала собственным материальным благополучием и бросила все силы на борьбу за лучшую долю для народных масс. Для тех женщин, которые обрели в филантропии социально приемлемый способ воздействовать на общественную жизнь, «бабушка» служила особенно убедительным примером того, как можно наполнить жизнь осмысленным трудом[102].

Непосредственно перед тем, как Брешковская покинула Нью-Йорк, чтобы отправиться в турне по другим городам США – читать лекции и встречаться с публикой, Гольдман организовала собрание влиятельных членов местной общины филантропов, в том числе «джентльменов-социалистов» из Университетского поселения, среди которых были Грэм Фелпс Стоукс, Лерой Скотт, Келлог Дёрленд, Артур Буллард и Уильям Инглиш Уоллинг. К ним примкнула Лиллиан Уолд, чье благотворительное учреждение на Генри-стрит служило своего рода перевалочным пунктом для русских революционеров, оказывавшихся проездом в Нью-Йорке. Нескольких деятелей из Университетского поселения так впечатлила встреча с Брешковской, что они решили сами поехать в Россию и помочь тому делу, которому она посвятила жизнь.

Лиллиан Уолд приютила Брешковскую у себя на несколько недель и впоследствии стала одной из ее наиболее горячих сторонниц. Уолд, родившаяся в рочестерской немецко-еврейской семье с солидным достатком и либеральными взглядами, считала своим долгом помогать обездоленным собратьям, приезжавшим из Восточной Европы. Хотя Уолд была лично знакома лишь с несколькими революционерками, женщины все-таки казались ей наиболее яркими представителями революционного движения. В мемуарах, вышедших в 1915 году, она писала:

Эти молодые женщины, неустрашимые личности, показательны своей причастностью не только к давней борьбе за политическое освобождение, но и к историческому продвижению женской половины человечества к умственной и общественной свободе.

Выделяя Брешковскую среди всех знакомых ей революционерок, Уолд называла ее «самой дорогой и любимой из всех, кто пострадал за великое дело», а еще – «символом русской революции». Уолд вспоминала вечера у камелька, когда Брешковская рассказывала о тюрьме, ссылке, каторге, о работе на благо других людей. Больше всего, как отмечала Уолд, поражало то, что она

вспоминала те времена как удивительную пору – потому что ее сокамерницами и подругами по ссылке были прекрасные, доблестные люди – молодые женщины, отдавшие больше половины своей жизни великой борьбе за свободу[103].

Уолд познакомила Брешковскую с Джейн Аддамс, создательницей и управляющей Халл-хауса в Чикаго, и та тоже давала ей кров. На мировоззрение и деятельность Аддамс глубоко повлиял Толстой, с которым она лично встречалась в 1896 году, когда побывала в России. А за несколько лет до того в ее Халл-хаусе некоторое время жил Кропоткин, чья философия взаимной помощи стала откровением и для самой Аддамс, и для ее подруги Эллен Гейтс Старр. Хотя Брешковская и подозревала, что Аддамс внушает опаску ее близость к радикалам, между Старр и Бабушкой возникла крепкая связь. Возможно, именно Уолд познакомила Брешковскую и с Хеленой Дадли, и та затем приютила Бабушку в Денисон-хаусе – бостонском сеттльменте, которым она заведовала. Позднее Дадли утверждала, что шесть недель, которые она провела рядом с Бабушкой, оказались ценнее любых шести лет ее жизни[104],[105].

Без сомнения, ближайшим другом и самой неутомимой сторонницей Брешковской в Соединенных Штатах была Элис Стоун Блэкуэлл. Эта «довольно высокая, очень худая» незамужняя женщина, происходившая из семьи выдающихся массачусетских реформаторов и существовавшая на скромное пособие, которое выдавал ей отец, посвятила всю свою жизнь борьбе за русскую свободу и суфражизму. Стоун Блэкуэлл стала душой кружка женщин, которые в дальнейшем десятилетиями вели переписку с Брешковской[106].

Однажды Стоун Блэкуэлл заявила, что включиться в борьбу за русскую свободу ее побудили «Записки революционера» Кропоткина (печатавшиеся частями в журнале Atlantic с сентября 1898 по сентябрь 1899 года), однако сама ее предрасположенность к сопереживанию несчастьям русского народа объяснялась семейными причинами: ее отец и мать были убежденными аболиционистами и суфражистами. Почти в одиночку возродив Общество американских друзей русской свободы в 1903 году, Стоун Блэкуэлл начала использовать основанный еще ее родителями суфражистский Woman’s Journal как площадку для обсуждения русских тем. Например, в вышедшей в 1904 году статье Шарлотты Перкинс Гилман преследования евреев в России сравнивались с притеснениями чернокожих в США. Woman’s Journal был одним из немногочисленных периодических изданий, принадлежавших белым, где проводились подобные аналогии[107].

В огромной степени успеху турне Брешковской по США способствовало мастерство Стоун Блэкуэлл как публицистки. Она писала пресс-релизы, передовицы, статьи, письма редакторам и регулярно рассылала их в десятки газет. Еще она периодически читала лекции о необходимости борьбы за русскую свободу и продавала собственные «переводы» из русской поэзии. Стоун Блэкуэлл неустанно работала, но всегда сожалела, что не может сделать еще больше; в январе 1905 года она писала Брешковской: «Как и вы, я хотела бы, чтобы у меня было четыре головы и двенадцать рук»[108].

Вскоре после приезда Брешковской в Нью-Йорк Стоун Блэкуэлл взялась за организацию мероприятий в Бостоне и окрестных городах, а также помогла революционерке установить важные связи в Нью-Йорке. И, самое главное, она свела Брешковскую с Изабель Бэрроуз – врачом, лингвисткой и женой члена национальной комиссии по делам тюрем Сэмюэля Дж. Бэрроуза.

Изабель Бэрроуз неустанно работала на Брешковскую. Она переводила сочинения Бабушки с французского на английский, давала ей уроки английского, представляла ее публике перед выступлениями. Она ввела ее во влиятельные общественные круги, близкие ее собственной семье. «Тетушка» Изабель (как называла ее Стоун Блэкуэлл) также начала читать лекции о положении русских узников и инакомыслящих, поскольку благодаря должности мужа она пользовалась известным авторитетом в подобных вопросах. Вдохновившись лекциями Бэрроуз, одна слушательница решилась пожертвовать пятьдесят долларов на бомбу. «Не могу сказать, что потрачены они были именно на бомбу. Пока нет», – полушутя сообщала об этом сама Бэрроуз. Со временем три поколения семьи Бэрроуз стали поддерживать Брешковскую и ее работу[109].

Стоун Блэкуэлл и Брешковская познакомились только в декабре 1904 года, когда Брешковская успела провести в США уже несколько недель. После их первой встречи Стоун Блэкуэлл написала: «Замечательная женщина. Мы говорили о терроризме». Хотя, на первый взгляд, чопорная старая дева из Новой Англии очень отличалась от смутьянки и проповедницы свободной любви Гольдман, тем не менее Стоун Блэкуэлл была неколебима в своей поддержке попыток свергнуть царский режим в России. В переписке с протеже Брешковской Георгием Лазаревым Стоун Блэкуэлл выражала готовность «содействовать борьбе за русскую свободу без промедлений, без объяснений». Вероятно, именно потому, что ее благопристойность никем не ставилась под сомнение, ей особенно приятно было сотрудничать с Гольдман под конспиративным псевдонимом «Э. Г. Смит», который они придумали сообща. Об этой уловке она с явным удовлетворением рассказывала по секрету некоторым друзьям[110].

Стоун Блэкуэлл получила столько запросов на встречи с Брешковской в Бостоне и окрестностях, что не было никакой возможности их устроить за десять дней, которые она собиралась там провести, и пришлось планировать новые мероприятия. Брешковская выступала почти ежедневно, иногда по два раза в день. Самым масштабным мероприятием с ее участием в Бостоне стала организованная SAFRF встреча в Фанейл-холле, куда пришло около трех тысяч человек. Брешковская поднялась на трибуну после выступлений Уильяма Дадли Фулка, Генри Блэкуэлла, Джулии Уорд Хау и Аврама Кагана (главного редактора газеты Jewish Daily Forward, или «Форвертс», выходившей на идише) и нескольких обращений на идише, польском и немецком языках. Ее приветствовали столь продолжительными аплодисментами, что она не могла заговорить в течение нескольких минут. В статье в Woman’s Journal эту сцену описали так: «Во всех концах зала люди махали платочками, подбрасывали вверх шляпы, кричали одобрительные слова на пяти языках и оглушительно хлопали»[111],[112].

Как и во всех своих лекциях, Брешковская говорила о том, как важна и моральная, и материальная поддержка со стороны всех цивилизованных стран, о готовности русского крестьянства к самоуправлению, об угрозе, которую правители России представляют для свободы во всем мире, и о правоте всех, кто противостоит царской деспотии. Слушатели встретили ее речь бурными рукоплесканиями, и на следующий день сообщение об этой встрече появилось на видном месте во многих газетах. Статья в Boston Herald была озаглавлена так: «Заварим кашу ради Свободной России!»[113]

Из Бостона Брешковская вернулась в Нью-Йорк, где выступила перед многочисленной публикой в Купер-Юнионе. Кроме того, она снова побывала в сеттльментах, частных домах, на эмигрантских собраниях, а также посетила несколько школ для девочек, где всячески превозносила образование и служение обществу. На нескольких мероприятиях переводчицей при Брешковской выступала Гольдман. Еще она организовала ряд частных встреч с участием своих влиятельных знакомых. После длительных вечерних выступлений перед публикой Брешковская часто ночевала у Гольдман, пешком поднимаясь к ней в квартиру на пятый этаж. Когда Гольдман спросила Бабушку, как, несмотря на годы, проведенные по тюрьмам и ссылкам, ей удается сохранять молодость и энергию, Брешковская ответила: «Многое вдохновляло и поддерживало меня, но на что опереться в вашей стране, где идеализм считается преступлением, бунтарь – изгоем, а деньги – единственный бог?»[114]

Публично Брешковская хвалила Соединенные Штаты, говорила, что их граждане охотно поддерживают то дело, которому она посвятила жизнь. В узком же кругу жаловалась своим товарищам на скупость американцев: они вовсе не спешили раскошелиться на реальную денежную поддержку русской революции. Так, Феликсу Волхонскому – русскому эмигранту и эсеру, жившему в Лондоне, – она писала:

Чертова Америка вечно находит какие-нибудь милые отговорки. И богатые, и бедные дамочки суетятся вокруг меня, хлопочут, но денег нет как нет… Газеты пишут о России очень хорошие и правильные вещи, рассказывают все обстоятельно и подробно; [все] сочувствуют народу и поносят правительство и царскую семью; сходятся на том, что насилия не избежать, – а денег все равно не дают. [Они] скупердяи, как все богачи, и к тому же трусы[115].

На выступления Брешковской стекались огромные толпы, и среди ее слушателей оказывались люди самых разных политических взглядов. В Ньюарке (штат Нью-Джерси) Хью М. Пентекост, проповедник-радикал из Нью-Хармони (штат Индиана), представляя Брешковскую публике, назвал ее живым памятником свободе. В Филадельфии на встречу с Брешковской явилось столько народу, что выступать ей пришлось два раза подряд: тысячную толпу кое-как разместили в двух общественных зданиях вместо одного. Размахивая красным знаменем, которое принес кто-то из публики, Брешковская довела слушателей до исступления. Еще она внезапно заключила в объятья преподобного Рассела Х. Конуэлла после его вступительного слова. Затем небольшую приветственную речь произнесла скандально известная анархистка Вольтарина де Клер, выступившая «не как американка, а как анархистка»[116].

Брешковская с захватывающими подробностями описывала переносимые русскими людьми страдания, унижения и несправедливость. Она рассказывала о том, как сосланным под дулами конвоиров приходится идти пешком по замерзшим степям. О том, как она разговаривала с крестьянами в тесных мазанках, как будила в них воспоминания о мучениях, выпавших на их долю и на долю их близких, и они, взрослые мужики, рыдали в голос, так что коровы за стеной принимались мычать. В одном выступлении Брешковская вспоминала о группке заключенных женщин, которых власти толкали к проституции, «из-за чего любой офицер, чиновник и солдат, а также их друзья и приятели, могли удовлетворять с ними свою похоть». Такая подлость давала революционерам «право – да что там, обязанность – бороться изо всех сил, всеми доступными средствами, с деспотизмом – главной причиной всех бед в нашей стране». Из подобных рассказов становилось ясно, почему все свободолюбивые американцы должны поддерживать борьбу русских революционеров[117].

В Кровавое воскресенье, когда в Петербурге расстреляли мирных демонстрантов во главе с Георгием Гапоном, проповедником-диссидентом, – Брешковская находилась в Чикаго. Теперь ее популярность выросла еще больше. Женщины, жаждавшие послушать Брешковскую, стеклись на одно мероприятие в таких количествах, что несколько человек затоптали в давке. И теперь ее старания окупались: к тому моменту, когда она собралась уезжать, сократив сроки пребывания в Америке, чтобы успеть вернуться на родину, где назревала революция, ей удалось собрать около 10 тысяч долларов. Эти деньги она потратила на оружие, которое Гольдман помогла ей переправить в Россию через надежного связного[118].

Многие из друзей и поклонников Брешковской убеждали пожилую революционерку остаться в Америке, говоря, что на родине ее наверняка подстерегает опасность. Кто-то из знакомых Стоун Блэкуэлл в Бостоне уверял, что лучше всего Брешковской было бы остаться в США, чтобы «собирать деньги на покупку оружия и боеприпасов и вооружать крестьян». Но Стоун Блэкуэлл понимала, что Бабушка уедет, просто не может не уехать: «Новости из России приходят такие, что мне и самой хочется туда поехать и помочь», – признавалась она[119]. В марте 1905 года Брешковская выехала в Россию.

Все, кому довелось лично встретиться с Брешковской, получили незабываемый опыт. Хелена Дадли многословно благодарила Бабушку за тот пример сознательной жизни, который она подавала:

Вы показали нам всем, как нужно проживать жизнь: не ради сытости и уюта или личной выгоды, а ради великих целей. Гораздо полезнее встретить всего одного человека, который живет так, как вы, чем прочесть все книги на свете о достойной жизни.

Похожие чувства испытывала и Эллен Гейтс Старр из чикагского Халл-хауса.

Я едва могу подобрать слова, чтобы не показаться сумасбродной вам, такой скромной, чтобы выразить свои чувства, которые вызвало во мне знакомство с вами. Такое ощущение, будто вы причастны всем душам, всем умам, и большим, и малым. Поистине, вы околдовываете нас всех, ваша удивительная, внимательная любовь к людям не ведает ни границ, ни различий – семейных, национальных или расовых.

А Хелен Тодд, фабричный инспектор в Чикаго, писала Брешковской: «Вы так много принесли в нашу жизнь здесь, в Чикаго, что теперь, после вашего отъезда, жить в этом городе стало как будто немного бессмысленно». Спустя много лет Тодд, состоявшая в Национальной женской партии и известная своей прямотой, стала одной из многочисленных активисток суфражизма в США, изучавших русский революционный опыт с точки зрения новых моделей гражданской ответственности женщин[120].

Роман с Россией

Хотя Эмма Гольдман часто испытывала соблазн вернуться, вслед за Брешковской, в Россию, она все-таки осталась в Нью-Йорке и открыла салон красоты под вывеской «Э. Г. Смит, специалистка из Вены, массаж головы и лица». Она действительно принимала клиентов, но ее массажный кабинет на Семнадцатой улице служил и прикрытием для подпольной помощи русским революционерам. Летом 1905 года на Манхэттене Гольдман, ее племянница Стелла и несколько их друзей приняли у себя русскую театральную труппу под руководством Павла Орленева и Аллы Назимовой. В то время Гольдман регулярно моталась с острова в жаркий центр города и обратно; по вечерам она присоединялась к актерам, сидевшим у костра, и слушала песни под аккомпанемент орленевской гитары. «Под гудение большого самовара стихи далеко разносились над заливом, и наши огорчения, накопившиеся за день, напрочь забывались. Наши души переполнялись жалобными звуками, в которых Россия изливала свои горести». Гольдман помогла труппе Орленева, чья американская премьера совпала со всероссийской октябрьской политической стачкой, основать театр в Нижнем Ист-Сайде. Гольдман казалось, что революция вот-вот свершится:

Весть о Русской революции в октябре 1905 года (так – прим. ред.) привела нас в экстаз и взбудоражила. ‹…› Брожение масс на этой подвластной царю земле достигло критической точки. Подавленные общественные силы и не находившие выхода страдания людей прорвались наружу и революционной волной прокатились по любимой России-матушке. Радикальные элементы Ист-Сайда находились в исступлении, проводя дни напролет на многолюдных митингах и за обсуждением происходящего в кафе, забыв о политических разногласиях и сблизившись на почве славных событий, развернувшихся на родине[121].

В ту зиму танцовщица Айседора Дункан приехала с гастролями в Россию, и позднее она утверждала, что именно зрелище похоронной процессии с гробами жертв Кровавого воскресенья внушило ей мысль посвятить и свою жизнь «многострадальному народу». Неудавшаяся революция 1905 года и еврейские погромы, прокатившиеся по России, вызвали новые волны эмиграции в США и еще сильнее настроили американцев против царского режима[122].

Если Гольдман работала, оставаясь в США, то Анну Струнскую (с рассказа о ней и начиналась эта глава) осенью 1905 года неудержимо потянуло в Россию, и не только из-за революции, но и из-за письма от джентльмена-социалиста Уильяма Инглиша Уоллинга. Ранее встреча с Брешковской побудила его – а также нескольких других деятелей Университетского поселения – лично отправиться в Россию. Созданное ими Бюро революционных новостей стало ядром американских новостных агентств в России, история которых началась в 1905 году. Уоллинг, впечатленный работой Струнской на калифорнийское отделение Общества друзей русской свободы, пригласил двадцативосьмилетнюю женщину приехать в Петербург, чтобы работать там вместе с ним. Струнская, незадолго до того расставшаяся с Джеком Лондоном после неудачного романа, решилась на поездку в Россию – и заодно взяла с собой младшую сестру Розу. Сестры сообщили отцу, что едут в Женеву, что было ложью лишь отчасти: побывав в Женеве, молодые женщины отправились в Берлин, а там, представившись уроженками США, получили визы в русском консульстве. В Петербург они прибыли в канун православного Рождества[123].

В 1905 году Петербург являл собой «великое торжище революции». На уличных лотках продавались портреты Маркса, Бакунина и Кропоткина. В книжных лавках на видных местах висели фотографии революционерок Софьи Перовской, Веры Засулич и Веры Фигнер. «Карикатура изображала царя, плававшего в луже крови, и мышей, подгрызавших основание его трона»[124].

Как и Гольдман, Анна Струнская годами мечтала о возвращении в Россию: «С раннего детства я испытывала волшебное притяжение этой страны. Я слышала зов ее многих скорбей, ощущала страстную любовь к ее мученичеству, из которого рождался беспримерный героизм русского народа. Голоса погребенных людей достигали моего слуха, переносясь через океан между двумя материками, ко мне тянулись их руки – руки, которые я мысленно хватала и орошала слезами». Струнская, «как все русские» (и, как выяснилось, как многие американцы), «видела в России не Россию, а весь мир»[125].

Приезд журналистки в страну, где она родилась, оказался для нее особенно важным событием еще и по другой причине: «Я обрела Россию в тот же час, что обрела любовь», – сообщала она в письме отцу, написанном спустя несколько недель после приезда. Анна признавалась в истинных побуждениях своей поездки, но еще и утверждала, что это была «судьба»:

Раньше Россия означала для меня совсем другое, но человек, которого я люблю и который любит меня – любит нежно и крепко, как мать, и столь же глубоко, – заново открыл мне глаза, и отныне я вижу все совершенно по-иному[126].

Уоллинг (для близких – Инглиш) происходил из богатой и известной семьи: его дед был кандидатом от демократов на пост вице-президента в 1880 году. Сам Инглиш учился в Чикагском университете и на юридическом факультете в Гарварде. Но, как и Струнская, Уоллинг болел душой за жертв нищеты и несправедливости. Он работал фабричным инспектором, а в 1903 году принял участие в учреждении Женской профсоюзной лиги. Уоллинг был одним из тех богатых мужчин-англосаксов из Университетского поселения (другими были Грэм Фелпс Стоукс и Лерой Скотт), которые женились на эмигрантках-еврейках, и все они в дальнейшем сделались активными сподвижниками русской революции[127].

В жизни Струнской волнения и тревоги, вызванные мыслями о революции, сразу же переплелись с чувствами к Уоллингу. В одну из первых двух недель ее пребывания в Санкт-Петербурге они стали свидетелями того, как в ресторане застрелили молодого человека, отказавшегося петь «Боже, царя храни». Они в ужасе бросились куда-то бежать, но именно это драматическая сцена, по-видимому, и пробудила в них любовь друг к другу: «Нас словно окутало какое-то сияние, – описывала потом Струнская чувства, проснувшиеся в ней в ту ночь. – Русский дух изо всех сил рвался наружу, на волю, и мы как будто получали новую веру из источника всякого вдохновения. Мы рождались тогда заново»[128].

Уильям и Анна поженились в Париже в июне 1906 года (по русскому календарю – в мае). Среди гостей на свадьбе был внук Карла Маркса. Струнская утверждала, что их с мужем связывает не брак и не какие-то условности, а товарищеская любовь:

Наша любовь свободна, как сама душа, – писала она родителям летом того же года. – Нас удерживает рядом, и всегда будет удерживать, только сила любви, и больше ни одна сила в мире[129].

Несмотря на то, что рассказывала Струнская родителям, ее отношения с Уоллингом часто портились. И, разуверяясь в любви мужа, она утрачивала и веру в осмысленность собственной работы. Изначально влюбленные планировали сообща писать книгу о революции, собирались объехать крестьянские села и беседовать с революционерами, но в итоге журналистская самоуверенность Уоллинга парализовала творческие способности Струнской. Она постоянно что-то писала, но редко доводила начатое до конца. Ей трудно было находить равновесие между обязанностями замужней женщины, творческой работой и активизмом. В первый же год замужества Анна забеременела, но ее ждало горе: ребенок умер, прожив всего пять дней. Потом один за другим родилось еще четверо детей (они выжили). Уоллинг и Струнская явно отказались от своего первоначального плана писать книгу вместе: «Послание России» (1908), одна из самых важных англоязычных книг о революции 1905 года, написанных современниками тех событий, вышла под именем одного Уоллинга, а большинство сочинений Струнской о России, включая ее главный труд «Революционные биографии», рассказывавший о «детях революции» 1905 года, о людях, «сотканных из страсти, горя, отчаяния и надежды; из божественной нетерпимости к нетерпимости и угнетению; из божественного восторга перед справедливостью и любовью», так и осталось неопубликованным[130].

