# Лэндон и Шей. Разбитые сердца

Бриттани Черри

Шей Гейбл ненавидела меня до глубины души. И я её тоже. Всеми силами мы старались избегать друг друга. Но однажды наступил день, когда всё изменилось. Мне бросили вызов. Всего лишь глупое пари. Заставить Шей влюбиться в меня и не полюбить её самому. Я думал, что легко выиграю спор. И уж точно не проникнусь глубокими чувствами. Но всё пошло не так, как я планировал. Шей заставила меня жаждать того, о чём я и не мечтал. Любви. Счастья. Её. Чем больше времени мы проводили вместе, тем ближе она подбиралась к тёмным уголкам моей души, которые я никогда никому не показывал. Игра между нами превратилась в реальность. Чувства смешались. Но вы знаете, как говорится… В любви, как и на войне, все средства хороши. Особенно разбитые сердца.

© Солдатова П.И., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

> Каждому,

> кто когда-либо чувствовал себя одиноким:

> положите руку на свое сердце.

> Чувствуете?

> Оно все еще бьется.

> Это – для вас.

> «Я люблю тебя так, как любят нечто неясное,
> В потаенном уголке меж душой и тенью»

> – Пабло Неруда, 17 сонет


## 1

Старшая школа. Выпускной класс

2003

Лэндон

Я никогда не хотел быть чудовищем, но время от времени задавался вопросом – могут ли некоторые люди рождаться такими? С тьмой, просочившейся в их кровь и заполнившей их души?

Мое имя было прямым доказательством того, что я должен был стать хорошим человеком.

Я принадлежал к весьма выдающемуся роду. Моя мать назвала меня в честь дяди Ланса и дедушки Дона – величайших из известных мне людей. Имя Дон означает «благородный», а Ланс – «слуга». Имена им вполне соответствовали. Оба принимали участие в войнах. Пожертвовали своей жизнью и разумом ради других людей. Они с готовностью отдавали себя окружающим, позволяя пользоваться своим великодушием, – до тех пор, пока от них самих ничего не осталось.

Сочетание этих имен должно было превратить меня в благородного слугу этого мира, но я оказался совсем другим. Если бы большинство моих одноклассников спросили о том, что означает мое имя, они, вероятно, ответили бы: «козел». Вполне справедливо.

Я совсем не похож на своего дедушку или дядю. Я позорил их память.

Я не понимал, почему в моей душе так много тьмы. Не знал, почему я так озлоблен. Я просто видел, что я такой.

Я был козлом, даже когда мне этого не хотелось. Теми немногими людьми, которые мирились с моей неуравновешенностью, были мои друзья и Моника – девушка, которую я упорно старался вычеркнуть из своей жизни.

Во мне не было ничего благородного или галантного. Я обращал внимание только на себя и на тех, у кого хватало смелости называть меня своим другом.

Я ненавидел себя. Ненавидел то, что я не был хорошим человеком. Я не был даже порядочным. Я делал много ужасных вещей, узнав о которых и Ланс, и дедушка Дон перевернулись бы в гробах.

Почему я был таким?

Хотел бы я знать.

Мой разум представлял собой запутанную головоломку, и я не понимал, как собрать ее воедино.

Утром, после нескольких бестолковых уроков, я направился в столовую и взял свой обеденный поднос. Выпускной класс. Еще один семестр, и маленький городок Рейн в штате Иллинойс останется в прошлом.

Я подошел к столику и скривился, увидев сидевшую за ним Монику. Я попытался незаметно улизнуть, прежде чем меня заметит Грейсон, Хэнк или Эрик, но Моника уже вовсю махала мне рукой.

– Лэндон! Принеси мне молока – обезжиренного, – приказала она своим высоким голосом.

Я ненавидел этот звук. Она разговаривала как банши[1], и я мог поклясться, что мне не раз снились кошмары, в которых эта девушка выкрикивала мое имя.

Я не помнил, чтобы раньше ее голос раздражал меня так сильно. Всякий раз, когда мы оказывались вместе, я был пьян или под кайфом. Мы давно знали друг друга. Моника была моей соседкой, и ее жизнь была такой же запутанной, как и моя. Я страдал от своих демонов, в то время как у Моники имелся полный набор собственных проблем.

Когда наша жизнь становилась особенно невыносимой, мы занимались сексом, чтобы ни о чем не думать. В нашей связи не было ничего романтического. Честно говоря, мы друг друга недолюбливали, – и именно поэтому наши отношения меня устраивали. Я не искал девушку и не нуждался в эмоциональной связи. Мне просто нужно было время от времени перепихнуться, чтобы отвлечься от своих мыслей.

Какое-то время это работало – до тех пор, пока я не решил отказаться от алкоголя и наркотиков.

С тех пор как я перестал употреблять, Моника наговорила по этому поводу много гадостей.

– Ты нравился мне больше, когда был под кайфом, – заявила она в последний раз, когда мы занимались сексом.

Мой ответ не заставил себя ждать:

– Твой рот нравился мне больше, когда был занят моим членом.

Даже это было ложью. Мне не нравился секс с Моникой. Я просто убивал время. Она занималась сексом так же, как девушки в порно, и в теории это должно было быть потрясающе. На деле – слишком много слюней и беспорядочных движений. Время от времени мне приходилось доводить себя до финиша собственными силами.

В ту ночь, когда я сказал об этом Монике, она дала мне пощечину. Кожу обожгло, щека мгновенно покраснела. Это стало напоминанием о том, что я все еще жив, все еще способен чувствовать, хотя на месте моего сердца давно была сухая льдина – замерзшая и враждебная к любому, кто пытался удержать меня рядом.

Моника сказала, что не станет трахаться со мной, пока я не накурюсь.

Следовательно, эти катастрофические отношения официально закончились – по крайней мере, для меня.

Она этого не поняла. Я пытался избавиться от нее уже какое-то время. Но, как преданный пес, она снова и снова появлялась в моей жизни – в самые тяжелые времена.

– Ты уже под кайфом? У тебя обострение? Хочешь кончить мне на сиськи?

В тот момент Моника была последней, с кем я хотел иметь дело, но я знал, что, если не сяду рядом, она станет вопить еще громче.

Я поставил поднос на стол и приветственно кивнул.

– Какого черта? Где мое молоко? – спросила она.

– Я тебя не услышал, – сухо ответил я.

Она потянулась и взяла молоко с моего подноса, совершенно не думая о том, что я тоже хочу пить.

Ей повезло, что у меня не было сил с ней спорить. Я не спал всю ночь и приберег свой гнев для тех вещей и людей, которые действительно имели для меня значение. Этот список был коротким, и ее имя в нем не значилось.

– Я тут подумала – тебе стоит устроить вечеринку у себя дома в эти выходные, – сказала она, отхлебывая мое молоко.


К счастью, оно не было обезжиренным, так что хоть в чем-то Моника не добилась своего.

– Ты только об этом и думаешь, – ответил я, принявшись за свой обед.

Это была первая учебная неделя после зимних каникул, и я почти с удовольствием отметил, что еда в столовой осталась все такой же дерьмовой. Если в моей жизни и было что-то, что мне действительно нравилось, так это постоянство.

– Говори что хочешь, но на этих выходных ты обязан напиться – это ведь день рождения Ланса. Мы все должны почтить его память.

Я почувствовал, как от ее слов во мне начало разгораться злобное пламя. Она произнесла имя Ланса так, словно ей было не все равно, но единственной причиной было ее желание залезть мне в душу. Уколоть меня. Сделать из меня монстра, которого ей не хватало. Ей казалось, что она может использовать меня в качестве пластыря для своих шрамов, но только в те моменты, когда мои собственные раны свежи и открыты.

Со смерти Ланса прошло чуть меньше года.

Тем не менее мне казалось, что это было вчера.

Я стиснул зубы.

– Не дави на меня, Моника.

– Это почему? Давить на твои рычаги – мое любимое занятие.

– А куда подевались все твои старые папики? Может, лучше займешься ими?

Я тяжело выдохнул, в то время как Моника одарила меня злобной улыбкой. Ей нравилось, когда я упоминал о ее связях со взрослыми мужчинами. Таким образом она пыталась преподать мне урок. Наказать за то, что я ее не хотел. Она спала с каким-нибудь парнем постарше и рассказывала об этом мне.

К сожалению, ее план был идиотским – мне было все равно.

Не считая того, что иногда я жалел Монику из-за отсутствия у нее чувства собственного достоинства.

Моника – классический пример богатой девочки, у которой возникли проблемы в отношениях с отцом. Тот факт, что ее отец полный козел, никак не улучшал ее положение. Когда Моника рассказала ему о том, что один из его деловых партнеров домогался ее во время вечеринки, отец назвал ее лгуньей. Я знал, что она говорила правду – в тот вечер я видел, как она рыдала, закрывшись в своей спальне. Человек не может так плакать, когда ничего не случилось. Оказалось, что это был не первый случай домогательств со стороны партнеров ее отца, но всякий раз, когда она обращалась к нему по этому поводу, он называл ее истеричкой, ищущей внимания.

Поэтому она и стала такой.

Она требовала внимания от мужчин, которые, как утверждал ее папа, никогда ей не интересовались. У нее были ужасные отношения с отцом, поэтому она спала с мужчинами его возраста. Она даже называла их папочками в постели, что совершенно точно нельзя считать нормой.

Однажды она назвала папочкой и меня – я тут же перестал ее трахать. Я не хотел кормить ее демонов, я хотел забыть о своих собственных хотя бы на некоторое время.

Честно говоря, я был рад, что между нами больше ничего нет.

Моника прижала язык к щеке и приподняла бровь.

– Что? Ты ревнуешь?

Она отчаянно этого хотела.

Я не ревновал.

– Моника, ты же знаешь, что мы не вместе, да? Ты можешь делать все что хочешь и с кем хочешь. Мы не пара.

Я хорошо умел объяснять девушкам, что между нами происходит, или, точнее, чего между нами не происходит. Я не вводил их в заблуждение мыслью о том, что у нас получится что-то серьезное, – я сам никогда этого не хотел. В моей голове было слишком много свободного пространства, и я знал, что не способен на настоящие отношения. У меня не было сил быть чьей-то второй половиной – я мог быть только приятелем для секса.

Честно говоря, я бы даже не назвал себя «приятелем». Я не был для них другом – и никогда им не стал бы.

Моника подмигнула мне так, словно я был котом, а она – мышью, которую я пытался поймать. Я винил себя. Худшее, что может сделать сломленный человек, – переспать с другим сломленным человеком. В десяти случаях из десяти это оборачивается катастрофой.

Моника вытащила свой мобильник и начала безостановочно писать сообщения, параллельно болтая о какой-то ерунде. Она говорила о других людях и о том, какие они уродливые, глупые и бедные. Какой бы привлекательной она ни была, Моника являлась одним из самых омерзительных людей, которых я когда-либо встречал.

Но не мне судить. Принимая наркотики, я становился еще большим козлом, чем обычно. Как выяснилось, пока человек под кайфом, его уровень сострадания к окружающим крайне низок. Я сказал и сделал много дерьма – и я был уверен, что однажды карма меня настигнет.

– Ходят слухи, что в субботу у тебя дома намечается вечеринка, – сказал Грейсон, подходя к столу в компании Хэнка и Эрика.

Слава богу. Сидеть наедине с Моникой было кошмаром.

– Ты о чем? – спросил я.

Он помахал телефоном, показывая мне сообщение от Моники. Осознание пришло ко мне. Я был уверен, что аналогичное сообщение было отправлено множеству других людей, и все они собирались прийти ко мне домой на вечеринку. Итак, о чудо – выяснилось, что я устраиваю вечеринку.

С днем рождения, Ланс.

Я слегка отвернулся от Моники и прошептал Грейсону, широко раскрыв глаза:

– Чувак. Она чокнутая.

Он рассмеялся и провел рукой по своим темно-русым волосам.

– Ненавижу фразу «я же говорил…», но… – он замолчал и хихикнул.

С самого первого дня Грейсон предупреждал, что спать с Моникой – плохая идея, но я его не слушал. Я был одним из тех, кто не думает о последствиях. И это быстро сыграло со мной злую шутку.

Моника похлопала меня по спине.

– Эй, я схожу в туалет. Присмотри за моими вещами.

Я пожал плечами, не желая с ней разговаривать. Это было почти так же утомительно, как домашняя работа. Я бы с удовольствием предпочел общению с Моникой математические уравнения, но выбора у меня не было.

Когда Моника выходила из столовой, вошла Шей, и мне показалось, что все мои внутренности свернулись в узел. Уже год этот узел образовывался в моем животе всякий раз, когда я видел Шей Гейбл. Я не знал, что именно означало это чувство и имело ли оно хоть какое-то значение, но, черт возьми, это чувство все-таки было.

Наверное, это газы, говорил я себе.

Я ненавидел Шей Гейбл.

Это я знал наверняка.

Я знал ее уже много лет. Она была на год младше меня, а ее бабушка была нашей домработницей и иногда приводила с собой Шей – когда ее родители не могли за ней присматривать.

С первого дня нам не удалось найти общий язык. Знаете, как люди заводят мгновенную дружбу? Так вот у нас с Шей возникла мгновенная ненависть. Я ненавидел ее правильность. Даже в детстве Шей никогда не хулиганила. Она всегда получала хорошие отметки, с легкостью заводила друзей. Она не прикасалась к наркотикам и не пила на тусовках. Вероятно, перед сном она молилась и целовала свою бабушку.

Маленькая Мисс Совершенство.

Больше похоже на Маленькую Мисс Притворство.

Я не купился на ее маску хорошей девочки.

Никто не может быть настолько идеальным. Ни у кого не может быть так мало демонов.

Мы тусовались в одних и тех же кругах, у нас были общие друзья, но мы были больше чем врагами. В нашей ненависти было нечто комфортное. В какой-то степени это чувство было мне приятно. Ненависть к Шей стала самой постоянной вещью в моей жизни. Она стала наркотиком, за которым я гнался, и с каждым годом я все больше и больше кайфовал от ее пренебрежения. В нашей ненависти была особенная сила, и чем старше мы становились, тем больше я этого жаждал.

Шей выросла такой, какой мечтают вырасти большинство девчонок. Ее тело развивалось так же быстро, как и ее ум. У нее были изгибы во всех нужных местах, сияющие глаза и ямочка на щеке – такая, что при виде ее хотелось, чтобы Шей всегда улыбалась. Иногда я смотрел на нее и ненавидел себя за то, что мне нравилось то, что я видел. В этом году Шей выглядела особенно взрослой. Больше изгибов, большая грудь, большая задница. Если бы я не ненавидел ее так сильно, я бы думал только о том, как затащить ее в постель.

Она была не только красивой, но и умной. Она была лучшей в старших классах. Безупречное сочетание ума и красоты – хотя ей я об этом, разумеется, никогда не говорил. В ее представлении, мои мысли о ней были полны отвращения, но иногда я тайком наблюдал за ней. Иногда я слушал, как она смеется с подругами. Я изучал ее, как она изучала людей вокруг себя, – так, словно они были искусством, а она пыталась понять, как и почему они были созданы. Она все время записывала что-то в блокнот – как будто вся ее жизнь зависела от слов на этих страницах.

Я знал только одного человека, который записывал свои мысли так же упорно и тщательно, как Шей. Должно быть, она заполнила ими уже сотни блокнотов.

Моника остановила Шей. Вероятно, чтобы пригласить ее на вечеринку.

Зачем ей ее приглашать? Все знали, как сильно мы с Шей презираем друг друга. Снова эта Моника. Она настолько погрязла в своем дерьме, что не замечала проблем окружающих. А может, она пригласила Шей, чтобы просто позлить меня. Это было одним из любимых занятий Моники.

Шей со своими лучшими подругами, Рейн и Трейси. Рейн была и моей подругой как минимум потому, что она встречалась с Хэнком – моим хорошим приятелем. Рейн была главной заводилой в любой компании. Если вам хочется посмеяться, то в первую очередь стоит обратиться именно к ней. Она часто шутила, что ее назвали в честь города, в котором она родилась, потому что ее родителям было лень придумывать что-то поинтереснее.

– Слава богу, я не родилась в Аксиденте[2], – смеялась она. – Пришлось бы изрядно потратиться на психотерапевта.

Следующая – Трейси. Она была настоящей сахарной поп-королевой старшей школы «Джексон». Если бы вы искали девушку с командным духом, Трейси обеспечила бы его, прибавив щедрую порцию блесток и радуги. В последнее время Трейси пыталась заразить своей яркостью Реджи, но, на мой взгляд, он был не слишком в этом заинтересован. Реджи был новеньким, недавно переехавшим из Кентукки, и большинство девушек были очарованы его южным акцентом. Сказать честно? Он казался мне обычным придурком, который время от времени называл друзей «чел». Я был профессионалом в распознавании козлов.

Рыбак рыбака видит издалека.

Трейси была слишком невинна для такого парня, как он. Она бывала немного раздражающей и навязчивой со своим радужным дружелюбием, но в целом она – неплохой человек. Она никому не желала зла, и именно поэтому такой парень, как Реджи, ей совершенно не подходил. Он съел бы ее заживо, а потом выплюнул так, словно они никогда не были знакомы.

Это то, что делаем мы, плохие парни. Мы вытягиваем все соки из хороших девочек и, насытившись, отбрасываем их в сторону.

Человеком, который и правда подошел бы Реджи, была Моника. Этот союз заключен в самом Аду.

Девочки продолжали болтать, и я знал, что Моника наверняка рассказывает ей о вечеринке, которую я не хотел устраивать. Шей взглянула на меня беспокойным, презрительным взглядом.

Привет, карие глаза.

Если эта девушка и ненавидела что-то больше, чем меня, так это вечеринки, которые я устраивал, – поэтому она взяла за правило никогда на них не появляться. Как только мы встретились взглядами, я отвернулся. Мы редко пересекались, но, когда это случалось, мы обменивались друг с другом короткими репликами. В большинстве случаев они были довольно грубыми. Это было в нашем стиле. Мы соревновались в ненависти друг к другу.

Кроме одного случая девять месяцев назад.

Ее бабушка, Мария, присутствовала на похоронах Ланса и взяла с собой Шей. Они пришли на прием ко мне домой, и Шей застала меня в один из не самых мужественных моментов.

Я бы предпочел, чтобы она не видела меня таким: сломленным, измученным, беззащитным, настоящим.

Кроме того, я бы предпочел, чтобы Ланс не умер, но вы знаете, как это бывает. Желания, мечты, надежды – все это вымысел.

– Ты уверен, что хочешь устроить вечеринку? – спросил Грейсон, понизив голос и оторвав меня от мыслей о Шей.

Другие парни за столом говорили о баскетболе и девушках, но Грейсона это, похоже, не смущало.

– Учитывая, что это день рождения Ланса.

