Геннадий Тараненко
Взметайся, разум мой, в небесны дали

Другой

Не вижу смысла дальше говорить,
Мои слова пусты и одиноки.
Я начинаю небеса просить,
Чтобы вдохнули душу в эти строки.

Там место есть меж букв и запятых –
Огромное непаханое поле.
Велик простор для пяточек босых,
Следы шутя печатая на воле.

А ветер тёплый кроткий вслед за мной,
Пытаясь разобраться в закорючках,
Снимая медленно за слоем слой,
Искал творца печать в словесных кучках.

Но я забыл оставить кругляшок,
Намеренно скрыв истину меж строчек.
Решив, что я единственный пророк,
А тот, другой, – случайный ангелочек.

Обитель

Кто я? Обитель Дьявола иль Бога?
Я до сих пор понять хочу.
Проложена внутри меня дорога,
По ней повозку я качу.

А в той повозке смутных мыслей груда,
Окрашенных во все цвета.
Желаний низких ворох лилипута
И Гулливера доброта.

Такой бардак внутри одной повозки:
Сосуды со святой водой,
Бутылки пива, водка, папироски,
Кусочки страха и покой.

Скрипят, ворчат колёса у телеги,
Мешая мне понять, кто я.
Пройдя себя от Альфы до Омеги,
Познать, чьих я кровей дитя.

В поисках «Я»

Ищите «Я» в себе,
Себе не изменяя.
В покое и борьбе,
Всё время размышляя.

Где «Я» и что со мной,
И на какой планете?
Я образ свой земной
Похоронил в сюжете

Банальном и простом,
Без вишенки на торте.
Не блещущем умом
И прожитом в комфорте.

Ищите «Я» в себе
И, может быть, найдёте.
И в ряженой толпе
«Я» всё же обретёте…

Разговор с мамой во сне

Ты сказал ей во сне:
«Не хочу умирать!»
Написав на стене,
Чтоб не очень кричать.

«Я бессмертным хочу
Стать на этой Земле.
Взятку дать палачу,
Чтоб исчез он во мгле.

И пред Богом предстать
Без одежды, нагим.
Родила меня мать
Без изъянов, таким».

Ничего не сказав,
Повернувшись спиной,
На стене дописав,
Бог ушёл, весь смурной.

Ты её попросил
Прочитать те слова:
«Хз. Свободен. Простил.
Запросил ты лихва».

Поворот

Суметь с разгона бы вписаться в поворот,
Даже на миг не пригубив бы чашу страха.
Вкусив удачу, сделать всё наоборот,
Сорвав с себя враз облачение монаха.

И скомкав чёрное ненужное тряпьё,
Разжечь огонь и на съедение дьяволятам
Отдать обед безгрешия, пусть вороньё
Летает в дымке над палёным ароматом.

Азарт, мне в вены закачай адреналин,
Чтоб не осталось места там для капли крови.
Страсть, переделай моё тело в пластилин,
Меняющийся, словно ветер в поле.

Меня всего колбасит и на части рвёт.
И вдруг та часть, которая от прежней ипостаси,
Не молвив слова, рясу из костра берëт,
С укором смотрит и уходит восвояси.

Жизнь прожить…

Посвящается брату и другу Юрию Крикуну

Жизнь прожить – не поле перейти.
Выпить чашу полную до дна.
В ступоре вдруг встать на полпути,
Осознав: «Она же прожита!»

Впереди ещё ведь полпути,
Не устал я, вы скажите там…
Кто посмел так пошло развести,
Жизнь мою деля напополам?

В тот январский не морозный день
Солнце яркое, мне подмигнув,
Вдруг поджало хвост и скрылось в тень,
Ангела-хранителя спугнув.

«Папа, папа!» – слышал голоса,
Но не мог ответить сыновьям.
И пошла немая полоса,
Кровью харкая по всем щелям.

«Юра, Юра!» – крики вдалеке.
Палец дёрнулся, но это всё…
Всё, что мог… Простите, налегке
Я ушёл на «Волге» по шоссе.

Пророк

Не был б пророк пророком –
Не жил бы одиноко,
А был бы в браке, в фраке,
Питался бы как Бог.

И на столе икорка.
Вино, кино, танцорка,
А рядом, в полумраке –
Плывущий осьминог.

И денег в банке куча,
И яхточка плавуча,
И статус олигарха,
И жизнь на полных сто.

Но был пророк пророком.
И вышли ему боком
Дырявая рубаха
И выигрыш в Спортлото.

Шесть циферок в билете –
И все они в дуплете.
Тайны мироздания,
Секретный супершифр.

И жизнь теперь – дорога.
Судьбина педагога.
В части предсказания,
Что, где, за кем идёт…

А деньги обнулились.
В глазницах растворились.
Ведь там, где мысль пророка, –
Их близко даже нет.