Струнская и Уоллинг уговорили Максима Горького устроить турне по США с целью сбора средств, воспользовавшись теми настроениями в американском обществе, которые удалось создать Брешковской. В апреле 1906 года турне Горького началось благополучно, но закончилось скандалом, когда журналисты из New York World прознали и раструбили, что сопровождавшая Горького в поездке актриса Андреева – не жена писателя, а его любовница. Практически сразу многие уже назначенные мероприятия были отменены, гостиницы отказывались принимать Горького и его спутницу, и количество людей, приходивших на встречи с писателем, резко сократилось. Дошло до абсурда: в американскую прессу письмо в защиту Горького написала его жена, с которой он к тому времени уже расстался. Но к ней никто и не подумал прислушаться. В довершение неприятностей, Горький отправил телеграмму с товарищеским приветом бастующему профсоюзу «Объединенные горнорабочие Америки», во главе которого стоял скандально известный Уильям В. Хейвуд, возглавлявший также недавно учрежденную организацию «Индустриальные рабочие мира». Этот косвенный намек на сходство между революционной борьбой в России и борьбой американских рабочих за свои права еще больше уронил популярность Горького в глазах американского истеблишмента[131].

Зато Горький нашел пристанище и теплый прием в клубе «А» – так называла себя группа художников и интеллектуалов, совместно проживавших в особняке по адресу Пятая авеню, 3 в Нью-Йорке. В этот «клуб» входило несколько бывших обитателей Университетского поселения, откровенные сторонники русской революции. В их числе были Эрнест Пул, Лерой и Мирьям Финн Скотты и Мэри Хитон Ворс. Клуб «А» стал чем-то вроде неофициального «пресс-бюро русской революции 1905–1907 года» и центром размещения заезжих русских революционеров. Марк Твен, живший по соседству, пришел на обед с Горьким, где присутствовали остальные деятели, еще до разразившегося скандала, но позже отменил план устроить литературный прием с Уильямом Дином Хауэллом в честь Горького[132].

Пуританская реакция американской прессы и публики, а также неспособность организаторов турне Горького и его сторонников прийти ему на помощь говорят о том, что в массовом сознании существовала стойкая связь между социализмом и сексуальной распущенностью. Действительно, многие поборники революции боялись, как бы их репутацию не запятнали обвинения в аморальности. Безусловно, внешнее отсутствие сексуальной привлекательности у Бабушки увеличивало силу ее притягательности как публичного образа революционного движения в США.

Ассоциация революции и нетрадиционного сексуального поведения возникла не на пустом месте. Эмма Гольдман замечала в автобиографии: «Все истинные революционеры отвергают брак и живут свободно». Влиятельное произведение Чернышевского «Что делать?» обычно характеризовали прежде всего как «роман о свободной любви». В коммунах, появившихся в России под влиянием книги Чернышевского, «коммунальный быт устраивался всегда таким образом, что каждый человек был волен жить с кем хотел и менять партнеров как только пожелает». Многие русские радикалы верили в освободительную силу любви, не скованной никакими общественными условностями. Бакунин, отец современного анархизма, воспитывал всех детей своей жены, хотя их биологическим отцом являлся его близкий друг. Даже Ленин, хотя его часто считали чуть ли не пуританином в вопросах пола, любил двух женщин: жену Надежду Крупскую и красавицу-любовницу Инессу Арманд. Хотя в США сторонниками «свободной любви» оставались лишь маргинальные радикалы, сами ее принципы вдохновляли тех же представителей «современных американцев», которые приветствовали русскую революцию, когда она наконец свершилась в 1917 году[133].

Струнской и Уоллингу повезло находиться за пределами США в пору провального турне Горького, которое выявило разрыв между авангардистами из Гринвич-Виллиджа и респектабельным обществом. Однако они останавливались в клубе «А» в начале 1907 года, когда приезжал товарищ Брешковской Григорий Гершуни. В отличие от визита Горького, его приезд в США остался почти незамеченным. Как рассказывала Струнская, американцев, похоже, гораздо больше заинтересовал побег Гершуни из русской каторжной тюрьмы в бочке с капустой, чем содержание его выступлений[134].

В ту пору сестра Анны Роза, в отсутствие Анны и Уильяма почти в одиночку управлявшая Бюро революционных новостей, еще больше втянулась в собственно революционную деятельность. В Петербурге она укрывала террористов в своей комнате, а потом, перебравшись для большей безопасности в Финляндию, хранила у себя на квартире динамит. В конце лета 1907 года, не вняв предостережениям эсеров, Роза вернулась в Петербург. Через десять дней после того, как туда же вернулись Анна с Уильямом, Розу арестовали. А через несколько часов арестовали и Уильяма с Анной. Впрочем, спустя сутки всех их выпустили благодаря вмешательству госсекретаря США Элиу Рута. Оказавшись даже ненадолго в русской тюрьме, в одной камере с русскими революционерками, и Анна, и Роза лишь укрепились в своей приверженности революционным идеям[135].

«Сколь узким показался дамский круг»: Бабушка и революция

Тем временем Брешковская, которой удавалось избегать поимки в течение почти двух лет после возвращения на родину, в 1907 году была схвачена и немедленно заключена в тюрьму, что вызвало бурные протесты в международном сообществе. Царю отправили петицию, подписанную пятьюдесятью ньюйоркцами, но все было напрасно. Изабель Бэрроуз, у которой «болела душа при мысли о плененной орлице», дважды ездила в Петербург и подавала прошение русскому премьер-министру. Бэрроуз неискренне уверяла, будто ничего не знает о призывах Брешковской к насилию, и убеждала премьер-министра в том, что явилась к нему «как одна старая женщина просить за другую»[136]. Премьер-министр отверг все ее доводы.

В суде дело Брешковской рассматривалось в связи с делом Николая Чайковского. Отчасти это объяснялось тем, что их арестовали почти одновременно, хотя так совпало, что Брешковскую называли «бабушкой», а Чайковского – «дедушкой» русской революции[137]. Суд над Брешковской, состоявшийся в марте 1910 года, длился всего два дня. Когда Брешковской задали вопрос о ее профессии, она объявила себя революционеркой. Ее приговорили к пожизненной ссылке в Сибирь, и большинство ее сторонников сочли эту меру довольно мягкой. Но все равно и суд, и приговор вызвали новую волну открытой поддержки и Брешковской, и революции вообще.

Поэтесса Эльза Баркер опубликовала в The New York Times посвященное Брешковской стихотворение, которое потом часто перепечатывалось. Начиналось оно со сравнения Брешковской с праздными и беззаботными дамами в США:

Сколь узким показался дамский круг,
Сколь мелкими – все дамские дела,
Когда Она сюда явилась, к нам,
Седая, величавая душа!

А заканчивалось словами о том, что тяготы, вынесенные Брешковской, служат для тех же самых женщин источником надежды и вдохновения:

Для жалости ты слишком велика.
Тебе не стоны – песни шлем, и впредь
Отважней станем, зная, что ты есть![138]

Лиллиан Уолд, побывавшая в России в 1910 году (во время кругосветного путешествия), надеялась повидать Брешковскую, но вскоре пришла к выводу, что ее старания окажутся тщетны. «В России только что подавили великое движение, – рассказывала Уолд репортеру, – и положение сейчас выглядит безнадежным». Уолд выяснила, что

рассказы о героизме [Брешковской], хотя правительство и не позволяет писать о нем в газетах, все-таки просочились, и хотя она находится в заключении, эти рассказы служат революционным фактором и вдохновляют других.

Направившись из России в Англию, Уолд решила непременно встретиться с революционерами-изгнанниками – Чайковским (добившимся освобождения), Кропоткиным «и некоторыми „товарищами“, которые отдали борьбе все и охотно отдали бы еще больше»[139].

Вернувшись в Нью-Йорк, Струнская использовала шумиху вокруг суда над Брешковской и вынесенного ей приговора как повод напечатать несколько материалов, написанных о тех революционных деятелях, с которыми она лично познакомилась. Ее вышедшая в августе 1910 года статья «Сибирь и русские женщины» начинается с Брешковской, однако о ее приговоре говорится в связи с отвагой других женщин и их деятельностью во имя революции. Уподобляя молодых революционерок, встреченных в тюрьме, «прекрасным нимфам и дриадам», Роза описывала их с восхищением, почти с влюбленностью: «Они стройные и гибкие, и под тугими корсетами и юбками чувствуется физическая сила. А какая кротость в прикосновении их рук, какая нежность в их глазах и губах!» В тюрьме очарование этих женщин достигало вершины:

На улице русская революционерка – явно в чуждой стихии. Она куда-то торопится в своей узкой черной саржевой юбке (с карманами, неизбежно набитыми литературой), в коротком черном жакете и меховой шапочке; без корсета, сгорбленная, с волосами, вначале заплетенными, а потом приколотыми к затылку; с сосредоточенным видом, словно она очень волнуется, как бы не пропустить проезд царя и метнуть в него бомбу. Чтобы раскрыть все свои качества, ей нужно попасть в тюрьму[140].

Описания Струнской намекают на то, что русские революционные идеалы служили не только образцом романтической любви, но в некоторых случаях и ее заменой.

Сама Брешковская, хотя ее почти всегда представляли как «бабушку», в молодости испытала обычную любовь, но оставила мужа, а потом и ребенка, чтобы всецело отдаться революции. Таким образом, ее вскользь брошенное замечание в адрес Хелены Дадли, Элис Стоун Блэкуэлл и Эллен Гейтс Старр – «вы, три девственницы, которые целиком посвятили себя миру и ничего не попросили взамен», – наводит на мысль, что любовные желания некоторых женщин сублимировались в страсть к революции. Однако у всех перечисленных женщин были длительные романы с другими женщинами. Нетрадиционные любовные отношения – от гетеросексуальных союзов, вписывавшихся в рамки представлений о «свободной любви», до однополых связей – часто сопутствовали приверженности общественным преобразованиям и – шире – сочувствию русской революции[141].

Пока Брешковская жила в ссылке в Киренском уезде Иркутской губернии, ее поддерживала – и материально, и морально – доброта и щедрая помощь ее американских друзей. Изабель Бэрроуз возложила на себя задачу: ежемесячно собирать и пересылать средства в объеме, разрешаемом властями. Но после кончины одной из жертвовательниц Бэрроуз, уже немолодая, с тревогой задумалась о том, что если умрет она сама, то помогать Брешковской будет уже некому. И она написала Мэри Хиллиард, директору Вестовера – элитной школы для девочек в Коннектикуте. Она поведала ей историю жизни Брешковской и спросила, не пожелают ли девочки помогать ссыльной революционерке. Так ученицы Вестоверской школы взяли «шефство» над террористкой, известной как «бабушка русской революции». Благодарность Бэрроуз не знала границ. Она написала Хиллиард:

Их безотчетное влияние будет простираться от Вестовера в далекие русские просторы, в ледяную Сибирь, и будет нести свет, тепло и радость не только Бабушке, но и всем ссыльным, которые с ней знакомы. Они раскрывают блокноты – и вот они уже соприкасаются с международными интересами[142].

Откликаясь на щедрость друзей (и незнакомцев), Брешковская присылала длинные, вдумчивые письма, полные советов о том, как прожить осмысленную, насыщенную жизнь. Своим «юным друзьям и товарищам» из Вестовера она писала:

Всю свою жизнь я стремилась служить другим людям, потому что понимала, что нет в нашем мире ничего более возвышенного, более прекрасного, чем человеческая душа. Ее можно исковеркать, она может пойти по ложному пути, свернуть в дурную сторону, проходя через жизненные трудности, но если верно подойти к ней, но если опекать ее с раннего детства, то можно вывести ее к самой цели: наш ум и наши чувства способны воспарить к самым высям божественного духа[143].

В декабре 1913 года, используя средства, полученные от американских друзей, Брешковская предприняла попытку побега, которая почти увенчалась успехом. Поменявшись одеждой с одним политзаключенным, Брешковская пять дней ехала через тундру. Но в нескольких километрах от границы ее поймали, перевезли в еще более глухое место и установили над ней очень строгий надзор.

Американцы продолжали проводить встречи для оказания помощи Брешковской и осаждать царских чиновников прошениями о смягчении ее участи. Их сочувствие и всепрощение распространялись и на других русских изгнанников и революционеров. Бывшую бомбистку Марию Суклову очень тепло принимали в Халл-хаусе и в сеттльменте на Генри-стрит. Грейс Эбботт, основоположница борьбы за права детей, позднее вспоминала:

После одного из наших долгих споров за обеденным столом в Халл-хаусе сибирячка [Суклова] рассмеялась и сказала: «Я давно не попадала в такую душевную обстановку – с тех пор, как впервые оказалась в кругу террористов».

В конце концов Мейбл Бэрроуз Масси, дочь Изабель Бэрроуз, нашла для Сукловой уютное пристанище в Кротоне-на-Гудзоне, и она жила там до тех пор, пока большевистская революция не завлекла ее обратно в Россию[144].

В 1915 году пропагандистское турне по США совершила русская феминистка Александра Коллонтай: она хотела поддержать Ленина и большевиков и убедить американцев не встревать в войну, которая к тому времени охватила многие страны Европы. «Победа воюющих государств не принесет ровным счетом ничего простому народу страны-победительницы», – утверждала она. Как и Брешковская, Коллонтай родилась в русской дворянской семье, но связала свою судьбу с революционерами. Она представляла другую политическую группировку; впрочем, у обеих женщин имелось много общих поклонников. Коллонтай объехала 81 американский город и выступала на немецком, французском и русском языках. Организацией встреч чаще всего занималась социалистическая партия. Коллонтай не только агитировала против войны – она затрагивала и феминистские темы. В речи, отрывки из которой перепечатали многие газеты – от Daily Ardmoreite в Ардморе (штат Оклахома) до Bismarck Tribune (Северная Дакота), – она назвала материнство «не только частной привилегий, но и общественным долгом, выполнение которого должно подстраховывать государство». Как и Грейс Эбботт, Джулия Латроп и другие реформаторы, выступавшие за охрану прав детей, Коллонтай выступала за выплату пособий матерям, за учреждение яслей, за законодательный запрет детского труда и другие усовершенствования в сфере охраны материнства и детства. Положительные отзывы о деятельности Коллонтай со стороны Детского бюро впоследствии были использованы против американского движения за права детей[145].

Благая весть революции

В феврале 1917 года, когда революция в России наконец свершилась, американцы и американки, годами восхищавшиеся разными революционерами и поддерживавшие их, возликовали. Лиллиан Уолд написала Элис Стоун Блэкуэлл:

Радуюсь вместе с вами новости столь чудесной, что не верится в ее правдивость. Из Нью-Йорка только что получено известие о том, что Дума распорядилась создать комитет для сопровождения Бабушки в Петроград[146].

Пока Брешковская ехала на санях из Минусинска (в Енисейской губернии) до ближайшей станции Транссибирской железной дороги и позже, уже в поезде, ее неоднократно просили выступить. Когда она приехала в Петроград, ее спецвагон ломился от букетов, подаренных поклонниками. На вокзале ее встретили оглушительными рукоплесканиями и представили собравшейся толпе как «вдохновительницу русской революции». Брешковскую поселили в Зимнем дворце и дали ей должность во Временном совете Российской республики. Она с радостью праздновала победу революции и заявляла: «Если мы все стремимся к свободе и равенству, то какие между нами могут быть разногласия? О чем нам спорить?»[147] Как вскоре выяснится, и разногласий, и споров возникло множество.

Сборник «Бабушка русской революции: воспоминания и письма Екатерины Брешковской», составленный и выпущенный Элис Стоун Блэкуэлл в ноябре 1917 года, заканчивался словами, которые Брешковская адресовала однажды американскому другу:

Мы должны возвышать души людей, действуя на них собственным примером, и давать им представление о более чистой жизни, знакомя их с образцами высокой нравственности и высокими идеалами; взывать к их лучшим чувствам и стойким принципам. Мы должны говорить правду, не боясь огорчить наших слушателей, и должны быть всегда готовыми подтвердить свои слова делами[148].

Время выхода книги, составленной Стоун Блэкуэлл, намекало на связи Брешковской с совершившейся в итоге русской революцией, но на самом деле она относилась с откровенной враждебностью к большевикам, чей авторитаризм и репрессивные методы отталкивали склонных к демократии (хотя тоже не брезгавших насилием) эсеров. Вскоре после того, как большевики свергли умеренное Временное правительство, Брешковская залегла на дно, а в конце концов и вовсе уехала в Чехословакию. В 1918 году в американской печати появилось сообщение, будто ее расстреляли большевики. Однако многие американские союзники Брешковской, хотя и сочувствовали ей и понимали, почему она осуждает диктаторские замашки большевиков, все же воздерживались от критики в адрес нового российского режима[149].

В 1919 году Брешковская запланировала повторное американское турне, чтобы поддержать эсеров в их попытках свергнуть новое правительство и – что имело больше практического смысла – собрать средства на помощь огромному количеству детей, осиротевших из-за воцарившегося в России хаоса. Впервые побывав в Вестоверской школе, Бабушка с большой радостью познакомилась с некоторыми из тех идеалисток, которые поддерживали ее в годы сибирской ссылки. Одна из учениц вспоминала потом:

Брешковская сразу заметила одну из наших темнокожих девочек… [и] принялась быстро перебегать от одной к другой, обнимать их всех по очереди, целовать в обе щеки, приговаривая на ломаном английском: «Милые дети, только освободились от рабства – и вот уже здесь, такие счастливые, такие свободные».

Брешковская послушала, как девочки поют, а потом сама стала петь им русские народные песни и даже плясать (а ей было в ту пору семьдесят шесть лет). Она выступала перед ученицами с речью, переходя с английского то на французский, то на русский, рассказывала о положении в России и о своих надеждах на будущее. «В ней всегда ощущалась детская простота, большая наивность и большая мудрость, открытость всему миру, богатство нажитого опыта». Для этой девушки встреча с революционеркой оказалась одним из самых незабываемых моментов за все время учебы в школе. «Общаясь с нами, [Брешковская] создавала удивительную атмосферу героизма и вечной надежды», – вспоминала она позже[150].

Однако во время этого турне Брешковской от нее отдалились некоторые старые друзья. Они опасались, что, рассказывая о злодеяниях большевиков (и даже выступая перед Конгрессом), Бабушка будет только лить воду на мельницу реакционных сил и в России, и в США. Консерваторы жадно слушали Брешковскую и затем пересказывали ее свидетельства о вероломстве большевиков. «Везде, куда бы она ни приезжала, ее привечали и чествовали все враги социализма, тогда как рабочий народ по большей части смотрел на нее с печалью и горечью», – вспоминала Стоун Блэкуэлл. Она понимала, что у Бабушки слишком наивные, идеализированные представления о Соединенных Штатах:

Она не верила нам, когда мы рассказывали, что наше правительство – такой же эгоист, как правительства Британии и Франции; что крупные финансовые воротилы, которые во многом контролируют нашу внешнюю политику, скорее одобрят реставрацию монархии в России, чем порадуются успехам любого социалистического правительства, если оно там утвердится.

В узком кругу Стоун Блэкуэлл признавалась, что и сама скорее желала бы видеть у власти не большевиков, а Временное правительство, но сравнивала ситуацию в России с Французской революцией: «худшие крайности» революционеров были предпочтительнее, чем «реставрация монархии и реакция». Уолд тоже отказывалась публично осуждать большевиков и заявляла, что новому правительству нужно дать шанс – пусть оно преуспеет или провалится самостоятельно[151].

Журналистка Луиза Брайант, встречавшаяся с Брешковской в России после Февральской революции, размышляла о том, почему Бабушка категорически отказывалась поддерживать новое правительство:

Нет ничего странного в том, что Бабушка не принимала участия в октябрьской революции. История почти неизменно доказывает, что те, кто в юности целиком отдает себя служению какой-то великой идее, на склоне лет не в состоянии понять тот самый революционный дух, которому они сами когда-то положили начало; они не только не сочувствуют, но и, как правило, деятельно противостоят ему. Так вот и Бабушка, чье имя так долго служило синонимом политической революции, заартачилась при мысли о следующем логическом шаге – то есть о классовой борьбе. Все дело в возрасте[152].

В 1919 году, как только Брешковская появилась в Нью-Йорке, ее немедленно навестила Струнская. К тому времени брак Струнской уже распался из-за идейных разногласий супругов: Уильям поддерживал вступление США в Первую мировую войну, а Анна – нет; на него большевики нагоняли ужас и отвращение, а Анна считала, что они заслуживают шанса проявить себя с хорошей стороны. Струнская спросила Брешковскую, «почему она нападает на большевиков, которые, как и она, пропагандируют социалистические принципы и которые, если вспомнить долгую историю революции, тоже шли за свои идеи и в Сибирь, и на эшафот». Бабушка ответила, что для Ленина и его сторонников принципы важнее людей, они бесчеловечно считают, что цель оправдывает средства, и отдали все «массам», не обращая внимания на «воров и грабителей», которые «воспользовались их пропагандой». Струнскую эти доводы не убедили. Она подумала, что Брешковская, пожалуй, сделалась элитисткой: «Когда идею подхватывают многие, она теряет часть своей отвлеченной чистоты и славы». Струнская предполагала, что Брешковская, в сущности, скорее националистка, нежели интернационалистка:

Она вернулась, чтобы собственными глазами узреть чудо – свободную Россию, и чтобы явить себя русскому народу, как и остальному миру, живым символом трагедии и триумфа, а также борьбы за свободу, но увидела собственное поражение в тот самый миг, когда, казалось бы, достигла вершины счастья. Большевистская Россия не могла получить ни ее одобрения, ни поддержки. Если большевики и были, в каком-то смысле, ее детьми, она никак не могла последовать за ними[153].

Среди тех, кто в 1919 году упрекал старого друга за критику в адрес большевиков, была Эмма Гольдман. Однако уже через несколько лет Гольдман, находясь в изгнании, сменила тон и заговорила о разочаровании, которое неизбежно ждет в будущем многих из тех, кто поддерживал советскую власть. Гольдман депортировали из США в Советскую Россию по закону о нежелательных иностранцах, она своими глазами увидела, как большевики расправляются со всеми несогласными, и пришла в ужас. Чувствуя потребность поступать по совести, Гольдман стала писать о том, что ей было известно. Расстояние, разделявшее ее и ее бывших товарищей в США, становилось уже не просто географическим. Она предрекала, что взгляды на Советский Союз со временем не только разведут еще дальше левых и правых в Америке, но и вызовут раскол среди самих левых[154].

