Иван Полонянкин
Стрельцы

© Полонянкин И. Ф., 2023

Пролог

7202 год от сотворения мира, или, по новому летоисчислению, 1694 год от Рождества Христова, прошёл для Фёдора успешно. Он заметно раздвинул границы своего дела, открыл торговую лавку в Москве, неоднократно выезжал и выискивал нужные связи и людей через Аптекарский приказ. Москва встречала его шумно, весело, многолюдно, сразу легла на сердце, и он всё чаще и чаще задумывался об этом большом каменном городе.

Наконец-то Фёдору удалось решить вопрос о приёме своих младших братьев – двойняшек Андрея и Наума – по прибору на стрелецкую государеву службу. С кем-то поговорил, кому-то обещал, а кого-то одарил, нашёл поручителей из числа пятидесятников городского разрядного стрелецкого полка, и полковник твёрдо пообещал до конца года взять Андрея и Наума на службу. Но при этом высказал предположение о том, что молодых новобранцев, как не обременённых хозяйством и семьями, могут направить в составе сотни стрельцов – сведенцов в Москву по распоряжению Стрелецкого приказа. Молодому государю потребовалось много молодых ратников.

Младшие братья, Матвей и Порошка, не доставляли хлопот Фёдору. Заметно вытянувшиеся крепыши, белоголовые, с редкой белесой молодой порослью на лицах, они, как и их старшие братья, отдалились от Фёдора и большую часть своего времени находились в деревне; проживали в отцовском, заново отстроенном доме, охотились, рыбачили, добывали жемчуг, помогали Вауле с пчёлами и в хозяйственных делах. Братья с нетерпением ожидали весточки, чтобы следом за старшими отправиться на стрелецкую службу, в новую жизнь.

Младшая сестрёнка Голуба, юная красавица, дождалась исполнения своей мечты и в один из зимних дней с обозом в сопровождении Дружины и Нечайки появилась в доме у своего дяди, пана Ярослава, чем немало смутила его, но через некоторое время покорила всех своей привлекательностью, красотой и непосредственностью. Все – родственники, друзья и знакомые семьи пана Ярослава и даже его работники – были от Голубы в восторге и уже через несколько дней пребывания стали считать её своим очень близким и родным человеком. Разговоры о её возвращении домой пресекались и переводились в шутку. Голуба уже и сама привыкла к новому дому и новому окружению, а пан Ярослав и его жена, пани Берта, считали её членом семьи и своей старшей дочерью.

Тётя, пани Ядвига, беспрестанно приглашала Голубу к себе в дом, постоянно обнимала и баловала: Голуба напоминала ей мать, пани Ксению, на которую была очень похожа.

В жизни пана Ярослава многое поменялось, он стал прекрасным семьянином, продолжил дело своего отца и брата, укреплял финансовое положение семьи, в том числе и торговлей с Фёдором.

Пан Станислав служил в свите короля исполнителем отдельных поручений и, несмотря на некоторую занятость, использовал любую возможность для регулярных встреч со своим старшим другом паном Ярославом: они занимались в зале уроками фехтования или вместе с детьми проводили время в играх и веселье. Пан Станислав, несмотря на возраст (он разменял уже четвёртый десяток), жил без семьи, службой королю, чем вызывал беспокойство родных и близких, даже короля. Но он лишь усмехался, когда слышал предложения о женитьбе, и молчаливо пожимал плечами.

Пани Ядвига четырежды становилась матерью, и пан Станислав, её второй муж, гордился женой, был без ума от своих детей.

Он строго выполнял свои воеводские обязанности, активно пополнял казну и был обласкан королем, пользовался заслуженным авторитетом шляхты.

В эти годы молодой русский соцарь Пётр Алексеевич Романов твёрдо вставал на ноги и поднимал за собой русский народ, строил сильное государство. Устранив соперников, претендовавших на царскую корону, переживая смуты и бунты, опираясь на результаты проводимой, но не завершенной реформы вооруженных сил, он нетерпеливо рвался в Европу и к морским просторам, окружающим русское государство и с юга и с севера. Но одновременно вынужден был отвлекаться на отражение агрессии соседних государств и народов, защищать рубежи большой страны от постоянных набегов, обеспечивать внутренний порядок и спокойствие.

Соцарь Пётр мечтал стать единственным правителем сильного русского государства и вывести народ из летаргического сна, создать культурное и цивилизованное общество и все свои силы направлял для достижения этой цели.

Глава первая
ЦАРИЦА НАТАЛЬЯ КИРИЛЛОВНА

31 января 1694 года тридцатилетний боярин Лев Кириллович, родной брат царицы и дядя царя, начальник Посольского приказа и один из главных управителей русского государства, сидел в опочивальне возле ложи своей сестры и слушал пение и скрип невесть откуда появившегося сверчка. Слёзы катились по его щекам и зависали на усах – время от времени он смахивал их и вновь сидел без движения. Свечи чадили; тепло, даже жар, заполнил комнату. По комнате неслышно и суетливо передвигались две девки, обыскивая углы и закоулки, заглядывая за этажерку, под стол, кресла и стулья, разыскивая сверчка, а третья, раскрыв рот, внимательно смотрела на царицу, ловя её любое движение и стараясь угадать возможное желание.

Внезапно ночная трель сверчка прекратилась, и царица-матушка, очнувшись и пошевелив рукой, попросила воды. Лев Кириллович, а следом за ним и все присутствующие в опочивальне перекрестились, девка бросилась с водой к царской ложе.

«Дурной знак, – подумал Лев Кириллович, – сверчок прекратил петь и сестра проснулась. Но, кажется, снова обошлось».

Лев Кириллович всем был обязан своей сестре-царице: своей жизнью, своим положением, богатством, любил свою сестру за её ум, осторожность, самоотверженность и способность в любых обстоятельствах защищать свою семью.

Уже несколько месяцев Наталье Кирилловне, или «лапотной царице», как в раннем замужестве за скромное происхождение за глаза называли её придворные, временами досаждали сердечные боли и общее недомогание. Гвоздь так и сидел в её груди, в самом сердце: ни вытащить, ни заколотить! Она слишком устала от бесконечной борьбы за существование своей семьи и за власть, а сын Петруша всё занят высокими мечтами и военными играми, уклоняется от управления государством. Не так остро, но в стране продолжала существовать неустойчивость, обусловленная длительной и ожесточённой схваткой с Милославскими, переходом верховной власти от Фёдора к Петру, от Петра к Софье, Ивану и Петру, потом к Софье и опять к Ивану и Петру; несколько обострилось тайное противостояние между боярскими группировками и начальниками приказов, стремившимися к расширению своих полномочий и часто в ущерб государственным интересам.

Лев Кириллович поплёлся к себе отдохнуть, ждать утра и приезда Петра. Утром чуть свет вскочил, привёл себя в порядок, справился о здоровье сестры, выслушал краткий доклад подьячего Посольского приказа, отдал необходимые распоряжения и направился в комнату царицы.

Наталья Кирилловна, утопая в подушках, высоко лежала на спине и, тяжело дыша, смотрела на просветы окна. Услышав открывающуюся дверь, повернула голову в сторону брата и улыбнулась уголками губ:

– Напугала ночью? Я сама не ожидала такого конфуза, будто воздух мне кто-то перекрыл.

– Обошлось, матушка-царица. Слава богу, – перекрестился Лев Кириллович.

– Нет, Лёвушка. Я сверчка давеча слышала. Не к добру это, – отрывисто и тихо прошептала Наталья Кирилловна. И добавила: – Петруша бы быстрее приезжал! Смотри, не досаждай ему рассказами обо мне. Может, всё и обойдётся. Не раз уже такое бывало.

Наталью Кирилловну уже несколько дней преследовала череда полудрёмных снов и видений из её прошедшей жизни.

Ей было девятнадцать лет, когда она впервые своей красотой и статью привлекла внимание царя Алексея Михайловича, а потом, на царских смотринах, тридцать шестая по счёту оказалась первой претенденткой в царёвы невесты и, наконец, второй женой русского царя.

Ласковые беседы боярина Артамона Сергеевича Матвеева, родственника и воспитателя, с настойчивыми просьбами отвлекать от горестных дум Алексея Михайловича после смерти его первой жены, она запомнила навсегда. Молодой красавице нужно было привнести перемены в жизнь сорокалетнего царя. И она старалась, и всё получалось: по её просьбам отменялись запретные приказы о танцах, пениях и играх во время пиров, а затем царским указом был создан профессиональный театр, спектакли которого соответствовали европейским традициям того времени и устраивались с декорациями, занавесом, оркестром, сценой и костюмами.