Там на границах мира
Душевного эфира
Всевышнего истока
Не слышат звон монет.

P. S.

Пророком можешь ты не быть,
Но человеком быть обязан.
Но если ты уже пророк,
То путь назад тебе заказан.

Что-то неземное

Кто мне писал-писал стихи?
Кто диктовал все эти строки?
Кто ночью отпускал грехи,
А поутру – искал пороки?

Кто тот, стоящий за спиной,
Передвигающий фигуры?
Грозящий славой и сумой
Великий гений режиссуры?

Не выйдет никогда на свет,
Лицо всегда закрыто маской.
Не станет он держать ответ,
Боясь пред публикой огласки.

Он Бог иль всё же человек?
А может, что-то неземное…
Давным-давно
Он попросился на ночлег,
Оставшись жить всю жизнь за мною.

Пьяный

Не говорите мне, что я глупею пьяный,
Что я несу всё это время чушь.
Да просто грустью я по жизни обуянный
И становлюсь, похоже, неуклюж.

Я в точности похож на моряка при качке,
И брызги волн, как слёзы, на лице.
Я с регулярностью решаю по задачке:
А что в начале было, что – в конце?

Мне помнится: вначале был сосуд прозрачный –
В нём чистая вода из родника.
А взгляд на мир такой простой и однозначный,
И полная готовность для прыжка.

А что в конце? Сорокоградусная водка.
И огурец сиротский на столе.
Седая грустная облезлая бородка,
Потухший взор, повисший на стекле.

Где-то знают, как надо

Где-то знают, как надо.
Где-то знают, как жить.
Не меняя фасада,
Бунтарей не будить.

Они сверху приказы,
Они сверху мозги.
Нам простым и чумазым:
Мысли, взгляды, шаги.

Мы на ниточках люди
Смеха ради висим.
На нелепом этюде
Лишь в сторонке стоим.

Но спросите у «Гугла»
Про глобальный развод:
«Всё же кто из нас кукла,
Ну, а кто – кукловод?»

Если будет в настрое,
Он ответит тебе:
«Ты и то, и другое,
Я в тебе, ты во мне».

Дольмены

Из камня плиты, как вопросы,
Давя всей тяжестью на грунт,
Ведут уж сотни лет допросы –
Кто знает к душам их маршрут?

Кто наконец раскроет тайну,
Поняв их истинную цель,
В хитросплетениях бескрайних
Пророет к Логосу туннель?

И там, во чреве матерь-камня,
Прольётся серебристый свет.
А луч, немного хулиганя,
Покажет чёткий Божий след.

И тот поймёт, что эти камни –
Древнейший созданный портал,
Прямые связи с Небесами,
Переходящие в астрал.

Дольменов путь совсем неблизкий,
Они как тайный камертон,
Перед историей расписка
И скрытый смысл пред вечным сном.

Когда туристы стали разъезжаться…

Когда туристы стали разъезжаться
И с моря потянуло холодком,
Решили мысы бухты пообщаться
И вспомнить между делом о былом.

Того, кто слева, звали Толстым мысом.
Он с гордостью в руках держал маяк.
Смотрел он вдаль с таким глубоким смыслом,
Над ним светился словно Божий знак.

А справа нежился в лучах заката
Мыс Тонкий – утончений господин.
Играл он в паре роль аристократа,
Похож был на шикарный лимузин.

История в серёдке восседала,
Качаясь в центре бухты на буйке.
Чтоб не было меж мысами скандала
В дебатах жарких о Геленджике.

Ты виноват, что не такой как я

Ты виноват, что не такой как я,
На всё ты смотришь как-то по-другому.
И в зеркале сегодняшнего дня,
Себя ты видишь явно по чудному.

Мне не понять как твой устроен мозг,
Где он свободен, где на цепь посажен.
И где тебе так важен внешний лоск,
Когда труслив ты, а когда бесстрашен.

Меж нами просто пропасть пролегла,
И там на дне осколки нашей дружбы.
А мост сожжён уже давно до тла,
И диалог обоим нам не нужен.

Ну что война? Мы к этому пришли?
И мир, пусть катиться к чертям собачим?
А лица светлые лежат в пыли,
Как прошлый реквизит деньков ребячих.

Но стоп, постойте, есть же Бог!
Он должен нас обоих образумить,
И в споре нашем подвести итог,
Возникшему кровавому безумью.

Ночь. Темно. Ухожу

Ночь. Темно. Ухожу.
Ухожу навсегда.
Чуток мыслей сложу
В чемодан и – айда!

Вы забудьте, что жил.
Жил на этой земле.
Всем долги заплатил
И исчез вдруг во мгле.