Бешеная популярность среди женщин с самыми разными взглядами Екатерины Брешковской – героини своего времени, ныне забытой (подобно многим другим деятелям, фигурирующим в до сих пор не опубликованной работе Струнской «Биографии революционеров»), – служит ярким напоминанием о том, что изначально привлекало в русской революционной борьбе идеалистично настроенных, независимых и раскрепощенных американок. В первые годы, последовавшие за большевистской революцией, некоторые из этих самых реформаторш и смутьянок поддерживали (иногда не только деньгами, а даже личным участием) программы помощи, призванные спасти русских детей от разрушительных последствий войны, массового голода и болезней, которые угрожали погубить новую Россию еще до того, как она сможет выполнить свои обещания – в том числе и обещание полностью изменить жизнь женщин.

ГЛАВА 2
Спасители детей и дети-спасители

В неопубликованном рассказе Луизы Брайант американка, которая работает на агентство, оказывающее помощь детям в большевистской России, всей душой привязывается к мальчику Сереже, живущему в Петрограде в приюте для детей-беженцев[155]. В начале рассказа Сережа – жизнерадостный и сытый семилетний мальчик – описывается так: «В глазах у него сияло солнце юга, а в голосе слышался перезвон серебряных колокольчиков. Он излучал радость, покой, умиротворение». Во время Первой мировой войны его семья бежала от немцев, и Сережа потерялся. Родители его были довольно зажиточными крестьянами. Он ненадолго прибился к крестьянской чете, ехавшей в Петроград, но в городской толчее снова отстал от взрослых и оказался в одиночестве. Усталый и голодный, он бросился наземь и заплакал.

Остановился один прохожий, потом еще два, потом женщина. Скоро собралась целая толпа. Люди совали ему монетки, он не брал. Ему было одиноко, он требовал любви. Русская толпа – это нечто особенное. Люди любопытны, как дети, их легко растрогать. Они могут нарочно идти куда-нибудь, чтобы подать нищим на перекрестке. Но, хотя русские сами охотно плачут, смотреть на чужие слезы спокойно они не умеют.

«Дама из Калифорнии», оказавшаяся в толпе, «будучи настоящей женщиной», прониклась жалостью к Сереже и «сразу же полюбила его». Она привела мальчика в приют для детей, где сама работала на добровольных началах. Она хлопотала о нем, строила планы – отвезти в деревню, – а втайне надеялась усыновить его.

Каждому, даже невнимательному человеку, было ясно, что у дамы из Калифорнии все мысли теперь вертятся вокруг Сережи. Она учила его английскому – и сама все время грустно повторяла, что хорошо было бы вернуться на родину.

Иногда мне становилось неловко, когда я наблюдала за ними и сознавала, как крепко она привязалась к Сереже, – замечает рассказчица. – Он то и дело приставал к ней с вопросом: увидит ли он когда-нибудь мамашку и папашку? А она всякий раз торопливо отвечала, что, конечно же, увидит. Но в такие минуты складки вокруг рта у нее делались резче, а взгляд почти суровел. Что ж, она была одинокая женщина, так что мы прощали ей любые тайные замыслы.

Планам дамы не суждено было осуществиться: родители Сережи каким-то чудесным образом все-таки разыскали сына в петроградском приюте. Глядя на Сережу, сидевшего рядом с отцом на школьной скамейке и радостно вспоминавшего с ним прошлое,

дама из Калифорнии чувствовала себя старой и ненужной. Она ждала пять минут, десять, пятнадцать… а они ее не замечали. Она подвинулась чуть ближе и кашлянула. «Сережа, – сказала она высоким, надломленным голосом, – так мы с тобой поедем в деревню?»

В основу рассказа о Сереже легла подлинная история мальчика Вани, ставшая ядром одной из глав книги Брайант о русских детях – «Шесть красных месяцев в России» (1918). Ваня попал в приют, где работали американцы. Его нашел отец, который до этого дважды в неделю, проходя большое расстояние пешком, проверял списки беженцев в разных лагерях. Если в подлинной истории больше всего поражал сам факт, что в конце концов отец нашел-таки сына, то в беллетризованном рассказе это счастливое воссоединение родных несколько омрачается явной горечью утраты, которую переживает «дама из Калифорнии». Поневоле задумываешься: быть может, реальный прототип был не только у Сережи, но и у американки?

Описание героини у Брайант наводит на мысли о разнообразных причинах, по которым в первые годы после революции многие западные женщины стекались в Россию для работы в комитетах помощи голодным и несчастным. Однако этот образ американки, спасающей обездоленное русское дитя – и, в свой черед, спасаемой этим русским ребенком-спасителем, – осложняется тем, что довольно многие женщины из буржуазной прослойки поступали на работу в российские гуманитарные организации не только из человеколюбия как такового, но еще и затем, чтобы попасть в революционную Россию в те годы, когда все другие способы въезда в эту страну были для них закрыты. В той или иной степени они видели в сотрудничестве с различными комитетами помощи средство, позволявшее им своими глазами увидеть плоды русской революции и лично поддержать ее.

В рассказе Брайант кажущийся контраст между чопорной старой девой – сотрудницей приюта – и рассказчицей – журналисткой и радикальной феминисткой – тоже вводит в некоторое заблуждение. Рассказчица признается, что иногда ей «становилось неловко», когда она видела, как сильно дама из Калифорнии привязалась к Сереже. Но и рассказчица, и «дама» не только хотели помочь Сереже, но и сами, каждая на свой лад, нуждались в нем и через него ощущали свою связь с Россией. Сережа (как и его прототип Ваня) указывает на важнейшую роль, которую играли русские дети: они служили объектом сострадания, источником надежды, существенным стимулом, заставлявшим американок приезжать в большевистскую Россию.

Благотворительность не сводится к оказанию помощи нуждающимся – она всегда связана с конкретными потребностями и желаниями самих благотворителей. Лев Троцкий будто бы заметил в сентябре 1921 года, когда при известии о массовом голоде ускорилось поступление в Советскую Россию гуманитарной помощи:

Конечно, помощь голодающим – это стихийная филантропия, но настоящих филантропов мало, даже среди американских квакеров. Филантропия связана с дельцами, с предприятиями, с чьими-то интересами – если не сегодняшними, то завтрашними[156].

С Запада, в том числе из-за океана, приезжало немало женщин, желавших спасти русских детей. Некоторые из них считали, что тем самым они приближают зарю нового мира. Русские дети – представители первого поколения, которому предстояло расти в новой, революционной атмосфере, – вышли на первый план в фантазиях американских левых, мечтавших об обновлении общества. В 1918 году радикальный журнал Liberator публиковал рассказы о жизни в большевистской России побывавших там авторов (например, Луизы Брайант, Джона Рида и Альберта Риса Уильямса), а еще там печатался по частям трактат Флойда Делла о «новом воспитании» под названием «Вы когда-нибудь были ребенком?», где проводились связи между политической революцией в России и революционными методами воспитания детей. Критики американской культуры ухватились за эти новые подходы, увидев в них надежду на появление поколения, которое отвергнет основанную на конкуренции деловую этику капитализма и создаст «общество более гуманное, чем все прежние, более созидательное, радостное и вдохновляющее». Айседора Дункан, объявив в 1921 году о намерении приехать в Россию и основать там свою школу танца, сказала: «Мне не терпится узнать, есть ли хоть одна страна в мире, где умственное и физическое воспитание детей одержало верх над духом наживы»[157].

Но к надежде примешивался и ужас: летом 1921 года обширные области России охватил голод, и в самых юных жителях Страны Советов с большим трудом можно было узнать детей. В январе 1922 года в Россию приехала британская суфражистка и писательница (автор книг для подростков) Эвелин Шарп, чтобы освещать деятельность квакеров, помогавших голодающим. После жутких картин, которые она увидела в пострадавших от голода регионах, ее поразил цветущий вид детей в Москве. «Дети здесь – сама прелесть, они очень веселые и готовы надерзить, когда чуть ли не наезжаешь на них санками, потому что они не желают уступать дорогу», – записала она в один из первых дней пребывания в Москве и добавила: «Здесь почти не увидишь худых детей – все пухлые». Лесная школа под Москвой показалась ей «каким-то сказочным краем: во все стороны разбегаются еловые аллеи, по снегу протоптаны дорожки, мальчишки и девчонки бегают на лыжах, все выглядят восхитительно здоровыми и веселыми». А неделю спустя, когда Шарп приехала в Самару и в разговоре с сотрудницей квакерской миссии Вайолет Тиллард сказала, что находит русских детей очень милыми, та сурово одернула ее. «Я не вижу ничего „милого“ в русских детях, которые умирают от голода», – заявила ей Тиллард, которая и сама вскоре умерла от тифа[158].

Вид страдающих русских детей воспринимался как двойная бессмыслица – ведь советское детство было особенно драгоценным. Хелен Келлер заявила, когда ее спросили, можно ли большевикам назвать в ее честь интернат для слепых детей:

Я испытываю к обездоленным детям России нечто большее, чем просто «сочувствие». Я люблю их, потому что вокруг них витает святость идеалов и устремлений, невероятная отвага и жертвенность народа, с которым воспрянула надежда на человечность… Нестерпимо думать о том, что они страдают на той земле, где люди страстно желают «зажечь свет радости в глазах всех детей»[159].

Перед добровольцами из комитетов помощи стояла главная задача: вернуть русским детям детство. Когда эта цель будет достигнута – только тогда сможет по-настоящему развернуться объявленная большевиками программа: создание новых людей, новых мужчин и новых женщин.

Единственной гуманитарной организацией США, которая в годы голода в России допускала к своей работе женщин, был Американский комитет Друзей на службе обществу (АКДСО). Он также отказывался отбирать сотрудников по принципу политической благонадежности (и не требовал от волонтеров, чтобы они сами непременно были квакерами). АКДСО, сыгравший важнейшую роль в помощи голодающим в России, стал главным инструментом, позволившим таким женщинам, как Джессика Смит, Анна Луиза Стронг и Анна Хейнс, попасть в Советскую Россию и затем основать долгосрочные миссии, призванные служить не только русским детям, но и большевистскому будущему. Эти женщины, придерживавшиеся весьма разных политических взглядов, добились в своей работе успеха разных масштабов. Пожалуй, поучительнее всего оказались попытки Анны Луизы Стронг помочь русским детям – и ее же ошеломительные неудачи на этом поприще.

Суфражистки в Стране Советов

Покинув в январе 1918 года Россию, Луиза Брайант отправилась в турне по США с лекциями, в которых рассказывала о революции, а также агитировала за радикальную суфражистскую организацию – Национальную женскую партию (НЖП). Побывав зимой 1919 года в Вашингтоне (округ Колумбия), Брайант выступила на организованном НЖП собрании, посвященном обсуждению жизни в революционной России. По мере того как борьба феминисток за избирательное право понемногу стихала, интерес к этой теме среди них только возрастал, несмотря на попытки антифеминистов заклеймить их «большевичками» и врагами Америки[160].

В июне 1919 года Конгресс принял 19-ю поправку к Конституции США, гарантирующую женщинам избирательное право, и уже через несколько месяцев группа женщин из НЖП (в том числе Хэрриот Стэнтон Блэтч, Люси Гвинн Брэнем, Хелен Тодд, Мэри Драйер и Элис Левисон) учредили Чрезвычайный комитет американских женщин (ЧКАЖ) для выражения протеста против экономической блокады Советской России со стороны стран Антанты. Некоторые активистки и ранее ссылались на опыт революционной России в расчете на то, что якобы более просвещенное правительство США последует ее примеру и тоже предоставит женщинам право голоса. И блокада, и высадка американских войск в отдельных областях России, неподконтрольных большевикам, были предприняты под предлогом защиты американских и союзнических интересов в войне против Германии; однако блокада Советской России официально длилась до июля 1920 года. Неофициально же она закончилась только в августе 1921 года, когда Американская администрация помощи (American Relief Administration – ARA) согласилась помочь в борьбе с голодом в Поволжье, благодаря чему от голодной смерти удалось спасти около миллиона русских детей[161].

Осенью 1919 года на русских эмигрантов, участников мирной демонстрации против блокады, яростно набросились и полицейские, и случайные прохожие; в ответ ЧКАЖ организовал и провел в Нью-Йорке ряд собственных уличных протестов. Второго ноября полторы сотни женщин прошли маршем по Сорок второй улице на Манхэттене. Держа в руках американский флаг, марш возглавляла Люси Брэнем – «хрупкая молодая красавица, настоящая пламенная энтузиастка»; другая участница шествия несла плакат с надписью «Мы – американские женщины». Другие несли таблички с надписями «Молоко – русским детям»[162].

Несколько недель спустя по центру Нью-Йорка прошлось тридцать пять женщин из ЧКАЖ с похожими плакатами и лозунгами. Возложив венок на могилу Александра Гамильтона, миссис М. Тоскан Беннет, светская дама из Хартфорда (штат Коннектикут), обратилась к духу Гамильтона в речи, текст которой сочинила Луиза Брайант:

Никто лучше тебя не знал, как трудно утвердиться новому государству… Благодаря тебе возобновилась торговля, от которой мы оказались отрезаны, благодаря тебе иностранные державы перестали захватывать американские корабли… Сегодня, ведя бесчеловечную продовольственную блокаду… Америка в ответе за то, что в России умирают от голода женщины и дети.

Затем во главе процессии встала Хелен Тодд, и женщины прошли по Уолл-стрит. Полиция остановила Тодд и увела на допрос[163].

В декабре ЧКАЖ поместил полностраничные воззвания в газетах прогрессивного и радикального толка, вроде Nation и Survey, и в социалистической New York Call. В одном из воззваний, вторившем кампаниям против эксплуатации детского труда, говорилось о «горестном плаче детей» и подчеркивалось, что мысль о человечности и беззащитности детей должна перевешивать любые соображения о национальных интересах отдельных стран: «Сотни тысяч детей – маленьких детей, точно таких же, как наши, – гибнут от нехватки еды и лекарств в Петрограде, Москве и других русских городах», – говорилось в воззвании. Сейчас длится блокада, «близящееся Рождество не принесет им радости, потому что мировые врата милосердия захлопнуты перед ними». ЧКАЖ просил о сотне тысяч пожертвований для «рождественского корабля» – чтобы собрать «груз необходимых товаров для самых нуждающихся». Пожертвования следовало присылать казначею ЧКАЖ Джессике Грэнвилл Смит[164].

В течение двух лет ЧКАЖ собирал средства, устраивал демонстрации и агитировал за нормализацию отношений с Советской Россией. Еще он плотно сотрудничал с АКДСО, координируя программы помощи нуждающимся. Будучи убежденными феминистками, женщины из ЧКАЖ сознавали, что их деятельность получит более массовую поддержку общества, если они сделают упор в первую очередь на помощь детям. Выступая от имени ЧКАЖ в январе 1921 года перед комитетом Конгресса по международным отношениям, Хэрриот Стэнтон Блэтч (дочь основоположницы феминизма Элизабет Кэди Стэнтон) обратила внимание на то, что голодные смерти русских детей из-за блокады представляют угрозу для самой цивилизации:

Если между нашими детьми, детьми в России, на Ближнем Востоке и в центральных державах и впредь будет пролегать вражда, будет длиться блокада, то из этих детей никогда не вырастут нормальные мужчины и женщины[165].

Люси Брэнем (которая, как и Джессика Смит, позже ненадолго съездила в Россию и приняла участие в гуманитарной работе АКДСО) ссылалась на недавнее донесение Артура Уоттса, представителя британских Друзей в Москве, описывавшего «ужасное положение женщин и детей». В сообщении Уоттса об «обеспечении продовольствием детей в Советской России» действительно подчеркивалось, что миллионам детей-сирот катастрофически не хватает одежды, обуви, мыла, продуктов, лекарств, школьных принадлежностей и просто крыши над головой. С другой стороны (о чем и Блэтч, и Брэнем умалчивали), Уоттс описывал и целый ряд разработанных большевиками программ, нацеленных на заботу о детях и их воспитание – от посвященных материнству выставок до домов отдыха для работающих матерей (которым полагался восьминедельный оплачиваемый отпуск до и после родов), «молочных пунктов», домов ребенка (с «очень дельным персоналом»), детских садов («прелестная картина в теплый летний день: мальчики и девочки играют в одних рубашечках разных цветов, веселые и радостные»), детских колоний (с поразительным «общинным духом») и детских театральных постановок («делается все возможное для развития в детях художественных талантов»). Доклад завершался выводом, что, «если бы только у России были запасы продовольствия, дети там получали бы всю необходимую заботу… и вскоре с российских учреждений мог бы брать пример остальной мир»[166].

Хотя замечания иностранных наблюдателей о Советской России резко различались (главным образом в зависимости от политических взглядов высказывавшихся), то выводы Уоттса по поводу заботы большевиков о детях были близки к единодушному мнению, царившему не только среди волонтеров-квакеров, но и в основном костяке либералов и прогрессистов Запада. Маргарет Барбер, входившая в первую миссию британских Друзей, отправившуюся в Россию, уделила значительное место в своем докладе 1920 года подробному рассказу о большевистских программах для детей – о песенных, театральных, танцевальных кружках, а также отметила самодисциплину советских детей и их тягу к знаниям. «Пускай сегодня большевистская Россия и самая варварская страна, – допустила она, – но у живущих там детей имеется отличная возможность сделать ее самой просвещенной страной завтрашнего дня». Джером Дэвис, рассказывая в New Republic о гуманитарной работе квакеров в Москве в ноябре 1921 года, вторил хвалебным отзывам Уоттса о большевистской заботе о детях, а еще добавлял: «Большевистское правительство публично заявило о том, что дети – главное достояние России и что, пока еды не хватает на всех, в первую очередь ею будут обеспечивать детей. На воспитание и пропитание детей в России тратится больше денег, чем тратилось когда-либо прежде». Когда в Советскую Россию хлынула вторая волна волонтеров (в декабре 1921 – январе 1922 года), сама Брайант высказывала похожие замечания:

Сотрудники миссий очень удивятся, когда обнаружат, как много работы уже проделано, потому что ни одна другая страна, измученная войной, не пыталась столь же систематично и столь же серьезно заботиться о своих детях, как это делает Советская Россия[167].

«Дети для нас – это всегда дети»

Несмотря на все старания советского правительства, летом 1921 года стало ясно, что большевики уже не могут справиться с ситуацией. Из-за устаревших методов ведения сельского хозяйства и климатических капризов в России то и дело случался массовый голод, но голод, разразившийся в 1921 году, оказался самым масштабным и самым катастрофичным в российской истории новейшего времени. Снижение цен на продовольствие привело к тому, что крестьяне резко уменьшили посевные площади, а экономическая блокада со стороны США, стран Антанты и Германии, а также последовавшая блокада со стороны четверки Центральных держав подорвали рынок для сбыта российского зерна. В то же время большевики проводили «реквизицию хлеба» для прокорма Красной армии и городских рабочих; термин «реквизиция» являлся, по сути, эвфемизмом, за которым скрывалось насильственное изъятие у крестьян «излишков» зерна. Многие крестьяне отвечали на продразверстку тем, что возделывали лишь крохотные клочки земли, обеспечивавшие их минимальные потребности. К 1920 году почти половина площадей годной под распашку земли в России заросла и одичала. Засуха 1920 и 1921 годов привела к двум неурожаям подряд, и последовала катастрофа. Молодое большевистское правительство оказалось совершенно не готово к решению огромной проблемы, с которой столкнулось. Кроме того, Гражданская война, обострившаяся из-за истощения запасов продовольствия, ослабила транспортную систему и ограничила возможности правительства для распределения продовольствия именно в тех районах, которые больше всего в нем нуждались[168].

Голод охватил тридцать пять губерний России, где проживало около двадцати пяти миллионов человек. В некоторых голод затронул 90 % населения, причем значительному количеству людей грозила смерть. В некоторых районах от голода погибли почти 95 % всех детей в возрасте до трех лет и почти треть детей старше трех лет. Слухи о каннибализме и о массовых захоронениях, а также ужасающие фотографии детей со вздутыми животами, в лохмотьях, с безучастными лицами потрясли мир и заставили его действовать[169].

В Соединенных Штатах «Друзья Советской России» (ДСР) – левая организация, тесно связанная с Рабочей партией Америки (подпольной предшественницей коммунистической партии США), – обратились к многочисленным представителям рабочего движения, а также к женщинам всех сословий. Они призывали их проявить сочувствие и человеколюбие, а заодно выразить солидарность с пролетарской республикой: «Русские женщины и дети не должны гибнуть из-за того, что империализм требует новых жертв», – говорилось в выпущенной ДСР брошюре, где были помещены душераздирающие фотографии (в том числе несколько фото, позаимствованных у квакеров), показывавшие истощенных, несчастных детей[170]. ДСР не замедлили указать на то, что правительство США неспособно к решительным действиям и потому они адресуют свои призывы непосредственно частным лицам. Квакеры же воздерживались от каких-либо заявлений политического характера и говорили исключительно о самом кризисе, масштабы которого представлялись почти неизмеримыми.

Сотрудница АКДСО Анна Хейнс, вернувшись в США после нескольких месяцев пребывания «в самом сердце охваченной голодом страны», в леденящих подробностях обрисовала картину творившегося в России ужаса:

После того, как увидишь переполненные младенческими трупами повозки, умирающих от истощения прямо на улицах детей и взрослых, разломанную и ржавеющую по обочинам сельхозтехнику, которая ценится в России чуть ли не выше человеческой жизни, быстро теряешь всякое желание следовать всегдашнему обыкновению – начинать разговор с остроты или забавной истории[171].

Примерно годом позже Джессика Смит описывала избушку в одной из «деревень побогаче», где жили четыре женщины и двое детей:

На помосте, где они спят все вместе, лежит с малярией одна из женщин, а рядом скорчился под прохудившимся одеялом мальчик лет двенадцати. Мать снимает одеяло. Лицо у ребенка чудовищно раздутое, ступни распухли так, что увеличились вдвое против обычного, а кости под тонкой рубашонкой выпирают острыми углами. Когда мы спрашиваем, давно ли он так мучится, лицо у него искажается, а тело начинает трястись от судорожных всхлипов[172].

Брайант в «Шести красных месяцах в России» завершала свой рассказ о русских детях призывом спасти их. Хорошо понимая, что многие читатели наверняка окажутся не готовы разделить ее симпатии к большевистской революции, Брайант взывала к их общечеловеческим чувствам: «Какая бы политическая пропасть ни разделяла нас и большинство русских, дети для нас – это всегда дети, в каком бы уголке земли они ни жили»[173].