Он был единственным, кто знал о дне рождения моего дяди, и я был ему благодарен. Грейсон был в курсе, потому что обращал внимание на такие вещи. У него была невероятная память, и он всегда использовал ее во благо. Моника знала о Лансе только потому, что собирала любую информацию, которую могла каким-то образом использовать в качестве оружия против своих будущих жертв. Она была полной противоположностью Грейсону.

Я пожал плечами.

– Думаю, лучше провести время с людьми, чем в одиночестве.

Он попытался возразить, но я покачал головой.

– Все в порядке. Мне нужна компания. Кроме того, Моника уже не откажется от этой идеи.

– Я мог бы устроить вечеринку у себя, – предложил он.

Я отказался. Вечеринка дома у Грейсона – совсем не то же самое, что вечеринка у меня. Мои родители были бы недовольны, но быстро остыли бы. Но если бы отец Грейсона узнал о том, что он организовал вечеринку, его наказание было бы гораздо суровее. У мистера Иста жесткая рука, и он не стеснялся использовать ее на своих жене и сыне.

Ему повезло, что я ни разу не видел, как он поднимал руку на моего друга. Он бы быстро ее лишился.

К нашему столу подошла компания девочек, хихикающих, как чертовы школьницы. Не секрет, что многие девушки были влюблены в Грейсона, – так же, как и в меня. Забавно, потому что Грейсон и я были полнейшими противоположностями. Грейсон был святым, я – дьяволом, но, как выяснилось, при дневном свете женщина может любить ангела, а ночью все равно мечтает о грехе.

– Ходят слухи, что в эту субботу ты устраиваешь вечеринку, Лэндон, – протянула одна из девушек, накручивая волосы на палец. – Мы можем прийти?

– Мы знакомы? – спросил я.

– Пока нет, но ты можешь познакомиться со мной на своей вечеринке, – ответила она многозначительным тоном.

Она прижала язык к щеке и демонстративно им подвигала. Боже. Удивительно, что она не залезла мне в джинсы, не выдернула мой член и не начала облизывать его на виду у всей школы.

Было видно, что они младше нас – скорее всего, из десятого класса. Нет никого более озабоченного, чем десятиклассницы. Как будто еще вчера они невинно играли в куклы, а сегодня уже заставляют Барби и Кена трахаться. Я понимаю, почему отцы так беспокоятся о своих дочерях-старшеклассницах. Все это больше напоминает «Girls Gone Wild»[3]. Если бы я был отцом, я бы держал ребенка в подвале до его тридцатилетия.

Я проигнорировал ее провокационный жест.

– Если узнаешь адрес, можешь приходить.

Их глаза загорелись от волнения, и они глупо захихикали, тут же отправившись на поиски адреса. Думаю, если бы они меня спросили, я бы им ответил. В тот день я был в милосердном расположении духа.

– Значит, вечеринка все-таки будет? – спросил Грейсон.

Я откусил сухой сэндвич с куриной котлетой и попытался выкинуть из головы и из сердца мысли о Лансе. Вечеринка мне поможет. Во всяком случае, это неплохой способ отвлечься.

– Ага, – уверенно кивнул я. – Будет.

Я поднял глаза и увидел, как Шей разговаривает с каким-то ботаником. Она всегда занималась подобным дерьмом: любезничала с людьми из всех социальных слоев. Окружающие не просто любили ее; они любили ее любить.

Шей была королевской особой старшей школы «Джексон», но не такой стервозной и токсичной, как мы с Моникой. Мы с Моникой нравились людям, потому что мы их пугали. Но Шей любили потому, что она была… школьной принцессой Дианой.

Именно поэтому я ее ненавидел. Я ненавидел ее беззастенчивую радость, ненавидел сам ее вид – уверенный и счастливый. Ее благополучие раздражало меня до чертиков.

С ее сияющими шоколадными глазами и вечно улыбающимися пухлыми губами она действительно была похожа на принцессу. У нее была гладкая загорелая кожа и иссиня-черные волосы, рассыпающиеся по плечам легкими волнами. Идеальные изгибы ее тела вынуждали меня представлять, как она выглядит без одежды. Проще говоря, Шей была красива. Многие парни считали ее горячей, но я не мог с этим согласиться. Называть ее так было глупо и дешево, потому что она была не просто «горячей». Она была ярким светом. Вспышкой, осветившей небо. Чертовой звездой.

Как бы банально это ни звучало, каждый парень хотел ее, а каждая девушка хотела быть ею.

Она дружила со всеми – до единого. Даже если она встречалась с кем-то, отношения никогда не заканчивались плохо. Расставание всегда проходило мирно. Шей не только выглядела чертовой принцессой, но и вела себя, как подобает королевской особе. Хладнокровная, спокойная, собранная. Сдержанная. Она никогда не уходила, не попрощавшись. Она никогда не выгоняла людей из кружков и клубов. Если она устраивала собрания, то приглашала и ботаников, и музыкантов, и футболистов.

Она не верила в разделение по социальным классам, что заметно выделяло ее на фоне всех остальных. Казалось, что в своем развитии Шей опередила нас на пару сотен световых лет и заранее знала, что статус в старшей школе ни хрена не значит. Она не была одной из частей пазла. Она была недостающим фрагментом в любой головоломке. Ей с легкостью удавалось найти место в мире каждого. И ботаники, и готы говорили о Шей с одинаковыми любовью и восхищением. Для всех она была неиссякаемым светом.

Для всех, кроме меня.

И это меня устраивало. По правде говоря, мне становилось тошно от одной мысли о том, что Шей может относиться ко мне так же, как к остальным, – с добротой и вниманием.

Но я изо дня в день ожидал злобного взгляда ее невинных глаз.

## 2

Лэндон

Раз в неделю мне приходилось встречаться со школьным психологом. Пока все остальные отдыхали на перемене, я должен был сидеть с миссис Леви, чувствуя себя бракованным товаром.

Оказываясь перед кабинетом, я всякий раз жалел, что не напился, – так мне было бы легче справляться с жалобными взглядами миссис Леви. Я часто сожалел о своем отказе от наркотиков и алкоголя. Долгое время это было лучшим способом заглушить свои мысли.

Миссис Леви жалела меня – это было странно. У меня была хорошая жизнь. Я принадлежал к обеспеченной семье и был одним из самых популярных учеников в школе. У меня были хорошие отметки, и я всегда получал все, чего хотел, – сомневаюсь, что миссис Леви могла сказать то же самое о себе.

Короче говоря, моя жизнь протекала довольно стабильно. Со своими взлетами и падениями, как и у всех остальных.

Так что это я жалел ее.

Работая школьным психологом, она, вероятно, зарабатывала гроши, потому что не была достаточно талантлива, чтобы стать настоящим терапевтом. Муж ее бросил, поэтому школьники, приходившие к ней на прием, по всей видимости, были ее единственной компанией. Мы были всей ее жизнью – подростки-засранцы, которые даже не хотели находиться с ней рядом.

Если это не заслуживает жалости, то что тогда?

Я тоже не хотел там находиться, но знал, что, если не приду, родители устроят мне ад. Ну, во всяком случае, моя мама. Отцу было бы наплевать.

Накануне вечером мама оставила мне голосовое сообщение. Она сказала, что хотела бы провести эту неделю со мной и не оставлять меня одного в день рождения Ланса, но не смогла отменить свою поездку.

Я ее понимал. Нельзя просто так взять и отменить поездку с подругами на Мауи[4]. Это было бы неслыханной глупостью. Кроме того, Карен впервые выбралась куда-то после рождения ребенка, Ребекка в кои-то веки смогла отпроситься с работы, а Ким нужно было развеяться после развода.

> «Извини, Лэнд. Я бы хотела остаться с тобой. Я оставила тебе свою кредитку, так что ты можешь заказать еду. Или вызвать повара – его номер на холодильнике. Буду звонить тебе утром и вечером. Высыпайся как следует. Тебе нужен отдых. И не забывай принимать таблетки. Я так люблю тебя, дорогой. Я приеду, и мы поговорим. Я тебя люблю. Пока».

Она всегда говорила «Я люблю тебя» дважды.

Папа ограничился СМС. Его сообщение было гораздо более обнадеживающим.


Отец: Мы, Харрисоны, не слабаки. Выше нос. Ты мужчина.


Да уж, папа.

Если бы за звание «Лучший в Мире Отец» выдавали наклейку на бампер, на BMW Ральфа Харрисона ее бы точно не было.

Я знал, что, если пропущу встречу с миссис Леви, она сообщит об этом моим родителям и мама попытается отправить меня к моему предыдущему терапевту. Меньше всего мне хотелось идти в вонючий, душный кабинет после долгого школьного дня и рассказывать о своих чувствах шестидесятилетнему мужчине, который, вероятно, трахает свою секретаршу во время обеденного перерыва.

Моим любимым видом терапии было играть в Mortal Kombat до полуночи, пить Mountain Dew и запихивать в рот сложенные пополам куски пиццы – привилегии жизни в доме без родителей.

Во всяком случае, в кабинете миссис Леви пахло розами, а на столе стояла тарелка M&M’s с арахисом.

– Итак, Лэндон, – сказала миссис Леви с улыбкой на лице, – как прошла эта неделя?

Она всегда улыбалась, и это казалось мне странным. Для человека, который вынужден иметь дело и с чужими, и с собственными проблемами, она выглядела чересчур счастливой. Возможно, это приносило ей удовольствие – она была любительницей драмы. Наверное, она смотрела документальные фильмы об убийствах в качестве развлечения.

– Так же, как прошлая, – ответил я, сгорбившись в кресле напротив нее.

Ее стол был завален бумагами и фотографиями двух ее племянников. Уверен, что в ее кабинете было больше фотографий этих детей, чем в доме их собственных родителей.

Полгода назад ходили слухи о том, что у миссис Леви случился выкидыш. Люди говорили, что именно поэтому мистер Леви решил ее бросить. После этого ее кабинет стал своего рода алтарем, посвященным ее племяннице и племяннику. Она стала странно одержимой этими детьми, потому что не могла иметь своих собственных. Ее превратили в какую-то одинокую психопатку.

Я никогда не распространял этот слух. Прошлым летом у моей мамы был выкидыш, и это ее сломило. Она никогда не проводила столько времени дома. С одной стороны, было приятно знать, что рядом с тобой кто-то живет. С другой – было невыносимо каждую ночь слышать ее рыдания.

Вам когда-нибудь приходилось слышать, как мир вашей матери рушится?

Это ранило меня сильнее, чем я мог себе представить.

Папа был слишком занят на конференции в Калифорнии, чтобы вернуться домой и позаботиться о жене, так что мы с мамой остались вдвоем в огромном и пустом доме. Я не знал, как, черт возьми, ей помочь. Я не умел утешать людей. Как помочь человеку, который потерял часть себя? Как сказать ему, что все хорошо, когда на самом деле все очень плохо?

Я не знал, как чинить сломленных людей. Если бы знал, то давно починил бы себя. Поэтому вместо того, чтобы разговаривать с ней и кормить ее обещаниями, я каждую ночь сидел возле ее спальни – до тех пор, пока ее плач не сменялся храпом.

Иногда это занимало пару часов. Иногда рыдания затихали с первыми лучами солнца.

Когда ей стало лучше, она села в самолет и снова исчезла.

Я скучал по ней всякий раз, когда она уезжала. Моя мама не была лучшей из матерей, но когда она была рядом, то полностью мне отдавалась. Так, словно материнство было ее единственным и главным предназначением. Кроме того, даже когда ее не было рядом, она не пропускала ни одного звонка – каждое утро и каждый вечер.

С папой все было иначе. Отец мог находиться со мной в одной комнате и не замечать моего существования. А если он и замечал меня, то в первую очередь видел мои недостатки. Тем не менее я все же ценил его присутствие – это лучше, чем ничего. Хотя и это случалось не так часто.

Можно ли судить меня за то, что я мечтал о трагедии, которая смогла бы объединить моих родителей? Мне было слишком одиноко в таком большом доме, как наш. Мой пес, Хэм, был моей единственной компанией. Он наблюдал за тем, как я играю в видеоигры.

– А как ты себя чувствуешь? Ты в порядке? – спросила миссис Леви.

– Я всегда в порядке.

Я хотел, чтобы она сразу перешла к делу, – к главной причине, по которой мы сидели в ее кабинете.

Какие-нибудь темные мысли, Лэндон?

Нет, миссис Леви. Сегодня нет, но на всякий случай спросите меня об этом завтра.

– Да, но впереди еще целая неделя… – начала было миссис Леви, и по ее интонации я понял, на что она намекает.

Миссис Леви говорила о несчастном случае с Лансом. Это заставило ее немного смутиться. Некоторые люди не умеют говорить о тяжелых вещах, и миссис Леви была одной из них.

Она определенно выбрала не ту профессию.

– Все в порядке, – сказал я, выпрямляясь на стуле. – Я знаю, что в прошлом году я был не в порядке, но сейчас все нормально. Время лечит, верно? С некоторых пор мне и правда полегчало.

– Исцеление не имеет временных рамок. Оно занимает столько времени, сколько потребуется.

Что ж, к этому моменту я чувствовал себя героем самого банального и клишированного ситкома о старшеклассниках во вселенной.

Миссис Леви наклонилась вперед и понизила голос на несколько тонов:

– Лэндон, скажи честно, что ты чувствуешь из-за Ланса? Ты думал о нем в последнее время?

Он всегда был в моих мыслях – как сигарета, которая никогда не прекращает гореть. Я чувствовал его искру всякий раз, когда закрывал глаза. Это было моим счастьем и моим проклятьем. Иногда я был благодарен за то, что он жил в моих воспоминаниях. В другие дни я ненавидел его за то, что он оккупировал мое сознание. У него была привычка являться без приглашения в самый неподходящий момент. Вам когда-нибудь приходилось целоваться с девушкой, которую вы пытались затащить в постель уже несколько недель? А что насчет того, чтобы ваш мертвый дядя внезапно всплыл у вас голове, потому что девушка пахла лимонами, а лимонные леденцы были его любимыми конфетами?

Это могло показаться притянутым за уши, потому что девушка даже не ела лимонных леденцов. Она всего лишь пахла лимоном, но мой мозг предпочитал работать по-своему – проводить глупые и неуместные параллели.

– Не-а. Я почти о нем не думаю, – солгал я.

Миссис Леви натянуто улыбнулась.

– Почему мне кажется, что ты лжешь?

Потому что это ложь, миссис Леви. Теперь мы можем продолжить?

– Людям бывает хуже, чем мне. Я не имею права жаловаться.

Я пожал плечами и постучал пальцами по краю подлокотника. Затем мой взгляд переместился на тикающие настенные часы, – сеанс тянулся мучительно долго. Я не хотел говорить о своих чувствах. Я хотел вернуться домой и делать то же, что и большинство других людей, – лежать в постели и переосмысливать каждый аспект своей жизни.

Она нахмурилась.

– Мы не должны сравнивать боль.

А стоило бы. Пора создать рейтинг, определяющий право жаловаться, на основе наших заслуг, степени и длительности страданий. В мире существуют люди, которым нечего есть. Люди, у которых нет семьи, которую можно было бы любить. Черт, ведь прямо сейчас где-то есть человек, потерявший всех своих близких в автомобильной аварии. Типографская краска на их свидетельствах о смерти еще не высохла. Следовательно, разве я имею право жаловаться?

Миссис Леви изучала меня, словно пытаясь понять мою точку зрения или ход мыслей, но она напрасно теряла время. Она могла смотреть на меня с утра до вечера, и у нее все равно не вышло бы проникнуть в мой мозг. Я не впускал людей в свою душу – они не вернулись бы прежними.

– Лэндон, ты же знаешь, что поступок Ланса не имел к тебе никакого отношения, верно? Он страдал от депрессии, с этим очень трудно справиться. Он был сломленным человеком.

Мне хотелось, чтобы она перестала говорить о Лансе так, словно она его знала. Она знала только то, что было написано в его некрологе. Он не был сломленным. Он был моим лучшим другом. Моей семьей. Моим героем. Он и моя мать взяли на себя большую часть моего воспитания, в то время как отец пропадал на работе. Ланс был младшим братом матери, и они были по-настоящему близки. Когда он переехал в наш дом, мы почувствовали, что такое настоящая семья. Ланс научил меня кататься на велосипеде. Он показал мне, как прыгать через лужи. Он научил меня морали и умел заставить меня смеяться.

Миссис Леви не понимала, о чем говорит, но все равно продолжала:

– Его поступок не имел к тебе никакого отношения. Ты это знаешь?

– Ага.

Это тоже было ложью. Мне бы хотелось не связывать тот несчастный случай с собой, но иногда слишком трудно отделить чужую боль от своей собственной. Вот что делает с человеком любовь – ваши сердца превращаются в одно целое. Вы оказываетесь так близко, что не можете отличить их боль от своей.

Я знал, что Ланс страдал от депрессии, и, честно говоря, думал, что я единственный, кто это заметил. Все остальные были слишком заняты собой. Поэтому я винил себя. Я должен был что-то с этим сделать. Я должен был кому-нибудь рассказать. Я должен был оказаться рядом с ним.

У меня закружилась голова, глаза начали слезиться.Мы, Харрисоны, не слабаки. Выше нос.

Он никогда не говорил мне о своей боли, но я замечал это и без слов. Может, потому что я был очень похож на своего дядю.

Он скрывал это так хорошо, словно его фальшивое счастье было щитом, позволявшим держать всех остальных на расстоянии вытянутой руки. Пока никто не знал о его боли, никто не мог по-настоящему его жалеть, а последнее, чего Ланс хотел, – человеческой жалости.

В эту субботу ему бы исполнилось сорок пять.

Я не должен был об этом думать. Я не должен был позволять ему проникать в мой разум. Но, черт возьми, он уже был здесь.

«Прекрати», – приказал я себе, качая головой. Мысли стали слишком навязчивыми, эмоции рвались наружу.Выше нос. Выше нос. Выше нос.

– Ты все еще со мной, Лэндон? – спросила миссис Леви, выводя меня из оцепенения.

Я поерзал в ее офисном кресле и откашлялся. Заботливые люди вызывали у меня дискомфорт.

– Я могу идти? Не волнуйтесь, я передам родителям, что вы проделали большую работу по исцелению моей души.

– Лэнд…

Ее прервал звук школьного звонка. Свобода. Я вскочил со стула, закинул лямку рюкзака за правое плечо и направился к двери.

– Лэндон, подожди, – крикнула она мне вдогонку.

Я оглянулся. Она улыбалась, и чем шире становилась ее улыбка, тем больше я убеждался в том, что она вызвана ее беспокойством и неловкостью.

– Возможно, сейчас тебе стоит найти себе занятие, это поможет тебе справиться. Отвлекись, переключи внимание на что-нибудь интересное – и тебе станет легче. Хорошо?