Она любила своего царя и в муках родила ему сына, наследника, нового царя российского. Она помнила предсказания Симеона, придворного астролога, который тихо сообщил царю, что их сын будет крепким воином, победит множество врагов, заслужит великую славу и станет самым значимым и почитаемым русским царём.

Трое суток длились её мучения, и 9 июня 1672 года в час ночи Большой колокол Успенского собора Кремля возвестил о появлении на свет их сына Петруши.

Ей вспомнился и стрелецкий бунт 1682 года, когда гневная народная толпа растерзала её воспитателя боярина Матвеева.

За прошедшую жизнь она растеряла близких и преданных людей, но сохранила жизнь Петра. Когда требовалось, она изображала покорность и без сожаления покидала Кремль ради спасения сына, ради того, чтобы из пугливого, нервного и психически неуравновешенного ребёнка воспитать волевого бесстрашного воина и великого царя.

Первыми воспитателями царевича, которые учили его думать по-русски, писать и читать, знакомили с историей родного государства, были думный дьяк Никита Зотов и подьячий Оружейного приказа Афанасий Нестеров.

Она создала будущему царю «потешные» войска, которые не только обеспечивали его безопасность, но и закрепляли военные навыки, ковали царский характер и дали возможность подбирать молодых единомышленников для реализации его дел и задумок.

«Потешные» войска создавались преданными царице людьми, а набор производился строго в определённом порядке. Позднее был построен «потешный город» Пресбург, в котором проживали принятые на службу подростки, их одевали в одинаковую форму и выплачивали жалование, а по мере взросления выдавали боевое оружие. Среди учащихся были дети придворных конюхов, сокольников, стольников, знатных семей: Голицыных, Стрешневых, Мещерских.

Обучением дворянских подростков занимались иностранцы, благодаря которым ученики смогли изучить по несколько иностранных языков; это открывало им возможности в дальнейшем обучении за рубежом.

Руководил обучением молодого «потешного» войска Ромодановский Фёдор Юрьевич, представитель рода Рюриковичей, ближайший друг царя Алексея Михайловича.

Когда количество учащихся «потешного» войска перевалило за три тысячи, их разделили на два полка: Преображенский и Семёновский – первые полки русской регулярной армии.

Царица сделала всё, что было в её силах: переиграла Софью, передала царскую власть Петруше, но он не хотел заниматься государственными делами, а всё возился с «потешными» войсками, строительством на Плещеевом озере «потешной флотилии», а потом увлёкся этой немкой – Анной Монс.

«Когда же он наиграется в военные игры и кораблики и займётся царскими делами, – подумала царица. Её время уходило, и она чувствовала это.

В письмах царица звала Петрушу к себе, пыталась чаще видеться с ними, но он удалялся: рвался то на озеро, то в Архангельск, то в Кукуй, немецкую слободу.

Колокольный звон, шум и крики на улице, а за ними топот в коридорах Кремля заставили её напрячься и бросить требовательный взгляд на молодую девку: та кинулась к царице, стала поправлять ей волосы, одежду, подушки. Управилась вовремя: когда Наталья Кирилловна оттолкнула её взглядом, дверь распахнулась. Высокий и раскрасневшийся от морозного дня, быстрого бега и кремлёвской жары царь Пётр влетел в комнату и кинулся к матушке:

– Маменька, что с тобой?

– Сердце сковало, Петруша. Поговорить нам надо.

Пётр поднял голову, оторвал взгляд от маменьки и повёл глазами по комнате: стольники, бояре, плотной толпой полукругом стоящие около царёвой ложи, попятились, шарахнулись к двери, но несколько знатных бояр остались в комнате. Пётр пристально посмотрел в глаза Льва Кирилловича и кратко произнёс:

– Все.

Наталья Кирилловна осталась наедине со своими детьми: с Петенькой и Наташенькой.

4 февраля 1694 года царица Наталья Кирилловна Нарышкина, вторая жена царя Алексея Михайловича Романова, мать царя Петра Алексеевича, в московском Кремле на сорок третьем году покинула земную жизнь.

Царя Петра Первого до конца дней его во всех делах, начинаниях и боевых сражениях сопровождало тихое, чуть слышное благословение любящей матери, царицы Натальи Кирилловны: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, Благослови, освяти, сохрани чадо моё силою Животворящего Креста Твоего. Аминь».

Глава вторая
ВРЕМЯ НЕ ЖДЁТ

Молодой соцарь Пётр Алексеевич уже несколько дней был в задумчивости, о чём-то размышлял, что-то выспрашивал у Ромодановского, Прозоровского, Стрешнева, Нарышкина и других бояр. Ему нужно было вникать в механизмы управления государством, но он тянул время, хотел получить отсрочку от рутинных дел и команду управленцев, собранную матерью, царицей Натальей Кирилловной, менять не стал – не время ломать то, что много лет исправно работает и даёт результаты. Боярская Дума худо-бедно исполняла свои функции, отдельные Думные бояре являлись его сподвижниками и активно помогали ему во всех делах и начинаниях. Так, Ромодановский был руководителем «потешного» войска с момента его создания, ведал Тайным приказом, был предан семье Нарышкиных, являлся основным советником царицы и молодого царя, а временами фактически управлял царством; Прозоровский возглавлял Приказ Большой казны, Нарышкин – Посольский приказ, а Стрешнев – Разрядный приказ.

К вступлению Петра на престол завершалась реорганизация структуры управления государства, вооружённых сил. Шла реорганизация старых либо создание новых Приказов. Все ратные люди и войска разбиты по разрядам, установлены состав и численность разрядных полков: конные полки сокращены, число пехоты увеличено путём включения в её состав стрельцов, казаков и пушкарей; был введён новый строй войск – ротный и полковой.

Московские стрельцы были переформированы в полки и распределены по разрядам, начальные люди переименованы в полковники, подполковники и капитаны. Но правовое и экономическое положение стрельцов заметно ухудшилось.

По Москве носилась какая-то настороженность и неопределенность, все были в ожидании скорых действий царя, и они наступили, как всегда, неожиданно.

Поздним вечером 19 января 1695 года думный дьяк Посольского приказа Возницын Прокофий Богданович был срочно вызван к государю в Кремль.

Прокофий уже заканчивал ужинать, когда собаки взбесились от требовательного стука в ворота; вместе со стуком во двор ворвались двое служивых с Александром Меншиковым, приказали одеваться и ехать с ними. Жена, Мария Борисовна, заголосила, пыталась узнать от служивых хоть что-нибудь, но Прокофий прикрикнул, и она затихла.

На территорию Кремля проскочили через Спасские ворота и бегом кинулись к комнате царя. Стоящий у двери служивый открыл дверь, Прокофий перекрестился и, вслед за Меншиковым кланяясь, ступил в комнату.

Государь Пётр Алексеевич стоял у окна и смотрел в темноту. У стены, на скамье, сидели Ромодановский с Нарышкиным и тихо разговаривали меж собой. Рядом, закрыв глаза, сидел Прозоровский, шевелил губами и, казалось, что-то пересчитывал; у стола стоял Стрешнев, к которому тут же подошёл Меншиков. Отдельно в кресле сидел Белгородский воевода боярин Шереметев Борис Петрович.

Возницын быстро и удивлённо окинул воеводу взглядом и у него мелькнула мысль: «Неспроста он здесь. Как я мог пропустить приезд в Москву южного воеводы?»

Государь повернулся, задумчиво, отрешенно и недобро посмотрел на Прокофия:

– Расскажи мне, думный дьяк, о турках и их союзниках!

Все присутствующие в комнате затихли и обратили взгляд на дьяка. А Прокофий, волнуясь и пытаясь потянуть время, чтобы понять, с чем связан вопрос царя, начал издалека об отношениях России с европейскими странами, их союзе со Священной Лигой; об Османской империи и Крымском ханстве. Но царь нетерпеливо перебил его:

– Пронька, ты мне лишнего не рассказывай, время жалко. Расскажи о турках и татарах, их силах и союзниках. И не надо истории. Что доносят, как у них сейчас и какое положение?