Именно это настроение стало стержнем «гуманитарного нарратива» (если воспользоваться выражением историка Томаса Лакера), в рамках которого нагромождение фактов может заставить читателей ощутить личную причастность к страданиям простых людей, совершенно им не знакомых. Этот нарратив опирается, во-первых, на массу подробностей, создающих «эффект реальности», и, во-вторых, на присутствие «личного тела», которое существует «как общая связь между теми, кто страдает, и теми, кто может им помочь». Усиливало этот гуманитарный эффект развитие фотожурналистики: по словам Сьюзен Зонтаг, «созерцание бедствий, происходящих в чужой стране, стало существенной частью современного опыта»[174]. В случае России этот гуманитарный дискурс применялся на самых разных фронтах, но особенно часто его использовали в словесных описаниях и шокирующих фотографиях детей, чтобы перекинуть мостик от американцев к будущему России.

Создатели радикального гуманитарного дискурса – который разительно отличался от гуманитарного нарратива, выдвинутого агентствами по оказанию помощи пострадавшим вроде квазиправительственной Американской администрации помощи (ARA) и даже, на первый взгляд, Американского Красного Креста (АКК), – ставили своей целью пробудить сочувствие к советскому режиму, показывая, что, хотя большевики и ставят на первое место благополучие детей и воспитывают их для светлого будущего, лишь американцы располагают в настоящий момент средствами облегчить их страдания. Этот дискурс и послужил главным инструментом, побуждавшим американцев – и в особенности американок – оказывать поддержку большевикам.

Журналистка Мэри Хитон Ворс (одна из немногих американских журналистов, которым разрешили въехать в зону, охваченную голодом), попала в родильный дом, где истощенные матери рожали уже заморенных, на грани смерти, младенцев: «Это были крохотные умирающие скелетики, головы у них дергались из стороны в сторону, и даже во сне они чмокали голодными синими ротиками». Как и тот мальчик, которого описала Смит, это были «призраки детей». И эти дети-привидения словно предупреждали: такими станут и все остальные, если вы не поможете. Пусть вам не нравятся большевики, но ведь дети везде одинаковы, где бы они ни жили. Можно вспомнить знаменитую фразу Джорджа Бернарда Шоу, которую он произнес по поводу своей готовности помогать «вражеским детям» через фонд Save the Children («Спасем детей»): «У меня нет врагов младше семи лет»[175].

Первая мировая война стала важным моментом для наглядной демонстрации «нового американского интернационализма», посредством которого американцы выражали свою единодушную солидарность с невинными жертвами вооруженных конфликтов, происходивших как внутри отдельных национальных государств, так и между ними. Помощь пострадавшим от гуманитарной катастрофы, обрушившейся на Россию, послужила объединяющим лозунгом не только для сторонников большевистской революции, но и для ее противников, а также поводом показать, что такое демократические и религиозные ценности в действии. В годы Первой мировой войны или сразу же после ее окончания был учрежден целый ряд гуманитарных и благотворительных организаций – от еврейского «Джойнта» (Американского еврейского объединенного распределительного комитета) до Американского комитета Друзей на службе обществу (АКДСО) и международного фонда Save the Children («Спасем детей»). Американский Красный Крест (АКК), хотя и был основан раньше, значительно расширил свою деятельность во время и непосредственно после войны. АКК, обычно действовавший в соответствии с внешнеполитическим курсом США, тем не менее, поставлял продукты питания и медикаменты русским детям в Петрограде в то самое время, когда американские военные сражались с войсками большевиков в Сибири. «Джойнт» изначально занимался прежде всего восстановлением еврейских общин, сильно пострадавших от войны и погромов. Эта организация стала важным участником гуманитарной работы, проводившейся на территории России, но ее попытки предоставлять прямую помощь нуждающимся сильно осложнялись тем, что там продолжались нападения на евреев[176].

И британские, и американские квакеры во время войны сформировали международные организации гражданской службы – специально для того, чтобы создать альтернативу военной службе по призыву. Квакеры заявляли: «Наш долг – быть среди наших собратьев, зажигать в них высшие стремления пламенем наших собственных душ», проявляя «дружбу и чистосердечную щедрость». Что важнее всего, квакеры были и остаются убежденными пацифистами: они надеются положить конец тем условиям, в которых разгораются войны. Они верят в «человеческую предрасположенность к добру» и подчеркивают важность «межличностного взаимодействия»[177].

Социальный евангелизм вообще и квакерское богословское учение в частности указывали на то, что люди, стремящиеся покончить с человеческими страданиями, благодаря своим добрым деяниям в той же степени сами обретают спасение, в какой голодные и больные благодаря полученной помощи обретают облегчение[178]. В отличие от протестантов-евангелистов, большинство квакеров не столько стремились распространять весть о своей религии, сколько ощущали потребность подтверждать свою веру поступками. И многие с радостью принимали волонтеров, не принадлежащих к квакерам, если те разделяли их убеждения и ценности. В силу этих причин, а также ввиду заметной роли женщин в квакерской жизни, АКДСО оказался в уникальном положении, когда в Россию наконец-то полным ходом стала поступать американская помощь голодающим. А еще обществу Друзей досталась особая роль универсальных посредников, которым практически одинаково доверяли либералы, американские коммунисты и русские большевики.

ARA, созданная под конец Первой мировой войны Конгрессом США и получившая ассигнование из бюджета для распределения материальной помощи истерзанным войной странам, вскоре сделалась самой крупной и самой могущественной гуманитарной организацией в мире. А еще она начала играть огромную роль в оказании помощи голодающим в России, и в итоге именно под ее эгидой стала происходить деятельность всех других гуманитарных агентств и миссий США. Возглавил организацию Герберт Гувер, заслуживший репутацию выдающегося филантропа в годы войны, когда он спасал от голода Бельгию. Хотя в 1919 году ARA сделалась частной благотворительной организацией, она сохраняла тесные связи с правительством США благодаря Гуверу, который, продолжая руководить ARA, возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, а позже занимал пост министра торговли.

В первые послевоенные годы ARA оказывала помощь тридцати пяти странам, в том числе отдельным областям России, находившимся тогда под контролем белых, но воздерживалась от предоставления помощи районам, где установили свою власть большевики. В какой-то момент Гувер предложил поставить продовольствие и в Советскую Россию – при условии, что большевики прекратят военные операции на территории страны. При этом о снятии блокады или о том, чтобы американцы прекратили оказывать помощь контрреволюционным силам, речи не шло. Не удивительно, что большевики отвергли предложение Гувера[179]. Разразившийся голод существенно изменил расстановку сил: ARA сделалась самым крупным поставщиком помощи русским голодающим. И все равно из-за связи ARA и правительства США, а также в силу молчаливого понимания того, что оба эти субъекта являются противниками большевиков, в Советской России укоренились и широко распространились негативные представления о деятельности ARA. Кроме того, зона влияния ARA не оставалась ограниченной из-за того, что она задавалась целью накормить только детей – которые, по общему мнению, страдали больше других и потому в первую очередь заслуживали помощи.

В глазах американских женщин голод в России высвечивал разительный контраст между, с одной стороны, истощенными русскими детьми, которых нужно было срочно спасать, и, с другой стороны, «румяными», «способными, счастливыми и резвыми детьми» – теми самыми, ради которых была разработана советская программа, призванная вырастить «самостоятельных» строителей «первой социалистической республики в мире»[180]. Этой нестыковке между образами ребенка-которого-нужно-спасать и ребенка-спасителя-цивилизации вторила и раздвоенность, наблюдавшаяся внутри феминизма, а именно противоречивое желание женщин быть матерями – и для своих родных детей, и вообще для детей всего мира – и в то же время освободиться от тяжкого бремени материнства. Русские дети и советская система воспитания и образования в каком-то смысле представляли американкам возможность совместить эти, казалось бы, несовместимые желания.

Айседора Дункан, узнав о том, что огромные области той страны, куда она совсем недавно приехала с большими надеждами, охватывает голод, задумала отправиться в пораженный голодом край и «снять фильм только о детях», чтобы затем продемонстрировать его широкой публике и призвать ее помочь «им». По ее замыслу, детей следовало показать одновременно «красивыми» и «несчастными»: «Я научу детей некоторым движениям, глядя на которые, люди забудут о политике и решатся им помочь»[181]. Не удивительно, что из ее затеи ничего не вышло, но уже сама идея – что можно научить голодающих детей танцевать, а затем показать фильм с танцующими голодающими детьми американцам, чтобы вызвать у них восхищение и жалость и добиться от них помощи, – говорит сама за себя: дети воспринимались и как невыносимое бремя, и как единственный источник надежды.

Квакеры и феминистки

Из-за того что квакеры стремились помогать остро нуждающимся и не ставили перед собой никаких политических целей, британские и американские квакерские миссии почти беспрепятственно налаживали контакты и с русским народом, и с американской публикой, которая щедро жертвовала средства на их деятельность. АКДСО появился в России практически сразу после основания организации в 1917 году, когда ее представители вошли в состав делегации от Комитета британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны (КБДОПЖВ). После того как контроль над американской гуманитарной деятельностью перешел к ARA, которая обычно не допускала к работе волонтеров-женщин, исключение все-таки было сделано для АКДСО, так как входившие в него женщины уже работали в России. Таким образом, в годы борьбы с голодом единственными сотрудницами гуманитарных миссий в России были те, кто работал под эгидой АКДСО[182].

Конечно, и среди квакеров не было единства во мнениях о режиме большевиков, и многие активно высказывались против него – и прежде всего сам Гувер. Однако и в британских, и в американских гуманитарных организациях руководящие должности занимали люди, не видевшие принципиального противоречия между обещаниями большевиков построить новый мир на основе равенства и справедливости – и призывом квакеров создать царство Божие на земле. Среди последних даже некоторые наиболее активные противники большевистского режима признавали, что полезно налаживать связи с рабочим движением и левыми, особенно же с теми, кто не желал бы напрямую оказывать поддержку ARA.

Меньше чем за месяц до того, как Луиза Брайант и Джон Рид впервые посетили Петроград, чтобы осветить ход революции, Анна Дж. Хейнс и еще несколько женщин, представлявших АКДСО, приехали в Бузулук, город на западе Оренбуржья, где годом ранее КБДОПЖВ создал пункт, чтобы оказывать помощь почти трем миллионам беженцев, которым пришлось покинуть Польшу и соседние области под натиском наступавших немцев. Когда Хейнс подала заявление в АКДСО с просьбой принять ее на работу (а произошло это в июне 1917 года, то есть менее чем через месяц после основания организации), ей было тридцать лет. По ее собственным словам, она была рослой, «чересчур полной для своего роста», но «весьма энергичной» и отличалась «отменным здоровьем». В 1907 году она окончила колледж Брин-Мор, где изучала политику и экономику, затем преподавала в средней школе, служила в Детском бюро при Департаменте здравоохранения США и три года проработала в Норт-Хаус – сеттльменте в Филадельфии. Потом она была инспектором в бюро здравоохранения в Филадельфии. Хотя Хейнс и происходила из квакерской среды, сама она прямо говорила, что хотела получить «эту работу не из религиозных побуждений». При этом она объявляла себя пацифисткой и выражала готовность работать бок о бок с теми, кем двигали именно религиозные мотивы[183].

Во время этой первой поездки Хейнс возглавляла американскую группу, координировала взаимодействие с британскими квакерами и выступала посредницей между конторой АКДСО в Филадельфии с Советской Россией. Она посетила Россию трижды, оставалась в стране подолгу и в общей сложности провела там почти десять лет, работая в миссиях, помогавших то жертвам войны, то голодающим, и в санитарных организациях. В какой-то момент Хейнс вернулась в США, чтобы пройти обучение на сестру милосердия, с тем чтобы потом открыть в России специальное училище для будущих медсестер. Хейнс нельзя было отнести к пламенным радикалам, но она была убеждена, что большевистский режим всерьез заботится о русском народе вообще и о детях в частности. В статье Хейнс «Московские дети», опубликованной в марте 1922 года, запечатлено то отношение к советским детям, которое разделяли Хейнс, Уоттс и многие другие волонтеры тех первых советских лет[184]. Хейнс вспоминает, как однажды наблюдала на улице за военным парадом, и рядом с ней оказался «приземистый крестьянин, у которого на плече сидел резвый ребенок». Потом мальчик нагнулся и попросил отца спустить его на землю. «Отец поднял сына еще выше. „Давай гляди, малыш, – сказал он. – Мне отсюда только штыки видать – хоть ты что-то еще увидишь“».

Этот эпизод показался Хейнс символичным:

Куда бы я ни попадала в течение тех трех лет, когда я колесила по стране вдоль и поперек, работая с Друзьями, я видела, как взрослые – и мужчины, и женщины, в чьих глазах всегда отражались штыки, поднимали на руках детей, чтобы хоть им оказалось видно «что-то еще».

Признавая, что «Советская Россия – не идеальное государство», Хейнс все же утверждала, что «духовные перемены», происходящие в народе, пожалуй, ярче всего проявляются в системе образования. Она рассказывала о том, как учителя сидят в нетопленых классах, где нет ни карандашей, ни тетрадок, ни учебников, и вершат настоящие чудеса новаторской педагогики, какие она только видела, а дети в восторге от учебы. Более того, лишения, которые выпали на долю этих мальчиков и девочек, как будто служили им источником роста и развития:

Обязанности и невзгоды, неизвестные детям других, более благополучных стран и времен, явно наделили этих детей совершенно особыми достоинством, мудростью и сдержанностью.

Первые впечатления от России Хейнс получила на железнодорожном вокзале во Владивостоке в 1917 году, где особенно ощущался вызванный войной наплыв беженцев. Там высаживались из товарных вагонов и, не имея возможности ехать дальше, скапливались толпы мужчин, женщин и детей, вынужденных покинуть родные края и бежать от наступающих немецких войск.

Сотни грязных беженцев – старики в зловонных тулупах, женщины в волочащихся по земле юбках, дети в лохмотьях, из-под которых виднелись искусанные паразитами тельца, костлявые младенцы, порой завернутые просто в газету, – лежали и ползали по грязному полу большого вокзала… Они привезли с собой сыпняк и брюшняк, холеру, скарлатину, дифтерию, цингу, малярию и всевозможные кожные болезни… На каждой станции длинной транссибирской железной дороги стояли телеги, груженные мертвецами, которых выбрасывали из товарных вагонов, и только в первые дни еще хватало времени на то, чтобы втыкать в землю кресты над общими могилами[185].

Хотя Хейнс и не была журналисткой, ее яркие описания всех этих ужасов особенно живо действовали на читателей благодаря тому, что она непосредственно общалась с русскими и к тому же хорошо зарекомендовала себя в АКДСО. Гуманитарный дискурс, продвигавшийся квакерскими волонтерами вроде Хейнс, был не менее важен, чем дискурс, в рамках которого профессиональные журналисты старались заручиться поддержкой для русского народа, а также одобрением работы, проделанной большевиками, – особенно в сфере заботы о детях.

Прошлый опыт Хейнс (работа в благотворительных учреждениях, в Детском бюро и т. д.) соответствовал представлениям старшего поколения о реформаторшах, которые смело продвигали «матернализм», то есть всеми силами отстаивали права матерей и детей. Но у других волонтеров из АКДСО было больше общего с феминистками вроде Луизы Брайант, на что указывают имевшиеся между ЧКАЖ и АКДСО связи. Хотя ЧКАЖ и был организацией, отпочковавшейся от феминистской Национальной женской партии, в его публичных заявлениях применялся гуманитарный, «матерналистский» дискурс (пропитанный христианским сентиментализмом), в центре которого находилась забота о невинных мирных гражданах, особенно о детях. Пусть самый разрекламированный проект ЧКАЖ – снаряжение «рождественского корабля» – так и не удалось осуществить (главным образом из-за продолжавшейся блокады), казначей комитета Джессика Смит передала всю собранную сумму – около 3500 долларов – в АКДСО. Она также предложила собственные услуги, причем в любом качестве, чтобы помочь в работе организации на территории России[186].

Выпускница Суортмор-колледжа и дочь художника-пейзажиста Уильяма Грэнвилла Смита, Джессика Грэнвилл Смит родилась в 1895 году в Мэдисоне (штат Нью-Джерси). По окончании колледжа она работала в Национальной американской женской суфражистской ассоциации в Нью-Йорке, а затем в организации Национальной женской партии в Вашингтоне (округ Колумбия). Еще она активно участвовала в деятельности миротворческих и социалистических организаций, в том числе – в Женской международной лиге за мир и свободу, в Лиге контроля над рождаемостью и в Межвузовском социалистическом обществе (в последнем она заняла должность исполнительного секретаря). Смит была проницательна и привлекательна, и позднее одна из коллег по АКДСО называла ее «прекрасным созданием с роскошными золотыми волосами». Преподаватель Смит охарактеризовал ее как человека, который «думает самостоятельно, но не имеет привычки делиться с остальными результатами своих размышлений», а также утверждал, что она «нисколько не поддается действию внешних чар»[187].

Хотя Смит и училась в квакерском колледже, она не принадлежала ни к какой религиозной общине. Однако, подавая заявку в АКДСО о работе на миссию комитета в Россию, она заявляла: «Если бы я решила вступить в какую-либо религиозную организацию, то это были бы Друзья». Свою готовность стать волонтером она объясняла стремлением «содействовать духу интернационализма». Конкретнее же она выражалась так:

Я ощущаю, что должна как-то помогать, – а помогая людям в другой стране, я смогу и удовлетворить свое желание принести кому-то пользу прямо сейчас, и, быть может, лучше подготовиться к тому, чтобы потом помогать людям и в моей стране[188].

В своей заявке Смит честно признала, что у нее мало навыков, требующихся для работы в гуманитарной миссии; однако как активная суфражистка она уже работала с самыми разными людьми, организовывала мероприятия и писала агитационные материалы, а эти-то навыки очень могли пригодиться. Кроме того, недостаток опыта Смит надеялась компенсировать энтузиазмом и готовностью браться за любую работу, которую ей дадут, поэтому она добавляла, что может выехать в Россию в любой момент. Она не скрывала своих политических симпатий: «Я верю в Революцию и солидарна с большинством целей большевиков». Но, сохраняя приверженность квакерским принципам ненасилия, она все-таки упоминала о том, что считает «предосудительным применение силы». По ее словам, «России следовало бы позволить идти собственным путем, оказывая ей помощь по мере наших сил».

Очевидно, из-за неблагоприятного момента заявка Смит так и осталась лежать без дела: в январе 1919 года и американские, и британские квакерские гуманитарные миссии покинули Россию из-за множества сложностей и угроз, вызванных Гражданской войной, блокадой, делавшей связи с сотрудниками гуманитарных миссий в России почти невозможными, а главное – из-за нараставшей враждебностью большевиков по отношению к иностранцам. Хейнс, желавшая остаться в России, примкнула к миссии Американского Красного Креста в Сибири, но эта работа приносила ей гораздо меньше удовлетворения: она сетовала, что АКК, в отличие от квакеров, занимался в первую очередь «медицинскими и военными вопросами», не уделяя должного внимания проблеме беженцев в долгосрочной перспективе. Она отмечала «отсутствие серьезной цели в деятельности АКК, нежелание вникать в ситуацию и направлять усилия на самые нужные, хотя, быть может, и менее эффектные виды работы»[189]. В июне 1919 года Хейнс была уже в США.

Осенью 1920 года Хейнс снова приехала в Россию и примкнула там к Артуру Уоттсу – представителю КПЖВБД в Москве и убежденному стороннику большевиков. В Москве они сообща создали небольшой квакерский пункт, целью которого было оказание помощи русским детям. В эту пору с Хейнс познакомилась Луиза Брайант, позднее с восхищением отзывавшаяся о «работе [Хейнс] с московскими детьми» как о «совсем особой истории»[190].

Хейнс приехала в Москву очень вовремя: там как раз проходила «Детская неделя». Они с Уоттсом увидели специальные представления, подготовленные и детьми, и для детей, и выставки, где демонстрировались работы, выполненные молодежью в школах и детских колониях. «Дети – надежда на будущее», «Дети – счастье человечества»: такие лозунги красовались на плакатах и даже выводились в небе самолетами. Коммунисты брали на себя особые обязательства по отношению к детям: например, возили дрова в детские лагеря или собирали статистические данные, связанные с детским благополучием[191]. Подобные мероприятия помогали убедить сотрудников гуманитарных миссий в том, что их и большевиков объединяют общие цели.

Хейнс и Уоттс обзавелись складом и начали собирать статистические данные: они посещали различные детские учреждения, знакомились с советскими чиновниками, а также с членами немногочисленной англо-американской общины в Москве. Как вспоминала Луиза Брайант, Хейнс была «неутомимой труженицей, всегда сохраняла благожелательность и никогда не падала духом». Каждое утро она выходила на работу в семь утра и раздавала то теплые свитера, то сгущенное молоко, то еще что-нибудь. Она постоянно задерживалась на работе допоздна. «Мы уже раздали свитера, чулки, шарфы и фартуки, обеспечив ими 3500 детей, а поскольку нам приходилось все это раздавать собственноручно, у нас почти не оставалось времени на еду и на сон… Такие раздачи – очень тяжелая работа, но она того стоит», – сообщали Хейнс и Уоттс в лондонский штаб квакеров в феврале 1921 года. Они занялись распределением еды и прочих необходимых запасов, привозя все это прямо в лесные школы, детские больницы, родильные дома и кухни для грудничков. Взамен они получали письма, рисунки, поделки и прочие свидетельства детской благодарности, дававшие им понять, что их помощь ценится. Однажды два мальчика из клуба юных натуралистов даже прошли пешком восемь километров по грязи, чтобы пригласить Хейнс и Уоттса на праздничное выступление, которое дети подготовили к первому дню весны[192].

Хейнс очень неплохо говорила по-русски, что позволяло ей без труда общаться с русскими. В тот первый год она устроила небольшой рождественский праздник для местного сиротского приюта: как вспоминала Брайант, Хейнс «сидела вечерами и делала украшения из фольги, в которую заворачивают табак, и вот так, из кое-каких новых запасов, которые прибыли как раз вовремя, она нарядила очень милую рождественскую елку». Хейнс и Уоттс быстро завоевали доверие советских чиновников, потому что, как выразилась Брайант, «все видели, что они никогда не ввязываются в политику». На праздничном мероприятии в декабре 1920 года заведующий отделом стран Антанты и Скандинавии народного комиссариата иностранных дел РСФСР Сантери Нуортева заявил, что Друзья – «единственная благотворительная организация, которую Советская Россия не может упрекнуть в неоправданной деятельности, выходящей за рамки заявленных целей». Поясняя это замечание, Хейнс и Уоттс обращались с настоятельной просьбой в лондонский центр своей организации:

Это унаследованное доверие вселяет в нас острое желание: не выполнять и даже не получать просьб о выполнении каких-либо заданий, которые могли бы вызвать превратные толкования[193].