Ее добрый совет не имел никакого смысла – все это я знал и без ее слов. Мне нужно было нечто большее: то, на чем действительно можно сосредоточиться. Что-то, что позволило бы мне пережить эти адские недели, наполнило мой разум и заставило забыть о том, что моя жизнь – полный бардак.

Мне нужно было отвлечься.

– Увидимся в следующий понедельник, – сказала она мне, но я не ответил.

Одна мысль о предстоящей встрече вызывала усталость. Впрочем, это была не ее вина.

Я устал от всего.

* * *

> Свет обжигает мои глаза – я хочу, чтобы это прекратилось.

> Каждое утро, лежа в постели, я изо всех сил пытаюсь заставить себя встать.

> Я устал.

> Впрочем, у меня нет времени на усталость. Вокруг так много людей, которые рассчитывают на то, что я встану, улыбнусь и буду тем человеком, к которому они привыкли. Это так утомительно. Улыбаться больно, потому что я знаю, что это обман. Я знаю, что за каждой моей улыбкой скрывается хмурый взгляд. Нормально ли это? Неужели так живут все люди? С камнем на душе?

> Тяжело.

> Мне. Так. Тяжело.

> Но я все равно это сделаю.

> Я встану с кровати.

> Я улыбнусь. Я буду смеяться. Я буду тем, кем они захотят, потому что это то, чего от меня ждут. Они ждут, что я буду сиять.

> Даже когда мои огни погасли.

> Л.

## 3

Шей

Мой отец был королем нашего замка, а я – его маленькой принцессой.

Я была его единственной дочерью, что автоматически делало меня его любимицей, но мама все равно не уставала мне об этом напоминать:

– Отец очень тебя любит, но не всегда знает, как это показать.

Это была чистая правда. Мой отец не был хорошим человеком, но в большинстве случаев был хорошим отцом, хоть и не проявлял свою любовь открыто. Он демонстрировал любовь своими действиями и своей критикой. Когда я была ребенком, моя мама училась на медсестру и попросила папу помочь ей с учебой. Он отказал, объяснив это тем, что она должна научиться всему сама, потому что на экзамене ей придется отвечать без него.

Я подумала, что это было беспричинной жестокостью.

Мама не согласилась.

– Он прав. На экзамене я буду одна, поэтому и учить должна без чужой помощи.

Она сдала экзамен, а когда сообщила ему эту новость, в гостиной ее ждало бриллиантовое колье.

– Я знал, что ты справишься сама, – сказал он ей. – Ты способна на все и без моей помощи.

Они любили друг друга. Со стороны могло показаться, что мама любила его больше, чем он ее, но я знала их лучше. Мой отец был сложным человеком. Я не могла вспомнить, когда он в последний раз говорил, что любит меня, но он выражал эту любовь взглядами, короткими кивками и крошечной ухмылкой. Когда он был доволен, он дважды кивал в мою сторону. Когда был расстроен – прожигал меня ледяными голубыми глазами. Когда отец был очень недоволен, он пробивал дыру в стене. Когда ему было грустно, он исчезал.

История любви моих родителей сопровождалась годами испытаний. В молодости отец часто попадал в неприятности, продавая наркотики. Хотя об этом не принято говорить, но в своем деле отец был гением. Он был великолепным продавцом. Мама всегда говорила, что он может продать людям дерьмо, и они будут использовать его вместо шампуня. Какое-то время мы вели довольно роскошную жизнь. Но когда он сам стал употреблять наркотики, все начало рушиться. Худшее, что может сделать наркоторговец, – попробовать свой продукт. Спустя время к наркотикам добавился алкоголь, и он стал еще холоднее, чем раньше. Отстраненным. Жестким.

Жестоким.

Много раз он возвращался домой ночью, пьяный и под кайфом. Иногда он и вовсе не приходил.

Однажды его приятеля застрелили, а сам отец попался копам – это стало поворотным моментом. На несколько лет он оказался в тюрьме.

После того как его освободили, он завязал с торговлей и употреблением.

С тех пор как он вернулся домой, прошло уже больше года.

Год, два месяца и двадцать один день.

Но разве кто-то считал?

Мама ненавидела говорить о прежних проблемах отца. Она вычеркнула эти события из жизни так, словно их никогда не существовало. Зато моя бабушка – мы звали ее Мима – не стала открещиваться от прошлого папы. Она переехала к нам с мамой, как только его посадили. Нам нужна была помощь по дому, и Мима без лишних слов взяла на себя оплату счетов. Честно говоря, я была ей благодарна. Отец всегда был очень холоден, а бабушка – его полная противоположность. Она была теплой, открытой и щедрой. Сердце Мимы сделано из золота, и она изо всех сил старалась окружить заботой тех, кого любит.

Пока мы жили втроем, дом казался таким светлым, таким веселым, таким свободным. В то время я спокойно спала по ночам, не опасаясь за отца. По крайней мере, сидя за решеткой, он не сможет нажить себе проблем. Не погибнет из-за неудачной сделки.

Не секрет, что бабушка и отец часто расходились во мнениях. Когда его освободили, он вернулся в дом, думая, что снова станет главой семьи, но у Мимы была другая точка зрения. Они регулярно сталкивались лбами. Мама изо всех сил старалась восстановить мир. Часто это срабатывало. Мима избегала отца, а отец избегал ее.

За исключением тех случаев, когда вся наша семья собиралась за праздничным столом.

Если и существовало что-то, в чем моя семья была по-настоящему хороша, так это в праздновании важных дат. День рождения мамы – одна из них. Ей исполнялось тридцать два, но я могла поклясться, что она не выглядела старше восемнадцати. Люди часто принимали нас с мамой за сестер – и, черт возьми, ей это нравилось. Я была уверена, что в будущем скажу ей спасибо за эти гены.

Моя кузина Элеонора и ее родители Кевин и Пейдж всегда приезжали на наши семейные застолья. Дядя Кевин был старшим братом отца, но, могу поклясться, что он выглядел по меньшей мере на пять лет моложе папы. Неудивительно – жизнь Кевина была куда менее опасной и авантюрной. Морщины на лице Кевина появлялись не от стресса и переживаний, а от смеха и улыбок.

Мима поставила именинный торт на стол и запела «С днем рождения!» – все начали петь вслед за ней. Мама улыбалась от уха до уха. Она села рядом с папой, и я видела, как его рука нежно сжала ее колено.

Иногда я замечала, как папа смотрит на маму с изумлением в глазах. Когда я обращалась к нему в такие моменты, он качал головой и говорил:

– Я ее не заслуживаю. Никогда не заслуживал и никогда не заслужу. Твоя мать святая, она слишком хороша для меня – и слишком хороша для этого мира.

С этим легко было согласиться. Я с трудом представляла, через какие испытания она прошла из-за папы. Мама никогда не рассказывала мне о таких вещах. Я была уверена, что если узнаю все их секреты, то возненавижу отца, – наверное, поэтому мама мне об этом не говорила. Она не хотела опорочить мое мнение о человеке, который меня воспитал. Но я знала, что любить такого мужчину, как мой отец, было непростой задачей. Нужно иметь сильное сердце, чтобы иметь дело с таким человеком, как он. Мама была очень сильной. Если в моей жизни и было что-то постоянное, так это любовь моей матери. Мне никогда не приходилось в ней сомневаться – так же, как и моему отцу. Она была живым воплощением «любви до гроба» – верной до конца. Она полностью отдавала свое сердце тем, кого любила, даже ценой своих страданий.

Мима принялась резать торт, и Пейдж ей улыбнулась.

– Ты обязана дать мне рецепт торта, Мария. Просто пальчики оближешь!

– Ну уж нет, дорогая. Мои рецепты умрут вместе со мной. Я давно решила, что меня похоронят с моей поваренной книгой, – полушутя ответила Мима.

Я не сомневалась, что она унесет эту книгу с собой в могилу. Мама, вероятно, выкопала бы ее голыми руками, лишь бы еще раз попробовать энчиладас[5] Мимы. И я бы не стала ее осуждать.

Стряпня Мимы была сродни райской амброзии, и я бы наверняка копала землю бок о бок с мамой в поисках секретного ингредиента бабушкиных домашних лепешек.

Когда перед каждым гостем стояла тарелка с тортом, отец встал из-за стола и прочистил горло. Папа не был любителем речей. Он – довольно тихий человек. Мама всегда говорила, что он продумывал каждое слово так долго, что к моменту, когда они наконец-то были готовы покинуть его рот, он не мог произнести ни звука.

Но каждый год на ее день рождения он произносил тост за маму – не считая тех лет, когда его не было дома.

– Я бы хотел, чтобы вы подняли свои бокалы шампанского, – заявил папа, – и газированного виноградного сока. Камилла, ты всегда была светом для этой семьи и для этого мира, и нам невероятно повезло провести с тобой еще один год. Спасибо, что поддерживаешь эту семью – и меня, – несмотря ни на что. Ты мой мир, мое дыхание, мой воздух, и сегодня все мы чествуем тебя. Поздравляю тебя с еще одним оборотом вокруг солнца.

Все веселились, пили и смеялись. Эти моменты были одними из лучших в моей жизни, воспоминания были наполнены смехом и счастьем.

– О, и, конечно же, твой подарок, – сказал папа, выходя из столовой и возвращаясь с маленькой коробочкой.

Мама немного приподнялась.

– Курт, тебе не стоило ничего мне дарить.

– Ну конечно. Открой.

Мама немного поерзала на стуле, так как все взгляды были устремлены на нее. Она категорически не любила внимание. Развернув подарок, она ахнула:

– Боже мой, Курт. Это уже слишком.

– Только не для тебя.

Мама подняла пару бриллиантовых серег, которые ослепительно переливались на солнце.

Мима подняла бровь.

– Они выглядят довольно дорого, – пробормотала она.

Папа пожал плечами.

– Нет ничего слишком дорогого для моей жены.

– За исключением тех случаев, когда ты подрабатываешь уборщиком и почтальоном, – парировала она.

– Как насчет того, чтобы побеспокоиться о собственных финансах, Мария? Со своими деньгами я разберусь сам, – прошипел ей отец.

Вот оно – напряжение, которое жило в нашем доме. Клянусь, всякий раз, когда они ссорились, воздух становился гуще.

– Спасибо тебе, милый, – сказала мама, вставая и обнимая папу. – Они и правда выглядят очень дорого.

– Не беспокойся об этом. Я откладывал деньги. Ты заслуживаешь таких подарков, – сказал он ей.

Мама выглядела так, словно ей было что сказать, но она предпочла оставить свои мысли при себе. В большинстве случаев она выбирала промолчать.

– Что ж! Давайте съедим этот торт, выпьем еще шампанского и продолжим наш праздник.

Тема серег с бриллиантами была закрыта, и я была за это благодарна. Повезло, что в тот вечер у нас были гости, иначе ссора между Мимой и папой не закончилась бы так быстро.

Элеонора сидела за столом с книгой в руках, ее глаза безостановочно бегали туда-сюда.

– Я рада видеть, что ты стала общительнее, Элли, – пошутила Мима, протягивая ей кусок торта.

Элеонора закрыла книгу, ее щеки покраснели.

– Прошу прощения. Я просто хотела закончить главу перед едой.

– Мне кажется, ты всегда пытаешься закончить главу, – сказала я, подталкивая кузена локтем.

– Говорит мне девушка, которая всегда пытается закончить рукопись, – ответила она.

Туше[6].

Единственное, что объединяло нас с Элеонорой, помимо общей ДНК, – наша любовь к словам и историям. Этого было достаточно, чтобы мы стали лучшими подругами.

Присутствие Элеоноры в моей жизни было сродни свежему букету цветов каждое утро.

Она была умна, добра и освежающе иронична. Могу поклясться, что никто не мог рассмешить меня больше, чем Элеонора.

Тихие люди всегда оставляют самые точные комментарии себе под нос.

– Кстати, о рукописях, – сказала Элеонора, поворачиваясь ко мне и запихивая торт себе в рот. – Когда я смогу прочитать ту, над которой ты сейчас работаешь?

Элеонора читала все мои рукописи – а их было очень много – и, без сомнения, была моей самой большой поклонницей. Она также была моим главным критиком и давала мне советы и комментарии, позволявшие мне совершенствоваться в писательском мастерстве.

Когда я впервые дала Элеоноре прочитать свои записи, я взяла с нее обещание никому о них не рассказывать.

На что она ответила:

– Хорошо, Шей. Постараюсь не разболтать твой секрет мистеру Дарси или Элизабет Беннет. Хотя я не могу обещать, что не расскажу Гарри, Рону или Гермионе.

Она шутила, ссылаясь на то, что, кроме меня, у нее не было друзей. Я этого не понимала. Слишком много людей упускали из внимания столь выдающегося человека, как Элеонора Гейбл.

Раздался звонок: на мой телефон пришло сообщение. Затем еще и еще – звонки стали почти непрерывными. Мама посмотрела на меня с понимающей улыбкой.

– Трейси?

– Конечно, – ответила я.

Единственным человеком, который безостановочно писал сообщения, не получая ответа, была моя близкая подруга Трейси. Мы выросли вместе, и все знали, что Трейси была чересчур болтливой. Она была капитаном группы поддержки и президентом студенческого совета, – Трейси была воплощением духа старшей школы. Конечно, я тоже участвовала в школьной жизни, но Трейси была на совершенно другом уровне. Она жила и дышала школой.

Неудивительно, что она была одной из самых популярных девчонок. Умная, красивая и забавная. Некоторые парни были почти напуганы ее отчаянным стремлением участвовать в общественной жизни – к несчастью для них.


Трейси: О. Боже. Мой! В эту субботу Реджи собирается на ВЕЧЕРИНКУ у Лэнда! ШЕЙ, МЫ ДОЛЖНЫ ТУДА ПОЙТИ.

Трейси: Прежде чем ты скажешь «нет» (а я знаю, что ты уже собираешься это сделать), МНЕ НУЖНО, НУЖНО, НУЖНО там быть!

Трейси: Мне нужно, чтобы ты пошла со мной.

Трейси: Два слова: там будет Реджи.

Трейси: Ой, это три слова, но ты меня поняла!

Трейси: ПОЖАЛУЙСТА, ШЕЙ! Ты мне нужна. Реджи – ТОТ САМЫЙ, и на вечеринке у Лэнда он это поймет.

Трейси: Ты согласна?

Трейси: Я прослежу, чтобы вы с Лэндоном даже не пересекались, не говоря уже о том, чтобы дышать с ним одним воздухом.

Трейси: Я куплю тебе пони и все, что ты захочешь. Согласна?!


Драматичные сообщения Трейси меня рассмешили. Она была по уши влюблена в этого новенького, Реджи. Он был из тех парней, от которых Трейси всегда теряла рассудок: чересчур мужественный, дерзкий, излишне красивый и прекрасно осведомленный о своей внешности. Я знала его только по рассказам Трейси и тому, что я видела во время наших кратких встреч в школе, но была уверена, что у Реджи было то, что я называла МН – Мудацкие Наклонности. Пока у меня не было достаточно информации, чтобы понять, являлся ли он членом клуба АБП – Абсолютно Безнадежным Придурком, но я медленно, но верно собирала данные в надежде уберечь свою подругу от неприятностей.

Я была профессионалом в чтении людей. То, что я частенько использовала реальных людей в качестве прототипов для своих героев, этому изрядно поспособствовало. Обычно мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто передо мной, – герой, злодей или второстепенный персонаж, но разгадать некоторых людей было не так просто. Я ждала удачной возможности оказаться рядом с Реджи, чтобы по-настоящему понять, что он из себя представляет.


Трейси: Молчание – знак согласия?

Я:Хочу белого пони по имени Марси.

Трейси: Вот почему я люблю тебя больше всех на свете.


Пойти на вечеринку в дом Лэндона было странно. Наша ненависть была проверена временем, и я никогда не ходила к нему на вечеринки, хотя в прошлом году он устраивал их довольно часто. С тех пор как его дядя скончался, он собирал тусовки чуть ли не каждые выходные.

Я взяла за привычку на них не появляться, но, видя, как Трейси жаждет встретиться с Реджи, я посчитала, что обязана выполнить свой дружеский долг. Я надеялась, что на вечеринке будет столько народу, что мне вообще не придется общаться с Лэндоном.

У нас было множество общих друзей, и я очень их любила, но с самим Лэндоном мы никогда не ладили. Он ненавидел меня, даже будучи ребенком. Однажды он назвал меня цыпленком, потому что я не стала курить на вечеринке. С тех пор он всегда звал меня Цыпленком. Я называла его Сатаной – по понятным причинам.

Нам удалось нормально пообщаться всего один раз – когда Мима взяла меня с собой на похороны Ланса. Прием после церковной службы проходил в его доме, и я случайно наткнулась на Лэндона, когда искала ванную. Он сидел в своей спальне в костюме и галстуке и, задыхаясь, рыдал на кровати.

Я не знала, что делать, – я не была его другом. Мы даже не были знакомы. Говоря откровенно, мы больше напоминали врагов. Но в тот момент он выглядел таким одиноким, таким разбитым. Возможно, он мне не очень нравился, но я знала, как он любил Ланса. Все знали, что Ланс заменил ему отца. Его настоящий отец ограничивался тем, что пополнял банковский счет Лэндона.

Я смотрела, как он плачет, и не знала, как себя повести, поэтому сделала единственное, что пришло мне в голову. Я пошла и села рядом с ним. Ослабив его затянутый галстук, я обнимала его, пока он безудержно рыдал в моих объятиях. Я видела, как в эти моменты вся его душа разбивалась на тысячи осколков.

На следующий день в школе я подошла к нему, когда он доставал книги из своего шкафчика. Я хотела убедиться, что с ним все в порядке. Он поморщился и захлопнул дверцу. Немного опустив голову и не глядя мне в глаза, он тихо и сдержанно произнес:

– Мы не будем разговаривать, Цыпленок. Раньше ты никогда не заботилась о моих чувствах, так что не нужно жалеть меня сейчас только потому, что Ланс мертв. Мне не нужна твоя благотворительность. Иди и поговори с тем, кому на тебя не насрать, – и это точно не я.

Мы так и не поговорили о его срыве. Иногда мне казалось, что все это мне приснилось. Честно говоря, меня это не задевало. Если он не собирался поднимать этот вопрос, то зачем мне это делать? Мы продолжили ненавидеть друг друга, и определенность в наших отношениях меня устраивала, но… какая-то часть меня все еще о нем думала. Я размышляла о том, что происходит в душе у самого популярного парня в школе. О том, что никто этого не замечает.

Хотя, может быть, это была временная боль; тип боли, которая постепенно утихает. Возможно, сейчас с Лэндоном все было в порядке. В любом случае, он ясно дал понять, что это не мое дело.

Я должна была продумать план действий для его вечеринки: приберечь несколько грубых замечаний, почаще сворачивать в коридор, когда я его увижу, и всеми силами его избегать.