– Государь, последние походы Голицына пять лет назад на Крымское ханство в связи с обязательствами перед Священной Лигой закончились безрезультатно. Но мы тогда сильно напугали и татар и турок, сорвали их союз: татары не участвовали в битве под Веной. А мы получили свои выгоды: от Речи Посполитой договор о «вечном мире» и левобережную Украину. Турция не выполнила наших требований, мы находимся с ней в состоянии войны вместе с союзниками: Австрией, Речью Посполитой и Венецией. Но эти союзники сейчас стремятся закончить войну с османами и заключить перемирие – они получили то, что хотели: Порта ослабла в войне и после поражения под Веной приостановила продвижение по Европе. Она уже не страшна Священной Лиге…

Думный дьяк понял, что государь обдумывает и замышляет возобновление военных действий с южными соседями. Вероятно, поэтому Шереметев тайно прибыл в Москву. Возницын успокоился, он уже неоднократно докладывал Нарышкину о крымских татарах и турках в Азовской крепости, которые активно торгуют русскими полонянами и полонянками: Посольский приказ непосредственно участвовал в их выкупе, освобождении и отправке на родину.

И Возницын рассказал царю о том, что только во время походов Голицына десятки тысяч русских попали в татарский плен, а крепость Азов является основным местом торговли русскими.

Также он отметил, почему походы на Крымское ханство оказались неудачными: переход по незаселённой сухой степи оказался слишком трудным испытанием для русской армии. Нужно использовать для походов на юг водные пути, и тогда Россия получит выход к южному морю.

– Ишь ты, какой сообразительный, – Пётр Алексеевич энергично подошёл к столу, где была раскинута карта, которую рассматривали его дядька-наставник, Тихон Никитич Стрешнев и Меншиков, – пойди сюда! Покажи на карте!

Дьяк осторожно шагнул к столу, посмотрел и провёл пальцем:

– Государь, на юг я вижу три водные пути: по Днепру, Волге и по Дону.

– Так-так. Иди домой.

Пётр, поискав глазами, схватил трубку и стал набивать её табаком.

Пётр Алексеевич продолжил задавать вопросы боярам, которые порой ставили их в тупик. Уже более полугода прошло с того момента, как он дал задание своему окружению на обдумывание и разработку плана для южного похода. Сейчас было заметно, что он принял сложное для себя решение и делал важные уточнения: у Прозоровского выяснял о состоянии казны и финансировании походов, а у Тихона Стрешнева о количестве войск; Ромодановского и Шереметева расспрашивал о подготовке к походам, маршрутам, судоходстве рек и речных флотилиях.

После смерти матери, царицы Натальи Кирилловны, царь уже неоднократно обсуждал с боярами противостояние с турками и татарами, о необходимости возобновления боевых действий и возможности, наконец-то, добиться выхода к Чёрному морю. Сейчас, после раздумий и советов, он готов утвердить предложенный план продвижения на юг двумя потоками: от Севска и Белгорода – стотысячной армией старого строя в низовья к устью Днепра для завоевания Крымского ханства и от Воронежа и Москвы – войсками нового строя к устью Дона с захватом Азовской крепости.

Молодой государь готовился к походу долго, после смерти матушки он терпеливо выяснял, отмерял, выспрашивал и боялся ошибиться в первом своём военном решении, а потом вдруг понял: ему уже двадцать два года, пора начинать. В таком возрасте Александр Великий завоевал Малую Азию! Время не ждёт! Завтра же он подпишет Указ и вручит его опытному воеводе Шереметеву.

Пётр задумчиво сосал трубку и рассеяно рассматривал своих бояр, оценивая и вспоминая их заслуги и недостатки.

Присутствующие бояре были возрастные, имели большой опыт ведения дел и заслуги перед государством, всегда были верны его семье и ему лично, не были замешаны в интригах. Пётр помнил их с детских лет как своих опекунов и советников матери, царицы Натальи Кирилловны.

Самому старшему из бояр, Фёдору Юрьевичу Ромодановскому, было уже пятьдесят пять лет, и он значительную часть своей жизни посвятил Петру, его безопасности и охране, выполняя наказ его отца, царя Алексея Михайловича.

Думные бояре, Пётр Иванович Прозоровский, Тихон Никитич Стрешнев, Лев Кириллович Нарышкин, связаны были с ним одной идеей – добиться выхода к Южному и Северному морям; Алексашка Меншиков предан беспредельно.

Пётр в упор, внимательно посмотрел на моложавого, родовитого боярина Бориса Петровича Шереметева. Тому было чуть больше сорока лет, высокий, голубоглазый, с открытым лицом и изысканными манерами, беловолосый, одетый по европейским правилам, с хорошим запахом и побритым лицом, он производил очень приятное впечатление, вызывал доверие и уважение. Когда-то он был оруженосцем отца Петра, Алексея Михайловича, неоднократно руководил походами на татар и уже длительное время был Белгородским воеводой. Отдалённость от Москвы избавила его от участия в заговорах и политических интригах.

Шереметев поднял голову, как будто оживая вопроса.

– Что скажешь, боярин, по плану похода на османов? – спросил Пётр.

Шереметев с достоинством качнул головой и произнёс:

– Государь, я готов исполнить царскую волю. План разрабатывался с учетом Вашего указания, он хорош и принесёт нам победу.

Пётр Алексеевич с удовлетворением, одобрительно кивнул и произнёс:

– Завтра будет объявлен царский Указ о наступлении на Крымское ханство.

20 января 1695 года начиная с раннего морозного утра и на протяжении дня неоднократно объявлялся Указ Первого Царя и великого князя всей Руси Ивана Пятого и Второго Царя и великого князя всей Руси Петра Первого: всем стольникам, стряпчим, дворянам московским и иным воинским людям с дружинами велено было собираться в Белгороде и Севске для помысла над крымским ханом. В указе предписывалось Большому воеводе Белгородского приказа боярину Шереметеву совершить поход Крымской большой ратью в низовья реки Днепра. О турецкой крепости на реке Дон в указе не упоминалось ни слова.

Глава третья
ПОХОД

Русское царство уже более полугода скрыто вело подготовку к возобновлению военных действий на южных рубежах против Высокой Порты и Крымского ханства. Принципиальное решение о подготовке к войне было принято на всех уровнях: Первым Царём Иваном Алексеевичем, Вторым Царём Петром Алексеевичем и Боярской думой.

С осени дьяками Разрядного приказа рассылались грамоты всем разрядным и городским воеводам о проведении сбора ратных людей и готовности к выступлению в поход.

27 января 1695 года Большой воевода Белгородского приказа боярин Шереметев Борис Петрович встретил в дороге, надеясь к обеду быть дома, в Белгороде.

Воевода с удовлетворением наблюдал слаженную работу ямских станций, и ему отрадно было видеть, как ямские тройки с вихрем проносятся по дорогам, как отчаянно и задорно свистят ямщики.

Проводимые реформы в стране коснулись и Ямского приказа, он был ликвидирован, а его функции отошли Стрелецкому приказу. Но это не отразилось на работе ямщиков: их всё так же тщательно отбирали, принимали сильных, выносливых, трезвых и ответственных, давали им льготы по уплате государственных податей, выделяли землю под строительство домов, выдавали жалование. Поступая на службу, ямщики обещали в кабаках не пропиваться, не воровать, не сбегать с работы, беречь лошадей и имущество; за нерасторопность и другие провинности им грозило наказание кнутом. Вся страна под кнутом!

Борис Петрович улыбнулся, который раз вспоминая уважительное обращение царя Петра Алексеевича, перекрестился: «Слава богу, сильный государь пришёл! С ним можно и в огонь и в воду. Всё сделаю, что смогу, живота не пожалею для него!»

Всю дорогу он размышлял о предстоящем походе, вспоминал предыдущие, намечал первоочередные дела, которые необходимо исполнить по прибытии в Белгород.

От размышлений его отвлекли замедление хода и шум на дороге. Через минуту карета остановилась: лошади сбились с шага, фыркали, ямщики ругались.

Боярин попытался протереть оконце кареты, чтобы посмотреть на местность, но бросил эту затею и требовательно стукнул в дверь: служивый распахнул её, и воевода по ступеньке шагнул наружу, огляделся.

На спуске с холма, перед небольшой дубовой рощей, которая сжала санный путь, двое саней перекрыли дорогу; вокруг суетилось несколько человек, заменяя сломанную пополам оглоблю, а возможности объехать это место никакой не было.

Служивые воеводы кинулись расчищать дорогу, а Борис Петрович использовал нежданную остановку для отдыха от езды.

Ему были знакомы эти места, а впереди уже просматривался его городок: на правом высоком берегу Северского Донца светлым островом выделялась Белая гора с остатками старой Белгородской крепости.