Пользуясь своей хорошей репутацией, квакеры начали распределять гуманитарную помощь и от имени других агентств, в том числе Американского Красного Креста, который Советы считали «официальной американской организацией». Не все сотрудники относились к воспитательным методам большевиков с таким же восторгом, как Хейнс, Уоттс и некоторые другие волонтеры-квакеры. Иные квакеры даже беспокоились, что их могут заподозрить в поддержке большевистского режима, и кое-кто просил Хейнс и Уоттса выпустить заявление, где бы они пояснили, что помощь русским детям еще не свидетельствует о солидарности с большевистскими целями; однако делать это Уоттс и Хейнс отказались, причем Уоттс аргументировал свой отказ тем, что квакеров, вероятнее всего, и так воспринимают как «буржуазных филантропов, пытающихся настроить здешний народ против своего правительства». В феврале 1921 года фонд Save the Children выразил сомнение в том, допустимо ли оказывать помощь детям, посещающим школы, где им «промывают мозги» большевистской пропагандой. Они считали, что эти дети ходят в школу «ради бесплатной кормежки», а там «их притесняют и насильно вдалбливают в голову ненавистные им идеи». Представитель фонда дошел до того, что заявил: «Друзья, работающие в России, стали орудием в руках советских властей». Уоттс в ответ указал на то, что в большинстве стран школьное обучение является обязательным и что никто не заставляет детей участвовать в политических занятиях. Однако если члены фонда Save the Children «желают быть уверенными в том, что присылаемая ими материальная помощь не будет использоваться как приманка для приобщения детей к коммунистическому учению», то ее можно направлять исключительно в дошкольные учреждения[194].

В апреле (через полгода после приезда) Хейнс наконец получила велосипед, и ей больше не нужно было идти полтора часа пешком или платить по два доллара за такси всякий раз, когда требовалось добраться от дома до склада. В следующем месяце доставили и несколько автомобилей, правда, в не очень хорошем состоянии. После короткой поездки в только что доставленном «форде» Хейнс отметила: «Тормоза неисправны, работают только три цилиндра, рожка нет, зато колеса крутятся, а мотор издает достаточно шума, чтобы предупреждать прохожих о нашем приближении». Да и в любом случае, продолжала она, «мы рады, что получили [машины] вовремя – как раз к раздаче мыла и молока». В июне 1921 года миссия ломилась от продуктов. «На дворе у нашего склада не протолкнуться от грузовиков, фургонов-фордов, крестьянских телег, фаэтонов, а еще там часто толпятся босоногие ребятишки – они приходят пешком с кувшинами и канистрами за драгоценным растительным маслом»[195]. Когда Уоттс взял долгожданный отпуск, Хейнс весьма ловко управлялась со всем хозяйством в одиночку. Но было совершенно понятно, что тут необходимы помощники.

Хейнс и Уоттс сходились во мнении, что к отбору волонтеров-новичков нужно подходить весьма строго:

Среди кандидатов не должно быть никаких диванных мечтателей-социалистов; охотники за сенсациями столь же нежелательны: здесь предстоит тяжелая, серьезная работа, не более увлекательная и гораздо более трудоемкая, чем жизнь дома, зато очень интересная и целиком осмысленная, если она действительно по душе.

В итоге самым большим препятствием, которое помешало им найти новых работников, оказалось сопротивление самих русских. Максим Литвинов, тогдашний народный комиссар иностранных дел, заявил, что даст разрешение на въезд сотрудникам АКДСО не раньше, чем США согласятся принять российскую торговую делегацию или представительство. Однако вскоре разразился голод, и это существенно изменило ситуацию[196].

Продовольствие как оружие: ARA, голод и Друзья

К середине лета 1921 года большевики, вначале не желавшие принимать помощь от капиталистических стран, поняли, что другого выхода у них нет. Тринадцатого июля 1921 года Максим Горький обратился с публичным воззванием «Ко всем честным людям», в котором призывал спасти «страну Льва Толстого, Достоевского, Менделеева, Павлова» и просил «культурных людей Европы и Америки» помочь русскому народу «хлебом и медикаментами» и тем самым на деле «доказать жизненность …[гуманных] идей». На это воззвание откликнулся сам Герберт Гувер – но не как министр торговли (то есть представитель правительства США), а как глава Американской администрации помощи, и предложил оказать помощь русским детям и инвалидам. Помимо того что Гувером, вероятно, руководило и искреннее человеколюбие, как министр торговли он стремился «ускорить экономическое и политическое восстановление Европы, не в последнюю очередь для того, чтобы оживить рынок сбыта для американских товаров», особенно для излишков сельскохозяйственной продукции. Они возникли из-за роста производства в военные годы, когда Гувер возглавлял Управление по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов. Имелись у Гувера и соображения более идеологического характера. Он считал, что голод делает большевизм более привлекательным в глазах русских, а если их накормить, они отвернутся от коммунизма[197]. Гувер надеялся, что, оказывая помощь голодающим, он продемонстрирует интернационалистский дух американцев и добьется того, чего пока никак не удавалось добиться путем военной интервенции.

При Гувере ARA соблюдала шаткое равновесие: с одной стороны, использовала голод в России как инструмент торговли на переговорах для продвижения американских интересов, а с другой – старалась вести себя так, чтобы в истинно человеколюбивой подоплеке ее действий трудно было усомниться. Такое несоответствие между ее целями вызывало определенные трения между ARA и квакерами. В январе 1921 года Гувер предложил передать АКДСО продовольствия на сумму 100 тысяч долларов – но при условии, что будут выпущены американские граждане, удерживаемые советским правительством. На это предложение Хейнс и Уоттс ответили: «Мы не считаем, что организация, помогающая детям, имеет полномочия требовать освобождения политических узников или вести об этом переговоры». Гувер несколько успокоился после того, как его заверили, что с узниками, по крайней мере, будут обращаться очень заботливо. Позже Хейнс жаловалась, что один заключенный сотрудник Красного Креста получает больше продуктов, чем выдается Уоттсу или ей: «Конечно, здесь никто по-настоящему не роскошествует, но живет он куда сытнее, чем все, кого я знаю», – замечала она. «ARA не любят, несмотря на все ее добрые дела», – писала отцу Анна Луиза Стронг в декабре 1921 года, замечая, что сотрудники ARA получают слишком высокие оклады, сорят деньгами – на фоне ужасающей нищеты – и не уважают ни русский народ, ни советское правительство[198].

Со своей стороны, ARA подозревала АКДСО в укрывательстве радикалов. Гувер жаловался: «Агрессивные симпатизанты красных пакостят Американской администрации помощи через Комитет Друзей»[199]. И здесь Гувер был не так уж неправ, в чем можно убедиться на примере Анны Луизы Стронг.

«Я расскажу об этом иначе»: пропагандистский трюк Анны Луизы Стронг

Анна Луиза Стронг проработала в АКДСО не очень долго, но ее пребывание там примечательно тем, что она попала в зону, охваченную голодом, в числе первых[200]. Кроме того, ее работа в комитете, а затем и деятельность уже в качестве «шефа» колонии имени Джона Рида – попытка при помощи американских долларов и американской методики превратить голодных сирот-беспризорников в трудолюбивых советских граждан – послужила трамплином для ее дальнейшей многолетней работы в России.

Стронг родилась во Френде (штат Небраска) в семье потомков первых поселенцев американских колоний Британии. Ее отец был пастором и реформатором, а мать принадлежала к первому поколению женщин, получивших образование в колледже. Читать и писать Анна научилась к четырем годам, а в шесть уже сочиняла стихи. Она и в дальнейшем добилась успехов: в двадцать три года стала самой юной студенткой, защитившей диссертацию в Чикагском университете. И в детстве, и в юности Стронг отличалась глубокой религиозностью: в Боге она искала начало, которое направляло бы ее на правильный жизненный путь. Ей необходимо было кому-то поклоняться, повиноваться, кем-то восхищаться. Она мечтала о замужестве, чтобы выплеснуть всю эту энергию в одно русло: «По-настоящему мне нужен был муж – бог, начальник, наставник, родитель, при котором я снова жила бы как в детстве»[201]. Но задолго до того, как Стронг обрела мужа, она обрела социализм, который скоро и стал для нее новой религией.

В 1911 году, когда она руководила благотворительной программой помощи детям в Канзасе, из-за сокращения финансирования ей пришлось уволить подчиненного. При этом Стронг испытала сильное замешательство и осознала, что капитализм создает такие условия, в которых человек может в одночасье лишиться средств к жизни из-за капризов рынка. Так она решила отдать все свои силы социализму – учению, отринувшему Бога для того, чтобы сотворить «сверхсознание» здесь, на земле. Хотя переход от веры в Бога к вере в социализм дался Стронг довольно легко, с идеей классовой борьбы ей никак не удавалось примириться. Поэтому ее попытка вступить в социалистическую партию в 1911 году наткнулась на отказ; позднее столь же скептически отнеслись к ее кандидатуре и коммунисты[202].

Защитив диссертацию (и разорвав помолвку с Роджером Болдуином, борцом за гражданские права), Стронг устроилась в редакцию Seattle Daily Call – газеты рабочего движения, которая поддерживала большевиков в первые годы после Октябрьской революции. Слухи об этой революции поистине завораживали: «Мы слышали о женской свободе, о равенстве для отсталых народов, о том, что когда запасов на всех не хватает, дети получают продовольствие в первую очередь; все это укрепляло в нас энтузиазм». Стронг выискивала известия о революции где только могла. Позже она вспоминала, как

Луиза Брайант вернулась из революционной России, и в прокуренном, битком набитом помещении в порту сверкали ее роскошные янтарные бусы и сиял свет запретной границы. После митинга она сказала мне: «Не стоит считать их пацифистами из-за того, что они вышли из войны. Они – сторонники вооруженного восстания».

Стронг «внутренне поежилась», но поспешила ответить: «Конечно»[203].

Стронг организовала для Брайант имевшее феноменальный успех пропагандистское турне, в ходе которого она рассказывала «правду о России» («на одной встрече удалось переубедить больше тысячи человек», докладывала Брайант). Однако Стронг не задумывалась о том, чтобы самой поехать в Россию, пока эту мысль не внушил ей прославленный смутьян Линкольн Стеффенс – больше всего известный, наверное, своим высказыванием о революционной России: «Я видел будущее, и оно работает!». Однажды, сидя вместе со Стронг в «тускло освещенной кабине в кафе Бланка», Стеффенс предложил ей устроиться к квакерам: «Это же единственные гражданские, которым капиталистические правительства дают законное разрешение въезжать в Россию, и единственные „буржуи“, которых впускают большевики», – сказал он ей. Вскоре Стронг отправила в филадельфийское отделение АКДСО письмо, в котором сообщала, что организации мог бы очень пригодиться ее писательский талант.

Пропаганда, основанная на статистике бесконечного ужаса – на рассказах о миллионах умирающих от голода людей, – уже привела к тому, что сознание читателей парализовано. Все эти факты просто перестали восприниматься или же вызывают ощущение безнадежности.

Стронг выступила с предложением: она понаблюдает за работой Друзей в России и напишет серию «коротких, эмоционально окрашенных, захватывающих очерков, от которых газеты просто не смогут отказаться»[204].

Вместо того чтобы разрешить Стронг поездку в Россию на три месяца, Уилбур Томас, исполнительный секретарь АКДСО, предложил ей провести девять месяцев в Польше. Стронг чуть не отказалась, но потом поинтересовалась, не предоставят ли ей возможность заниматься агитационной работой в России, если советское правительство вдруг даст на это разрешение. Томас ответил, что она может отправиться в Германию или Австрию – быть может, на три месяца, но что, скорее всего, ей не удастся посетить Россию. Стронг дала формальное согласие на предложение Томаса, но добавила:

Если советское правительство со временем решит ослабить свои запреты и у меня появится возможность побывать и в России, то, полагаю, в эту страну я могу отправиться на тех же основаниях, что и в Германию или Австрию, или, быть может, даже на более долгий срок, поскольку жизнь там еще никем не освещается.

Стронг отправила письмо, когда Томас, как ей стало известно, находился за границей и не мог ей ответить до ее отъезда. Вернувшись, он обнаружил не только ее письмо, но и письмо от одного «обеспокоенного Друга», который предупреждал его о том, что Стронг – «одна из отъявленнейших красных на Северо-Западе», и спрашивал, не «обманулись» ли в филадельфийском отделении «относительно ее истинного характера»[205].

В 1921 году Стронг приехала в Польшу, твердо намереваясь сделать ее перевалочным пунктом на пути в Россию. И в этом она была не одинока. Как утверждала позднее Стронг,

большинство представителей их [квакеров] миссии в Варшаве изначально просили отправить их в Россию, – ведь именно она была страной, о которой мечтали мы все, молодые левые идеалисты.

Она подружилась с советским послом в Варшаве, но когда он предложил ей визу в Россию, она ответила, что не может просто так «бросить квакеров»[206].

Когда в Польшу проникли известия о голоде в России, Стронг поняла: пора действовать. Она обратилась к главе квакерской миссии в Варшаве Флоренс Бэрроу – «кроткой англичанке», не считавшей «большевиков… ни разрушителями мира, ни его спасителями», – и спросила, нельзя ли ей взять вынужденный отпуск, чтобы поехать в пострадавшую от голода зону. Стронг, упомянув о том, что у нее есть возможность получить визу, предложила установить контакты с агентством печати, чтобы «присылать правдивые новости о голоде в России прямо с мест событий» и по мере сил оказывать помощь голодающим. Польшу в то время как раз наводняли беженцы из пострадавших от голода областей, и Бэрроу разрешила Стронг поехать в Россию – с условием, что в Филадельфии не будут возражать. Тогда Стронг напомнила Бэрроу, что поезд в Москву – а он ходил раз в неделю – отправится уже завтра, а значит, времени на получение «добра» от Филадельфии нет. Нельзя же терять целую неделю![207]

Тем временем ARA и представители большевистского правительства договорились с Гувером об условиях отправки миссии. Хотя в соглашении не упоминалось об АКДСО, Гувер ясно дал понять, что «АКДСО должен продолжать свою деятельность в России только под эгидой и при соблюдении ограничительных мер ARA». Представители комитета и в Филадельфии, и в Лондоне выразили обеспокоенность в связи с перспективой взаимодействия с ARA. Как это скажется на самостоятельности квакеров? И на отношениях между квакерами и радикальными и либеральными группами, которые их так щедро поддерживают? Хелен Тодд, представлявшая теперь Всеамериканскую комиссию по оказанию помощи голодающим в России – коалицию рабочих организаций, – призвала АКДСО не сотрудничать с ARA, отметив, что многие люди сознательно стараются не поддерживать ее из-за антибольшевистских взглядов Гувера[208].

Как оказалось, это соглашение почти никак не сказалось на деятельности квакерской миссии (разве что предоставило ей больший доступ к средствам жертвователей и в значительной степени способствовало разъединению британских и американских сотрудников) или даже на ее самостоятельности. ARA отвела Друзьям Бузулукский район, а сама почти не вмешивалась в их работу, и АКДСО продолжал привлекать волонтеров, чья помощь России не ограничивалась только гуманитарными задачами[209]. И все-таки приток новых волонтеров в Россию задержался на несколько месяцев из-за продолжавшихся переговоров между ARA и правительством большевиков.

Хотя Стронг и пообещала не заниматься «никакой подпольщиной», пока она будет работать под эгидой квакеров, прибыв в Москву в конце августа 1921 года, она посетила отдел печати советского народного комиссариата иностранных дел и призналась, что очень «желала бы задержаться в России бессрочно». А еще она встретилась с Дж. Карром (Л. Э. Каттерфилдом), который представлял коммунистическую партию США в Москве, и попросила его помочь ей вернуться в Москву корреспондентом различных рабочих газет, когда сроки ее сотрудничества с квакерской организацией подойдут к концу[210].

Артур Уоттс, хотя и не ждал Стронг, обрадовался ее помощи и предложил ей сопровождать несколько вагонов с продовольствием и другими необходимыми грузами в Поволжье. Продовольствие не собирались везти очень далеко, но Уоттс полагал, что будет «психологически верным доставить его в Самару: так люди поймут, что иностранная помощь уже близко»[211].

Стронг уехала в Самару еще до того, как Уоттс получил телеграмму, сообщавшую о том, что ее вообще никто не отпускал в Россию. Стронг ночевала «в вагоне с продовольствием на самарском вокзале, и каждое утро [ее] будил гвалт пяти тысяч детей». Каждый день она обходила санитарные и воспитательные учреждения, детские дома и больницы, организуя доставку и распределение квакерской помощи, в том числе мыла, в котором здесь нуждались почти так же отчаянно, как в продуктах и лекарствах. Мыло чаще всего отвозили в «приемные пункты». Это сухое обозначение не передает всего ужаса, творившегося в различных запущенных постройках, где

принимали, оставляли на карантин и обеспечивали едой около сотни детей, которых ежедневно подбирали на улицах Самары. Туда их приносили из дальних деревень и бросали родители, неспособные прокормить их… Туда тысячами попадали истощенные дети, больные холерой, тифом, дизентерией; у них не было ни мыла, ни смены белья или одежды; они копошились на полу в собственных нечистотах[212].

Однако больше всего Стронг поразила не разруха – и даже не желание людей выжить во что бы то ни стало. Еще больше ее поразили их попытки помогать другим – особенно забота о детях. Каким-то чудом обустраивались детские дома и школы – «без матрасов, простыней, книг или одежды», – и учителя уже проводили уроки. А еще, к удивлению Стронг, почти все целеустремленные, самоотверженные люди, благодаря которым все это происходило, – «созидатели посреди хаоса» – оказывались членами коммунистической партии. Они и сделались для нее примерами для подражания, жизненным идеалом[213].

Вечерами, в свободное от основных занятий время, Стронг писала газетные очерки, показывавшие ту сторону голода, о которой, на ее взгляд, до сих пор умалчивали репортеры.

Мой рассказ будет шире: я расскажу о… дисциплинированном сознании, заставляющем людей сеять те семена, урожай от которых им точно не доведется собирать. Я должна рассказать о жизни, которая продолжалась, хотя погибли миллионы: о босоногом парнишке в Минске, собиравшем милостыню не для себя, а для других; о вагоне с продовольствием, где артельные без ботинок и тулупов трудились в зимнюю вьюгу, чтобы накормить пять тысяч детей[214].

Хотя Стронг отсылала свои очерки по телеграфу прямо в новостное бюро Херста, она отправляла их и в филадельфийскую и лондонскую конторы Друзей. Лишь после того, как несколько очерков Стронг вышли в американских газетах, Уоттс получил от Уилбура Томаса сообщение о том, что все агитационные материалы Стронг должны проходить через филадельфийскую контору[215].

Под давлением со стороны Филадельфии Уоттс велел Стронг возвращаться в Москву. Однако Стронг поехала в Бузулук вместе с несколькими другими сотрудниками гуманитарных организаций, пообещав задержаться там совсем ненадолго. Несмотря на это неподчинение Стронг, Уоттс отослал несколько ее новых очерков в Лондон, сопроводив их объяснением, что она «отменила свое соглашение с агентством печати Херста» и «намеревается в скором времени поехать в Лондон, чтобы выступить там от имени квакеров». В Лондоне эти планы сочли весьма желательными, так как они старались донести до всех неравнодушных мысль о срочной необходимости в помощи голодающим[216].

Стронг настроила против себя и квакерское руководство, и правительство США, потому что в своих ежедневных телеграммах в агентство Херста она

ясно давала понять, что Друзья оказывали помощь в Москве задолго до Гувера и что продовольствие, которое [она] лично доставила в Поволжье, прибыло в Самару за две недели до прибытия грузов от Гувера. [Она] столь же ясно дала понять, что сами советские люди, проявляя героическое самопожертвование, оказывают голодающим гораздо больший объем помощи, чем получают из-за границы. [Она] показывала не анархию, где наводили порядок американцы, а упорядоченный мир, где имелись управления здравоохранения, учебные заведения, где местные органы власти боролись со стихийным бедствием.

Позднее Стронг без утайки рассказывала и о том, что «использовала организацию Друзей для достижения цели, по сути, чуждой их намерениям». Спустя некоторое время Уоттс признавал, что Стронг отлично справилась с распределением продовольственной помощи в Самаре, успешно выполнив операцию, «позволившую немедленно накормить тысячи детей, многие из которых наверняка умерли бы с голоду в ожидании поездов с помощью от Гувера»[217].

Однако нежелание Стронг подчиняться указаниям начальства вызывало недовольство даже самых стойких ее сторонников и имело прискорбные последствия не только для ее собственного здоровья, но и для здоровья другого волонтера. Прежде чем вернуться в Москву, Стронг снова заехала в Самару и вызвалась раздавать помощь от ARA. Позднее она вспоминала, как однажды организовала встречу между голодающим представителем сельского совета и представителем ARA. Встреча состоялась в богато обставленном гостиничном номере «аровца». Стронг договаривалась о распределении продовольствия, которого хватило бы, чтобы накормить лишь часть деревенской общины, а между тем «аровец» обедал за троих, а вокруг стояли корзины с импортными продуктами и даже бутылки с вином. Вскоре после той встречи Стронг слегла с жестоким тифом, а выхаживавшая ее сестра милосердия, тоже из числа волонтеров, работавших на квакеров, заразилась от Стронг и скончалась[218]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Bennett M. American Girls in Red Russia // Every Week. 1932. May 28–29. P. 4.

Вернуться

2

Выражение «красный Иерусалим» взято из статьи Рут Кеннелл и Милли Беннет «Все они едут в Москву»: They All Come to Moscow // American Mercury. 1931. Dec. P. 394.

Вернуться

3

Примерно то же самое наблюдалось и в Британии, особенно если говорить о популярности России среди феминисток; главной фигурой здесь являлась Сильвия Панкхерст. См. например, Connelly K. Sylvia Pankhurst: Suffragette, Socialist and Scourge of Empire. London, 2013. См. также Fauré C. The Utopia of the New Woman in the Work of Alexandra Kollontai and Its Impact on the French Feminist and Communist Press // Women in Culture and Politics: A Century of Change / Ed. J. Friedlander, B. W. Cook, A. Kessler-Harris, and C. Smith-Rosenberg. Bloomington, 2006. P. 376–389.