– Привет, Элеонора. – Я подтолкнула ее в плечо.

Она уже съела свой кусок торта и вернулась к чтению.

– Хочешь пойти на вечеринку со мной и Трейси в эту субботу?

– Это вечеринка для чтения? – спросила она, приподняв бровь. – Там будут читать? Ну, знаешь, когда люди собираются вместе, садятся в круг и полностью игнорируют друг друга в течение нескольких часов, с головой погружаясь в книгу? Это будет в библиотеке? Может, нам подарят закладки?

Я рассмеялась.

– Не-а.

– Ой. Тогда я пас.

Она тут же вернулась к чтению. Однажды я поклялась, что затащу ее на дурацкую школьную вечеринку и она ужасно проведет время – как все нормальные подростки.

Кто знает? Может, она встретит свою первую любовь. Или просто влюбится. Мама всегда говорила, что первый шаг к любви – это глубокая симпатия. Тогда любовь не так внезапна и опасна. Однако Элеонора никогда не позволяла себе влюбляться. Моей кузине не нравились парни, разве что выдуманные, но я очень надеялась, что однажды кто-нибудь сведет ее с ума. С другой стороны, это могла быть моя очередная выдумка. Во всех своих рассказах я стремилась к долгой и счастливой жизни и желала того же людям, которых любила.

Тем не менее у меня было стойкое ощущение, что Элеонора прожила бы совершенно счастливую жизнь, будучи запертой в темнице с пятью миллионами книг.

Что? И как же умерла Элеонора Гейбл?

Окруженная миллионом «хеппи-эндов» и горсткой неудачных концовок.

Пока Элеонора углублялась в свою книгу, я пыталась осознать тот факт, что собираюсь на вечеринку Лэндона. Я войду в дом к парню, которого я ненавижу и который ненавидит меня в ответ.

Будем честны: я была совершенно к этому не готова.

## 4

Шей

Большую часть субботнего утра я провела, успокаивая Трейси. Моя подруга обладала уникальным талантом надумывать себе миллионы поводов для беспокойства. Мама пыталась уговорить меня остаться дома и поесть китайской еды на семейном ужине, но я знала, что Трейси убьет меня, если я брошу ее в последнюю минуту.

Но, если честно, в поединке между яичными роллами и Лэндоном явно побеждал первый вариант.

– Боже, я с ума схожу от беспокойства, – выпалила Трейси, когда мы стояли у дома Лэндона.

Я.

На крыльце Лэндона.

Дерьмо.

На секунду я задумалась об отступлении. Я представила, как развернусь на пятках и спокойно дождусь следующей вечеринки в каком-нибудь другом доме. Странное чувство в животе не давало мне покоя с того самого момента, как я решила пойти на эту вечеринку. Я знала, что слишком себя накручиваю, но тот факт, что в последний раз, когда я была в этом доме, мои руки обнимали Лэндона, не давал мне покоя.

Этот интимный момент, мимолетно проскользнувший в нашу многолетнюю ненависть, так живо запечатлелся в моей памяти, словно все это произошло накануне. Я видела его глубокие голубые глаза, полные печали, я ощущала, как его тело дрожит от моих прикосновений, я чувствовала его боль, такую грубую и незамутненную. Он был полной противоположностью тому Лэндону, которого я видела в школе. Он всегда казался таким равнодушным, словно он находился в нашем мире, но не был его частью. Он был самоуверенно хладнокровен, спокоен и собран, как будто ничто и никто не мог его потревожить. В тот вечер, когда я обнимала его, сидя на его кровати, я видела его сердце – его нежное, страдающее сердце, истекавшее кровью.

Возможно, он истек кровью куда сильнее, чем большинство людей.

Я посмотрела на свою воодушевленную подругу. Трейси не переставала говорить о Реджи и о вечеринке с того дня, как о ней узнала. Она была убеждена, что домашние тусовки – лучшее место для флирта. По мнению Трейси, кокетничать в школе было бы глупой затеей. Она предпочитала приглушенный свет, громкую музыку и текилу.

В первую очередь текилу.

– Никак не могу успокоиться, – пожаловалась она, отрывая меня от мыслей о Лэндоне.

– Почему? Ты великолепна, и, если Реджи этого не заметит – он псих, – сказала я ей, пока она красила губы.

Она протянула мне тюбик помады, чтобы я сделала то же самое.

– Да? Как считаешь, я не переборщила с нарядом? Хочу выглядеть сексуально, но не как шлюха. Типа «да, у меня есть сиськи, но ты не можешь их трогать».

– Ты можешь быть полностью голой, и это все равно не даст парню права прикасаться к тебе без разрешения, – объяснила я. – Кроме того, одежда не делает тебя шлюхой. Это просто глупые стереотипы.

Сказав это, я внутренне поклялась, что однажды стану такой же, как мои мать и бабушка, – буду проповедовать о достоинстве женщины, зная, чего я заслуживаю и чего не заслуживаю от мужчин.

Она хихикнула и закатила глаза.

– Хорошо, мать Тереза. Так как выглядят мои сиськи?

Я рассмеялась.

– Будь я на месте Реджи, я бы точно не упустила своего.

Трейси заправила волосы за уши, прежде чем нервно выправить их в исходное положение. Она очень суетилась, когда нервничала.

– Хорошо. Хорошо. Он всего лишь школьник. Пусть и самый горячий во всех старших классах. Он всего на четыре месяца старше меня – это же ерунда, верно? Нет необходимости проявлять инициативу, но, опять же, если я не сделаю первый шаг, то, возможно, он подумает, что он мне не нравится, а это совсем не так, и, и…

– Трейси, – вмешалась я.

– Да?

– Дыши.

Она выпустила облако горячего воздуха.

– Хорошо.

– Просто будь собой, и если этого будет недостаточно, то к черту Реджи. В этом мире есть и другие парни.

Она хихикнула.

– Тебе легко говорить. Парни бросаются на тебя каждый день, Шей. Не все рождаются настолько безупречными.

Я не ответила, потому что Трейси всегда говорила такие вещи, и это вызывало у меня странные чувства. Я не хотела, чтобы мной интересовались только благодаря моей внешности, но произносить такие вещи вслух казалось мне очень фальшивым и раздражающим. Я знала, что я привлекательна, но по какой-то причине мне было стыдно в этом признаваться, хотя свою внешность я не выбирала. Думаю, это было моим наименее интересным качеством.

Я бы предпочла, чтобы парни интересовались мной из-за моего воображения, моего чувства юмора или из-за того, что я знаю сюжет «Зачарованных»[7] практически наизусть, а не просто потому, что я выгляжу сексуальной.

Благодаря маме мне повезло с генами. Мима называла это нашим подарком от рода Мартинез. Клянусь, бабушка выглядела так, будто ей было сорок, а не шестьдесят. Ее кожа была безупречной. Папа всегда шутил, что я выгляжу, как копия мамы, и во мне нет ни грамма его генов.

– Эта мочка уха определенно моя, – комментировал он, – и твой безымянный палец тоже от меня.

У меня были глубокие шоколадные глаза, пухлые губы и кудрявые угольно-черные волосы. Изгибы моего тела в точности повторяли фигуру мамы, что, по всей видимости, очень нравилось парням. Но именно это и останавливало меня, когда дело доходило до отношений. Если парень первым делом упоминал о моем теле, я сразу знала, что оно никогда не будет ему принадлежать.

– Ты больше, чем твое тело, и только тот, кто это замечает, заслуживает быть с тобой рядом, – всегда говорила мне Мима, и я была уверена, что в свое время те же слова она говорила и маме.

Мы с Трейси вошли в дом, и я выдохнула, осознав, что все это время я задерживала дыхание.

Я сделала это. Пересекла врата в логово Сатаны и смогу рассказать об этом внукам. И, что удивительно, я все еще жива. Ангелам вроде меня не положено танцевать в одной комнате с выходцами из Ада.

Оглядев комнату и заприметив нескольких своих друзей, я окончательно успокоилась. Все под контролем. Я могу быть собой и чувствовать себя прекрасно, зная, что рядом вся моя компания.

– Смотри, вот он! – закричала Трейси, пихнув меня рукой.

Она кивнула в сторону камина, где Реджи тусовался с несколькими парнями из футбольной команды. В руке у него было пиво, и он громко смеялся – вероятно, с тем самым южным акцентом, который сводил с ума добрую половину старшеклассниц.

– Давай поздороваемся, – предложила я, и Трейси тут же напряглась.

– О, ради всего святого, Трейс, давай же. Он не кусается, а если и кусается, то я уверена, что это приятно, – пошутила я, подтолкнув ее вперед.

Когда мы подошли к их компании, разговор прекратился, и все ребята ухмыльнулись, глядя в нашу сторону.

– Так-так-так, – протянул Эрик, оглядывая меня и Трейси с головы до ног. – Кто это к нам пожаловал… – сказал он, присвистнув.

Я широко улыбнулась и толкнула Эрика в бок.

– Так рада, что мы увиделись, – как раз искала повод закатить глаза, – поддразнила его я.

Некоторое время мы с Эриком встречались. Вернее, мы поцеловались в общей сложности три раза, прежде чем он сказал, что я понравилась бы ему больше, будь у меня пенис. Зато честно. Эрик не говорил о своей ориентации никому, кроме меня, но его секрет был в безопасности. Лучшее, что мы вынесли из наших пятимесячных отношений, – это крепкая дружба.

Да, мы встречались пять месяцев и целовались всего три раза. Мне явно стоило задуматься намного раньше, но, когда речь идет о первом парне, не стоит сильно полагаться на разум.

– Что ж, тебе повезло, – прокомментировал Эрик, обнимая меня за плечо. – Сегодня вечером я чувствую себя особенно раздражающим.

Трейси стояла неподвижно, нервничая и чувствуя себя не в своей тарелке. Она тонула в собственных сомнениях, и, как хорошая подруга, я была готова протянуть ей спасательный круг.

– Эй, Реджи, ты хорошо играешь в бирпонг[8]? – спросила я.

– Я лучший, – дерзко ответил он, и я могу поклясться, что видела, как моя подруга упала в обморок только от этих двух слов.

Поскольку Реджи предназначался не мне, я перешла к исполнению своего плана.

– Кстати, Трейси – действующая чемпионка. Она никогда не проигрывала.

Реджи повернулся к Трейси и приподнял бровь. Господи, даже его брови были дерзкими.

– Это правда?

– Э-э, думаю, да. Я никогда не проигрывала?..

Трейси запнулась, и это прозвучало как вопрос. Мой бедный перепуганный птенец. Если бы она немного расправила крылья, то вспомнила бы, что умеет летать.

– Ага. Вам, ребята, стоит объединиться и организовать турнир. Будет весело, – предложила я.

Реджи пожал плечами.

– Да, пожалуй. Давай выпьем и поиграем. Тебя ведь зовут Трейси, да?

Ее щеки стали краснее помидоров.

– Да, Трейси с буквой «и» на конце, хотя можно произносить и без нее, но моя мама подумала…

– Остановись, – я кашлянула себе в руку, легонько толкнув подругу в плечо.

Она покраснела еще больше и замолчала.

– Да, ее зовут Трейси.

Перед тем как уйти, она наклонилась ко мне и прошептала:

– Клянусь, сегодня ночью ты получишь пони. Кроме того, здесь Эрик, так что ты можешь попробовать прокатиться и на его пони.

Она ухмыльнулась и подмигнула, гордая своей шуткой.

О, Трейси. Если бы ты только знала, что пони Эрика не возит всадников с XX-хромосомой.

Они поспешили к столику с напитками. Трейси болтала обо всем на свете, пока Реджи украдкой поглядывал на ее сиськи.

– Ты же знаешь, что он просто потратит ее время, верно? Он полный придурок, – произнес Эрик. – Все то время, пока он сидел с нами, он разговаривал только о том, сколько девушек трахнул у себя дома.

Я вздохнула.

– Да, я так и думала, но сердцу ведь не прикажешь.

А сердце Трейси выбрало свою цель и было готово к следующей ошибке.

– Вот так и подхватывают герпес, – сказал Эрик, заставив меня хихикнуть.

Когда Лэндон вошел в комнату, мое собственное сердце повело себя странным образом. Было глупо отрицать то, что он вырос чертовски привлекательным. За эти годы он превратился из раздражающего мальчишки в раздражающего мужчину, и произошло это совершенно внезапно. Я бы хотела, чтобы его неуклюжая подростковая фаза с брекетами продлилась немного дольше, но и в этом мне не повезло. Сейчас у него была идеальная улыбка, идеальные голубые глаза, растрепанные каштановые волосы и безупречное тело. Такое чувство, что за одну ночь он превратился из тощего мальчика в непобедимого Халка. Его мускулы были Мускулами с большой буквы, и каждый раз, когда я украдкой на них смотрела, мне казалось, что они сводят меня с ума.

Наши взгляды встретились, и он уставился на меня, словно говоря: «У тебя действительно хватило наглости здесь появиться, да?»

Да, Лэндон, я здесь, и ты не напугаешь меня своим дурацким видом.

Должно быть, он принял это за вызов, потому что направился в нашу сторону с красным пластиковым стаканчиком в руке и той же проклятой ухмылкой на губах.

Я ненавидела, как он мне улыбался. Это всегда казалось таким зловещим.

Я ненавидела и то, что какая-то часть меня находила эту улыбку привлекательной. Жаждала этой улыбки. Иногда я разглядывала Лэндона издалека, ожидая, растянется ли его рот в ухмылке. Но большую часть времени он ходил с недовольной гримасой. Если бы Лэндон был одним из «Заботливых Мишек»[9], он определенно был бы Ворчуном.

Лэндон подошел к нам с видом «слишком крутого для школы» парня – каким он и являлся – и уселся прямо между Эриком и мной. Мне не нравилось, когда он находился так близко. Волоски у меня на руках торчали дыбом.

– Эрик, Цыпа, рад вас видеть – вернее, одного из вас, – сказал Лэндон, делая глоток из своего стакана. Затем он повернулся и посмотрел мне в глаза. – Удивлен, что у тебя хватило наглости тут появиться.

Я скрестила руки на груди, пытаясь не обращать внимания на мурашки, бегущие по моей спине.

– Поверь, это последнее место, где я хочу находиться, и я пришла сюда исключительно ради Трейси.

– Тебе не нужно придумывать отмазки, чтобы заявиться ко мне домой, Цыпа.

– Мне незачем тебе лгать, Сатана, – огрызнулась я в ответ.

Глупое прозвище «Цыпленок» ужасно меня раздражало. Честно говоря, я бы предпочла, чтобы он называл меня простой курицей. Называться Цыпой было унизительно – словно я была девушкой, которая недостойна настоящего имени, просто какой-то цыпочкой, которую он на дух не выносит.

Цыпа.

Цыпа.

Цыпа.

Фу. Что за придурок.

Мое раздражение его раззадоривало, поэтому я изо всех сил старалась сохранять эмоции под контролем всякий раз, когда оказывалась рядом с ним. Мне не хотелось доставлять ему удовольствие видеть мою злость. Да, мой пульс зашкаливал, но ему необязательно было об этом знать.

– Не могли бы вы двое наконец потрахаться и перестать друг друга ненавидеть? – пошутил Эрик, закатив глаза.

– Отвратительно. – Я сделала вид, что меня тошнит.

– Лучше умереть, – возразил Лэндон. – Кроме того, меня не интересуют твои ненормальные подружки.

– В моих подругах нет ничего ненормального.

Эрик подмигнул мне, и я улыбнулась. Он всегда заставлял меня чувствовать себя нужной, даже когда такие люди, как Лэндон, настаивали на обратном.

– Я пошел за пивом. Лэндон, найдешь меня, если захочешь поиграть в видеоигры. Шей, я бы и тебя пригласил, но…

– Он ненавидит тебя так же, как и я, – вмешался Лэндон, хотя я была на девяносто девять процентов уверена, что Эрик планировал сказать совсем не это.

Вероятно, он знал, что у меня нет особого желания находиться в одном пространстве с Лэндоном больше двух минут.

Уходя, Эрик направил на нас обоих указательный палец.

– Всего один быстрый перепихон. Член внутрь, член наружу. Уверяю вас – это лучший способ выплеснуть ненависть.

– Никогда, – сказали мы в унисон, и это был один из немногих случаев, когда мы оказались на одной волне.

Мы немного постояли наедине, бросая друг на друга недовольные взгляды, пока атмосфера не стала слишком неловкой.

Я прочистила горло.

– Прошу прощения, но я собираюсь уйти и проводить время где угодно, только не здесь.

– Аналогично, – ответил он, и мы разошлись в разные стороны.

## 5

Лэндон

Я не должен был устраивать вечеринку.

Мне не потребовалось много времени, чтобы пожалеть об этом решении – в прихожей толпились люди, со многими из которых я даже не был знаком. Кучка случайных подростков решила прийти просто потому, что здесь можно было найти наркотики и выпивку, а если повезет – то с кем-нибудь переспать. Кроме того, добрая половина присутствующих, вероятно, никогда в жизни не была в особняках.

Я думал, что вечеринка поможет мне отвлечься от мыслей о Лансе, но это было ошибкой. Несмотря на то, что меня окружала толпа людей, воспоминания о лучшем человеке, который когда-либо был в моей жизни, продолжали меня поглощать.

Сорок пять.

Сегодня ему бы исполнилось сорок пять.

– Может, вызовешь полицию, чтобы всех этих людей выгнали, а потом просто поиграешь в видеоигры? – спросил меня Грейсон, стоя у камина в гостиной, в то время как десятки новых гостей проталкивались в комнату, устраивая беспорядок, на который мне было наплевать.

– Нет, все в порядке. – Я пожал плечами, проведя рукой по затылку.

Он улыбнулся, но я знал, что это – фальшивая улыбка Грейсона, которая появлялась, когда он не хотел выдавать свои мысли.

Я подтолкнул его локтем.

– Расслабься, ладно? Налей себе выпить и ни о чем не думай.

– Да, хорошо. Я просто знаю, что сегодня…

Я перебил его, потому что знал, что он собирается сказать, а у меня не было никакого желания обсуждать эту тему.

– Ладно, тогда увидимся позже.

Я похлопал своего лучшего друга по спине и поспешил прочь – главным образом потому, что не хотел в очередной раз услышать вопрос, в порядке ли я. Я был в порядке – хорош как никогда.

Спустя несколько часов я сидел в своей спальне – так происходило всякий раз, когда у меня дома была вечеринка. Вместе со мной были Грейсон, Эрик и Хэнк. Другим не разрешалось входить в мою спальню, и, если кто-нибудь пытался зайти, я обрушивался на них с ругательствами, делая все возможное для того, чтобы им больше никогда не пришло в голову сюда сунуться. Грейсон частенько называл меня Скруджем[10] и вполне справедливо. Я без лишних церемоний выгонял людей из своей комнаты. Последнее, что мне хотелось видеть, – пьяную парочку, трахающуюся на моих итальянских простынях.