Муравский шлях, по которому двигался воевода, уже закончился и ушел далеко вправо, устремляясь на юг, в Крымское ханство. Вдали вокруг городка рассыпались починки: Стрелецкое, Драгунское, Пушкарное, Казацкое; с запада и северо-запада город подковой охватывал лес, с востока – болота; справа тонкой ниткой вдоль городка протянулась река Везелица.

Воевода пробежался взглядом, рассмотрел Свято-Троицкий собор и перекрестился: «Вот я и дома». И через некоторое время обоз миновал главную проезжую башню крепости Московскую.

Ранней весной 1695 года формирование Крымской большой рати под началом Большого воеводы боярина Шереметева было закончено, полки и соединения сосредоточились на территориях Севского и Белгородского разрядов, а начальники занимались обучением личного состава.

Позднее, в мае, войска соединились в более чем стотысячную армию, которая в начале июня выдвинулась из Белгорода, сопровождаемая длинными обозами с припасами для войск и кормами для лошадей, переправилась через Днепр, двинулась по его правому побережью в низовья реки, к устью, для взятия османских крепостей и исполнения царской воли. Всё шло по плану; всё так, как указывал царь; всё так, как ожидали турки и татары.

1 марта государь Пётр Алексеевич проводил Военный Совет, присутствовали близкие бояре, генералы Гордон, Головин и Лефорт; в комнате находился и Меншиков, незаменимый царёв помощник, его глаза и уши, готовый исполнить любое указание. В строжайшей тайне обсуждались вопросы, связанные с передвижением к устью Дона тридцатитысячной армии для штурма и взятия Азовской крепости.

В укомплектованную армию входили регулярные полки нового строя, в том числе полки московских стрельцов, из которых были созданы три отряда, во главе с генералами Гордоном, Головиным и Лефортом. Главнокомандующий не назначался, а армией руководил военный совет в составе этих генералов: решения военного совета могли быть исполнены только после утверждения их Петром Алексеевичем, который участвовал в походе в качестве бомбардира бомбардирской роты Преображенского полка.

В первый весенний месяц 7 марта из Москвы через Тамбов выступил авангард, сводное соединение с двумя солдатскими и четырьмя стрелецкими полками под командованием генерала Гордона, всего около десяти тысяч человек с орудиями и повозками. Они надеялись скрытно достичь низовья реки Дона, обеспечить там приём основной части Азовской армии и, используя эффект неожиданности, обложить и захватить турецкую крепость Азов.

Генерал Гордон рассчитывал через месяц уже быть в Черкасске, но весенняя распутица внесла в планы свои коррективы.

9 марта 1695 года иностранный купец грек Никон в вечернее время возвращался домой со второго повытья Посольского приказа и Стрелецкого приказа, где оформлял дорожные документы на свой срочный отъезд в родную Грецию; торговлю оставлял на молодого помощника Агафона.

Сегодня утром Никон получил от прибывшего земляка, грека Никоса, весть о тяжёлой болезни матери с просьбой срочно приехать домой и попрощаться. Он сразу же кинулся с подарком к своему знакомому, подьячему Белоухову, и тот пообещал к вечеру выписать ему дорожную грамоту.

Никон уже десяток лет вёл оптовую торговлю в Москве, обрусел, прижился у молодой вдовы стрелецкого пятидесятника Ольги, многие знали и доверяли ему и его товарам.

«Странно, что раньше я ничего не слышал об этом Никосе и не встречался с ним, – подумал Никон. Но, как и все живущие на чужбине, был рад земляку и отнёсся к нему с доверием. Приняв его в доме ранним утром и получив нерадостную весть, Никон, соблюдая законы гостеприимства, завёл разговор о многострадальной Греции и об османах, наводнивших её, но Никос не поддержал его, а на вопрос о сфере его деловых интересов отмолчался. Общих знакомых у них не нашлось, а письмо о тяжёлом состоянии матери, как сказал Никос, он получил в пути, через третьи руки, от земляка, с которым пути разошлись в Речи Посполитой, – тот направлялся в Псков. На этом разговор между ними как-то незаметно скатился к паузам, а вскоре гость попрощался и, торопясь, покинул их дом, отказавшись отобедать.

Темнело быстро, сумрак вперемешку с туманом заполнил город, где-то уже стучали молотки и трещотки сторожей. Никон задумчиво шёл по улице. Мысленно он был уже в дороге – решил ехать пусть по опасному, но наиболее короткому пути: через Воронеж и далее до турецкого Азова, а там морем до Стамбула и Афин.

Никон рассчитывал, что пока доберётся до Воронежа, ледоход пройдёт, реки очистятся ото льда, он найдёт попутчиков и с ними рекой спустится к Азову.

В Стрелецком приказе он успешно оплатил подорожную до Воронежа – специальный документ на пользование казенными лошадями и повозкой на ямских станциях. Все проблемы по проезду им разрешены, осталось только на станциях оплачивать ямщикам за прогоны. А там как Бог даст!

«Хороший человек этот подьячий Белоухов, вошёл в положение, быстро подготовил документы. Конечно, помог отрезок материи, но как без этого», – озабоченно размышлял Никон, ощупывая завёрнутые в тряпицу письмо от матери, выписанные дорожную грамоту и подорожную, свернул в проулок стрелецкой слободы: до угла дома вдовы Ольги оставалось пройти ещё три дома. Краем глаз он заметил мелькнувшую тень справа, хотел повернуться, но удар в голову опрокинул его наземь.

Ольга заждалась: ужин – запечённые в горшке кусочки рыбы – остыл; несколько раз выглядывала в окно и выходила из избы, ребятишки не дождались, уснули, а Никона всё не было. Прождала ночь, лежала без сна, ворочалась, а утром чуть свет поднялась и решила: пока дети спят, сбегать в лавку Никона и узнать, что с ним произошло.

Выскочила из избы, набросив на двери сверху щеколду. Туманное, раннее мартовское утро хозяйничало на улице, съедая снежный покров и скрывая окружающие предметы; даже поверхность проезжей дороги и пешеходной тропы по обочине можно было увидеть с трудом.

Ольга быстро пошла по тропке в сторону главной дороги, но перед выходом из проулка встала как вкопанная перед неясным, тёмным, расплывчатым очертанием человеческого тела с откинутой ногой, перекрывшей поперёк половину тропинки.

Она сразу поняла – это Никон, боязливо подошла к лежащему на боку телу, правая сторона которого опиралась на забор. Наклонилась, заглянула под шапку: запёкшаяся струйка крови из-под волос с виска пересекала бледное тонкое лицо поперёк, по векам глаз; рука была подвёрнута, белая кисть ладонью вверх выставлялась из-под тела.

Ольга протянула свою руку и осторожно пальцем дотронулась до лба Никона – лоб был холодным, провела ладонью по щеке и почувствовала, что жизнь ещё не покинула это тело. Она быстро выпрямилась и кинулась стучать в двери соседям: выскочили мужики, стрельцы, убедились, что Никон жив, и занесли его в избу Ольги, положили на скамью, раздели.

Через час прибежал ярыжка, потом целовальник, расспрашивали, выясняли; вызванный лекарь обработал рану на голове, сделал перевязку, сказав, что Никон не жилец, и в избе наступила тишина.

Ольга несколько дней не отходила от Никона: протирала его, смачивала губы, пыталась ложкой вливать в него тёпленький куриный отвар, ещё раз вызывала лекаря, помогала и смотрела, как он меняет повязку на голове, чтобы потом самой менять её. Малолетние детишки, мальчик и девочка, притихли и часами жалостливо смотрели на Никона, подходили и ласково гладили по руке: они любили его и считали своим отцом.

Через пять дней заботливого семейного ухода Никон зашевелился, пришёл в себя, сначала непонимающе смотрел на окружающих, но на следующий день, когда память вернулась, попросил пригласить подьячего Посольского приказа Белоухова, а следом и целовальника. Он рассказал им о Никосе, об исчезнувших письме от матери, дорожной грамоте и подорожной для проезда, а также о своих подозрениях: гонец не является тем человеком, за которого выдавал себя: он ни разу не перекрестился, носит особым образом усы и бритую бороду и меньше всего похож на купца. Грек ли он?

К делу подключился Тайный приказ. Установили, что в Москву Никос приехал две недели назад с юга Речи Посполитой, представлялся купцом, жил в заезжей избе, но никто из греков знаком с ним не был.