Вернуться

4

Bourke-White M. Eyes on Russia. New York, 1931. P. 23; Дневник Полин Конер, 1–31 мая 1935 года, коробка 1, папка 14, архив Полин Конер, Нью-йоркская публичная библиотека (NYPL), отдел зрелищных искусств.

Вернуться

5

См. Feuer L. S. American Travelers to the Soviet Union, 1917–32: The Formation of a Component of New Deal Ideology // American Quarterly. 1962. 24. P. 119–149.

Вернуться

6

Lyons E. Assignment in Utopia. New York, 1937. P. 329–330.

Вернуться

7

Так за «либеральным нарративом» (по выражению Томаса Шауба) юношеского идеализма в межвоенные годы последовал «реализм» послевоенной поры. Schaub T. H. American Fiction in the Cold War. Madison, 1991. О нескольких известных примерах см. Bentley E. Out of Bondage: The Story of Elizabeth Bentley. New York, 1951; Chambers W. Witness. New York, 1952; Massing H. This Deception. New York, 1951; Counts G. S., Lodge N. P. The Country of the Blind: The Soviet System of Mind Control. Boston, 1949. «Империей зла» называл СССР Рональд Рейган в 1980-е годы, но сам этот взгляд появился раньше. См. также Gornick V. The Romance of American Communism. New York, 1977.

Вернуться

8

Понятие «темнейшая Россия», возможно, пошло от пьесы с таким названием, опубликованной в 1890 году и изобличавшей травлю евреев в России; само выражение так и осталось в речевом обиходе. См. Donnelly H. G. Darkest Russia (A Play in 4 Acts). New York, 1891.

Вернуться

9

Уиннифред Харпер Кули и Керри Чапмен Кэтт цитируются в: Cott N. The Grounding of Modern Feminism. New Haven, 1987. P. 15, 14.

Вернуться

10

Stansell Ch. American Moderns: Bohemian New York and the Creation of a New Century. New York, 2000. P. 43, 227, 321. О пришлом характере социализма см. Michels T. A Fire in Their Hearts: Yiddish Socialists in New York. Cambridge, 2005.

Вернуться

11

Engel B. A. Women in Russia, 1700–2000. New York, 2004. P. 142. Слова Ленина взяты из беседы 1920 года с Кларой Цеткин; см.: sfr-21.org/zetkin.html (дата обращения: 06.04.2011). Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge, 1995. P. 51. О Декрете ВЦИК о заработной плате рабочих и служащих см.: Wood E. A. The Baba and the Comrade: Gender and Politics in Revolutionary Russia. Bloomington, 1997. P. 50. Декрет был издан, возможно, уже в начале декабря 1917-го, а в 1920 году он точно действовал (Френкель Е. П. Половые преступления. Одесса, 1927. C. 12).

Вернуться

12

Ленин В. И. Речь на IV Московской общегородской беспартийной конференции // Полное собрание сочинений. М., 1974. Т. 39. С. 198.

Вернуться

13

Engel B. A. Women in Russia. Р. 142–147; Wood E. A. The Baba and the Comrade. Р. 30–36, 51; Николай Ленин, речь на IV Московской общегородской беспартийной конференции работниц (сентябрь 1919 года). Среди феминистских журналов, освещавших события в Советской России: Hayes E. Woman, Bolshevism, and Home // Woman Citizen. 1919. № 47. Р. 1002; Rockman J. The Alleged «Nationalization» of Women // International Woman Suffrage News. 1919. № 8. Р. 110–111; As We Unfortunately Get No Direct News from the Women of Russia // International Woman Suffrage News. 1924. № 2. Р. 19; Black R. A. Women in Russia // Equal Rights. 1925. № 50. Р. 395; Russia Becoming Feminist // Equal Rights. 1925. № 50. Р. 394; An Enviable Record // Equal Rights. 1925. May 2. Р. 92; Murray E. R. Women under the Soviet // Weekly News. New York League of Women Voters. 1928. № 2. Р. 1; Enter the Woman Warrior // Modern Review. 1921. № 5. Р. 549.

Вернуться

14

Doty M. Z. Behind the Battle Line, around the World in 1918. New York, 1918. P. 34, 36, 40–41.

Вернуться

15

Гарлемский ренессанс (англ. Harlem Renaissance), или Новое негритянское движение (англ. New Negro Movement), – культурное движение, возглавляемое ведущими афроамериканскими писателями и художниками, яркий период в истории афроамериканской культуры в 1920–1930-е годы. Развитие Гарлемского ренессанса привело к признанию большого влияния афроамериканской культуры на культуру США. Америка впервые попыталась избавиться от стереотипных представлений о чернокожих. Возник новый образ афроамериканца: образованного, высококультурного и равноправного члена общества. Это культурное движение избрало своим центром нью-йоркский район Гарлем. – Примеч. ред.

Вернуться

16

Томпсон – матери, 4 июля 1932 года, коробка 1, папка 1, архив Луизы Томпсон-Паттерсон, Университет Эмори.

Вернуться

17

Luscomb F. Russia diary. Р. 61–62, коробка 12, папка 291, архив Флоренс Ласкомб, MC 394, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

Вернуться

18

Benjamin S. Shedding the White and Blue: American Migration and Soviet Dreams in the Era of the New Economic Policy // Ab Imperio. 2013. № 1. Esp. 70–71. См. также Bernstein S., Cherny R. Searching for the Soviet Dream: Prosperity and Disillusionment on the Soviet Seattle Agricultural Commune, 1922–1927 // Agricultural History. 2014. Vol. 88. № 1. Р. 22–44.

Вернуться

19

О нэпе см.: Stites R. Revolutionary Dreams: Utopian Vision and Experimental Life in the Russian Revolution. New York, 1989; Fitzpatrick S. Rabinowitch A., Stites R. Russia in the Era of NEP: Explorations in Soviet Society and Culture. Bloomington, 1991. Отзывы путешественников см.: Strong A. L. The First Time in History: Two Years of Russia’s New Life (August, 1921 to December, 1923). New York, 1924. Р. 210; Fischer M. My Lives in Russia. New York, 1944. Р. 12, 13, 15; Mally L. Culture of the Future: The Proletkult Movement in Revolutionary Russia. Berkeley, 1990; Marx M. The New Russian Women // Nation. 1923. № 117. Р. 508–510. Цитаты – из Фишера и Маркса.

Вернуться

20

Например, Роберту Робинсону, который на заводе Форда в Детройте зарабатывал 140 долларов в месяц, предложили зарплату на уровне 250 долларов в месяц, оплату проезда до России, тридцать дней оплачиваемого отпуска, горничную и бесплатное жилье в Советском Союзе (Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 39).

Вернуться

21

Корниенко Н. Л. Развитие интернациональных связей советского рабочего класса в годы первой пятилетки // История СССР. 1979. № 6. С. 170; Tzouliadis T. The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. P. 35–37; Roman M. L. Racism in a ‘Raceless’ Society: The Soviet Press and Representations of American Racial Violence at Stalingrad in 1930 // International Labor and Working-Class History. 2007. № 71. Р. 1993; Журавлев С. «Маленькие люди» и «большая история»: Иностранцы московского электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000. C. 29–31.

Вернуться

22

Судя по отчетным документам «Интуриста» – советского бюро путешествий, учрежденного в 1929 году для сотрудничества с иностранными туристическими агентствами, – количество иностранцев, приезжавших в Советский Союз, неуклонно возрастало вплоть до середины 1930-х годов. Из почти 25 тысяч туристов, посетивших СССР в 1936 году, 29,1 % составляли американцы (британцы оказались на втором месте, составив 13,5 %). После 1936 года количество туристов довольно резко снизилось, так как на смену советским стараниям культивировать связи с зарубежными союзниками пришел подавляющий страх перед иностранцами. Duranty W. Immigration Now an Issue in Soviet // New York Times. 1932. Mar. 14. Р. 8. О данных «Интуриста» см.: ГАРФ. Ф. 9612. Оп. 2. Д. 146.

Вернуться

23

Engel B. A. Women in Russia. Р. 166; Friedrich G. Miss U. S. S. R.: The Story of a Girl Stakhanovite. New York, 1930; Chatterjee Ch. Celebrating Women: Gender, Festival Culture, and Bolshevik Ideology, 1910–1939. Pittsburgh, 2002. Р. 106.

Вернуться

24

David-Fox M. l. Showcasing the Great Experiment: Cultural Diplomacy and Western Visitors to the Soviet Union. New York, 2011. Р. 16.

Вернуться

25

Отчетные документы ВОКС: ГАРФ. Ф. 5283. Оп. 3. Д. 39. Л. 146 (1927); Ф. 5283. Оп. 3. Д. 1003. Л. 14, 30, (1937); Ф. 5283. Оп. 3. Д. 1001. Л. 11 (1937).

Вернуться

26

MacCannell D. The Tourist: A New Theory of the Leisure Class. Berkeley, 1999. Р. 7; Hawes E. Fashion Is Spinach. New York: Random House, 1938. Р. 292; Diedrich M. Cornelia James Cannon and the Future American Race. Amherst: University of Massachusetts Press, 2011. Р. 219–220; Storrs L. R. Y. The Second Red Scare and the Unmaking of the New Deal Left. Princeton, 2013. Р. 38–40; Oberlander P. H. Newbrun E., Meyerson M. Houser: The Life and Work of Catherine Bauer. Vancouver, 1999. Р. 146–147.

Вернуться

27

Fitzpatrick S. Foreigners Observed: Moscow Visitors in the 1930s under the Eyes of Their Soviet Guides // Russian History / Histoire Russe. 2008. Vol. 35. № 1–2. Р. 224–225; Smith J. Woman in Soviet Russia. New York, 1928. Р. 166 («научное изучение» и «румяная крестьянка»); Reyher R. Russia/Palestine diary, коробка 12, папки 3+4, архив Ребекки Рейхер, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

Вернуться

28

Williams F. E. To Hell with Bandanas, интервью с Карен Энн Мейсон и Ричарду Кандида Смиту, 1992–1993, расшифровка, pp. 236–237, UCLA Oral History Program, Библиотека Бэнкрофта, Калифорнийский университет в Беркли. URL: https://archive.org/details/tohellwithbandan00will (дата обращения: 21.10.2015).

Вернуться

29

Hollander P. Political Pilgrims: Travels of Western Intellectuals to the Soviet Union, China, and Cuba, 1928–1978. New York, 1981. Р. 141; Fitzpatrick S. «Foreigners Observed»; David-Fox M. «The Fellow Travelers Revisited: The ‘Cultured West’ through Soviet Eyes» // Journal of Modern History. 2003. Vol. 75. № 2. Р. 300–335; David-Fox M. Showcasing the Great Experiment; Stern L. Western Intellectuals and the Soviet Union, 1920–40: From Red Square to the Left Bank. New York, 2006.

Вернуться

30

Babb S. There Are No Fences in Russia: Collective Farm (машинопись). Р. 3, коробка 30, папка 14, архив Саноры Бабб, Центр гуманитарных исследований Гарри Рэнсома, Техасский университет. Фотографии: коробка 68, папки 7–8. В книге Бабб «Чьи имена неизвестны» (Whose Names Are Unknown, написана в 1930-х, но опубликована только в 2004 году) подробно рассказано о тяжелой жизни фермера-мигранта в Америке.

Вернуться

31

Allen J. Passionate Commitments: The Lives of Anna Rochester and Grace Hutchins. Albany, 2013. Р. 120–123; Gruber R. I Went to the Soviet Arctic. New York, 1939, цит. в: Nekola C., Rabinowitz P. Writing Red: An Anthology of American Women Writers, 1930–1940. New York, 1987. Р. 236.

Вернуться

32

David-Fox M. Showcasing the Great Experiment. Р. 25–26.

Вернуться

33

Flanagan H. Three Russian Women (машинопись), Hallie Flanagan papers, NYPL for the Performing Arts. Частично опубликовано под названием Two Russian Women // Tanager. 1932. Sept.

Вернуться

34

Pesman R. Duty Free: Australian Women Abroad. Melbourne, 1996. P. 140; Lillian D. Wald, Windows on Henry Street. Boston, 1934. Р. 262.

Вернуться

35

Хелльбек Й. Революция от первого лица: Дневники сталинской эпохи / Пер. с англ. С. Чачко. М., 2021. С. 20. Как попытался продемонстрировать Хелльбек и другие, используя советские дневники, а также теоретические инструменты, взятые в основном у Мишеля Фуко, «советская власть не просто подавляла и стирала личность и ее мысли, но и сама создавала личности – как объекты познания, которые можно было формировать и совершенствовать (индивидуация), и как субъекты, способные к действию и к деятельности (индивидуализация)» (Chatterjee Ch., Petrone K. Models of Selfhood and Subjectivity: The Soviet Case in Historical Perspective // Slavic Review. 2008. Vol. 67. № 4. Р. 978).

Вернуться

36

Хелльбек Й. Революция от первого лица; дневник Конер, 16 декабря 1934 года.

Вернуться

37

Massing H. This Deception. Р. 51; Duncan I., Macdougall A. R. Isadora Duncan’s Russian Days and Her Last Years in France. New York, 1929. P. 66.

Вернуться

38

Stokes R. P. Impressions of Russia, микрофильм 67, секц. 24, архив Розы Пастор Стоукс, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

Вернуться

39

Allen J. Passionate Commitments. Р. 120. Выражение «риторика цельного человека» относилось к понятию о том, что все их грани жизни, от писательства до близких отношений и даже одежды, должны быть подчинены «революционным целям». Ibid. Р. xi.

Вернуться

40

Выражение «волшебное паломничество» взято у Клода Маккея из описания его поездки в Советский Союз в 1922 году: McKay C. A Long Way from Home / Ed. Gene Andrew Jarrett. New Brunswick, 2007. P. 118. Soyer D. Back to the Future: American Jews Visit the Soviet Union in the 1920s and 1930s // Jewish Social Studies. 2000. Vol. 6. № 3. Р. 125; Weinberg R. Stalin’s Forgotten Zion: Birobidzhan and the Making of a Soviet Jewish Homeland: An Illustrated History, 1928–1996. Berkeley, 1998. P. 13. Полин Конер почти не пишет в своем русском дневнике о еврейских делах, хотя незадолго до того она как раз провела несколько месяцев в Палестине; впрочем, она упоминает о том, что видела постановку «Короля Лира» на идиш в Московском государственном еврейском театре. Дневник Конер, 4 марта 1935 года. Судя по фотографиям, возможно, она сама исполняла в России один из своих «еврейских танцев». Коробка 31, архив Полин Конер. Об афроамериканцах и Советском Союзе см. Baldwin K. A. Beyond the Color Line and the Iron Curtain. Dunham, 2002; Carew J. G. Blacks, Reds, and Russians: Sojourners in Search of the Soviet Promise. New Brunswick, 2008; Gilmore G. E. Defying Dixie: The Radical Roots of Civil Rights, 1919–1950. New York, 2008; McDuffie E. S. Sojourning for Freedom: Black Women, American Communism, and the Making of Black Left Feminism. Durham, 2011; Solomon M. I. The Cry Was Unity: Communists and African Americans, 1917–1936. Jackson, 1998; Roman M. L. Opposing Jim Crow: African Americans and the Soviet Indictment of U. S. Racism, 1928–1937. Lincoln, 2012; Blakely A. Russia and the Negro: Blacks in Russian History and Thought. Washington, 1986; Matusevich M. Journeys of Hope: African Diaspora and the Soviet Society // African Diaspora. 2008. № 1. Р. 53–85.

Вернуться

41

Leder M. M., Bernstein L. My Life in Stalinist Russia: An American Woman Looks Back. Bloomington, 2001. Подробнее об американцах – жертвах Сталина см. Tzouliadis T. The Foresaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. New York, 2008. См. также Haynes J. E., Klehr H. In Denial: Historians, Communism & Espionage. San Francisco, 2003. Р. 235–247.

Вернуться

42

Джесси Ллойд – Лоле Мэверик Ллойд, 30 июля 1927 года, коробка 32, папка 2, архив Лолы Мэверик Ллойд, отдел архивов и рукописей Нью-йоркской публичной библиотеки.

Вернуться

43

Беннет – Флоренс [фамилия не опознана], 27 января 1932 года, коробка 2, папка 1, архив Милли Беннет, Гуверовская библиотека; Goldman E. My Disillusionment in Russia. Garden City, NY: Doubleday, Page, 1923.

Вернуться

44

Любен – КП США, 13 октября 1926 года, ф. 515, ф. 773, катушка микрофильма 55, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

Вернуться

45

Sawyer B. Shedding the White and Blue. P. 67; Baker C. L., Page M. In a Generous Spirit: A First-Person Biography of Myra Page. Urbana, 1996. P. 125; Fitzpatrick Sh. Foreigners Observed. P. 234.

Вернуться

46

Джессика Смит, Мэри «Миньон» Гарлин и Луиза Томпсон, проведя некоторое время в СССР, вероятно, под влиянием этого опыта стали попутчицами или даже коммунистками, хотя лишь Томпсон позднее признавалась в том, что вступила в компартию – и что ее подтолкнул к такому решению именно опыт жизни в Советском Союзе (Louise Thompson Patterson oral history, recorded Nov. 16, 1981, Oral History of the American Left collection, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет). Хеда Массинг утверждала, что на нее опыт жизни в Советском Союзе подействовал ровно обратно (Massing H. This Deception. New York, 1951. Р. 98). Сложность с этим заявлением Массинг состоит в том, что после одного, а затем и второго негативного опыта, обретенного в Советском Союзе, она продолжала шпионить на СССР.

Вернуться

47

О «новом быте» см. Everyday Life in Soviet Russia: Taking the Revolution Inside / Eds. Kiaer Ch., Naiman E. Bloomington, 2006.

Вернуться

48

Френкель Е. П. Половые преступления. Одесса, 1927. См. также: Engelstein L. The Keys to Happiness: Sex and the Search for Modernity in Fin de Siecle Russia. Ithaca, 1992; Carleton G. Sexual Revolution in Bolshevik Russia. Pittsburgh, 2005; Fitzpatrick Sh. Sex and Revolution: An Examination of Literary and Statistical Data on the Mores of Soviet Students in the 1920s // Journal of Modern History. 1978. Vol. 50. № 2. P. 252–278; Kon I. S. The Sexual Revolution in Russia: From the Age of the Czars to Today. New York, 1995; Naiman E. Sex in Public: The Incarnation of Early Soviet Ideology. Princeton, 1997.

Вернуться

49

Слова Александры Коллонтай приводятся в: Clements B. E. Emancipation through Communism: The Ideology of A. M. Kollontai // Slavic Review. 1973. Vol. 32, № 2. P. 336; Fitzpatrick Sh. Sex and Revolution. P. 255. См. также: Коллонтай А. М. Дорогу крылатому Эросу // Коллонтай А. М. Хочу быть свободной. М., 2022.

Вернуться

50

Цеткин К. Воспоминания о Ленине. М., 1955. С. 48–49.

Вернуться

51

Clements B. E. Emancipation through Communism. P. 336 («Эрос бескрылый»); Коллонтай А. М. Хочу быть свободной. М., 2022.

Вернуться

52

Winter E. Red Virtue: Human Relationships in the New Russia. New York, 1933. P. 6.

Вернуться

53

Ibid. Р. 116.

Вернуться

54

Foley B. Radical Representations: Politics and Form in U. S. Proletarian Fiction, 1929–1941. Durham, 1993; Foreman H. J. Sex in the Civilization of the Twentieth Century // New York Times Book Review. 1929. June 9 («Карл Маркс»); Calverton V. F. Sex and the Social Struggle // Sex in Civilization / Ed. V. F. Calverton, Samuel D. Schmalhausen. New York, 1929. P. 276–279; Hindus M. Humanity Uprooted. 1929; repr. New York, 1932. P. 90.

Вернуться

55

Page M. Moscow Yankee. New York, 1935. P. 16; Delegard K. Battling Miss Bolsheviki: The Origins of Female Conservatism in the United States. Philadelphia, 2012. P. 28–29. Журнал правого толка Woman Patriot публиковал множество статей, якобы свидетельствовавших о проведенной большевиками «национализации женщин» и осуждавших Александру Коллонтай.

Вернуться

56

Thompson D. The New Russia. Henry Holt, 1928. P. 263–264, 274; Goldman, Women, the State, and Revolution, p. 109.

Вернуться

57

Надин [фамилия не опознана] – Уэст, письмо из Бостона, 15 июля 1932 года, картонный ящик 1, папка 9, архив Дороти Уэст, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет; Kennell R. Soviet Satisfied with ‘Free Love’: Prudery and Hypocrisy Ended, Says American Woman // San Francisco News. Без даты, ок. 1928, вырезка, коробка 6, папка 16, архив Рут Эпперсон Кеннелл, Орегонский университет, Юджин (далее – архив Кеннелл); Кеннелл – Сэму Шипману, 20 марта 1926 года, коробка 9, папка 3, архив Кеннелл.

Вернуться

58

Hindus M. Humanity Uprooted. P. 97; Lloyd J. A Flapper in Russia (неопубликованная рукопись). Р. 22, коробка 88, папки 10–15, архив Джесси Ллойд O’Коннор, колледж Смит.

Вернуться

59

Healey D. Homosexual Desire in Revolutionary Russia: The Regulation of Sexual and Gender Dissent. Chicago, 2001; Беннет – Элмеру Розингеру, 28 сентября 1934 года, коробка 4, папка 22, архив Милли Беннет, Гуверовская библиотека.

Вернуться

60

Bourke-White M. Silk Stockings in the Five-Year Plan // New York Times. 1932. Feb. 14. SM4.

Вернуться

61

Hindus M. Humanity Uprooted. Р. 288.

Вернуться

62

Джонсон – Уэст, октябрь 1932 года, картонный ящик 1, папка 9, архив Дороти Уэст, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет. Подробнее см., например, Scharf L., Jensen J. M. Decades of Discontent: The Women’s Movement, 1920–1940. Boston, 1987; Melosh B. Engendering Culture: Manhood and Womanhood in New Deal Public Art and Theater. Washington, 1991.

Вернуться

63

Flanagan H. Blood and Oil: In Russia Drama Is Made to Serve Man’s Welfare in Unprecedented Ways // Theatre Guild Magazine. Р. 28.

Вернуться

64

Goldman, Women, the State, and Revolution. Р. 96.

Вернуться

65

Engel B. A. Women in Russia. Р. 150–153.