Человечек простой.
Не высок, не урод,
Не весёлый, не злой –
Рядовой пешеход.

Круглый шарик меня
Приютил лишь на миг.
А теперь вот и я
Стал его выпускник.

В раздумьях о смерти

Нам говорят – не думайте о смерти,
Не омрачайте жизнь давящей темнотой.
Туда людей заманивают Черти,
Воруя у наивных простачков покой.

И страх, почувствовав себя свободным,
Засев внутри, сжирает по кусочкам плоть.
А счастье, выбежав в одном исподнем,
Несётся прочь, крича, что силы есть: «Господь!

Господь-спаситель, помоги, дай веру,
Что вечно жить предписано нам на Земле!
И силы дай убить в себе Химеру,
Мы не желаем быть у страха в кабале!»

Стал мир от рассуждений Бога светел.
Не став нас, бедных, за носы водить,
Господь, недолго думая, ответил:
«Я дал вам смерть, чтоб вы могли счастливо жить».

Однажды Логика потеряна была…

Однажды Логика потеряна была,
А Истина заснула ненароком.
И только Ярость почему-то не спала,
Себя явив единственным пророком.

Посуду била, шельма, в голос матерясь,
С себя срывая чёрную рубаху.
И по квартире с криками «Атас!» носясь,
На всех домашних нагоняла страху.

И все дрожали, даже писались в штаны,
Менять бельё в пылу не успевали.
И вслед за Яростью кричали: «Пацаны!»
И кулаки до кровушки сжимали.

Но как-то вдруг ворвался лучик солнца в дом,
И Ярость поняла, что проиграла.
И все домашние, усевшись за столом,
С трудом из головы повынимали жало.

Во сне увидел я тебя…

Во сне увидел нынче я тебя.
В нём за столом с тобою пили водку.
И каплями закуску окропя,
Мы обсуждали женскую походку.

Так делают мужчины иногда,
Когда чертовка, влившись в кровь, играет.
Куда-то исчезает суета,
А молодость из кожи вылезает.

Она зовёт на подвиги мужчин,
И шашки наголо, коней седлаем.
Зажав зубами сотню так пружин,
В удалых казаков с тобой играем.

Но, вдруг проснувшись, с грустью понял я –
Испорчен аппарат радиосвязи.
С казачьей шашкой рядом нет тебя,
Мы обитаем в разных ипостасях.

Подопытная крыса

Что может быть прекрасней солнца?
Что может быть прекрасней неба?
И ангел, вдруг влетев в оконце,
Тебе шепнёт, что всё – плацебо.

Плацебо – небо вместе с солнцем.
Плацебо – море и дельфины.
Плацебо даже дом с колодцем
И тот растущий куст рябины.

Плацебо – город и машины,
Тот мужичок возле подъезда.
А съеденный кусок свинины –
Лишь часть эпического квеста.

На самом деле – ты в нирване,
Как часть глобального каприза.
Лежишь недвижимо в метане,
Как та подопытная крыса.

Чернота, подкравшись незаметно…

Чернота, подкравшись незаметно
И поначалу всех вокруг пленя,
Заявляла так авторитетно:
«Нет ничего вокруг белей меня».

А толпа как мантры принимала
Водопады правильных, по сути, слов
И с прилавка всё за миг сметала,
Смерть как радуя искусных продавцов.

Мясники в пылу рубили мясо,
Отгоняя рой вопросов: «Для чего?»
Вся забрызганная кровью ряса
Не смущала абсолютно никого.

Но лишь скрипнули у рая ворота,
Спесь с плутовки разом вся сошла.
Как не пыжилась простая Чернота,
Стать белее так и не смогла.

В чём тебе не повезло?

В чём тебе не повезло?
В том, что ты не стал собою?
В том, что всем смертям назло
Был отвергнут тишиною?

И геройский твой портрет
Не повесят в зале славы,
А бездарный жалкий бред –
Шум лишь ветра для державы?

Ты сливаешься с толпой,
Становясь единой массой.
И бесформенной средой –
Той, что трётся возле кассы.

Ты звезду свою давно
Променял на бублик с дыркой.
Опустился с ним на дно,
Со стандартной блеклой биркой.

Не смирясь с такой судьбой,
Ты лежишь в морском отеле.
Страстно споря сам с собой:
Кто ты есть на самом деле?

Всё пройдёт

Всё пройдёт, пройдёт, поверь, и это,
Пылью серою покроются листы.
Уезжаем пьяные с банкета,
Водки перебрав с тобой до тошноты.

А её сегодня было много.
Чёрт нас дёрнул не нажать на тормоза.
Мы теперь несёмся по дороге,
«Русскою» себе сполна залив глаза.