Глава четвёртая
ПЕРВЫЙ БЛИН КОМОМ

Никос спешил. С раннего утра отправился на ямскую площадку и чуть не опоздал. Хорошо обоз на некоторое время задержался! От него потребовали дорожные документы: подорожную и грамоту Посольского приказа. Никос сделал хороший подарок служивому, торопил, уговаривал, но тот всё равно внёс его в регистрационную книгу как купца, грека Никона из Афин. Ему пришлось сразу же использовать документы этого купца, другой возможности выехать из Москвы не было.

«Правильно, что я вчера днём сходил к брадобрею и убрал усы, – подумал Никос, – усы отрастут, голову бы сохранить! Вон сколько ярыжек вокруг крутится».

Всё было уже позади: он, закрывшись тулупом, полулёжал на сене в ямских санях и дремал, изображая уставшего и убитого горем человека. На каждой ямской оплачивал прогоны, с расспросами не приставали, так как среди ямщиков быстро разнеслась весть, что грек-купец торопится домой к умирающей матери, надеясь застать её живой. А он внимательно и с любопытством рассматривал окружающую местность, отмечал особенности, которые не каждому бросались в глаза: он видел, как аккуратно и широко, на три сажени, а в лесах, многократно шире, расчищена главная дорога; рассматривал многочисленные обозы; заметил в лесных массивах вдоль дороги «засеки», которые являются преградой для конницы.

Никос проехал по южному тракту от Москвы через Серпухов в Тулу, далее: Ефремов – Елец – Тешев – Хлевное и прибыл в Воронеж поздно вечером 21 марта. И вовремя: уже на следующий день по дорогам потекли ручьи, а к обеду проехать стало затруднительно.

На Воронежской Заставе, как и в других городах и крепостях, у Никоса проверили документы и отметили подорожную. Всё обошлось. Посоветовали на ночлег устроиться ближе к Лесному двору, в полверсты от Заставы, и дали провожатого.

В это время из Москвы в Воронеж мчались, загоняя коней, трое всадников: целовальник Тихон Бугров с двумя ярыжками, но весенняя распутица, вздыбившиеся реки после зимней спячки, задержала их на неделю.

На заставе Тихон нашёл регистрационную запись о прибытии грека-купца Никона, бросился в заезжую избу на Лесном дворе, потом на торговую пристань. Они опоздали: три дня назад с последним речным льдом вниз по Дону ушли первые два купеческих судна с охраной, которые теперь им не достать. Тихон кинулся к приказному дьяку, к стрельцам, к казачьему атаману, пытаясь найти способ и перехватить в пути торговые суда, но это оказалось невозможным, так как вмешалась весна со своей распутицей; он вынужден был вернуться в Москву.

Никос прибыл в Азов и сразу же направился к коменданту крепости. Его не пускала охрана янычар, но он прикрикнул, приказал вызвать их старшего.

Муртаза-паша щурился на яркое солнце, полулежал на ковре и наслаждался божественным напитком, когда ему доложили о прибытии странного и непростого человека из Москвы, который добивается срочной встречи с ним. Паша в знак согласия кивнул головой, и перед ним с достоинством предстал Никос:

– Уважаемый Муртаза-паша, я янычар Никос, эшкинджи личной гвардии султана, выполняю личное поручение Великого Визиря, счёл необходимым явиться к Вам и поделиться полученными мной сведениями о северных соседях: русские войска выдвигаются не только по Днепру на Очаков. Главная их цель – захватить Вашу крепость, уважаемый паша, и получить выход к морю. Месяц назад из Москвы отправился авангард в десять тысяч во главе с генералом Гордоном через Тамбов в Черкасск для организации осады крепости и встречи основных сил – еще двадцати тысяч ратников. Мне нужна помощь от Вас, чтобы срочно убыть в Константинополь и лично доложить Великому Визирю эти сведения.

Муртаза-паша удивлённо привстал, отставил пиалу, и стал расспрашивать о подробностях полученной информации, но Никос промолчал, только уточнив, что авангард Гордона выступил из Москвы 7 марта и скоро будет в Черкасске. Нужно спешить с укреплением крепости и усилением гарнизона.

Вечером Никос был уже на пути в Константинополь.

30 апреля 1695 года двадцатитысячная армия под руководством генералов Головина и Лефорта и под присмотром первого бомбардира Преображенского полка загрузилась на более чем тысячу стругов, лодок и плотов и из Москвы отправилась в поход, вниз по течению Москвы-реки, по Оке и Волге до Царицына.

Раннее утро 7 июня выдалось туманным и с мелкой изморосью; редкие волны нехотя хлюпали под носом струга. Воинство просыпалось нехотя, влажность подавляла.

Пётр распорядился сыграть подъём раньше принятого времени, и на Волге-реке запели вразнобой рожки, посыпалась барабанная дробь: в скором времени ожидали прибытия к месту разгрузки.

Чуть подул ветерок, солнце осушило туман и подняло настроение. Разгружались несколько дней вперемешку с отдыхом, всё таскали на себе, не подумав заранее об использовании лошадей. Подняли струги на берег, и 11 июня Азовская рать двинулась в путь, в казачий городок Паншин, который расположен на одном из островков реки Дон. На переволоку судов с Волги на Дон ушло три дня: суда поставили на полозья и перетащили с использованием катков – брёвен.

Пётр Алексеевич, осмотревшись в городке, островном Паншине, распорядился организовать в нём главную базу снабжения армии, оставив часть провианта и боеприпасов.

В Петров день, 29 июня, царь Пётр с войском на стругах зашёл в устье реки Койсуг, нижнего, левого притока Дона, прошёл вверх и начал разгрузку на пристани, которую для этих целей построил генерал Гордон.

Несмотря на свои именины и приглашение Гордоном отобедать на виду Азова, царь остался руководить высадкой войск и выгрузкой артиллерии и только после окончания работ, вечером, в сопровождении свиты, прибыл к нему в расположение войск отужинать.

Генерал Гордон встречал царя Петра и генералов приветливой широкой улыбкой и глубоким поклоном, приглашая к столу.

После ужина царь провёл совещание по подготовке к осаде Азовской крепости. Гордон доложил, что поход на Азов перестал быть тайным для турок уже через месяц после выступления первых войск из Москвы.

Сначала в Черкасск пришёл грек-перебежчик и рассказал, что Муртаза-паша, комендант крепости, с начала апреля начал готовиться к осаде города: чистить рвы, стены крепости укреплять дёрном, оборудовать места и расставлять там орудия и батареи, выселять людей с пригородных посадов, а посады сжигать, чтобы увеличить видимость, создав открытое пространство, затруднить скрытные подступы.

А в мае от захваченного в плен татарина стало известно об увеличении войск гарнизона с трёх до шести тысяч человек, о получении из Константинополя новых орудий, пополнении боеприпасами и провиантом, приходе для поддержки с моря трёх боевых кораблей и десятка грузовых судов – фуркатов с янычарами. Сейчас в крепости находился семитысячный гарнизон под командованием Хасан Арслан-бея.

На совете решили рано утром отправить разведку донских казаков, чтобы открыть и разогнать форпосты неприятеля, а Гордон завтра пойдёт ближе к Азову, осадит крепость и перекроет устье Дона.

На следующий день после обеда у Лефорта царь пригласил всех генералов к столу с развёрнутой картой и указал на ней место для нахождения каждого войскового соединения: генерал Гордон проводит осадные работы крепости с юга, генерал Головин на правом фланге от него, а генерал Лефорт на левом. Царь будет в расположении войск Головина Автомона Михайловича, который ещё с малолетства находился при нём комнатным стольником.

16 июля войскам удалось захватить две каменные башни на берегах Дона выше Азова, между которыми были протянуты железные цепи, преграждающие судам выход в море.

Дважды, в августе и сентябре, царь утверждал решения Совета генералов о штурмах крепости, которые оказались безрезультатными.

Пётр Алексеевич понял, что наскоком Азов им не взять, нужна поддержка флота с моря, чтобы ограничить возможную военную помощь, поставки провианта и боезапасов в крепость.

2 октября осада крепости была снята, а в Сергиевом городке, захваченных каменных башнях, был оставлен гарнизон из трёх тысяч стрельцов с воеводой Акимом Ржевским для сохранения отвоёванного плацдарма, чтобы использовать его при следующем походе на Азовскую крепость. Все остальные войска снялись, покинули окрестности Азова и направились через Черкасск и Валуйки на зимние квартиры в Москву.

Поход по Днепру Большой Крымской рати под командованием боярина и воеводы Шереметева оказался более успешен, так как было захвачено и разрушено несколько крепостей, закрывающих устье реки Днепр. Однако и Шереметев вынужден был по указу царя отвести войска в Белгород и Севск, к местам их постоянного расположения.