Вернуться

66

O’Hare McCormick A. The Hammer and the Scythe: Communist Russia Enters the Second Decade. New York. 1928. Р. 159; Chatterjee Ch. Celebrating Women. H. 139 (об обстановке на фабриках и на селе); Engel B. A. Women in Russia. Р. 172 (об Украине).

Вернуться

67

Engel B. A. Women in Russia. Р. 180–185.

Вернуться

68

Корнелия Кэннон, Русский дневник, 17 августа 1935 года, коробка 12, папка 9, архив Корнелии Кэннон, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

Вернуться

69

National Security Council, «NSC-68: United States Objectives and Programs for National Security», Apr. 15, 1950. URL: http://fas.org/irp/offdocs/nsc-hst/nsc-68.htm (дата обращения: 04.09.2015). Об отношениях между старыми левыми и новыми левыми см. Isserman M. If I Had a Hammer: The Death of the Old left and the Birth of the New Left. New York, 1987; Diggins J. P. The Rise and Fall of the American Left. New York, 1992. Бывали и исключения: например, в 1950-х и 1960-х, после того как Хрущев поддержал африканские движения за деколонизацию, в Советский Союз устремилось большое количество афроамериканцев. Carew J. G. Blacks, Reds, and Russians. Р. 200–207.

Вернуться

70

Berlant L. Cruel Optimism. Durham, 2011; Scott J. Fantasy Echo: History and the Construction of Identity // Critical Inquiry. 2001. Vol. 27. № 2. Р. 289.

Вернуться

71

Friedan B. The Feminine Mystique. New York, 1963. О послевоенных гендерных ролях и сексуальных нравах см. May E. T. Homeward Bound: American Families in the Cold War Era. New York, 1988. О динамике холодной войны как определяющей черте отношений между США и СССР после большевистской революции см. Buck-Morss S. Dream world and Catastrophe: The Passing of Mass Utopia in East and West. Cambridge, 2000.

Вернуться

72

Sandberg Sh., Scovell N. Lean In: For Graduates. New York, 2014; Stassinopoulos Huffington A. Thrive: The Third Metric to Redefining Success and Creating a Life of Well-Being, Wisdom, and Wonder. New York, 2014; Chua A. Battle Hymn of the Tiger Mother. New York, 2011; Rosin H. The End of Men: And the Rise of Women. New York, 2012.

Вернуться

73

О подъеме международной журналистики см. Giovanna Dell’Orto, Giving Meanings to the World: the First U. S. Foreign Correspondents, 1838–1859. Westport, CT: Greenwood Press, 2002. О росте знаний о России и внимания к ней в Америке см. David C. Engerman, Modernization from the Other Shore: American Intellectuals and the Romance of Russian Development. Cambridge, 2003. О подъеме современного (международного) феминистского движения см. Cott N. The Grounding of Modern Feminism. New Haven, 1987; Rupp L. J. Worlds of Women: The Making of an International Women’s Movement. Princeton, 1997. Об участи женщин в работе над прогрессивными реформами см. Muncy R.n, Creating a Female Dominion in American Reform, 1890–1935. New York, 1991. О «прогрессивном интернационализме» см. Dawley A. Changing the World: American Progressives in War and Revolution. Princeton, 2003. Р. 7.

Вернуться

74

Strunsky A. Revolutionary Lives (неопубликованная рукопись), коробка 32, папка 388, архив Анны Струнской Уоллинг (АСУ), Йельский университет; Wald L. The House on Henry Street. New York, 1915. Р. 248.

Вернуться

75

Winsor M. The Status of Women in Soviet Russia (машинопись), 1927, архив Мэри Винзор, Библиотека Шлезингера, Гарвардский университет.

Вернуться

76

Hunter J. H. Women’s Mission in Historical Perspective: American Identity and Christian Internationalism // Competing Kingdoms: Women, Mission, Nation, and the American Protestant Empire, 1812–1960 / Ed. B. Reeves-Ellington, K. Kish Sklar, C. A. Shemo. Durham, 2010. Р. 26, 29; Kaplan A. Manifest Domesticity // American Literature. 1998. Vol. 70. № 3. Р. 585–586.

Вернуться

77

Frankel J. Prophecy and Politics: Socialism, Nationalism, and the Russian Jews, 1862–1917. Cambridge, 1981.

Вернуться

78

Название этой главы – аллюзия на название картины Василия Кандинского «Маленькая мечта в красном» (1925). – Примеч. пер.

Вернуться

79

Strunsky A. Woman and the Russian Revolutionary Movement // California Woman’s Magazine. 1905. Vol. 5. № 12. P. 1–2.

Вернуться

80

Образ женщины, стоящей «на серой заре свободы», перекликается со стихотворением в прозе «Порог» (1878) Ивана Тургенева, написанным сразу после того, как революционерка Вера Засулич совершила покушение на генерал-губернатора Санкт-Петербурга Трепова, желая отомстить за зверскую порку сидевшего в тюрьме товарища. Этот выстрел сделал из Засулич народную героиню; ее речь в суде так тронула присяжных, вместо того, чтобы вынести ей суровый приговор, они оправдали ее.

Вернуться

81

Chatterjee Ch. Transnational Romance, Terror, and Heroism: Russia in American Popular Fiction, 1860–1917 // Comparative Studies in Society and History. 2008. Vol. 50. № 3. Р. 669. Романтические и героические изображения русских революционеров, создававшиеся до 1917 года, см., например, в: Cahan A. Russian Revolutionists // World’s Work. 1904. № 8. Р. 5311–5315; Howard W. L. In Prison and Exile: The Experience of a Russian Student // Arena. 1905. № 33. Р. 600–608; Okuntsoff I. Martyrs of the Revolution // The Independent. 1907. № 62. Р. 1120–1123.

Вернуться

82

Zangwill I. The Melting Pot: A Drama in Four Acts. New York: Macmillan, 1909; Beneath the Czar, American Film Institute Catalog. URL: www.afi.com/members/catalog/DetailView.aspx?s=&Movie=13570 (дата обращения: 22.03.2010).

Вернуться

83

Russian Girl Glories in Death of Tyrant; Mlle Spiridonova Tells Her Tale of Wrongs; Happy in Her Martyrdom // New York Times. 1906. Apr. 30. Р. 6; Durland K. «Red Reign» as Seen By an American: A Widespread Revolutionary Movement, in Which Are Many Women Leaders // New York Times. 1907. Oct. 13. О масштабе участия женщин в деятельности русских революционеров и террористов см. Knight A. Female Terrorists and the Russian Socialist Revolutionary Party // Russian Review. 1979. Vol. 38. № 2. Р. 139–159. О революционерках в России см. Five Sisters: Women against the Tsar / Ed. A. B. Engel, С. N. Rosenthal. New York, 1975; Maxwell M. Narodniki Women: Russian Women Who Sacrificed Themselves for the Dream of Freedom. New York, 1990; Broido V. Apostles into Terrorists: Women and the Revolutionary Movement in the Russia of Alexander II. New York, 1977.

Вернуться

84

Scott L. Women of the Russian Revolution // The Outlook. 1908. № 90. Р. 915, 917.

Вернуться

85

Идеями о важности личных связей для возникновения сопереживания я обязана статье Грегори Шайа – Shaya G. Empathy and Modernity: With Evidence from the Visual Culture of the Railway Disaster in Nineteenth Century France (материал, представленный на семинаре Global France 10 мая 2012 года в Париже). В архивах социалистов-революционеров хранятся сотни писем американских женщин Брешковской. Архив Партии социалистов-революционеров (ПСР), Международный институт социальной истории, Амстердам (далее – архив ПСР).

Вернуться

86

Good J. E., Jones D. R. Babushka: The Life of the Russian Revolutionary Ekaterina K. Breshko-Breshkovskaia (1844–1934). Newtonville, 1991. P. 7–31; Blackwell A. S. The Little Grandmother of the Russian Revolution: Reminiscences and Letters of Catherine Breshkovsky. Boston, 1917. P. 39. Биографическую информацию о Брешковской я черпала из: Good J. E., Jones D. R. Babushka; Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution (включая очерк Аврама Кагана); Breshko-Breshkovskaia E. K., Hutchinson L. Hidden Springs of the Russian Revolution. London, 1931; Strunsky A. Catherine Breshkovsky (неопубликованный очерк), коробка 33, папка 396, архив АСУ, Йельский университет.

Вернуться

87

О «хождении в народ» см. Venturi F. Roots of Revolution: A History of the Populist and Socialist Movements in Nineteenth Century Russia. London, 1960. Р. 62–70.

Вернуться

88

В этот раз Брешко-Брешковская уже три года провела в заключении, поэтому от каторжного срока ей оставалось менее полугода. – Примеч. ред.

Вернуться

89

Travis F. F. George Kennan and the American-Russian Relationship, 1865–1924. Athens, 1990. P. 26. Дипломат и вдохновитель холодной войны Джордж Ф. Кеннан был дальним родственником и тезкой этого, жившего раньше, Кеннана.

Вернуться

90

Джордж Кеннан – Анне Доуз, цит. ibid. Р. 111–112.

Вернуться

91

Кеннан цит. ibid. Р. 129–130.

Вернуться

92

Ibid. Р. 177, 178 (цитата из Марка Твена). О том, как Кеннан появлялся перед публикой в лохмотьях и кандалах, см. Good J. America and the Russian Revolutionary Movement, 1888–1905 // Russian Review. 1982. Vol. 41. № 3. P. 274.

Вернуться

93

О Степняке см. Moser C. A. A Nihilist’s Career: S. M. Stepniak-Kravchinskij // American Slavic and East European Review. 1961. Vol. 20, № 1. Р. 55–71.

Вернуться

94

Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 125.

Вернуться

95

Самым ранним воспоминанием Мэри Хитон Ворс, имевшим отношение к политике, было как раз чтение вместе с матерью книги Джорджа Кеннана «Сибирь и каторжно-ссыльная система». Vorse M. H. A Footnote to Folly: Reminiscences of Mary Heaton Vorse. New York, 1935. P. 22. См. также Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Ч. 2. С. 53–70.

Вернуться

96

Hildermeier M. The Russian Socialist Revolutionary Party before the First World War. New York, 2000. Р. 52; Strunsky A. Revolutionary Lives (неопубликованная рукопись), коробка 32, папка 388, p. 39, архив АСУ, Йельский университет.

Вернуться

97

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 1. С. 41; Havel H. предисловие к: Goldman E. Anarchism and Other Essays. New York, 1917. P. 12.

Вернуться

98

Siljak A. Angel of Vengeance: The «Girl Assassin», the Governor of St. Petersburg, and Russia’s Revolutionary World. New York, 2008. P. 50.

Вернуться

99

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 1. С. 91. О том, какие персонажи Чернышевского вдохновляли мужчин и женщин, см. Siljak A. Angel of Vengeance. Р. 75.

Вернуться

100

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2.

Вернуться

101

Там же. С. 58.

Вернуться

102

О философии, стоявшей за движением благотворительных «поселений», или сеттльментов, см.: Davis A. F. Spearheads for Reform: The Social Settlements and the Progressive Movement, 1890–1914. New Brunswick, 1987. Об антимодернистском порыве на рубеже XIX и XX веков см. Jackson Lears T. J. No Place of Grace: Antimodernism and the Transformation of American Culture, 1880–1920. Chicago, 1994. О женщинах, работавших в сеттльментах, см. Sklar K. K. Florence Kelley and the Nation’s Work. New Haven, 1995; Muncy R. Creating a Female Dominion in American Reform, 1890–1935. New York, 1991; Taylor M. L. Mother-Work: Women, Child Welfare, and the State, 1890–1930. Urbana, 1994.

Вернуться

103

Wald L. The House on Henry Street. New York: Henry Holt, 1915. P. 231, 239–240. О жизни Уолд см. Feld M. N. Lillian Wald: A Biography. Chapel Hill, 2008.

Вернуться

104

О влиянии Толстого на Аддамс см. Behrends J. C. Visions of Civility: Lev Tolstoy and Jane Addams on the Urban Condition in Fin de Siècle Moscow and Chicago // European Review of History / Revue européenne d’histoire. 2011. Vol. 18. № 3. P. 335–357.

Вернуться

105

Брешковская признавалась товарищу: «[Аддамс] оказала мне теплый прием, и завтра пройдет встреча под ее попечительством, и все-таки она чго-то опасается и как будто подозревает. В частной обстановке она хорошо меня принимает и относится ко мне уважительно – но как хороший организатор, она понимает, что слишком тесные связи с русскими революционерами могут привести к уменьшению средств, которые жертвуют чикагские капиталисты, а этого ей не хочется» (Брешковская – Феликсу Волхонскому, 28 января 1905 г. папка 691, архив ПСР). В архиве Халл-хауса имеется обширная папка с перепиской между Брешковской и Эллен Гейтс Старр.

Вернуться

106

Самоописание в письме Блэквелла к Брешковской, 9 декабря 1904 года, папка 688, архив ПСР.

Вернуться

107

Блэквелл – Петру Кропоткину, 11 марта 1904 года. ГАРФ. Ф. 1129. Оп. 2. Д. 615. Стоун Блэкуэлл была связана с SAFRF с момента его основания в 1891 году и вместе со своими родителями участвовала в судьбе Бориса Горова – изгнанника, в 1884-м выступавшего в США с лекциями. Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 124. Smith S. From Relief to Revolution: American Women and the Russian-American Relationship, 1890–1917 // Diplomatic History. 1995. Vol. 19. № 4. P. 610–611. Gilman C. P. Our Attitude toward Russia // Woman’s Journal. 1904. № 35. Р. 90. Афроамериканские газеты, как правило, выражали поддержку «русской свободе» именно по причине очевидных параллелей между тяготами жизни крепостных в России и чернокожих рабов в США. В числе примеров подобных статей: The Revolution Subdued; Drastic Methods Employed by Russia in Poland. Thousands are Victims to Government’s Policies // Wichita Searchlight. 1906. Dec. 22. P. 3; The Underground Railroad in Russia: Extracts from Dr. Booker T. Washington’s Forthcoming Book the Man Farthest // Savannah Tribune. 1912. Jan. 20. P. 3. Little L. S. Disciples of Liberty: The African Methodist Episcopal Church in the Age of Imperialism, 1884–1916. Knoxville, 2000. В 1909 году несколько американцев, оказывавших поддержку русским революционерам, в том числе Уоллинги и Лиллиан Уолд, приняли участие в основании NAACP; в работе этой организации также приняла деятельное участие Стоун Блэкуэлл.

Вернуться

108

Блэкуэлл – Брешковской, 3 января 1905 года, папка 688, архив ПСР. Не переводя напрямую с оригинала, Блэкуэлл предпочитала составлять литературный перевод, чтобы передать поэтический характер подлинника. См. напр. Songs of Russia / Ed. and trans. ASB. Dorchester: MA: published by the author, 1906.

Вернуться

109

Бэрроуз – «[Своему] дорогому Исааку» [Гурвичу?], 29 марта 1905 года, папка 688, архив ПСР. Впоследствии Джун Бэрроуз Масси, внук Изабель Бэрроуз, подростком объехал Европу под именем фокусника Хаджи Бабы и навестил Брешковскую и ее протеже, Георгия Лазарева, в пражском изгнании. Письма от Джуна Бэрроуза Масси и Мебл Бэрроуз Масси Георгию Лазареву. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 258. Л. 256, архив.

Вернуться

110

Дневник А. С. Блэкуэлл. 11 декабря 1904 года, коробка 2, катушка микрофильма 3, архив АСБ, Библиотека Конгресса; АСБ Лазареву, 13 февраля 1913 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 436. Архив Лазарева. 27 октября 1904 года Стоун Блэкуэлл записала в дневнике, что Китти (Барри Блэкуэлл) отчитала ее за общение с Эммой Гольдман, а 16 марта 1905 года, через два дня после отъезда Брешковской из США, Стоун Блэкуэлл записала, что «открыла тете Изабель, кто же такая Э. Г. Смит».

Вернуться

111

О частоте выступлений Брешковской см. Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 123. О мероприятии в Фанейль-холле см. Cradle Rocked for Free Russia // Boston Herald. 1904. Dec. 15, и Woman’s Journal. 1904. Dec. 17, цит. в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 112.

Вернуться

112

В течение первой недели пребывания в Бостоне Брешковская выступила перед Женским клубом Новой Англии, перед Женской суфражистской ассоциацией Бруклина, перед гостями на приеме в Денисон-хаусе, перед членами Бостонского отделения SAFRF, перед студентами и преподавателями колледжа Уэллсли, на собрании в бостонском еврейском квартале и в Клубе Двадцатого века.

Вернуться

113

Копия текста выступления Брешковской в Фанейль-холле хранится в папке 697 архива ПСР. Он также воспроизведен в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. Р. 112–118, где воспроизводится рассказ об этом мероприятии, помещенный в выпуске Woman’s Journal от 17 декабря 1904 года. Cradle Rocked for Free Russia // Boston Herald. 1904. Dec. 15.

Вернуться

114

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2. С. 59.

Вернуться

115

Брешковская – Феликсу [Волхонскому?], 28 января 1905 года, Чикаго, папка 687, архив ПСР.

Вернуться

116

Describes Life in Dark Russia // [название газеты невозможно разобрать]. 1905. Jan. 3. Camden, NJ; Russian Woman Cheered: Madame Breshkovsky the Star of Enthusiastic Meeting // Philadelphia Record. 1905. Mar. 6. Обе статьи – в папке 701, архив ПСР.

Вернуться

117

Речи, собранные в папке 703, архив ПСР.

Вернуться

118

Об ажиотаже среди желавших увидеть выступление Брешковской см. Hear Slav Agitator // [название газеты отрезано]. 1905. Jan. 23. Чикаго, папка 701, архив ПСР. О том, как Брешковская собирала средства, см. Good J. E., Jones D. R. Babushka. Р. 87–89; Emma Goldman: A Documentary History of the American Years / Ed. Falk C. 3 vols. Urbana. 2005. Vol. 2. P. 158

Вернуться

119

Блэкуэлл – Брешковской, 27 января 1905 года, папка 688, архив ПСР.

Вернуться

120

Дадли – Брешковской, 21 декабря 1904 года; Старр – Брешковской, 5 марта 1905 года; и Тодд – Брешковской, без даты. Все три письма – в папке 688, архив ПСР.

Вернуться

121

Гольдман Э. Проживая свою жизнь. Т. 2. С. 70.

Вернуться

122

Michels T. A Fire in Their Hearts: Yiddish Socialists in New York. Cambridge, 2005.

Вернуться

123

Boylan J. R. Revolutionary Lives: Anna Strunsky and William English Walling. Amherst, 1998. P. 92.

Вернуться

124

Ibid. Р. 92–93.

Вернуться

125

Анна Струнская, фрагмент (рукопись), коробка 37, папка 415, архив АСУ, Йельский университет.

Вернуться

126

Струнская – отцу, 19 января 1906 года, коробка 5, архив АСУ, Йельский университет; Boylan, Revolutionary Lives. P. 96.

Вернуться

127

Грэм Фелпс Стоукс, известный как «миллионер-социалист», женился на Розе Пастор, которая брала у Стоукса интервью для Yiddish Forward, а Лерой Скотт женился на Мирьям Финн – специалистке по раннему детскому развитию, чья первая работа заключалась в организации игровой площадки для Университетского поселения. В 1907 году Скотты отправились вслед за Инглишем и Анной в Санкт-Петербург. Роза Пастор Стоукс была в числе основателей коммунистической партии США. Стоуксы основали маленькую колонию на острове Каритас неподалеку от Стэмфорда (штат Коннектикут), чтобы семьи могли жить поблизости друг от друга. См.: Stokes Plans a Utopia // New York Times. 1909. Dec. 17. P. 8. См. также: McGinty K. Still Jewish: A History of Women and Intermarriage in America. New York, 2009. P. 19–62. О Розе Пастор Стоукс см.: Zipster A., Zipster P. Fire and Grace: The Life of Rose Pastor Stokes. Athens, 1989.

Вернуться

128

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 94–95. Цитата: Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 15.

Вернуться

129

Bykov. In the Steps of Jack London. URL: http://www.jacklondons.net/writings/Bykov/ihs_chapter14.html (дата обращения: 08.05.2012). Анна Струнская – мистеру и миссис Элиас Струнски, 1 июля 1906 года, архив АСУ, Йельский университет, цитируется в: Fink L. Progressive Intellectuals and the Dilemmas of Democratic Commitment. Cambridge, 1997. Р. 158.

Вернуться

130

В дневнике Струнской постоянно втречаются записи о том, что она не уверена в чувствах Уоллинга к ней. Архив АСУ, Йельский университет. Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 2. О значении «Послания России» см. Foglesong D. S. The American Mission and the Evil Empire: The Crusade for a ‘Free Russia’ since 1881. New York, 2007. P. 38–39.

Вернуться

131

Alleged Morals of Gorky Cause Panic: Statement Made That Companion Is Not His Legal Wife // Los Angeles Times. 1906. Apr. 15. P. 11; Timely Exposure of Gorky // Washington Post. 1906. Apr. 18. P. 6; Holtzman F. A Mission That Failed: Gorky in America // Slavic and East European Journal. 1962. Vol. 6. № 3. P. 227–235; Thompson A. W. The Reception of Russian Revolutionary Leaders in America, 1904–1906 // American Quarterly. 1966. Vol. 18, № 3. P. 452–476.

Вернуться

132

Vorse M. H. Footnote to Folly. P. 34. О клубе «А» см. также Stansell C. American Moderns: Bohemian New York and the Creation of a New Century. New York, 2000. P. 65–66; McFarland G. W. Inside Greenwich Village: A New York City Neighborhood, 1898–1918. Amherst, 2001. P. 120–128; Boylan, Revolutionary Lives. Р. 126. О Твене и Горьком см. Thompson A. W., Hart R. A. An Uncertain Crusade: America and the Russian Revolution of 1905. Amherst, 1970. P. 129–131.

Вернуться

133

Siljak A. Angel of Vengeance. Р. 73. Подробнее на эту тему см. Stansell Ch. American Moderns. Показательны брачные обеты Мадлен З. Доти и Роджера Болдуина, пристально наблюдавших за русской революцией. Намереваясь выстроить образцовое «новое братство», они обещали друг другу, что «не будут связываться никакими законами, покоряться никакой силе, а лишь всецело подчиняться любви». Коробка 1, папка 4, архив Мадлен З. Доти, коллекция Софии Смит, колледж Смит.

Вернуться

134

Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 47–48.

Вернуться

135

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 134–135; Strunsky A. Revolutionary Lives. P. 360–370; Strunsky R. Siberia and the Russian Woman // Forum. 1910. № 44. P. 139.