Потеряв, где лево, а где право,
Больно стукаясь о косяки дверей,
Мы кричим тому на сцене: «Браво!»,
Кто играет самолюбием людей.

А с утра, открыв глаза от света
И с похмельем встретившись лицом к лицу,
Мы пытаемся найти в себе ответы:
«Что теперь сказать Всевышнему-отцу?»

Осень, дождик, листопад…

Осень, дождик, листопад.
Сырость, грязь, противно.
Настроение на спад.
Нету позитива.

Нет энергии в крови.
Нет в душе ромашек.
Посрывали упыри,
Даже стало страшно.

Страшно стало потому,
Что не видишь света.
Он, походу, ни к чему –
В этом часть секрета.

Осень, дождик, листопад.
Вечно так не будет.
И вернётся всë назад,
Бог нас всех рассудит.

Слова закончились давно…

Слова закончились давно,
Остался лишь протяжный крик.
Неужто людям суждено
Топтать посаженный цветник?

Зачем за гранью красота?
Неподходящий антураж.
Нас ожидает чернота.
Мы скопом все уйдём в тираж.

И там, в небесной тишине,
Мы будем вспоминать о том,
Кто сделал запись на стене
Однажды в темноте тайком.

Что ожидает правых рай,
Другие превратятся в прах!
И с душ снимая урожай,
Нас примет чистыми Аллах.

И сто девиц нас будет ждать.
Накроют стол, нальют вино.
Мы даже не могли мечтать,
Что будет там нам всем дано…

Но оказался это миф.
Нас обманули, как детей.
Рай абсолютно некрасив,
Не ждал непрошенных гостей.

Когда за чистый белый лист бумаги…

Когда за чистый белый лист бумаги
Усевшись как прилежный ученик,
Ты видишь лишь опущенные флаги
И понимаешь, что иссяк родник,

И нет возможности воды напиться,
И сухость ощущается во рту,
И на себя ты начинаешь злиться,
Всë глубже погружаясь в темноту,

Глотая воздух, грудь раскрыв пошире,
Расставив руки в стороны, как Бог,
И в этом чёрством и коварном мире,
Пытаешься почувствовать звонок,

И музу подкупить улыбкой Бога,
Такой открытой, ясной, как слеза,
И не ища дурацкого предлога,
Пуститься в пляс, встав вдруг под образа…

Когда за чистый белый лист бумаги
Усевшись как прилежный ученик,
Поймешь, что наконец поднялись флаги
И заискрил в кромешной темноте родник.

Уймись хозяюшка, уймись…

Уймись хозяюшка, уймись,
Налей ты лучше стопку водки.
И мне душевно улыбнись,
Как ты умеешь, взглядом кротким.

Я шёл дорогой непростой,
Водя с печалью хороводы.
В надежде встретиться с мечтой,
Забыв все прошлые невзгоды.

И сесть за стол, и рассказать,
И душу разложить на части.
Ошибки за собой признать,
Отдавшись в руки женской власти.

Меня ты только не жалей,
Не к этому я так стремился.
И тихо стопочку налей,
И проследи, чтоб не напился.

Меж нами искра пробежит,
И мир вдруг станет чуть светлее.
Трава слегка зашелестит,
Внутри немного потеплеет.

И мы с тобой уйдёт вдвоём,
Босыми по тропе любовной.
И жить мы заново начнём,
Какой-то жизнью безгреховной.

Четыре чёрные стены

Четыре чёрные стены
Меня встречали по утрам.
Как будто метка сатаны
Наотмашь била по глазам.

И в этом правильном аду
Я был с собой наедине.
И нёс, не выспавшись, в бреду,
Сплошную ересь в тишине.

Слова, как раненая плоть,
С меня стекали как могли.
И я пытался побороть
Всю черноту моей земли.

Четыре чёрные стены
Смеялись над моей мечтой.
На этом бале сатаны
Я был для них совсем чужой.

Каспий гневался…

Каспий гневался, темнел,
Подчиняясь воле ветра.
Он в глаза мои смотрел
Через сотни километров.

Взгляд его – немой вопрос:
«Не соскучился, братишка?»
Погружал он в море грёз,
Где я был ещё мальчишкой.

Когда Каспий был родным,
Тёплым, нежным моим морем.
Он ещё не стал чужим
И иссохнувшим от горя.

Он ещё не потерял
Сотни тысяч своих братьев.
Он ещё не провожал
И не слышал вслед проклятий.

Сколько лет прошло с тех пор?
Сколько слёз пролито нами?
А Каспийский наш ковёр
Всё стоит перед глазами.

Надевший маску по себе не плачет

Надевший маску по себе не плачет.
Зачем страдать по сущим пустякам?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.