Кроме того, моя спальня была единственным безопасным местом для Хэма – не хватало, чтобы какой-нибудь пьяный или обкуренный подросток полез на мою собаку.

Эрик и Хэнк раскурили сигареты и болтали о какой-то ерунде, не давая мне окончательно погрузиться в свои темные мысли.

– Ребята, вы уже скачали новуюSimCity? – спросил Грейсон, засунув руки в карманы.

– Черт возьми, ты еще спрашиваешь? – отозвался Хэнк, затянувшись и передавая сигарету Эрику. В его голосе чувствовалось явное воодушевление. – Я сказал родителям, что не буду выходить из своей комнаты как минимум месяц. Я собираюсь пройти ее от и до.

Хэнк был брутальным и мужественным парнем с низким голосом. В школе было непросто найти кого-то крупнее меня, но этот чувак обошел меня и по размаху плеч, и по обхвату бицепсов. Кроме того, на его лице было значительно больше растительности, чем у любого подростка нашего возраста. Эрик называл его Человеком-обезьяной из-за темных волос, торчащих из-под ворота его майки, но Хэнк не придавал этому большого значения. Мы все друг друга подкалывали; именно поэтому мы знали, что наша дружба была настоящей.

Но главной особенностью Хэнка, при всей его обезьяньей внешности, было то, что всякий раз, когда он был чем-то взволнован, его голос становился высоким, как у Бритни Спирс. То же самое происходило, когда он смеялся, – а Хэнк всегда был чем-то взволнован или смеялся, и это частенько нас развлекало. Даже в самые плохие дни мне было достаточно одного его смеха, чтобы почувствовать себя лучше. Было очевидно, что между ним и Рейн что-то есть. Рейн любила шутить, а Хэнк любил смеяться.

Он хлопнул в ладоши.

– Чувак! Это будет отпадно.

Он говорил и говорил об игре так, словно выходSimCity был событием, сопоставимым со вторым пришествием Иисуса.

Эрик пожал плечами.

– По-моему, это глупости.

Этого было достаточно, чтобы оскорбить бедного Хэнка до глубины души. Спустя мгновение они отчаянно спорили о том, кто из них тупица, который ничего не смыслит в по-настоящему качественных играх.

Время от времени Грейсон вставлял пару слов, но большую часть времени он, вероятно, прокручивал в уме баскетбольную статистику.

– Ладно, ладно, и что, по-твоему, является хорошей игрой? – спросил Хэнк.

Ответ Эрика последовал незамедлительно:

– Super Mario Sunshine[11].

Хэнк в ужасе застонал.

– Черт возьми, это самое гейское, что я когда-либо слышал. Не могу поверить, что поделился с тобой сигаретой.

При слове «гей» Эрик слегка вздрогнул. Я достаточно знал о людях, чтобы понимать, когда им становится неловко. Эрик всегда слегка напрягался при словах «гей» или «педик», но быстро отшучивался и переводил разговоры в другую сторону.

Меня удивляло то, что другие этого не замечали, но это было делом Эрика и не касалось никого, кроме него самого. Когда он будет готов, он сам об этом расскажет. А до тех пор будут только неловкий смех и уход от неудобных разговоров. Иногда я сам переводил тему, чтобы он не чувствовал себя некомфортно. Он никогда не благодарил меня напрямую, но в этом не было необходимости. Именно так и поступают настоящие друзья – поддерживают друг друга, когда что-то идет не так.

– Эй, можно я закурю? – раздался голос позади меня.

Я поднял взгляд и увидел, что в дверях стоит новенький южанин и не сводит глаз с сигареты в руке Хэнка. Он вошел в спальню с видом хозяина, выхватил сигарету из руки Хэнка и сделал большую затяжку.

Закончив, он передал ее Эрику и немного нахмурился.

– Черт, я скучаю по сигаретам из Кентукки. Клянусь, все то дерьмо, что вы здесь курите, – отстой. Это совсем не то же самое. Вы бы неделю от них отходили.

Курево так не работает, Реджи. Придурок. Люди не отходят от него неделями.

Он вмешался в наш разговор и превратил его в свой монолог, посвященный чертову великому Кентукки. Еда, сигареты и сраный спорт. Никогда в жизни не видел, чтобы парень так возбуждался от разговоров о штате. Мне было достаточно блюграсса[12], бурбона и KFC.

Если бы Кентукки был членом, Реджи бросился бы его отсасывать.

– А что здесь с девчонками? – протянул он, переводя взгляд с одного на другого.

– Ты о чем? – спросил Хэнк.

– Дерьмо, я просто ищу случайные знакомства. Знаете кого-то подходящего?

Я опустил голову, чтобы наконец-то закатить глаза. Этот парень был похож на ребенка с плаката «Вы растите придурка?». Я с трудом выносил его присутствие. Это ведь не может быть правдой, да? Невозможно быть настолько пустым. Я не мог поверить, что все девочки в школе на него вешаются.

Хэнк пожал плечами.

– Не знаю. Девчонки тут крутые, но мы с Рейн уже четыре года вместе, поэтому я не ищу, с кем переспать, – ответил Хэнк.

Хэнк имел твердые принципы насчет обязательств. Вероятно, они с Рейн могли бы стать той самой парочкой, которая будет отплясывать на свадьбе у своих внуков.

Хэнк продолжал говорить, а я все еще надеялся, что Реджи уйдет. Каждый раз, когда он затягивался сигаретой и болтал о каком-то дерьме, мне хотелось вырвать самокрутку у него из рук и пинками выпроводить из комнаты. Сам я уже не курил, но курево нам поставлял КейДжей – мой бывший дилер. Я знал, что оно хорошее. Реджи понятия не имел, о чем говорит.

Он подошел, чтобы погладить Хэма, и пес тут же оскалил на него зубы.

Хороший мальчик.

– Если хочешь знать мнение главного знатока девчонок, то обращайся к Лэндону. У него было больше девушек, чем у Билла Клинтона[13], – произнес Эрик.

Я застонал, не желая втягиваться в этот разговор с Реджи.

– Да ну? Может быть, ты сможешь помочь, гангста, – сказал Реджи, подтолкнув меня под руку.

Гангста. Этот белый мальчик из Кентукки, одетый в огромную рубашку Biggie Smalls[14], только что назвал меня «гангста», и это стало последней каплей – я на дух не переносил новенького.

Я пожал плечами.

– Похоже, несколько минут назад ты неплохо проводил время с девушкой. Сомневаюсь, что тебе нужна помощь.

– Ты имеешь в виду ту девчонку, Стейси? Нет, она слишком… не в моем вкусе.

– Трейси, – поправил я, сам не зная почему.

Ему было плевать, но меня раздражало то, что он имел наглость называть ее неправильным именем. Вероятно, он был одним из тех придурков, которые намеренно называли девушек другими именами, чтобы казаться крутыми и равнодушными.

Знаете, что еще меня беспокоило? Что он был в моей комнате и курил мои сигареты.

– Трейси, Стейси, неважно. Какая разница, верно? – пошутил он, толкнув меня локтем, словно мы были лучшими приятелями.

Да-да, гангста.

– А что насчет этой суки Моники? – спросил он.

– Она не сука, – отрезал я.

Какого черта? Разве я заступался за таких, как Моника? Я надеялся, эта вечеринка скоро закончится.

– Лэндон и Моника… вроде как были в отношениях. Я бы держался от нее подальше, – вставил Хэнк.

– Можешь делать что захочешь. Моника – сама себя хозяйка, – пробормотал я.

Я сомневался, что она заинтересуется кем-то вроде Реджи. Для нее он был слишком молод и прямолинеен. Моника предпочитала мужчин с детьми или, по крайней мере, парней с травмами, похожими на ее собственные.

Реджи не подходил ни под один из этих критериев.

Он потер руки, как торчок, нуждающийся в очередной дозе.

– Давай, чел. Дай мне несколько советов.

– Я действительно не знаю, – сказал я.

– Лэнд скромничает. Если тебе нужен парень, который может заполучить любую девушку, то это он, – сказал Эрик, и это прозвучало чересчур напыщенно, хотя слова исходили не из моих собственных уст.

– Кроме Шей, – отозвался Реджи, заставив меня приподнять бровь.

Стоп, что?

– Прошу прощения?

– Стейси-Трейси рассказывала мне, что вы двое терпеть друг друга не можете. Это бред, потому что Шей охренеть какая горячая. Жаль, что ты не можешь ее получить.

Охренеть какая горячая.

Конечно, он назвал ее горячей, потому что его мозг был размером с фасолину. Но какого черта? Кто он такой, чтобы указывать, что мне можно, а что нет?

– Если бы я хотел получить Шей, то легко бы это сделал, – небрежно заявил я.

Этот идиот Реджи заставил моего внутреннего альфа-придурка вылезти наружу.

– Серьезно? Ты такой босс? – спросил Реджи, приподняв другую бровь.

Каждый раз, когда он использовал очередное заезженное сленговое словечко, меня тошнило.

– Да, серьезно, гангста. Когда я чего-то хочу, я это получаю. Усек, чел? – усмехнулся я, использовав все раздражающие слова, которые пришли мне на ум, но он даже этого не понял.

Идиот.

Грейсон усмехнулся себе под нос, но не присоединился к разговору. Он предпочитал держаться подальше от всевозможных драм. У него было достаточно проблем дома, и я знал, что он не хочет принимать участие ни в чем, кроме баскетбола.

– Странно, что ты так думаешь, бро, потому что, по словам Стейси-Трейси, Шей никогда бы на тебя не посмотрела, – настаивал Реджи.

Клянусь, этот парень пытался залезть мне под кожу.

– Я бы сделал это в два счета. Я мог бы заставить ее влюбиться в меня, если бы захотел, – заявил я.

Это прозвучало куда более самовлюбленно, чем мне бы того хотелось, но присутствие Реджи и тот факт, что этот парень бросал мне вызов, заставляли меня вести себя, как придурок.

– Э-э, ребята… – попытался вмешаться Эрик, но я не собирался останавливаться.

Этот парень действительно думал, что может приехать в мой город, прийти в мой дом, в мою спальню, сесть на мои итальянские простыни и рассказывать мне о том, что я могу, а что нет.

– Хорошо, давай поспорим, – сказал Реджи, выпрямляясь. – Держу пари, ты не сможешь заставить Шей в тебя влюбиться.

– Ребята, – сказал Грейсон, прочищая горло.

Его мы тоже проигнорировали.

– Я полностью готов, – сказал я, протягивая ему руку. – Спорим.

Черт возьми, почему сейчас я звучу так же глупо, как этот придурок из Кентукки?

Мы пожали друг другу руки.

– Мальчики, раз уж вы решили поспорить, влюблюсь ли я в кого-то, то хоть бы поставили меня в известность, – услышал я голос Шей, заставивший меня перевести взгляд с Реджи на дверной проем.

Ее руки были скрещены на груди, и она всем своим видом демонстрировала дерзость – ее нормальное состояние рядом со мной. Отставив левую ногу в сторону, она раздраженно ухмыльнулась.

– Боже, парни, могли бы предупредить, – рявкнул я на своих друзей.

Эрик вскинул руки вверх.

– Все, я умываю руки.

– Ничего такого, – отмахнулся я от Шей. – Просто глупый мужской разговор.

– О, пожалуйста, не сдавайся только потому, что тебя поймали, Сатана. Если ты думаешь, что можешь влюбить меня в себя, тогда непременно это сделай. Но теперь я тоже хочу играть.

– Играть? Что ты имеешь в виду? – спросил Реджи.

– Я имею в виду именно это. Бьюсь об заклад, я смогу заставить Лэндона влюбиться в меня первым.

Все расхохотались, потому что знали, насколько нелепым было это предположение. Я не мог в нее влюбиться. Она мне даже не нравилась.

Мысль о том, что я влюблюсь в своего главного врага, была за гранью абсурда.

– Слушай, это была просто глупая мальчишеская болтовня. Брось, Цыпа.

– Что случилось, Сатана? – спросила она, подойдя ко мне и встав нос к носу. – Боишься, что у тебя могут возникнуть чувства к той, кого ты ненавидишь?

Этого у Шей было не отнять – она умела выпустить когти. Держу пари, что при необходимости она могла бы в вас вцепиться.

– Ни в коем случае, но я не собираюсь тратить на тебя время.

– Ну и кто теперь цыпленок? Кудах-кудах-кудах.

Она ухмыльнулась, когда парни захихикали.

Предатели.

– Ты действительно хочешь поиграть с огнем, Шей?

– Я бы хотела посмотреть, как ты пытаешься меня сжечь, – ответила она, все еще улыбаясь.

Я бы солгал, если бы сказал, что ее альфа-сторона не была сексуальной. Когда она подошла ближе, в моих джинсах стало чуть теснее, и я даже не пытался скрыть тот факт, что это произошло из-за нее. Однако сделать мой член твердым было легко. А вот смягчить мое сердце – нет.

Хэнк потер руки.

– Вот это мне нравится. Два заклятых врага в любовной битве, и победитель…

– Имеет право гордиться собой всю оставшуюся жизнь.

Шей не сводила своих шоколадных глаз с моих, и, черт возьми, я тоже не собирался отступать.

– Что, если никто из вас не влюбится? – спросил Хэнк.

– В конце учебного года спор прекращается. У нас есть четыре с половиной месяца, – объяснила Шей.

Я приблизился к ней.

– Ты уверена, что хочешь поставить себя в такое положение, Цыпа? – спросил я, приподняв бровь. – Потому что, как только ты полюбишь меня, любой другой мужчина, которого ты когда-либо встретишь, будет полным разочарованием.

– И как только ты полюбишь меня, ты никогда не сможешь выкинуть меня из головы, – сказала она, подходя еще ближе.

Мы стояли так близко, что ее грудь почти прижималась к моей. При росте в шесть футов и два дюйма[15] я значительно над ней возвышался. Но она по-прежнему держала голову высоко поднятой.

Если бы я не ненавидел ее так сильно, я бы подумал, что ее твердая уверенность в победе выглядит мило. Но чего она обо мне не знала, так это того, что в моей жизни не было места для любви. Мой разум не приветствовал такие вещи. Значит, я уже победил? Легко. Непринужденно. Безболезненно.

– Как пожелаешь. – Я ухмыльнулся, опуская голову к ее лицу. Мои губы были в сантиметрах от ее. – Я буду любить каждую секунду обладания твоим телом и сердцем.

– Еще чего. – Она встала на цыпочки, сильнее приблизившись к моим губам. Я чувствовал, как ее горячее дыхание касается моей кожи. – Я заставлю тебя влюбиться в себя, даже не попробовав моих губ.

– Я заставлю тебя влюбиться в себя, даже если буду обращаться с тобой как с дерьмом.

– Договорились, Сатана. – Она протянула мне руку. – Спорим.

Спорим, спорим, спорим, спорим.

Я пожал ее руку, и она с силой сжала ее в ответ. Вероятно, это был первый раз, когда мы друг друга коснулись, – с тех пор, как год назад она вошла в мою комнату.

На секунду я подумал о том, чтобы подержать ее руку чуть дольше. Мои ладони всегда были ледяными, в то время как ее руки казались сделанными из солнечных лучей.

– Дерьмо. – Реджи низко присвистнул, прежде чем повернуться к парням. – А вы уверены, что они не спят?

– Честно говоря, трудно сказать, – протянул Эрик, но мы оба их проигнорировали.

Я был полон идей. Я придумывал способы залезть ей под кожу, свести с ума, возвысить себя в ее глазах. Это было тем делом, которого я ждал, тем вызовом, который смог бы отвлечь меня на ближайшие недели.

Заставить Шей Гейбл влюбиться в меня было отличным развлечением.

* * *

Шум и музыка становились только громче, и я был удивлен, что соседи до сих пор не вызвали полицию. Кое-что сломалось, и мне не терпелось рассказать об этом родителям. Это было моим любимым занятием – находить вещи, способные их разозлить. Разбитый фарфор? Испачканные ковры? Парочка дорогих ваз? Кто знает.

Я знал, что это незрело и глупо, но у меня была извращенная потребность выводить родителей из себя. Особенно отца. Когда он злился, то хотя бы со мной разговаривал. Поправка: кричал.

Иногда моих выходок оказывалось достаточно для того, чтобы мама вернулась в город. Она беспокоилась обо мне и моем самочувствии. Папа утверждал, что я просто ищу внимания.

Оба были правы.

– Давайте сыграем в «Бутылочку на семь минут», – крикнул кто-то из гостиной.

Несколько человек раздраженно застонали, в то время как другие одобрительно аплодировали этой идее.

Игра была немного детской, но в последнее время она стала популярной на вечеринках. «Бутылочка на семь минут» представляла собой смесь классической игры в бутылочку и «Семи минут в раю». Группа людей садилась в круг, и один из них крутил бутылку. Тот, на кого она указывала, должен был отправиться в шкаф на семь минут.

Суета начиналась каждый раз, когда выбиралась какая-то парочка.«Потрогай грудь, отсоси член, лизни грудь, потрогай член». Мы были ненормально зрелыми. Забавно представлять, что однажды мы будем править миром. Хотя, судя по нынешним политикам, принцип «Потрогай грудь, отсоси член» давно был в ходу.

Я никогда не участвовал в этих играх, но, увидев, как Реджи спросил Шей, будет ли она играть, и она покачала головой, я решил использовать это как шанс обратить на себя внимание.

– Почему ты не играешь, Цыпа? Боишься? – спросил я.

Каждый раз, когда мы встречались взглядами, она казалась слегка шокированной тем, что у меня хватило наглости с ней заговорить.

Она выпрямила спину.

– Поверь мне, я не боюсь. Я просто не хочу, – возразила она, пожимая плечами.

– Кудах… кудах… кудах… – прошептал я так, чтобы никто, кроме Шей, этого не услышал.

Я знал, что проникаю ей под кожу. Эти звуки ее всегда раздражали.

– Не вижу тебя в круге, – сказала она, стянув резинку с запястья и собрав волосы в небрежный пучок.

Это звучало как вызов.

Я сел и жестом указал ей на свободное место.

Она закатила глаза.

– Думай что хочешь, Лэндон. Мне нечего тебе доказывать.

Мои голубые глаза не отрывались от ее карих, когда я приоткрыл губы и едва слышно произнес:

– Кудах-кудах-кудах.

Она хотела мне сопротивляться. Хотела снова пожать плечами и уйти, но между нами все было иначе. Когда один из нас толкал, другой толкал сильнее.

Она села, злобно мне улыбнулась и присоединилась к игре.

Игра началась. Спустя семь минут первые двое, хихикая, вылезли из шкафа – они выглядели ошеломленными и растерянными и улыбались, как безмозглые подростки, которыми и являлись.