Царь Пётр Алексеевич, задумав получить выход к Чёрному морю и понимая, насколько важно участие флота во взятии Азовской крепости, распорядился начать постройку судов в Преображенском и в Воронеже, а ещё провести дополнительный набор для пополнения войск и запросить у союзников, Речи Посполитой и Австрии, инженеров для подкопных и взрывных дел.

Возвращаясь в Москву, молодой государь размышлял: «Первый блин комом вышел. Нужен флот: всякий потентат, который только сухопутные войска имеет, одну руку имеет, а который и флот имеет, обе руки имеет».

Глава пятая
НОВОБРАНЦЫ

Конец мая 1695 года в Москве был жарким. Молодые бывшие стрелецкие сотники, а ныне капитаны Василий Ярыгин, Аким Струков и Осип Дуванов вышли от дьяка Стрелецкого приказа Верещагина Павла Ивановича озабоченные полученными грамотами, в которых им предписывалось в кратчайшие сроки сформировать по прибору стрелецкие сотни нового строя. Они постояли у полковой съезжей избы, потом раскланялись и отправились собираться в путь: Струков и Дуванов – к своим семьям, а Ярыгин – ставить задачу стрельцам, десятникам и пятидесятнику, которые последуют с ним в длительный поход. Грамота разрешала ему взять с собой в помощники восемнадцать опытных стрельцов, в том числе одного пятидесятника и пять десятников. Ярыгину предписывалось собрать новобранцев для службы стрельцами по прибору в Новгородской и Псковской стороне; Струкову – на севере, Дуванову – Смоленской и южной стороне.

После трёх месяцев скитаний по городам, деревням и починкам, лесам и полям Василий Ярыгин с частью стрельцов и новобранцев спешил к назначенному месту сбора своей новой сотни – в слободу Крестецкий Ям.

В составе группы молодых, здоровых и сильных новобранцев капитана Ярыгина оказались и братья Матвей и Пороша.

Новый 7204 год от сотворения мира или по новому летоисчислению, незаметно входящему в жизнь, 1 сентября 1695 год от Рождества Христова, люди капитана встретили в дороге, скоро вышагивая ежедневно по тридцать – сорок вёрст на восток.

Матвейка и Порошка были довольны и радовались как дети: всё сложилось так, как задумали. Они вошли в списки по прибору от починка и соседних деревень как братья, однако при записи у подьячих возник спор об именовании, который быстро разрешился капитаном Ярыгиным, и их записали как Петровыми сынами Полонянкиными, а Порошка стал зваться Семёном. Матвейка и Порошка приняли это равнодушно, быстро попрощались с родственниками: братом Фёдором, сестрой Голубой, многочисленными семьями своих тёток, перекрестились на иконы старой родительской избы, по-отцовски, двумя перстами, получили благословение старшего брата Фёдора, собрали необходимые пожитки и с лёгким сердцем покинули родные места. В мыслях они уже были там, в другой жизни, надеясь в скором времени увидеться со своими старшими и любимыми братьями, Андреем и Наумом, которые уже почти два года несли в Москве стрелецкую караульную службу.

Капитан Василий Иванович Ярыгин, довольный своей работой, верхом на сером коне ехал впереди части своей будущей новой сотни; за ним устало, но без жалоб и роптания, шагала серая масса молодых парней и несколько лошадей с подводами, загруженными личными вещами под присмотром опытных стрельцов: он строго выполнил требования полковника и дьяка и прибрал только молодых, не обременённых семьями, юношей и мужиков.

На третий день пути их колонна наконец-то достигла слободы Крестецкий Ям, где крестообразно стекались в одну три большие дороги: из Новгорода, Пскова и Вологды на Москву. В Яме их уже поджидали два десятника – Богдан Булгаков и Фрол Лагунов – с тремя стрельцами и пятнадцатью новобранцами с Вологодской стороны.

Ярыгин осмотрел молодое воинство и распорядился всем отдыхать, приводить себя в порядок и ждать пятидесятника Ивана Секрова с десятниками Петром Фроловым и Осипом Вахрушевым, четырьмя стрельцами и новобранцами из Псковской стороны.

Пятидесятник Секров с людьми пришёл на следующий день, только к обеду; пришлось дать его людям день для передышки.

После двух дней отдыха утром сходили на службу в местную ямскую церковь Святой Богородицы и бодро отправились в дорогу.

В Москву новая сотня новобранцев прибыла через десять дней и разместилась в северной части Стрелецкой слободы, с внутренней стороны Земляного вала, за Яузой. Эта часть слободы пустовала, ожидая новых жильцов; лишь изредка хлопали двери отдельных изб, в которых оставались проживать стрелецкие вдовы.

Среди недели по слободе поползли слухи о проигранной туркам и крымским татарам войне, о тысячах убитых стрельцах. В семьях стрельцов и стрелецких вдов стало сумрачно и тоскливо от тёмных цветов, слёз и хмурых взглядов, однако новобранцы восприняли новости о поражении и гибели части русских войск без особого огорчения: они были молоды и их пока это не касалось.

Вскоре всех молодых стрельцов разбили на десятки и расселили в свободные избы. Капитан Василий Иванович Ярыгин сам занимался распределением новобранцев, особо выделяя обученных грамоте, кровных родственников, соседей и просто ранее знакомых между собой.

Братья Матвей и Семён хотели схитрить и скрыть свою грамотность, чтобы быть в одной десятке, но сделали это неумело и попались на обмане, за что капитан сначала думал наказать, а потом рассмеялся и по просьбе десятника Килина Павла Тимофеевича записал их в десятку последнего.

Павел Тимофеевич был опытным сорокалетним стрельцом: большой, приветливый, уверенный в себе и уважаемый мужик, он ещё при первой встрече понравился братьям, и они открыто радовались возможности быть у него в десятке, жить рядом с ним – он напоминал им отца, их тятю. Разговаривая с десятником и даже просто находясь рядом, братья ощущали надёжность и безопасность, исходящие от него. Однако оказалось, что в слободе у десятника свой дом и семья, а жить им придётся отдельно.

За прошедшие две недели, находясь в дороге, молодые стрельцы уже узнали друг друга и теперь распределённые по десяткам, знакомились ближе, сбивались в тесные группы по интересам, прежнему ремеслу и просто по взаимному мужскому притяжению.

Для новобранцев, впервые увидевших боевое оружие, снаряжение и однообразное обмундирование, с улыбками, а порой и со смехом воспринимавших служебные уставы, поучения десятников и опытных стрельцов, время летело быстро. Переодевшись в повседневную стрелецкую форму – верхний красный кафтан, шапку с меховым околышем, штаны, сапоги жёлтого цвета и надев кушак поверх поясного ремня, на некоторый период они стали серьёзными, не узнавали друг друга и удивлялись всему новому. Особо молодых стрельцов забавляли перчатки с крагами коричневой кожи, другие специальные вещи и предметы, которых в обычной жизни не видели и не использовали. Позднее они получили цветное платье для парадов и праздничных дней, а также вооружение и снаряжение: новые винтовальные пищали, сабли, пики, портупеи, перевязь, сумки для пуль и пороха; всё это постоянно рассматривали с любопытством, примеряли и расставляли в стрелецких закреплённых избах по определённым местам и полкам.

Сразу же после размещения в слободе новой сотне были выданы два барабана и братское сотенное знамя: теперь стрельцы часами ходили строем со знаменем и под барабанный бой.

Капитан Ярыгин в своей сотне одним из барабанщиков назначил самого молодого, весёлого и смешливого Стёпку Нестерова из десятка Килина и не ошибся: тот быстро освоил барабанную дробь и забивал всех других барабанщиков. Вскоре весть об умелом барабанщике из сотни Ярыгина дошла и до полковника, который, послушав Стёпку, прослезился и приказал выдать ему новую широкую, расшитую кожаную ленту для подвески барабана.

За два месяца новобранцы сотни превратились в бравых стрельцов, гордившихся своей выправкой и молодостью: в красочных кафтанах, подтянутые и задорные, с энтузиазмом познавали они на снежных площадках команды парадного и походного строя; изучали винтовальные пищали, стрельбу из них, сабельный бой и боевые приёмы. Начальники рассказывали им о стрелецкой военной тактике и караульной службе, с каждым неоднократно беседовали о поведении; потребовали и взяли обязательства и клятвы о соблюдении Устава стрелецкой службы и верности. Сотня готовилась к выполнению караульных задач.