Вернуться

136

Бэрроуз – Лиллиан Уолд, 28 февраля 1909 года, коробка 1, катушки микрофильма 1, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета; Barrows I. The Island Palace // The Outlook. 1909. № 14. P. 888–889.

Вернуться

137

Чайковский много лет жил изгнанником за границей, но вскоре после возвращения в Россию в 1907 году его схватили. О Чайковском и революции см., например, Americans Active for Tchaykovsky, 500 Prominent Men Petition Stolypin for a Fair Trial for Him and Mme. Breshkovsky // New York Times. 1909. Dec. 2. Р. 6.

Вернуться

138

Barker E. Breshkovskaya // New York Times. 1910. Mar. 13. Р. 10.

Вернуться

139

Sociological Conditions in the Far East: Miss Lillian Wald, the Famous Settlement Worker of New York, Tells Her Impressions during Extended Trip around the World // New York Times. 1910. July 10.

Вернуться

140

Strunsky R. Siberia and the Russian Woman. P. 139.

Вернуться

141

Екатерина Брешковская – Эллен Гейтс Старр, 26 сентября 1913 года, цитируется в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 207. Об отношениях Дадли с Видой Скаддер см. Sklar K. K. Florence Kelley and the Nation’s Work. P. 373n48. Об отношениях Стоун Блэкуэлл с Китти Барри см. Faderman L. To Believe in Women: What Lesbians Have Done for America – a History. Boston, 1999. P. 37–39. Об отношениях Старр с Джейн Аддамс см. ibid. P. 118. Виктория Бисселл Браун отмечает отсутствие явных свидетельств того, что между ними существовала эротическая связь. Brown V. B. The Education of Jane Addams. Philadelphia, 2004. P. 361. На рубеже веков христианский социалист и гомосексуал Эдвард Карпентер высказывался о «существовании сексуального меньшинства – третьего пола, – который характеризуется не только предпочтением половых партнеров своего же пола, но и повышенным интересом к социальной справедливости и к союзам, заключаемым во имя социальной справедливости, невзирая на прочие различия». Hackett R. предисловие к: Allen J. M. Passionate Commitments: The Lives of Anna Rochester and Grace Hutchins. Albany, 2013. P. xi – xii.

Вернуться

142

Изабель Бэрроуз – Мэри Хиллиард, декабрь 1912 года, архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

Вернуться

143

Брешковская – Блэкуэлл, 27 мая – 9 июня 1911 года, в: Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 180; Брешковская – Блэкуэлл и Хелене Дадли, 13 октября 1910 года, коробка 5, катушка микрофильма 4, архив Национальной американской женской суфражистской ассоциации, Библиотека Конгресса; Брешковская – в Вестоверскую школу, для Мэри Люси Пратт, апрель 1916 года, архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

Вернуться

144

Мейбл Хей Бэрроуз Масси – Георгию Лазареву, 6 апреля 1914 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 258; Abbott G., Sorensen J., Sealander J. The Grace Abbott Reader. Lincoln, 2008. P. 5–6; Мейбл Хей Бэрроуз Масси – Георгию Лазареву, 26 июня 1915 года. ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 256. О Сукловой см. Sukloff M. The Life Story of a Russian Exile. New York, 1914. См. также The Making of a Russian Terrorist // Century. 1915. № 89. P. 93–105.

Вернуться

145

Golden Valley Chronicle (Billings, MT). 1915. Nov. 12; Seattle Star. 1915. Nov. 4; Washington Herald (Washington, D. C.). 1916. Jan. 18; Costin L. B. Two Sisters for Social Justice: A Biography of Grace and Edith Abbott, 1st pbk. ed. Urbana, 2003. P. 144–145. В газете правого толка Woman Patriot можно найти десятки упоминаний о Коллонтай, причем в большинстве случаев делаются попытки увязать ее деятельность с американским феминизмом и сферой социального обеспечения. См. напр. Kollontay and Our Children’s // Bureau, Woman Patriot. 1925. № 9. P. 66. Nielsen K. E. Un-American Womanhood: Antiradicalism, Antifeminism, and the First Red Scare. Columbus, 2001. P. 107.

Вернуться

146

Уолд – АСБ, март 1917 года, катушка микрофильма 2, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета.

Вернуться

147

Sack A. J. Back from Siberia: Our Dear Grandmother // New York Sun. 1917. Aug. 6. P 6; Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 314.

Вернуться

148

Blackwell A. S. Little Grandmother of the Russian Revolution. P. 330.

Вернуться

149

Mme. Breshkovsky’s Last Days Vividly Pictured in Letter: Alice S. Blackwell Produces Epistle Written Shortly before Revolutionist’s Death; Her Demise Is Confirmed // Women’s Press. 1918. Nov. 23. Vol. 2. № 12. P. 3a; Blackwell A. S. When Babushka Came // Woman Citizen. 1919. № 37. P. 759.

Вернуться

150

Some Memories of Mme. Breshkovsky’s Visit to Westover (машинопись), архив Вестоверской школы, Миддлбери, Коннектикут.

Вернуться

151

Блэкуэлл – Георгию Лазареву, 22 февраля 1920 года и 28 мая 1922 года ГАРФ. Ф. 5824. Оп. 1. Д. 190; Уолд – Екатерине Брешковской, 27 февраля 1919 года, коробка 93, папка 1.1, архив Лиллиан Уолд, Специальные коллекции Колумбийского университета.

Вернуться

152

Bryant L. Six Red Months in Russia. New York, 1918. P. 111.

Вернуться

153

Boylan J. R. Revolutionary Lives. P. 265; Strunsky A. Catherine Breshkovsky.

Вернуться

154

См. Goldman E. My Disillusionment in Russia. New York, 1923.

Вернуться

155

Bryant L. Serge (неопубликованная рукопись), 1918, коробка 12, папка 52, архив Луизы Брайант, Йельский университет.

Вернуться

156

Barnett M. Empire of Humanity: A History of Humanitarianism. Ithaca, 2011. P. 6. Троцкий цитируется в: Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief to Soviet Russia, 1921–1923. Stanford, 1974. P. 15.

Вернуться

157

Dell F. Were You Ever a Child? // The Liberator. 1918. № 6. P. 5–9; The New Generation: The Intimate Problems of Modern Parents and Children / Ed. Calverton V. F., Schmalhausen S. D. New York, 1930. P. 10; Duncan I. I Will Go to Russia // Isadora Speaks. San Francisco, 1981. P. 63.

Вернуться

158

Дневник Эвелин Шарп, 7, 8 и 16 января 1922 года, mss. Eng. misc. e. 632-3, архив Эвелин Шарп, Бодлианская библиотека, Оксфордский университет.

Вернуться

159

Keller H. Helen Keller for Soviet Russia // Krupskaya N. Smith J., Kruse W. F. Children at Work and Play in School Communes (брошюра). New York, 1923. P. 7.

Вернуться

160

См. Mickenberg J. L. Suffragettes and Soviets: American Feminists and the Specter of Revolutionary Russia // Journal of American History. 2014. Vol. 100. № 4. Р. 1021–1051.

Вернуться

161

Gawo Kennell R. E. N. H. From Blockade to Trade: Allied Economic Warfare against Soviet Russia, June 1919 – January 1920 // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas Neue Folge. 1975. Vol. 23. № 1. P. 39–69. Официально США не участвовали в блокаде союзных стран, и тем не менее США фактически ограничили весь экспорт и все связи с Советской Россией. Foglesong D. S. America’s Secret War against Bolshevism: U. S. Intervention in the Russian Civil War, 1917–1920. Chapel Hill, 1995. P. 248–252. Пример воззваний ЧКАЖ см. в: Bitter Cry of the Children // Survey. 1919. Dec. 20. Vol. 43. № 8. Р. 252.

Вернуться

162

Police Fail to Stop Protest for Russia: Reserves Go to the Commodore but Women Hold an Orderly Sidewalk Parade // New York Times. Nov. 2, 1919. P. 18; Benthall D. From Occoquan to Cream Puffs (вырезка из газеты, датированная 1919 годом). Архив Люси Брэнем, Библиотека Конгресса.

Вернуться

163

Брайант, речь, произнесенная миссис Беннет, коробка 16, папка 110. Архив Луизы Брайант, Йельский университет; Halt Russian Protest: Police Seize, Then Release, Leader of 35 Women in Wall Street // New York Times. 1919. Dec. 13.

Вернуться

164

Survey. 1919. Dec. 20. Vol. 43. № 8. P. 251.

Вернуться

165

Например, 4 и 17 февраля 1921 года Люси Брайант участвовала в собраниях АКДСО, посвященных оказанию помощи России. Архив АКДСО, центральная контора АКДСО, Филадельфия (далее – архив АКДСО). Имейл от архивиста Дона Дэвиса автору, 23 сентября 2013 г. Relations with Russia: Hearing before the Committee on Foreign Relations, United States Senate 66th Cong. 96 (1921) (выступление Хэрриот Стэнтон Блэтч из Чрезвычайного комитета американских женщин).

Вернуться

166

Relations with Russia 66th Cong. 101 (1921) (выступление Люси Г. Брэнем). О сотрудничестве Брэнем с АКДСО см. Minutes of a Meeting of Committee on Work in Poland and Russia Held Wednesday, Dec. 29, 1921 в архиве АКДСО. Finder J. Red Carpet. New York, 1983. P. 22. Watts A. J. The Care of Children in the Russian Soviet Federated Socialist Republic (A Preliminary Survey), октябрь 1920 года, коробка 7, пакет 3. Архив Комитета британских Друзей по оказанию помощи жертвам войны (КБДОПЖВ), Библиотека Религиозного общества Друзей, Лондон (далее – архив КБДОПЖВ). Сжатая версия рассказа Уоттса, под названием «Продовольствие для детей в Советской России» («The Provision for Children in Soviet Russia», 1921), хранится в общей папке в архиве АКДСО (в России). О приезде Уоттса в Москву см. Scott R. C. Quakers in Russia. London, 1964. P. 229.

Вернуться

167

Barber M. A British Nurse in Bolshevik Russia: The Narrative of Margaret H. Barber, April, 1916 – December, 1919. London. P. 47–48; Davis J. Friends among the Children in Russia // New Republic. 1921. № 28. P. 375–377; Bryant L. Russian Children (машинопись), 1921, коробка 13, папка 64. Архив Луизы Брайант, Йельский университет, также опубликовано в: Portland Oregonian, Aug. 31, 1921, p. 1.

Вернуться

168

Patenaude B. The Big Show in Bololand: The American Relief Expedition to Soviet Russia in the Famine of 1921. Stanford, 2002. P. 26; Asquith M. Famine (Quaker Work in Russia 1921–23). London, 1943. P. 9.

Вернуться

169

Goldman W. Z. Women, the State, and Revolution: Soviet Family Policy & Social Life, 1917–1936. Cambridge: Cambridge University Press, 1995. P. 67; Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 522.

Вернуться

170

Friends of Soviet Russia, The Russian Famine: Appeals, Photographs. New York: Friends of Soviet Russia, 1921. См. илл. 2.5 в брошюре, где помещен этот и по крайней мере еще один фотоснимок из собрания КБДОПЖВ.

Вернуться

171

Haines A. The Story of a Quaker Woman in Russia. New York: Russian Famine Fund (Distributing through the American Friends), (1921), n. p.

Вернуться

172

Starri-Gumerova: We Stop at One of the Richer Villages, [Feb. 18, 1923], донесения Джессики Смит, Гуверовская библиотека, Стэнфорд. Недатированная (но оригинальная) копия в папке с рекламными материалами, архив АКДСО (в России).

Вернуться

173

Bryant L. Six Red Months in Russia. New York, 1918. P. 258.

Вернуться

174

Laqueur T. W. Bodies, Details, and the Humanitarian Narrative // The New Cultural History / Ed. Hunt L. Berkeley, 1989. P. 177; Зонтаг С. Смотрим на чужие страдания / Пер. В. П. Голышева. М., 2014. С. 17.

Вернуться

175

Слова Мэри Хитон Ворс пересказаны в: Garrison D. Mary Heaton Vorse: The Life of an American Insurgent. Philadelphia, 1989. P. 178. Ворс – журналистка и участница рабочего движения, сотрудничавшая с ДСР, – получила особое разрешение въехать в зону, охваченную голодом, вместе с Бесси Битти и несколькими представителями советской власти (Р. 177). Слова Джорджа Бернарда Шоу приведены в: Veerman P. E. The Rights of the Child and the Changing Image of Childhood. Leiden, 1992. P. 88.

Вернуться

176

Irwin J. F, Making the World Safe. New York, 2013. P. 2. Polk J. A. Constructive Efforts: The American Red Cross and the YMCA in Revolutionary and Civil War Russia, 1917–1924 (кандидатская диссертация. Университет Торонто, 2012). P. 23, 60. О «Джойнте» см. Beizer M. The Joint Distribution Committee, American Government, Jewish Community, Soviet Authorities and Russian Jewish Public, 1920–1924 (материал, представленный на 44-й конференции Американской ассоциации еврейских исследований [American Association for Jewish Studies], Чикаго, 16–18 декабря 2012 года), URL: http://pluto.huji.ac.il/~beizer/files/JDC%201920-1924.pdf (дата обращения: 02.08.2013); Shachtman T. I Seek My Brethren: Ralph Goldman and «The Joint»: Rescue, Relief and Reconstruction. New York, 2001; Handlin O. A Continuing Task: The American Jewish Joint Distribution Committee, 1914–1964. New York, 1964.

Вернуться

177

Fry R. A Quaker Adventure: The Story of Nine Years’ Relief and Reconstruction. London, 1926. P. xvii – xviii; Feldman I. The Quaker Way: Ethical Labor and Humanitarian Relief // American Ethnologist. 2007. Vol. 34. № 4. Р. 692–693 (две последние цитаты).

Вернуться

178

Feldman I, The Quaker Way. P. 692–693.

Вернуться

179

Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 29.

Вернуться

180

Ильин М. Рассказ о великом плане; Wilson L. L. W. The New Schools in the New Russia // Progressive Education. 1929. Vol. 5. № 3. Р. 253, 254; Strong A. L. Education in Modern Russia // Progressive Education. 1924. № 3. Р. 157–159.

Вернуться

181

Айседора Дункан – Айвору Новелло, 4 сентября 1921 года, коробка 2, папка 18, коллекция Айседоры Дункан, Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Подчеркивание в оригинале.

Вернуться

182

Patenaude В. The Big Show in Bololand. P. 50.

Вернуться

183

Scott R. C. Quakers in Russia. P. 32; Хейнс – Генри Кэдбери, 1 июня 1917 года, личное дело Анны Хейнс, архив АКДСО; Register of Alumnae and Former Students, Bryn Mawr College. Bryn Mawr: The College, 1917. P. 75.

Вернуться

184

Haines A. J. Children of Moscow // Asia. 1922. № 22. Р. 216.

Вернуться

185

Haines A. J. Across the Steppes of Russia // Quaker Adventures: Experiences of Twenty-Three Adventurers in International Understanding. New York, 1928. P. 114–115.

Вернуться

186

Смит – миссис Элайзе М. Коуп (на печатном бланке Межвузовского социалистического общества), 28 декабря 1920 года. Подлинник письма Смит, в котором она просила принять ее на работу в АКДСО и направить в Россию, датирован 6 июля 1919 года. Оба документа хранятся в личном деле Джессики Смит в архиве АКДСО (далее – личное дело Смит).

Вернуться

187

Дороти Детцер, заметка о Джессике Смит, коробка 2, архив Дороти Детцер, «Коллекция мира» Суортмор-колледжа; Э. Карлтон Макдоналд, рекомендательное письмо, приложенное к заявке Джессики Смит на вступление в АКДСО, 18 апреля 1921 года, личное дело Смит.

Вернуться

188

Джессика Смит, бланк с заявления о вступлении в Women for Service in Russia, 6 июля 1919 года, личное дело Смит. Позже текст заявления был скорректирован.

Вернуться

189

Хейнс – Рут Фрай, 18 июня 1919 года, коробка 7, пакет 1, папка 9, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

190

Согласно протоколам заседания КБДОПЖВ 13 октября 1920 года, отплытие Хейнс планировалось 30 октября. Протоколы заседаний КБДОПЖВ, том 1, 1918–1921, архив КБДОПЖВ; Bryant L. Russian Children.

Вернуться

191

Уоттс – в лондонскую контору, 16 декабря 1920 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

192

Bryant L. Russian Children; Хейнс и Уоттс – Рут Фрай, 17 февраля и 24 марта 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

193

Bryant L. Russian Children; Уоттс и Хейнс – в лондонскую контору, 30 декабря 1920 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

194

Хейнс и Уоттс – Рут Фрай, 20 января 1921 года (об АКК), Уоттс – в лондонскую контору, 21 октября 1920 года («буржуазных филантропов»). Оба письма – коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. Протоколы заседания 20 ноября 1920 года (посвященного реакции американского комитета на идею выступления) и выдержка из письма от Уоттса, 2 марта 1921 года, протоколы заседания 9 марта 1921 (о фонде Save the Children). Оба хранятся в архиве КБДОПЖВ; первый – из протоколов КБДОПЖВ, том 1, 1918–1921, второй – из протоколов КБДОПЖВ, том 2, 1921–1923. Фонд Save the Children был учрежден в Великобритании в 1919 году как ответвление совета Fight the Famine, которое оказывало давление на британское правительство, с тем чтобы оно прекратило блокаду России. Совет раскололся из-за политических разногласий. Breen R. Saving Enemy Children: Save the Children’s Russian Relief Organisation, 1921–1923 // Disasters. 1994. Vol. 18. № 3. P. 221–237.

Вернуться

195

Хейнс – Рут Фрай, 21 апреля, 5 мая и 14 июня 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

196

Уоттс и Хейнс – донесение для Рут Фрай, 20 января 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; телеграмма Рут Фрай от Уоттса и Хейнс, 9 августа 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; Scott R. Quakers in Russia. P. 229, 231.

Вернуться

197

Горький цитируется в: McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit: Quakers in Revolutionary Russia. Pasadena, 2004. P. 59; Patenaude B. The Big Show in Bololand. P. 31–32.

Вернуться

198

Хейнс и Уоттс – Рут Фрай 14 марта 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ, цитируется в: Weissman B. M. Herbert Hoover and Famine Relief. P. 40; Patenaude B. The Big Show in Bololand. P. 38; Хейнс – Рут Фрай, 21 апреля 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. АЛС – Сидни Стронгу, 31 декабря 1921 года, коробка 3, папка 12, архив АЛС, номер доступа 1309-001, Вашингтонский университет (далее – архив АЛС).

Вернуться

199

Герберт Гувер – Руфусу Джонсу, цитируется в: McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit. Р. 72.

Вернуться

200

В августе Анна Хейнс побывала в пострадавшей от голода зоне с целью изучить тамошние условия и доставить туда продовольствие; через несколько недель туда прибыла Стронг. Телеграмма для Рут Фрай от Уоттса, 9 августа 1921 года, коробка 7, пакет 3, архив КБДОПЖВ. Garrison D. Mary Heaton Vorse. P. 177.

Вернуться

201

Strong A. L. I Change Worlds.Seattle: The Seal Press, 1979. P. 5, 13, 21 (цитаты); Strong T. B., Keyssar H. Right in Her Soul: The Life of Anna Louise Strong. New York, 1983. P. 15.

Вернуться

202

Strong A. L. I Change Worlds. P. 39–43.

Вернуться

203

Ibid. P. 69, 71.

Вернуться

204

О том, как Стронг организовывала цикл выступлений Брайант, см. Gardner V. «Friend and Lover»: The Life of Louise Bryant. New York: Horizon Press, 1982. P. 153. Луиза Брайант – Джону Риду, «Saturday on the Train» (1919), цит. ibid., p. 155. Strong A. L. I Change Worlds. P. 89. АЛС – Уилбуру К. Томасу (далее – УКТ), датировано 7 февраля 1920 года, но помечено как полученное 14 февраля 1921 года, а «1920» обведено красным карандашом (так что 1920 – возможно, опечатка); АЛС – УКТ, 20 февраля 1921 года. Оба письма хранятся в личном деле АЛС, архив АКДСО.

Вернуться

205

АЛС – УКТ, 30 апреля 1921 года; УКТ – АЛС, 2 мая 1921 года; АЛС – УКТ, 7 мая 1921 года; письмо от Р. И. Г. копирующее письмо от Джона Г. Робертса, датированного 1 июня 1921 года. Все – в личном деле АЛС, архив АКДСО.

Вернуться

206

Strong A. L. I Change Worlds. P. 91–92.

Вернуться

207

Ibid. P. 91, 93, 94.

Вернуться

208

McFadden D., Gorfinkel C. Constructive Spirit. P. 64.

Вернуться

209

Ibid. P. 69.

Вернуться

210

Strong A. L. I Change Worlds. P. 101, 127; Стронг – Карр, 6 февраля и 1, 2 и 10 марта 1922 года. Ф. 515. Оп. 1. Д. 120, катушка микрофильма 7, архив КП США, Библиотека Тамимента, Нью-Йоркский университет.

Вернуться

211

Strong A. L. I Change Worlds. P. 101–102.

Вернуться

212

Уоттс – Рут Фрай, 9 и 24 сентября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ; Strong A. L. I Change Worlds. P. 111–112.

Вернуться

213

Strong A. L. I Change Worlds. P. 112.

Вернуться

214

Ibid. P. 109.

Вернуться

215

Уоттс – Рут Фрай, 24 сентября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

216

Ibid. Телеграмма Рут Фрай от Уоттса, 12 августа 1921 года: «ПРИШЛИТЕ ДЕЛЕГАЦИЮ ВЫЗВАТЬ СОСТРАДАНИЕ АНГЛИЙСКОЙ ПУБЛИКИ СОЧНЫМИ ОБРАЗАМИ ТРЕБУЕТСЯ ОДИН КВАКЕР СМОЖЕТЕ ДЕЙСТВОВАТЬ ИЛИ НАМ ПРИСЛАТЬ КВАКЕРА ОТСЮДА ОТВЕТЬТЕ СРОЧНО». Коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

217

Strong A. L. I Change Worlds. P. 95, 90; Уоттс – Рут Фрай, 7 октября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ.

Вернуться

218

Уоттс – Рут Фрай, 14 октября 1921 года, коробка 7, пакет 3, папка 4, архив КБДОПЖВ. Он объяснял, что она сама вызвалась временно поработать на ARA – «не посоветовавшись с нами» (ibid.). Strong A. L. I Change Worlds. P. 115. Scott R. Quakers in Russia. P. 251.

Вернуться