Когда подошла моя очередь, я потянулся к бутылке, уверенный в том, что она остановится на нужном месте. Еще в четырнадцать лет я довел свои навыки вращения до совершенства – хотел поцеловать девочку, которая мне нравилась.

На этот раз рассчитывать на поцелуи мне не приходилось. В лучшем случае – на крик.

Бутылка вертелась, вертелась и вертелась. Взгляд Шей был прикован к стеклянному пивному горлышку. В тот момент, когда бутылка начала замедляться, я увидел, как Шей едва заметно бормочет: «Нет, нет, нет». Секунду спустя она остановилась прямо перед ней.

Круг начал охать и ахать, предвкушая, как два заклятых врага проведут в закрытом шкафу целых семь минут подряд. Все они ждали шоу, и я знал, что в тот момент, когда дверь за нами закроется, целая толпа людей будет прижимать к ней ухо, пытаясь выцепить обрывки того, что будет между нами происходить.

Я встал на ноги и жестом указал на Шей.

– Пожалуйста, – галантно предложил я. – Цыплята вперед.

Она нахмурила густые брови, поднялась с пола и поспешно направилась к двери. Мы оба вошли внутрь и встали нос к носу.

– Итак, друзья, вы знаете правила, – сказал Эрик, хватаясь за ручку двери. – Семь минут в раю – или, в вашем случае, в аду. Веселитесь!

Он захлопнул дверь, и в ту же секунду Шей раздраженно заскулила.

– Не могу поверить, что я должна провести здесь с тобой целых семь минут. Могу назвать целый миллион вещей, которые я бы предпочла этому занятию, – проворчала она, вероятно, надув губы.

– Например?

– Даже не знаю… смотреть, как сохнет краска.

– Ну, раз уж мы здесь, нам, наверное, следует потратить время с умом, – пошутил я, расстегивая джинсы.

Я знал, что это ее побеспокоит. Хотел бы я видеть ее раздраженное лицо. Мне нравилось, когда она злилась на меня так сильно, что у нее раздувались ноздри.

– Выкинь эту мысль из головы, Лэндон, и перестань возиться со своим ремнем, потому что я ни за что к тебе не прикоснусь.

– Я уже думал об этом раньше, – сказал я низким и нежным голосом.

– Думал о чем?

– О том, как я тебя целую.

Она саркастически фыркнула.

– Я уверена, что это ложь.

– Но это так.

– Я тебе не верю.

Однако это было правдой. Это случилось один раз – всего лишь один – после похорон Ланса. Я провел много недель, употребляя алкоголь в попытках справиться с бурей дерьма, бушующей в моей голове, и был немного неуравновешенным. Если бы мои друзья не присматривали за мной, я бы, наверное, умер. Я вспомнил, как однажды зашел в школу и увидел Шей, стоящую у своего шкафчика в компании приятелей. Она так искренне смеялась и запрокидывала голову, что я не мог оторвать от нее глаз.

Я думал о том, как она держала меня в объятиях несколько недель назад, в самый тяжелый период моей жизни. Она была рядом – мой главный враг – и заботилась о моих шрамах. И глядя на нее в коридоре, я думал о том, чтобы отблагодарить ее – подойти к ней, разомкнуть губы и выразить свою благодарность. Я не привык к тому, что люди делают добро, не надеясь на что-то взамен, а Шей сделала это без каких-либо ожиданий.

Я вспомнил, как посмотрел в ее глаза, затем – на ее тонкий нос, на щеки и сочные губы.

Я задавался вопросом, каковы эти губы на вкус. Мне было интересно, похожи ли они на леденцы, которые она постоянно клала себе в рот. Я спрашивал себя, каков на вкус ангельский грех, который я в ней видел. На долю секунды я задумался… задумался, а потом она захлопнула свой шкафчик, ушла, и я протрезвел.

Тем не менее я об этом подумал.

Пару секунд мы оба молчали, прежде чем я снова прочистил горло. Я не любил тишину и плохо ладил с неловким молчанием.

– Всего один поцелуй, Цыпа. Я никому не расскажу.

– Ты бережешь секреты так же, как бережешь девушек. То есть никак – не считая Моники.

– Моника не моя девушка.

– Это не отменяет того факта, что она считает тебя своим парнем.

Я слегка ухмыльнулся.

– Завидуешь ей?

– Завидую, что ей приходится иметь дело с таким парнем, как ты? Ни в коем случае.

– Как скажешь, Цыпа.

– Я бы хотела, чтобы ты перестал называть меня Цыпой, – отрезала она. – Я ненавижу это прозвище.

– Хочешь, чтобы я придумал что-то новое, милашка? Я могу называть тебя Сладкие Щечки.

Она вздрогнула от отвращения. Чудно. Не было ничего, что нравилось бы мне больше, чем ее злость.

– Это тоже не подходит.

– Буду над этим работать.

– Или ты можешь просто называть меня по имени.

– Нет, Шей – слишком уродливое имя, чтобы я произносил его вслух.

– Ненавижу тебя.

– Ненавижу тебя сильнее.

– Я ненавижу тебя больше всех на свете.

Я хмыкнул.

– Ты действительно думаешь, что сможешь заставить такого парня, как я, влюбиться в тебя?

– Да. Я настроена положительно. Читать людей очень просто, в том числе и тебя.

– Ты не можешь меня прочитать, Шей.

– Могу, как открытую книгу.

– Хорошо.

Я полез в карман, вытащил телефон и включил фонарик, освещая наше небольшое пространство.

– Прочти меня.

Она приподняла бровь.

– Ты уверен, что хочешь, чтобы я это сделала? Читать людей – это мой особенный дар, и тебе может не понравиться то, что я скажу.

– Мне никогда не нравится то, что ты говоришь, так что действуй.

Она расправила плечи и вытянула руки так, словно собиралась поднимать штангу.

– Хорошо. Ты фальшивка, Лэндон.

И это было оно? Грандиозное открытие?

– Что, черт возьми, ты имеешь в виду, говоря, что я фальшивка?

– Именно это. Ты. Фальшивый. Именно этим. Фальшивый. В тебе нет ничего настоящего. Ты – ходячая ложь.

Я рассмеялся. Без шуток, я на самом деле громко и искренне рассмеялся, что со мной случалось нечасто. Это был глубокий, животный смех.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – спросил я. – Во мне все настоящее. Я самый большой реалист в этом сраном городе.

– Нет, – не согласилась она, покачав головой. – Ты фальшивый. Еще более фальшивый, чем новые сиськи Карли Патрик, которые она сделала на свое восемнадцатилетие.

– Что?! – выдохнул я, ошеломленный ее словами. – Я не фальшивка, Шей.

– Ничего страшного, Лэндон. – Она пожала плечами и принялась ковырять ногти. – Кажется, людям нравится твоя ложь.

– Я не фальшивка, – снова возразил я, и в этот момент моя кровь начала закипать. – Кроме того, я видел сиськи Карли вблизи и лично. Два торчащих вперед шара со стоячими сосками. В мире нет ничего более фальшивого, чем эти силиконовые арбузы. Во мне много плохих качеств, но фальшь к ним точно не относится.

– Хорошо, тогда ты можешь ответить на мой вопрос?

– Легко.

– Сколько людей знает, что тебе плохо?

– Что за сраный вопрос? – рявкнул я.

– Прямолинейный, – ответила она.

Она казалась такой хладнокровной, спокойной и собранной – это было одной из многих вещей, которые я в ней презирал. Как будто ее жизнь всегда была стабильной. Я мечтал о такой жизни и, видя, что она у нее есть, чертовски раздражался.

– Как давно тебе плохо, Лэндон?

Я взглянул на часы.

– Около трех минут, потому что быть запертым с тобой в этой каморке – сущий ад.

– Разве это не ты хотел зайти сюда со мной?

– Моя ошибка. Я забыл, как сильно ты меня раздражаешь.

Она улыбнулась своей чертовой ухмылкой, довольная моим раздражением.

– Ты собираешься ответить на мой вопрос?

– Ты собираешься сосать мой член? – ответил я.

– Ты всегда так делаешь? – спросила она, наклонив голову и изучая выражение моего лица.

Она делала то, что делала – читала меня. Отмечала мои движения и напряженность моих челюстей, вглядывалась в каждый мой дюйм.

Не позволяй ей читать себя, Лэндон. Она не смогла бы справиться даже с моим прологом. Все мои стены были подняты, и я не собирался позволить ей их разрушить.

– Делаю что? – спросил я.

– Используешь сарказм, чтобы скрыть свою боль.

– Какая боль? Посмотри на мою жизнь. У меня есть деньги, крутые вечеринки и девчонки, которые на меня вешаются, зачем мне грустить?

– Может, потому, что деньги, девушки и вечеринки не делают человека счастливым. Я вижу, насколько ты ничтожен в своих собственных глазах.

Я поморщился и прошептал:

– Ты ни хрена обо мне не знаешь, Шей.

– Тогда почему я могу так легко залезть тебе под кожу? Если бы это было неправдой, если бы тебе не было грустно и плохо, могли бы мои слова тебя побеспокоить?

– Ты не понимаешь, – спокойно ответил я.

Она понимала.

Она задела меня, заставив меня чувствовать себя некомфортно из-за того, что она, казалось, могла видеть те части меня, которые я так тщательно скрывал от окружающих. В моей груди нарастал гнев, и мне нужно было выпустить его, пока он не достиг своего предела.

– Может быть, мы просто помолчим до конца времени, – сказал я ей.

– Второй раз в жизни я с тобой согласна.

Шей села на пол шкафа, и я сделал то же самое, прислонившись спиной к висевшему там пальто. Почему семь минут ощущаются как семьдесят? Время вообще идет? Я чувствовал себя в аду.

Затем наступила тишина. Тишина, навеянная тяжелыми мыслями. Каким-то образом ей удавалось читать меня, и поэтому, когда тишина стала слишком напряженной, я прочистил горло и попытался завести светскую беседу в надежде заткнуть внутренний голос.

– Цыпленок и Сатана заходят в чулан… Не слышала этот анекдот?

Она тихо рассмеялась.

Это был мимолетный смешок, но, черт возьми, я никогда не слышал, чтобы Шей смеялась над моими словами, – это было ново. Маленькая часть меня наслаждалась звуком ее смеха – это тоже было в новинку.

– Лэндон? – прошептала она.

– Да?

– Просто заткнись, ладно?

Что ж, хорошо.

– У вас еще минута, похотливые животные! – крикнул Эрик.

Мы оба встали, и я сделал шаг ей навстречу.

– Понимаю, что ты не хочешь целоваться. Это слишком интимно и лично, но, если хочешь, то это твой последний шанс прикоснуться к моему члену, пока никто не видит. Я не буду тебя останавливать.

– Спасибо, не стоит. У меня аллергия на арахис, – сказала она так легко и громко, что толпа по ту сторону двери разразилась смехом.

Шей снова ухмыльнулась, чувствуя гордость за свою маленькую шутку. Той красивой раздражающей ухмылкой, которую я ненавидел.

Шей: 1.

Лэндон: 0.

Впрочем, я не переживал. Игра только начиналась. Она могла забить один гол, но я не собирался позволить этому случиться снова. Мы играли на моем поле, и Шей не знала, с кем имеет дело.

Когда время истекло, мы открыли дверь и вышли к толпе. Лидером этой компании была Моника, и у нее были совершенно сумасшедшие глаза. Меньше всего мне хотелось иметь дело с обезумевшей Моникой. Она реагировала так всякий раз, когда видела меня с другой девушкой, хотя сама трахалась с миллионом парней.

Я расправил плечи и приоткрыл губы, чтобы заговорить, но ладонь Моники, звонко приземлившаяся на мою щеку, меня опередила. Если не ошибаюсь, прошло почти два месяца с тех пор, как Моника в последний раз дала мне пощечину, это был новый рекорд.

– Серьезно, Лэндон? Ты играешь в бутылочку с другой девушкой? С моей подругой?! – выкрикнула она, затаив дыхание.

Ее глаза наполнились слезами, в то время как толпа, замерев в ожидании, продолжала внимательно следить за происходящим. Если и были две вещи, на которые всегда можно было положиться, так это на драматизм Моники и на любопытство случайных людей, жаждущих понаблюдать за каким-нибудь скандалом.

Забавно, что при всем том дерьме, которое Моника выливала на Шей у нее за спиной, она называла ее своей подругой. Думаю, что она не выносила Шей даже больше, чем я. Казалось, Моника даже завидовала тому, как я ненавижу Шей, что лишь усиливало ее отвращение к ней. Иногда меня раздражало то, что она говорила о Шей, и то, как низко она опускалась, поливая грязью девушку, которую я ненавидел. Как ни странно, я нередко защищал Шей, до которой мне не должно было быть никакого дела. Как у человека может хватать смелости вставать на защиту своего врага в личной беседе и при этом обращаться с ней, как с дерьмом, на публике? Я был невероятным козлом.

Я был готов ей ответить, но не успел произнести ни слова, потому что она снова ударила меня по щеке.

Толпа загудела.

Ладно, это было даже немного смешно.

Ликующая толпа возмутила Монику. В своем нынешнем состоянии она стала чересчур самоуверенной. Когда она подняла руку, чтобы снова дать мне пощечину, я остановил ее, схватив за запястье.

Один шлепок – хорошо, так уж и быть. Честно говоря, это была своего рода карма. Две пощечины я тоже мог стерпеть. Иногда я вел себя довольно дерьмово в наших и без того токсичных отношениях. Но три пощечины?

Ты жадничаешь, Моника.

Я наклонил голову, одарив ее легкой ухмылкой и коронным щенячьим взглядом.

– Прости меня, хорошо?

Я не знал, за что именно извиняюсь, но девушкам, похоже, нравилось слышать такое от парней.

– Как угодно, Лэндон. Ты – придурок.

Я видел, что она улыбается, – ей это нравилось. Хоть кому-то здесь весело. Мое лицо до сих пор горело от пощечин.

Я все еще жив.

– Не волнуйся, Моника. Ничего не было. Поверь мне… – Шей оглядела меня сверху вниз с презрением во взгляде. – Между нами никогда ничего не произойдет.

Она развернулась и ушла. По какой-то причине я почувствовал желание последовать за ней и рассказать ей, почему она ошибается и как я собираюсь проникнуть в ее душу, словно яд, и как однажды ей придется выводить этот яд из своего сердца. Но я остался на месте.

Мой взгляд метнулся к толпе, окружившей меня и Монику.

– Займитесь делом или проваливайте, – прошипел я, глядя на людей.

Они поспешили вернуться к вечеринке, оставив меня и Монику наедине.

– Ты мне противен, – пробормотала она, стоя на высоких каблуках, которые, вероятно, убивали ее ноги. – Ты ничего не стоишь. Знаешь, что? Ты абсолютно ничтожен.

Я вздрогнул.

– Ты пьяна.

– Это вечеринка – тут все пьяны… кроме тебя и Маленькой Мисс Совершенство, – усмехнулась она.

Вот и она, та самая очаровательная Моника, которую я знаю.

– Бьюсь об заклад, эта зануда трахается под заглавную песню из «Соседство мистера Роджерса»[16].

Я почти ее не слушал. Как правило, я пропускал мимо ушей ее комментарии, потому что многое знал о ее жизни. Я знал, какой беспорядок там творится. Видел все ее мятые страницы и погнутые уголки. Некоторые главы ее книги были вырваны, чтобы скрыть от окружающих самые темные части ее личности, и я был единственным, кому было позволено их прочитать. Если бы ей понадобилась боксерская груша, я бы с легкостью выдержал ее удары, но это не означало, что на мне совсем не оставалось синяков и ссадин.

– Пожалуй, тебе пора домой, – предложил я.

– Я все равно планировала уйти. Твоя вечеринка удалась, – сказала она, перебрасывая волосы через плечо. – Не забудь искупаться в бассейне, Лэндон, в честь твоего дяди, – пробормотала она, уходя.

Зачем ей это делать?

Зачем ей говорить такие вещи? Чтобы меня позлить? Чтобы причинить мне боль? Чтобы знать, что страдает кто-то, кроме нее самой?

Я стоял там, застыв на месте и думая о Лансе. Мысли о нем водопадом хлынули в мое сознание. Я не мог дышать, а люди вокруг меня толкались, тусовались, пили, не замечая охватившей меня панической атаки, не замечая боли, пожаром разгоревшейся в моей душе.

Я хотел утонуть.

Я так хотел утонуть той ночью. В водке. В виски. В текиле. В слезах.

Я посмотрел налево и обнаружил смотрящую на меня пару глаз. Пока все остальные смотрели сквозь меня, эти глаза изучали меня так, словно я был лабораторной мышью. Пара красивых, грустных глаз пронзала мою душу насквозь. Шей была единственной, кто удосужилась посмотреть в мою сторону, и она делала то же, что делала в шкафу. Она читала меня, копаясь в глубинах моей души и без спроса исследуя мои страницы.

Прекрати, Шей.

Я заставил себя пошевелиться и протиснулся мимо нее, задев ее за плечо.

– Если ты не собираешься у меня отсосать, то перестань пялиться на меня, солнышко, – выдохнул я.

– Не зови меня солнышком, – сказала она.

Тогда перестань быть такой чертовски яркой.

Я не знал, во сколько все ушли, но, судя по всему, Грейсон разогнал их где-то после часа ночи. Когда разгромленный дом наконец опустел, я направился к бассейну. Он был окружен стеклянными стенами, что позволяло наслаждаться природой, плавая в нем холодными иллинойсскими зимами.

– Какой смысл иметь бассейн в Иллинойсе, если им нельзя пользоваться круглый год? – сказала мама много лет назад, занимаясь проектированием дома.

Бассейн блестел под круглой луной. Полнолуние… В этом году день рождения Ланса выпадает на полнолуние. Часть меня хотела завыть. Другая часть меня хотела плакать.

Вместо этого я подошел к краю бассейна и прыгнул в него, не снимая одежды. Насквозь промокнув, я стал медленно опускаться под воду. Я никогда не прыгал с трамплина – мне это было ни к чему. Я плыл к середине бассейна и находился под водой так долго, как только мог. С тех пор как Ланс скончался, я нырял в этот бассейн каждую ночь. Я научился долго обходиться без воздуха. Именно этим я и занимался последние несколько месяцев своей жизни – задерживал дыхание.

## 6

Лэндон

Вам приходилось лежать в постели без всякого желания вставать?

Когда наступило утро, я почувствовал изнеможение.

Я устал не только физически – мое сознание тоже было измотано.

Не стоило устраивать вечеринку. Я не должен был поддаваться на глупые уговоры. Я должен был послушать Грейсона и провести вечер за видеоиграми и пиццей.

Я не спал. Я ненадолго закрывал глаза, но видения из прошлого тут же врывались в мое сознание.