21 ноября 1695 года был устроен общий смотр, по завершении которого полковник поблагодарил всех за службу, особо он был доволен успехами в обучении строю новых сотен капитанов Василия Ярыгина, Акима Струкова и Осипа Дуванова. Полковник был рад, что в точности исполнил царское указание и перестроил полк по новому строю: теперь в нём было, как и предписывалось, десять сотен (рот) и более тысячи человек.

На следующий день после строевого смотра полковнику пришло распоряжение отправить три новые сотни в Воронеж, где сводятся несколько сотен стрельцов из разных полков для несения охранной и караульной службы при строительстве новых судов российского флота. Полковой дьяк незамедлительно отправил денщиков за капитанами Ярыгиным, Струковым и Дувановым и передал указание о переводе их сотен в Воронеж.

Капитан Ярыгин, не теряя времени, передал приказ пятидесятникам и десятникам и велел собраться ранним утром в съезжей избе для обсуждения похода.

Барабанщик Стёпка Нестеров целый день сегодня толкался в полковой съезжей избе, исполнял отдельные поручения, убирался и в конце дня невзначай услышал разговор о переводе сотни в Воронеж. Он замер и дёрнулся было бежать в свою избу и поделиться новостью с Матвеем и Семёном, ставшими ему близкими друзьями, но дождался, дотерпел до завершения дьяком работы и разрешения идти домой.

Семён расположился за столом и подправлял кожей лезвие небольшого охотничьего разделочного, почти детского ножа, подарка от отца, с которым никогда не расставался; Матвей сидел в углу и, довольно улыбаясь, смотрел на брата:

– Скажи, Сёмка, а ты тятину нагрудную иконку не потерял?

– Нет, она всегда на груди. Я берегу её.

– Я тоже не снимаю, – ответил Матвей. – А ты видел…

В этот момент дверь избы широко распахнулась, вихрем влетел Степан и, не видя Матвея, кинулся на лавку прямо к Семёну.

– Сёмка, что я сейчас узнал… – и, не выдержав, выпалил: – через три дня мы отправимся в Воронеж, где корабли строят!

Матвей выскочил из своего угла:

– Не врёшь?

– Вот тебе крест, – перекрестился Стёпка, – своими ушами слышал, как дьяк Верещагин зачитывал грамоту капитану и сказал, чтоб через три дня нашего духу в Москве не было. Полковник серчает: только собрал три новые сотни, а их у него забрали. Завтра узнаете. В Воронеже караул будем нести! А там татары да степняки рядом. Вот, и у нас дела начнутся!

Матвей и Семён переглянулись и быстро стали собираться. Стёпан растерялся:

– Вы куда?

– Нам нужно срочно к дядьке Килину. Айда с нами. Отпросимся в Стрелецкую слободу на Большую улицу у Калужских ворот повидаться с братьями.

Накинув кафтаны и шапки, они втроём скорым шагом направились по улочке слободы к избе десятника Килина.

Павел Тимофеевич уже отужинал и сидел за столом, разбирая свечные огарки, думая завтра поменять их на пару свечей. Рядом сидела дочка, отроковица Пелагея, пытаясь как-то помочь отцу, но больше мешала и дурачилась. Пелагее только что исполнилось тринадцать лет, но уже видны были её женская стать и внешняя привлекательность: светлоликая, с выразительными карими глазами и яркими девичьими губами, густыми соломенными волосами, сплетёнными в косу, она невольно вызывала улыбку и притягивала взгляд.

Несмелый стук в ворота отвлёк их от занятия. Павел Тимофеевич привстал из-за стола, но дочь мгновенно оказалась в его сапогах и кафтане и выскочила открывать дверь вечернему нежданному гостю.

Отпрашиваться у десятника поручили Семёну. Матвей и Стёпка остались за углом соседней избы, а Семён подошёл к двери и стоял, не решаясь стучать. Из-за угла выглянули ребята и начали жестикулировать руками, подбадривая его. Он глубоко вздохнул, перекрестился и осторожно постучал.

Дверь отворилась, Семён рассмотрел стрелецкий кафтан и начал говорить:

– Павел Тимофеевич, это Семён…

Но кафтан взмахнул рукой, приглашая за собой. Семён следом несмело вошёл в избу и, ожидая вопроса, пригнув голову, топтался у порога. Поднял глаза и, увидев смешливую девчонку, от которой невозможно было просто так отвести глаз, забылся во времени и пространстве.

– Семён, случилось что? – спросил повторно и нетерпеливо, повысив голос, десятник. И добавил, обращаясь к дочери: – Не балуй, Полька! Иди к себе.

Семён пришёл в себя:

– Павел Тимофеевич, мы с Матвейкой и Стёпкой перед походом в Воронеж хотели отпроситься в слободу на Большую улицу у Калужских ворот, со своими братьями повидаться. Отпустите нас завтра втроём. Мы быстро: туда и обратно!

– Семён, ты Устав забыл: отпустить за пределы слободы своего стрельца может только сотенный капитан. Откуда узнал о походе? – удивлённо спросил десятник, но тут же отмахнулся: – Завтра пораньше подходите к съезжей избе, у капитана отпроситесь.

Семён замялся, смущённо начал переваливаться на ногах, не зная, как ответить и что делать дальше.

– Тятя, а ты других поспрашивай. Там за углом ещё двое стоят, – высунулась из-за печки и бросила Полька.

– Не балуй, сказал, – пресёк её отец, и она мгновенно спряталась. – Полька, иди-ка сюда, – вдруг позвал он.

Пелагея осторожно вышла из-за печи, свет от свечки охватил её, в цветастом сарафане, тонкую и светлую. Семён бросил на неё быстрый взгляд и смущенно потупился.

– Чего, тятя?

– Сходи-ка к тётке Марфе, пусть мать домой уже идёт. Целый вечер там сидит со своей вязкой. Да, Семёна проводи.

И к Семёну:

– Иди к себе: утро вечера мудренее.

Семён продолжал смущённо топтаться рядом с порогом, не зная, что предпринять: то ли ждать, то ли выходить из избы. Поднял голову, хотел спросить десятника, но встретился с девичьим взглядом и задохнулся: перед собой он увидел статную девицу – девчонку в ярком платке, укороченной меховой шубке, покрытой коричневым сукном и в валенках.

Павел Тимофеевич с усмешкой внимательно посмотрел на застывшего в смущении Семёна, перекрывшего собой входную дверь, окинул взглядом неожиданно присмиревшую дочь и бросил:

– Идите.

Семён поклонился, быстро толкнул дверь и, освобождая проход, оказался на улице. Девчонка, торопясь за ним, шумно хлопнула дверью и спросила:

– Так тебя Семёном зовут? А меня Пелагеей. Тятька у меня хороший.

– Угу, – промямлил Семён, не смея поднять взгляда на неё.

– Ты приходи ещё к нам, – смущённо произнесла Полина, – мамка блины и рыбу на этих днях будет печь, а то скоро пост.

– Угу, – повторил Семён и бросился к друзьям, стоящим у соседней избы.

Утром чуть свет Семён, Матвей и Степан стояли в сторонке от съезжей избы и ждали Ярыгина. Десятники и пятидесятники сотни собрались быстро, и сразу же появился капитан, которого перехватил десятник Килин. Он что-то обстоятельно рассказывал сотнику, потом взмахом руки призвал стрельцов: Ярыгин объявил им, что они сегодня могут сходить к братьям, но засветло, к ужину должны быть в слободе и доложить о возвращении десятнику.

Друзья радостно кинулись собираться в город, но Килин остановил Семёна:

– Завтра в обед зайди ко мне домой.

У Семёна искоркой блеснули глаза, он глубоко поклонился Павлу Тимофеевичу и бросился догонять друзей. Матвей спросил его:

– Сёмка, что дядька Килин сказал?

– Да, так, чтоб не баловали, – уклонился он от ответа, глубоко пряча радость.

Десятник Килин внимательно и задумчиво смотрел вослед убегающему стрельцу: «Хороший малец. Эх, молодость, молодость!»

Глава шестая
ТУРЕЦКИЙ ЛИС

Янычар Никос, одабаши личной гвардии султана, нежился на коврах в каюте торгового корабля, направляющегося из Константинополя в Констанцу: прекрасный напиток, прекрасная танцовщица Лейла; сегодня ему ещё можно отдохнуть, а завтра будет уже по-другому.