Когда взошло солнце, экран моего телефона был переполнен сообщениями от людей, которые считали себя моими друзьями. Все они писали о том, как круто прошла вчерашняя вечеринка. Однако никто из них не был моим другом. Грейсон, Эрик и Хэнк были единственными людьми, которых я мог бы назвать друзьями, – мы знали друг друга почти всю жизнь. Все остальные были просто тенями, которые мелькали рядом со мной изо дня в день. Белый шум.

Я не ответил ни на одно из сообщений, потому что в действительности все они писали не мне. Они писали человеку, которым я притворялся. Они писали богатому парню, который обеспечил их куревом и выпивкой. Они писали богатому парню, который подарил им каплю своей популярности. Они писали богатому парню, который мой изменить их социальный статус.

Если бы они поговорили с настоящим мной, их бы оттолкнуло уже то, что мне требовалось собирать все свои силы, чтобы вытаскивать себя из постели. Иногда я задавался вопросом: неужели всем людям приходится так тяжело – вставать каждый день, заставляя себя выйти из комнаты. Бывали дни, когда все, чего я хотел, – зарыться поглубже в одеяла и неделями не видеть солнечного света. Я не мог спать, но мне хотелось просто лежать в постели наедине со своими темными мыслями. Тем воскресным утром я хотел именно этого – побыть одному, оставшись в кровати. Но, увидев сообщения от родителей, я понял, что должен собраться до прихода Марии.


Мама: Наши соседи написали мне о вечеринке. У тебя все нормально? Позвони мне, когда прочитаешь сообщение. Люблю тебя.


Сообщение от отца было немного другим.


Папа: Соберись, на хрен.


Я тоже люблю тебя, пап.


Я посмотрел на время – было уже 10 утра.

Потом я набрал маму. Она сразу же ответила. Мама всегда брала трубку с первого звонка.

– Привет, Лэндон.

– Привет, мам.

– Как ты? Как дела? Соседи были так взволнованы.

В ее голосе звучала тревога.

– Я в порядке. Просто ситуация немного вышла из-под контроля, вот и все. Извини.

– Все в порядке, главное, что у тебя все хорошо.

– Две или три вазы разбились, – сказал я.

– Ну что ты, дорогой, все в порядке… это всего лишь вещи. Их можно заменить. Ты волнуешь меня гораздо больше.

Ее прервал чей-то голос, раздавшийся на заднем плане, и она отвлеклась на обсуждение тканей. Спустя пару минут она вернулась к нашему звонку и спросила меня, нужно ли ей возвращаться домой.

Я сказал, что нет.

Она была слишком занята осуществлением своей мечты. Я не хотел, чтобы она возвращалась домой, к моим кошмарам.

– Хорошо, милый, позвони мне сегодня вечером или в любое другое время. Я всегда на связи. Я тебя люблю. Звони когда угодно. Я тебя люблю.

– Я тоже, – сказал я, прежде чем повесить трубку.

Я зашел в ванную, примыкающую к моей спальне, и залез под душ. Вода стекала по моей коже, и я ни о чем не думал. В то утро у меня не было на это сил. Я устал до глубины души – до этого я даже не подозревал, что способен устать так сильно. Я не знал, что разум может быть истощен до такой степени, что потеряет возможность думать. Все мои кости отчаянно ныли. Поток горячей воды касался моей кожи, и я закрыл глаза.

Вымывшись, я оделся и прошелся по дому, изо всех сил стараясь навести порядок. Все пивные банки и бутылки из-под водки я собрал в мешок. Затем я подмел пол, пропылесосил и вычистил загаженные туалеты по всему дому.

Старшеклассники были отвратительны, особенно когда оказывались в чужом доме.

Это была моя нелюбимая часть вечеринок – последствия. И хотя Мария в любом случае привела бы дом в порядок, я не хотел заставлять ее этим заниматься. Несмотря на мое отношение к Шей, ее бабушку я обожал. Марию было трудно не любить. Она была дерзкой и никогда не извинялась за свою сильную, смелую личность. Я был уверен, что именно от нее Шей унаследовала свой пламенный нрав. Я не знал, почему так сильно привязался к Марии. Может быть, это было связано с той заботой, нежностью и лаской, которую она проявляла ко мне даже тогда, когда я этого не заслуживал. Или дело было в том, что у меня никогда не было бабушки и я часто задавался вопросом, каково быть чьим-то внуком.

Или потому, что она всегда приносила с собой домашнюю еду. Ее стряпня всегда была кстати.

Воскресенье было моим любимым днем недели, потому что Мария приходила к нам убираться. Она работала у нас уже семь лет и была одной из лучших частей моей жизни.

В тот воскресный день Мария пришла и ярко мне улыбнулась. Она всегда улыбалась и напевала себе под нос какую-нибудь мелодию, когда заходила в дом.

– Выглядишь, как какашка, Лэндон, – заявила она, неся в руках тарелку с едой. – Ты должен высыпаться.

– Я работаю над этим.

– Лжец.

Мой взгляд переместился к тарелке.

Пожалуйста, будь лазаньей, пожалуйста, будь лазаньей, пожалуйста, будь…

– Я приготовила лазанью на ужин, – сказала Мария.

О да!

Это было мое самое любимое в мире блюдо, если не считать энчиладас Марии. Еда, приготовленная Марией, становилась главным событием каждой недели. Как будто она добавляла в каждое блюдо щедрую порцию своей души и сердца, приправляя его щепоткой фантазии.

– Ты хорошо спал в эти выходные? – спросила она.

– Да, неплохо.

– Снова лжешь. Твои мешки под глазами больше, чем у меня, а мне больше четырехсот лет.

– Прекратите, Мария. Вы выглядите не старше тридцати.

Она улыбнулась.

– Ты мне всегда нравился, ты же знаешь это, да?

Она передала мне блюдо и велела поставить его в холодильник.

– Чем ты занимался прошлой ночью?

– Тусовался с Грейсоном. Ничего серьезного. Видеоигры и все такое.

– Хочешь сказать, здесь не было никаких вечеринок?

Я улыбнулся. Снова лгать ей было бесполезно, и она тоже это знала.

– Как твои отметки, Лэндон Скотт?

Клянусь, Мария была единственным человеком, кому было позволено называть меня средним именем. В какой-то степени мне это нравилось. Казалось, что это делало наши отношения более личными, чем отношения клиента и работодателя.

– С ними все в порядке.

– А ты уже выбрал специальность, на которую будешь учиться в колледже? – спросила она.

Мария давно знала ответ на этот вопрос, но все равно спрашивала. Я должен был поступать на юридический факультет Чикагского университета. Этого хотел отец – предполагалось, что я пойду по его стопам. Я согласился, потому что, черт возьми, что еще мне оставалось? Я не знал, кем хочу быть, поэтому было легче предоставить это решение отцу.

Перспектива учиться в колледже казалась мне довольно призрачной. Я понятия не имел, кем на самом деле хочу стать, когда вырасту. У меня не было ни малейшего желания посвятить себя какому-то одному делу, что еще сильнее усложняло мне задачу. У меня не было увлечения. Как я мог решить, что делать со своей жизнью? Каждое утро я с трудом вытаскивал себя из постели. Так что я выбрал просто послушаться отца. Конечно, его жизнь казалась скучной и замкнутой, но, по крайней мере, он был успешен. Должно быть, он выбрал правильный путь.

– Ты можешь сомневаться, – мягко сказала Мария, словно читая мои мысли. – Тебе необязательно принимать решение прямо в эту секунду. Просто нужно выбрать несколько направлений, которые тебе близки. Ты умный и талантливый молодой человек, Лэндон. Ты сможешь достичь чего угодно, если приложишь усилия, и это не должна быть юриспруденция только потому, что так хочет твой отец.

– Ты не думаешь, что из меня получился бы хороший адвокат? – отшутился я.

– Из тебя получится кто угодно. Я просто хочу, чтобы ты был увлечен своим делом.

Я промолчал, потому что не хотел испортить Марии настроение, сообщив ей, что я вообще не способен чем-то увлечься.

Я направился на кухню, чтобы убрать лазанью в холодильник.

Прежде чем Мария занялась уборкой, она заглянула на кухню и кивнула в мою сторону.

– Как твое сердце сегодня? – задала она мне тот же вопрос, который задавала каждый раз, когда мы виделись.

– Все еще бьется.

– Хорошо.

Если бы кто-нибудь другой задал мне этот чересчур драматичный вопрос, я бы послал его к черту, но, поскольку он исходил от Марии, я решил, что она заслуживает хоть какого-то ответа. Я бы не смог нагрубить Марии, даже если бы захотел, – как минимум потому, что она надрала бы мне задницу и плеснула бы в меня святой водой, посмей я с ней поспорить.

– А ваше? – спросил я, потому что мне, к моему удивлению, было не все равно.

Я мог по пальцам пересчитать людей, которые были мне небезразличны, и Мария занимала прочное место в этом списке. Время от времени она даже оказывалась на первом месте.

Она улыбнулась.

– Все еще бьется.

Она ушла, а пару минут спустя постучала в дверь моей спальни. Открыв ее, она вошла в комнату со шваброй, с ручки которой свисал чей-то лифчик.

– Скромная ночь с Грейсоном, да? – многозначительно спросила она.

Я рассмеялся.

– Кажется, после полуночи что-то пошло не так.

Она покачала головой и что-то пробормотала себе под нос – вероятно, молитву за мою грешную душу, – прежде чем вернуться к работе.

Через несколько часов я поставил ужин в духовку, а Мария накрыла стол на двоих. По воскресеньям мы ужинали вдвоем, это был наш ритуал. Перед едой она всегда брала меня за руку и читала молитву.

Я никогда не закрывал глаза, но ей было все равно. Она всегда говорила, что Бог все равно услышит меня.

Она говорила со мной о школе, напоминала мне, что нельзя грубо вести себя с людьми, и давала советы насчет того, как быть хорошим человеком. Я никогда этого не говорил, но наши воскресные ужины значили для меня целый мир. Я нуждался в ней, и она всегда была рядом. Если и был кто-то, на кого всегда можно было рассчитывать, так это Мария.

Мария часто говорила о своей семье, в основном о Шей. Раньше я не особенно ее слушал. Мне не хотелось знать ничего об идеальной жизни девушки, которую я ненавидел, но теперь, когда мы заключили пари, я хотел получить как можно больше информации. Я знал, что смогу использовать это для своей победы.

– Шей готовится к школьному спектаклю – больше ни о чем не может думать. Но она прекрасно справляется. Письмо и игра на сцене – ее таланты от Бога.

Мария сияла, когда говорила о своей внучке.

– Искусство у нее в крови. Это ее призвание. И это единственная хорошая вещь, которая досталась ей от отца, – его талант».

– Актерство, да? – спросил я, пробуя лазанью.

Как. Же. Вкусно.

– Да. Она прекрасно играет. У нее настоящий дар.

Я хотел побольше узнать о Шей, но понимал, что это вызовет у Марии подозрения. Любая информация о Шей могла помочь мне выиграть пари. Чем больше я о ней знал, тем легче было затащить ее в свою постель.

Актриса. Писательница.

И красавица.

Это не имело значения, но не упомянуть это было невозможно.

Я собрал все маленькие подсказки, которые мне дала Мария, и положил их себе за пазуху. Я был уверен, что в будущем они мне пригодятся.

* * *

> Сегодня я был счастлив.

> Я подумал, что должен записать это, потому что большинство моих дней окрашены в черный цвет.

> Мне тяжело.

> Я чувствую, как мой разум снова ускользает во тьму. Я все еще принимаю лекарства и стараюсь держаться на плаву, но это чувство все равно меня преследует. Я чувствую, что ускользаю.

> Я провожу время с семьей, потому что у них есть нечто, что приносит мне успокоение. Я стараюсь.

> Я очень стараюсь не утонуть.

> Я не знаю, что сулит мне завтрашний день, но сегодня я был счастлив.

> Сегодня я счастлив.

> И это достойно того, чтобы быть записанным.

> Л.

## 7

Шей

После вечеринки прошло уже два дня, а я не могла перестать думать о Лэндоне и его затуманенных глазах. Когда он стоял посреди гостиной, застыв на месте, я знала, что его охватила паническая атака. Я тоже с ними сталкивалась – когда папа уезжал торговать или не возвращался домой по ночам. Я не могла пошевелиться, и с каждой секундой мне становилось все труднее и труднее дышать. В голове крутились наихудшие исходы. Он лежит без сознания в какой-то канаве. Он ввязался в перестрелку. Его убили. Он кого-то убил. Казалось, что я нахожусь в микроскопической тесной комнате без возможности выйти.

Я знала, в чем причина моей тревоги, и задавалась вопросом, что могло вызвать паническую атаку у Лэндона. Меня поразило то, что он стоял у себя дома, окруженный десятками людей, которые утверждали, что являются его друзьями, но никто не замечал его боли.

Кроме меня.

Я видела все и беспокоилась за него, хотя это не имело ко мне никакого отношения. Я так волновалась, что обратилась к Грейсону в надежде на то, что он сможет мне что-то объяснить. Наверняка Грейсон был сбит с толку моим вопросом о Лэндоне, ведь раньше я никогда им не интересовалась, но, видя его наполненные страданием глаза и понимая его боль, я не могла просто пройти мимо. Так же, как не могла внутренне согласиться на дурацкое пари с человеком, чье сердце разбито вдребезги.

Сначала я пришла в восторг от нашего спора. Это был забавный вызов, потому что он был прекрасной возможностью продемонстрировать наши истинные таланты. Даром Лэндона было умение вызывать физическое влечение. На протяжении многих лет я наблюдала за тем, как он превращал девушек в желе, просто им подмигивая. Он выбрал шаблонный образ плохого парня, и старшеклассницы десятками падали к нему на колени – и в его постель.

Мой дар был полной противоположностью. В то время как он преуспел в управлении физическим влечением, я овладела эмоциями. Я была прирожденной рассказчицей и последние несколько лет своей жизни посвятила совершенствованию своего навыка чтения людей. Каждый, с кем я встречалась, был для меня персонажем. Я изучала их подноготную. Я записывала их особенности в свои многочисленные блокноты. Я искала причины их поведения, истоки формирования их характеров, искала то, что ими двигало, и то, что их вдохновляло. Я задавала им вопросы. Я общалась с ними, потому что люди меня зачаровывали. Я любила людей. Это был мой дар – видеть окружающих со всех сторон. Я рано поняла, что в жизни нет настоящих злодеев, есть только люди, которые пострадали так сильно, что забыли, каково быть хорошими.

Задача влюбить в себя Лэндона сперва показалась мне забавной. Заставить моего заклятого врага полюбить меня представлялось мне достойным способом отыграться за годы ненависти. Кроме того, когда-нибудь в будущем я смогла бы создать персонажа на основе его личности.

Так я думала до тех пор, пока не поговорила с Грейсоном и не узнала правду о душевном состоянии Лэндона.

– В последнее время он не в порядке, – сказал он мне. – Нужно присмотреться, чтобы увидеть его боль, а большинство людей этого не делают. Он один из моих лучших друзей, и я хорошо это знаю. Он так и не пришел в себя после смерти дяди, а в субботу был день рождения Ланса – Лэндону было непросто это пережить. Я знаю, вы двое друг друга не переносите, но Лэндон хороший парень. Он просто потерялся, вот и все. Как и все мы.

Слова Грейсона остудили мой пыл. Было жестоко играть в игру с кем-то настолько сломленным.

В понедельник я подошла к шкафчику Лэндона, прокручивая в голове слова Грейсона. В то утро я посмотрела прямо на него, не зная, кого увижу, – грустного, сломленного Лэндона или холодного, отстраненного парня, которого я всегда знала.

– Привет, Лэндон.

Он повернулся ко мне, немного сбитый с толку моим появлением. Должна признаться, мне тоже было не по себе. Никогда бы не подумала, что буду первой подходить к Лэндону, чтобы поздороваться.

– В чем дело? – спросил он, доставая из шкафчика несколько книг и засовывая их в рюкзак.

– Я хотела сказать… мы можем отказаться от пари. С учетом всех обстоятельств…

Внезапно все слова вылетели у меня из головы. В его жизни было достаточно проблем; последнее, что было ему нужно, – какое-то глупое детское пари. Было много куда более важных вещей, о которых ему стоило подумать.

– Что ты имеешь в виду под «обстоятельствами»?

Его голос был низким и заставил волоски на моем теле встать дыбом, даже несмотря на то, что было только восемь утра.

– Грейсон сказал мне, что в прошлые выходные у Ланса был день рождения, и…

– Что? Ты боишься проиграть? – перебил он, но я заметила, как при упоминании дяди по его телу пробежала дрожь.

– Нет. Я просто подумала, что у тебя есть проблемы посерьезнее.

– В моей жизни нет ничего, о чем стоило бы беспокоиться, – сказал он, закрывая свой шкафчик и закидывая рюкзак на плечо. – Так что не пытайся мне это навязать. Если хочешь отказаться от пари – вперед. Но будь я проклят, если сдамся так просто. Я не жалкий цыпленок.

– Лэндон, ты до сих пор не отошел от смерти Ланса. Ты не в порядке.

– Тебе необязательно рассказывать мне то, что я и так знаю, – ответил он хриплым голосом.

Насколько мне было известно, Лэндон не курил, но временами его голос напоминал голос заядлого курильщика.

– Да, но… Через несколько недель наступает годовщина его смерти…

Его подбородок напрягся, и он крепко сжал лямки рюкзака.

– Грейсон слишком много болтает, – прошипел он.

– Я рада, что он мне об этом сказал.

Лэндон сделал шаг назад.

– Послушай, Цыпа, я не нуждаюсь в твоей жалости. Это не повод для благотворительности, ясно тебе? Мне не нужна Маленькая Мисс Совершенство, чтобы решить свои проблемы.

– Я не пытаюсь решить твои проблемы, Лэндон, и я не совершенство…

– Как угодно. Если ты хочешь отказаться от спора, я не против. Я сразу понял, что ты не доведешь дело до конца. Но не стоит притворяться, что ты делаешь мне одолжение. Я все еще на сто процентов уверен, что выиграю.

Я изучала его. Смотрела за тем, как он двигался. Как шевелились его пальцы. Как подрагивала его ухмылка.

Я смотрела на Лэндона, а где-то на фоне звучали слова Грейсона.

Нужно присмотреться, чтобы увидеть его боль.

Его глаза.

Его красивые, печальные глаза.

Они были тяжелыми и несчастными, наполненными историей, которую он боялся рассказать. Было что-то, что он хранил в себе. Его шрамы? Его боль? Его правду?

Я хотела узнать о нем больше. Я хотела изучить страницы, которые он прятал от мира. Я хотела узнать все о мальчике, которого ненавидела и который ненавидел себя еще больше. Я была абсолютно уверена, что не было никого, кто ненавидел бы Лэндона так сильно, как он сам, и от одной этой мысли хотелось плакать.

Это была не жалость, а… боль.

Он был самым сложным персонажем, которого я когда-либо встречала, и я бы солгала, если бы сказала, что мне не хотелось узнать продолжение его истории.