За многолетнюю янычарскую службу у великого визиря он привык ко всему, не удивлялся переплетению жизненных путей и нежданным поворотам судьбы, не раз был ранен и не раз убивал. В начале пути он был совсем юным, тем волчонком, который был оторван от семьи и со всеми бился за свою жизнь: «Только бы выжить!» – эта мысль всегда звучала в его голове. Он видел, как рядом погибали либо исчезали в неизвестности такие же, как он, греческие, армянские, грузинские, болгарские, сербские, русские мальчишки, юноши и молодые мужчины, так и не ставшие воинами-янычарами. А он стал. И теперь может многое. Никос довольно улыбнулся: «Служу у самого великого визиря, выполняю его личные поручения и уже стал одабаши, капитаном! Семьи нет и быть не может, но рядом, в качестве сестры, такая танцовщица из гарема самого султана! Красавица! Жалко, что только для дела!»

Никос, прикрыв веки, вспомнил многочисленные дни и ночи при дворе султана в Константинополе и передёрнул плечами. Лейла почувствовала его, перестала танцевать, опустилась на колени рядом на ковёр и замерла, ожидая его реакции. Никос, не открывая глаз, взмахнул ладонью в направлении выхода; она осторожно удалилась, прикрыв двери каюты. А он расслабился, лежа на спине, вытянулся и затих; мысли потекли медленно и размеренно.

В Османской империи было неспокойно. Прошлой осенью Никос получил задание для поездки в Россию от великого визиря Али-паши при султане Ахмеде Втором, а докладывал о результатах великому визирю Мехмед-паши при султане Мустафе Втором. Султан Ахмед Второй умер, а великого визиря Али-паши казнили.

Великий визирь в Османской империи являлся главой правительства и фактическим главой разведки и контрразведки, так как ведал международными делами государства, передав некоторую часть внутренних функций управителям султанского двора, главам белых и чёрных евнухов, которые имели сеть своих осведомителей среди слуг и других подчинённых лиц, подсматривающих и подслушивающих друг за другом.

«Слава аллаху, что я покинул этот гадюшник!» – мелькнуло в голове у Никоса.

Он был профессиональным лазутчиком, учителя постарались: у него в арсенале были знания нескольких языков, владение разными видами оружия, умение преображаться и лицедействовать. Ему вторично дали задание получить информацию о планах русского царя и его союзников на южных рубежах, в Крыму и на нижнем Доне, после неудачной попытки захвата Азова. Никос выбрал длинный, но надёжный путь в Россию, не торопился, чтобы получить правдивую легенду, а не так, как в прошлой поездке, когда он с большим трудом оторвался от ищеек Преображенского тайного приказа, целовальника и ярыжек, используя документы купца-грека, которого пришлось ликвидировать.

Сейчас Никос с Лейлой направлялся в Вену. Он представлялся торговым представителем созданной османами в Вене торговой компании, действующей в интересах разведки, для сбора информации через служащих в Восточной Европе; а она – его любимой младшей сестрой. Из Вены они направятся во Львов и дальше, через Смоленск в Москву. Ехать парой в Россию им предложил сам великий визирь, так было безопасней: последнее время Посольский и Тайный приказы Московии начали активно работать против них и уже задержали нескольких человек, в том числе и с заданием на устранение молодого царя Петра Первого.

Вернутся в Вену, и их дороги разойдутся: он будет заниматься торговой компанией, осваивать новые направления, устанавливать и приобретать новые источники информации – так обещал ему великий визирь, а она вернётся в гарем, и её выдадут замуж за какого-нибудь плюгавенького чиновника.

В Констанцу торговый корабль прибыл на рассвете. На пристани Никос нашёл ожидавшую их карету с двумя молодыми янычарами-кучерами, их будущими помощниками в Вене, и сразу же распорядился об отъезде.

В Вену прибыли в конце октября, в один из осенних дождливых дней, разместились на постоялом конспиративном дворе, принадлежащем «Восточной компании». Постоялый двор был переполнен богатыми путешественниками, купцами и другими состоятельными людьми, которые навряд ли догадывались об истинном использовании многочисленных помещений, приспособленных для тайных встреч, бесед и инструктажа работников торговой компании и, по совместительству, информаторов великого визиря османов. Здесь же крутились толпы мошенников, женщин лёгкого поведения – всех тянуло к приезжим, богатым и щедрым купцам и путешественникам.

На постоялом дворе было выделено место для содержания лошадей и комнаты для проживания обслуживающего персонала и помощников, где и устроились молодые янычары. Они останутся в Вене ожидать Никоса и изучать город и местные обычаи.

Гостям из Константинополя на постоялом дворе предоставили трёхкомнатный номер с двумя спальнями; Никос и Лейла устали после длительной дороги, давила слабость, клонило в сон, и они без ужина разбрелись по спальням.

Утром Никос оставил Лейлу одну, разрешил ей прогуляться с янычарами и покататься на карете по городу, а сам пешком, для уточнения их легенды и получения дорожных и личных документов прикрытия, а также согласования времени отъезда из Вены, направился в «Восточную компанию», которая находилась рядом. Одетый на европейский манер, чисто выбритый, аккуратный и подтянутый, излучающий уверенность и состоятельность, Никос, переспрашивая тихим голосом на греческом либо на немецком языках, нашёл нужное помещение, осторожно осмотрелся, по-хозяйски толкнул дверь и зашёл внутрь.

Лейла плохо помнила свои детские годы, порой в памяти всплывали отдельные расплывчатые картины: то улыбающейся молодой русой женщины, наверное, матери, то какой-то равнинной местности с речкой и берёзками, то горящие дома и связанные страдающие люди.

Непродолжительное время она жила у старика турка, купца, прислуживала ему, а когда подросла, он отвёл её в гарем. Она помнит, как первый раз переступила порог гарема, как было стыдно, когда её осматривали повитуха и доктор, как следили за ней в комнате и наказывали за ошибки и проступки.

Ей поменяли имя: была Люба, стала Лейла, а потом поселили в одну из многочисленных комнат гарема вместе с такими же, как и она, разными и юными. В комнате их было четверо и старшая, опытная женщина в возрасте. Все они не были мусульманками, а представляли разные культуры и религии.

Лейла, как и другие, была джарийе, рабыней. Её обучали основам ислама, языкам, тюркской культуре, литературе, искусству стихосложения, вышиванию, музыке, танцам и многому другому. Сначала учила турецкий язык, потом – Коран и грамоту, одновременно изучала дворцовый протокол, этикет и правила хорошего тона. И преуспела в этом. Она поняла главное: гарем – это дом султана Османской империи!

Она не знала своих предков, но знала своё будущее, к которому её готовили в гареме. Молодая и красивая, получив достойное образование, она стала одной из одалык, проживала в гареме на полном обеспечении и имела повышенное жалованье, но это не радовало её. Султан был мудр и для своих чиновников, которых воспитывал с раннего возраста, растил в гареме будущих жен! Он хотел, чтобы его служащие, куда бы он их ни направлял, не обрастали родственными связями с местным населением из-за своих жён, а сохраняли ему личную преданность.

Лейла была ещё молода, но внимательно всматривалась в окружающую жизнь, знала о своём положении в ней, понимала, что ожидает её по возвращении из этой поездки: получить в жены воспитанницу гарема было очень почётно, так как к этому прилагалось богатое приданое.

Но она также всегда знала, что ее родина за морем, на севере, и тайно, в душе, стремилась туда. Эту возможность, увидеть родную сторону подарил ей Аллах руками Великого визиря, его выбором и распоряжением!

В Москве стало морозно. Утром купец Никон по торговым делам зашёл в гостиный двор у торговых рядов. Более полугода прошло с момента нападения на него, и каждый раз, приходя сюда, Никон вспоминал об этом: здесь он встретился и познакомился с греческим купцом Никосом, который чуть было не погубил его.

«Спасибо Ольге, выходила меня! – с нежной благодарностью подумал Никон о своей жене. – Слава Богу, и с матерью все обошлось, жива и здорова!»

После выздоровления он обвенчался с Ольгой и был доволен своей жизнью.

Никон сидел в углу, ожидая своего помощника Агафона. Его внимание привлекла выходящая пара молодых людей, одетых по европейскому стилю, вероятно, недавно прибывших из Европы: приятная девица, стройная и изящная, славянской наружности, мужчина – высокий, крепкий и смуглый… Сердце Никона бешено забилось – он узнал его и невольно продвинулся дальше, в угол, опустил голову на грудь, проводив пару глазами. Он помнил наставления целовальника Бугрова и постарался не выдать себя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.