– Отлично. Тогда пари все еще в силе, – сказала я, расправляя плечи.

Его тело немного расслабилось, как будто мои слова его обрадовали. Как будто по какой-то причине это было ему нужно.

Через несколько секунд его тело снова напряглось, и он пожал плечами.

– Хорошо. Увидимся, когда ты признаешься мне в любви, – сказал он, уходя.

– Не раньше, чем это сделаешь ты.

– В твоих снах, милая.

– Только если в кошмарах, – крикнула я ему. – И не называй меня милой!

Он махнул мне рукой, положив конец нашему разговору. Несколько секунд я стояла рядом с его шкафчиком, понимая, что, возможно, я взяла на себя слишком много. Могла ли я заставить Лондона влюбиться? Я не была уверена, что он вообще способен на любовь, не говоря уже о том, чтобы полюбить меня.

Этот спор был ошибкой. Мы оба это знали.

Тем не менее по какой-то причине мне этого хотелось – возможно, даже сильнее, чем следовало. Всякий раз, когда я оказывалась рядом с ним, я чувствовала в теле жар, которого никогда не испытывала с другими. Я хотела знать, почему это происходит. Я хотела знать, чувствует ли он то же.

Я хотела узнать его историю. Прочитать его мучительный, тяжелый роман.

Прочитать все его болезненные, кровоточащие главы.

* * *

– Погоди, я же правильно тебя поняла, – сказала Трейси, стоя рядом с моим шкафчиком, – ты поспорила с Лэндоном, что сможешь заставить его в тебя влюбиться?

Я схватила свой учебник по английскому.

– Да.

– С Лэндоном Харрисоном?

– Ага.

– С тем самым Лэндоном Харрисоном, который засунул тебе жвачку в волосы в средней школе?

– Это была пережеванная ириска.

– Как будто это что-то меняет.

– Ну, в любом случае, это так. У меня есть четыре месяца, чтобы влюбить его в себя до того, как он заставит меня захотеть с ним переспать.

Трейси в полном замешательстве взмахнула руками.

– Боже, ты сбиваешь меня с толку. Вы, ребята, друг друга ненавидите. Ваша ненависть – самая постоянная вещь в мире. Как вы вообще решились на что-то подобное?

– Знаю, но я не могла отказаться от спора. Я наткнулась на них с Реджи, когда они заключали пари насчет меня. Они выглядели, как два самодовольных орангутанга.

– Только не мой милый Реджи! – воскликнула она.

Я закатила глаза.

– Велика вероятность, что он не такой милый, как ты думаешь, Трейс.

– Все в порядке – я люблю кислые леденцы. Кстати, о конфетах… – Она протянула мне руку, и я вытащила из кармана леденец.

Эту черту я переняла от Мимы – я никогда не выходила из дома без кармана, наполненного конфетами. Они радовали меня в течение всего дня.

Трейси довольно ухмыльнулась, бросая леденец в рот.

– Как хорошо, что ты их услышала. Представь, если бы они и правда попытались тебя разыграть? Классическая ситуация в духе «10 причин моей ненависти»[17].

– Согласна, но теперь, когда я все знаю, у меня есть преимущество. Теперь Лэндону придется ответить за то, что он решил на меня поспорить. Его ждет полный провал.

Трейси с минуту изучала меня, прищурив глаза.

– Что? – спросила я.

Она еще сильнее сузила глаза.

– Да что такое?!

– Слушай, я не знаю, как тебе сказать… Не подумай, что я за Лэндона, но…

Она замолчала, и я приподняла бровь.

– Просто скажи.

– У тебя чувствительное сердце.

Я рассмеялась.

– Что? О чем это ты?

– Ох, Шей… – Трейси нахмурилась, качая головой. – Ты пишешь любовные истории, чтобы заработать на жизнь. Ты добра к каждому человеку, который встречается на твоем пути. Ты кормила бездомного котенка из бутылочки, прежде чем отвезти его к ветеринару, и… не знаю, ты слишком добрая. Ты единственный человек в мире, который готов вытерпеть даже Демонику, – заметила она.

– Ты имеешь в виду Монику? – уточнила я.

– Я имела в виду то, что сказала. Она – воплощение зла, а ее недобойфренд – твой главный враг. И ты действительно хочешь лечь в постель к ее парню? Все знают, что она превращается в злобную психопатку по отношению ко всем, кто перейдет ей дорогу. Даже если они с Лэндоном не были в официальных отношениях, она все равно считает его своим. Есть неписаное правило, что Лэндон Харрисон уже занят.

– Я не понимаю, какое это имеет отношение к нашему пари.

– Я просто беспокоюсь насчет того, что любовь – твоя психологическая установка. Если Лэндон Харрисон покажет свой недостаток или слабость, или… не знаю, улыбнется, ты на это поведешься, а потом бац! Его пенис в твоей вагине, пока ты ошеломлена, сбита с толку и думаешь, что влюблена.

– Ложь. Я легко с этим справлюсь.

Я надеялась, что смогу. Молилась, что смогу. Иначе мне грозил главный провал в жизни.

– Хорошо, хорошо… но есть еще одна проблема.

– Какая?

– Думаю, в конце концов ты переспишь с Лэндоном Харрисоном.

– Что?! Нет! И тебе не нужно произносить его полное имя каждый раз, когда ты о нем упоминаешь.

– Еще как нужно, потому что это Лэндон Харрисон – твой заклятый враг! Ты ведешь себя так, будто это самая обыкновенная ситуация, когда на самом деле вы двое оказались на одном ринге. Ты не можешь проиграть эту битву, Шей. Понимаешь меня? Если вы переспите, то ты потеряешь девственность с Лэндоном-чертовым-Харрисоном! Ты разоришься на походах к психотерапевту.

Я рассмеялась, закрыла свой шкафчик и пошла к кабинету.

– Это не так серьезно, Трейси.

– Серьезнее некуда. Это шанс на самую грандиозную победу в твоей жизни. Если ты заставишь Лэндона Харрисона в тебя влюбиться, это будет твоим главным триумфом. Ты вынудишь своего заклятого врага склониться к твоим ногам. Что может быть эпичнее этого? Но ты обязана оставаться сосредоточенной до самого конца. Он постарается сделать все возможное, чтобы залезть тебе под кожу. Он воспользуется своей сексуальной привлекательностью, чтобы привязать тебя к себе.

– Лэндон не такой уж сексуальный, – огрызнулась я.

– Послушай, Шей, я знаю, что ты ненавидишь этого парня, но ложь тебе не поможет. Думаю, вся Америка согласится с тем, что Лэндон жутко сексуальный.

Это правда.

У него была широкая улыбка, идеально очерченные губы и глубокая ямочка на левой щеке. Его глаза были ярко-голубого цвета, напоминавшего мне цвет озерной воды в самый ясный летний день. Не говоря уже о безупречном теле греческого бога. Кроме того, от него всегда хорошо пахло – во всяком случае, когда он не пах духами какой-нибудь другой девушки. Конечно, мне нечасто приходилось его нюхать, но иногда он проходил мимо, и я ловила себя на желании прижаться к каждому изгибу его тела, просто чтобы вдохнуть его аромат, разумеется, если бы я не ненавидела его так сильно.

И его голос. Такой глубокий и изысканный. Лэндон говорил, как человек из старого Голливуда, в стиле размеренной и плавной манеры Кэри Гранта[18]. Даже когда он казался совершенно отвлеченным от разговора, слова таяли у него на языке, словно шелк.

Я могла понять, почему девушки находили его… привлекательным.

Но все это не имело значения.

– Итак, каков твой план? – спросила Трейси.

Я не знала, что ей ответить. У меня вообще не было плана. По правде говоря, я собиралась держаться подальше от Лэндона в течение следующих четырех месяцев. Я не была полна решимости заставить его в меня влюбиться; все, что я планировала сделать, – заставить его проиграть свою часть пари. Ничья была бы моей личной маленькой победой.

– У меня нет плана.

Трейси нахмурилась.

– Ну, так дело не пойдет.

Свернув за угол, мы увидели Лэндона, который стоял у своего шкафчика и разговаривал с какой-то девушкой, вероятно десятиклассницей, которая откровенно на него вешалась.

Он повернул голову, и мы встретились взглядами. Затем он ухмыльнулся.

Черт. Я упоминала про ухмылку Лэндона?

Уверена, что от нее можно было запросто забеременеть.

– Боже мой. – Трейси вздрогнула, обхватила меня рукой и потащила подальше от Лэндона и его очередной подружки. – Ты точно проиграешь.

– Спасибо за то, что в меня веришь, – фыркнула я.

– Мне очень жаль, но он явно собирается использовать эту ухмылку, чтобы победить, и это точно сработает.

– О чем ты? И почему ты думаешь, что это сработает?

– Шей, он только что занимался с тобой сексом, используя только глаза.

Я почувствовала, как загорелись мои щеки, и крепче прижала учебники к груди.

– Что? Нет! Заткнись, Трейси.

– Не хочу тебя расстраивать, но похоже, что он только что трахнул тебя с помощью глазных яблок. Тебе стоит почаще проверять, на месте ли твои трусики.

Клянусь, иногда она по-настоящему перебарщивала.

– Это отвратительно.

– Ничего подобного. Нет ничего отвратительного в том, что тебя как следует трахнули глазами. Я делала это с Реджи на уроке английского.

– Вы с Реджи трахались глазами на уроке английского?!

– Ну, по большей части это было одностороннее действие, но, поверь мне, он обязательно присоединится ко мне, как только посмотрит в мою сторону.

Я рассмеялась.

– Как дела с Реджи?

Мне нужно было перевести тему разговора, и я знала, что для этого достаточно просто упомянуть о Реджи.

– Пока я играю в недотрогу, но он понемногу приближается. Он даже дал мне прозвище, – сказала она, когда мы остановились у ее шкафчика, чтобы взять учебник по английскому.

– Да? Какое?

Трейси застыла, ее губы расползлись в довольной ухмылке.

– Стейси.

Я моргнула.

Она закатила глаза и слегка меня толкнула.

– Да-да, он назвал меня неправильным именем. Безвкусица, я знаю, но не каждый может позволить себе переглядки с заклятым врагом в школьном коридоре.

– Мы не переглядывались!

– Держу пари, он все еще на тебя смотрит, – подначивала меня Трейси.

– Держу пари, что это не так.

Мы обернулись и обнаружили, что глаза Лэндона были все так же обращены на меня. В то же время глаза девушки-десятиклассницы были распахнуты от волнения и намертво прикованы к Лэндону. Боже, может, мне и правда не стоило так опрометчиво соглашаться на это пари.

Мы с Лэндоном снова пересеклись взглядами, и по моему телу пробежал холодок. Почему он все еще на меня смотрит? Почему мое сердце дрогнуло, когда мы встретились глазами?

Он немного приоткрыл рот, высунул язык и провел им по нижней губе, после чего медленно прикусил его зубами. Затем он ухмыльнулся. На щеке появилась ямочка. Врата Ада открылись, лишив меня дара речи.

– Боже мой, – прошептала Трейси, возвращая меня к реальности. – Кажется, я только что кончила.

Она покраснела – под стать моим щекам, – что было хорошо заметно на ее бледной коже. Я мысленно поблагодарила Бога за свой естественный загар – мне было намного легче спрятать свое смущение от посторонних глаз.

А сейчас меня смутил Лэндон.

Я понятия не имела, во что ввязалась. Я понятия не имела, почему согласилась танцевать с дьяволом, но я не собиралась позволять ему или этой ямочке на его левой щеке меня одолеть. Я планировала держаться от него подальше, избегать его любой ценой. Если я не подпущу его к себе, то точно не смогу в него влюбиться.

* * *

Каждый день после школы я шла в парк «Хэдли». Это было красивое место с огромной детской площадкой и запутанными тропинками. Я гуляла здесь еще в детстве, миллионы раз скатываясь по этим горкам с родителями и Мимой. Когда мой отец был не в форме, Мима вытаскивала меня из дома, и мы часами строили здесь песочные замки. Затем она вела меня по одной из троп к двум огромным ивам. Их называли деревьями влюбленных. Они были скручены вместе, переплетаясь ветвями.

Повзрослев, я так же часто гуляла по этим дорожкам и сидела возле двух ив. В Иллинойсе была зима, поэтому природа крепко спала. Листья еще не очнулись от дремы, цветы не расцвели, но кора ив была все такой же крепкой. Стволы деревьев были испещрены инициалами. Легенда гласила, что если вырезать на коре инициалы себя и своего возлюбленного, то история вашей любви будет длиться вечно.

Много лет назад Мима вырезала на коре свои инициалы и инициалы дедушки. Так же сделали мои мама с папой.

Мне казалось, что это самая романтичная вещь в мире, – дерево, оберегающее влюбленных. Я мечтала, что однажды смогу вырезать на дереве имя своего будущего возлюбленного рядом со своим.

Трейси была права. У меня было чувствительное сердце. Мне хотелось любить. Меня завораживала идея найти кого-то, с кем я захочу провести остаток своей жизни. Я жаждала такой связи. Боже, ведь я написала десятки рассказов о любви. Я искренне верила в любовь, хотя сама никогда ее не испытывала. Однажды мои инициалы окажутся на коре этого дерева, но точно не рядом с инициалами такого человека, как Лэндон.

Я не сомневалась, что выиграю наше пари, потому что знала: Лэндон не из тех, кого можно по-настоящему полюбить. Захотеть? Возможно. Но полюбить? Никогда. Он был устроен иначе. Он был не способен впускать людей в свою душу так, чтобы они смогли его полюбить. Его сердце было закрыто – он не позволял окружающим услышать, как оно бьется. Лэндон Харрисон не мог стать моим героем. В глазах окружающих, как и в моих собственных, он был злодеем.

Я знала, что никогда не вырежу его инициалы рядом со своими, потому что такой человек, как я, никогда не смог бы полюбить такого монстра, как Лэндон. В сказках красавица влюблялась в чудовище.

В реальности чудовище уничтожало красавицу.

Я не собиралась этого допускать. Я не собиралась влюбляться и оставаться с разбитым вдребезги сердцем.

Может, мое сердце и правда было чувствительным, но я не могла позволить ему быть чувствительным к Лэндону.

## 8

Лэндон

Больше всего в Шей мне нравилось то, как легко было ее смутить. Она была хорошей девочкой – это было видно по ее лицу. Я считал, заставить ее влюбиться не составит труда. Я знал таких девушек, как она. Я встречался с такими девушками, как она. Девушки, подобные ей, влюбляются всем сердцем, невзирая на доводы рассудка. Шей была создана для любви, и любить для нее было так же естественно, как дышать.

Когда я делал в ее сторону какой-нибудь двусмысленный жест, ее щеки тут же розовели, и я знал, что это сводит ее с ума.

Поэтому я продолжал это делать. Удивительно, но, когда я придумывал очередной способ вывести ее из равновесия, мысли о предстоящих неделях совсем меня не тревожили.

Я бы никогда не подумал, что именно Шей поможет мне сохранить здравый рассудок.

Но можете быть уверены – миссис Леви не упустила возможность напомнить мне о том, как непросто мне придется в ближайшем будущем.

Я снова сидел в ее кабинете, разглядывая фотографии ее племянников, развешанные по стенам.

Она улыбалась своей обычной улыбкой, сцепив руки вокруг своего колена.

– Итак, Лэндон, как прошли выходные?

– Все хорошо. Как всегда.

– Я слышала, как кто-то в коридоре обсуждал прошедшую вечеринку… – начала она, но тут же замолчала, словно не хотела выдать свое любопытство.

– Ага. Просто небольшая тусовка.

Ложь номер один.

– Хочешь, мы это обсудим?

Да, миссис Леви. Позвольте мне рассказать вам все о наркотиках и алкоголе, которые школьники употребляли у меня дома в эту субботу.

– Нет, здесь не о чем разговаривать. Обычная вечеринка.

Она прищурилась, но больше не стала донимать меня вопросами. В то утро она выглядела уставшей, но кто из нас чувствовал себя иначе? Может быть, у нее тоже была бессонница. Лиловатые мешки под ее глазами напоминали мои собственные.

– Значит, через несколько недель у тебя день рождения?

Я немного съежился при упоминании моего дня рождения. Я изо всех сил старался о нем забыть.

Не обратив внимания на мое молчание, она продолжила говорить. Миссис Леви патологически не понимала намеков.

– Значит, прошел год с тех пор, как твой дядя…

– Умер в мой день рождения? Да, миссис Леви, я в курсе, – огрызнулся я.

Мне сразу стало стыдно за свою резкость – она была ни в чем не виновата. Миссис Леви просто делала свою работу. И время от времени ее работа причиняла боль. Она разворошила те вещи, которые я хотел спрятать в самый дальний угол своей памяти. Я пробормотал извинения, но она покачала головой.

– Не нужно извиняться. Наверное, я бы чувствовала то же самое, если бы какая-то старуха приставала ко мне с расспросами на такую тему.

Миссис Леви была не такой уж и старой, но у нее был характер пожилого человека. Могу поспорить, что субботними вечерами она вязала свитера и пила яблочный сидр, сидя перед камином.

Я откинулся на стул, пока мой разум начал проделывать самую ненавистную для меня вещь.

Думать.

Я ненавидел, когда это происходило.

Я мысленно вернулся к тому дню. Каждый раз, когда я закрывал глаза, я видел перед собой Ланса. Я видел, как он лежал там, в бассейне, плавая лицом вниз. По воде пробегала мелкая рябь, но он оставался неподвижным.

– Ланс, – закричал я тогда. – Ланс!

Каждый раз, когда воспоминания возвращались, мое горло нестерпимо сдавливало.

– Что ты планируешь делать в свой день рождения? – спросила миссис Леви, отвлекая меня от погружения в пучину мыслей.

Ее вопрос не заставил меня почувствовать себя лучше.

– Мама приедет. Не знаю, чем мы займемся, но она будет со мной. Отец, скорее всего, скажет, что он занят на работе или что-то вроде этого.

– Ты по ним скучаешь?

– Скучаю по кому?

– По родителям.

Я пожал плечами.

– Так уж вышло.

– Да, но ты скучаешь по ним?

– По отцу – нет. Я вижу его два раза в неделю и ничего не чувствую. Если бы мы не виделись вообще, думаю, ничего бы не изменилось.

– А твоя мама? Ты скучаешь по ней?

Каждый чертов день.

Как печально. Я был взрослым парнем, скучающим по мамочке.

Я пожал плечами.

– Это неважно.

Она потерла кончик носа.

– Думаешь, она знает, что ты по ней скучаешь?

Какой глупый вопрос.

– Неважно. Это не заставит ее вернуться домой.

– Может, и заставит, – предположила миссис Леви.

Я промолчал, желая как можно скорее закончить этот разговор. Он не стоил моего времени.

– Не беспокойтесь обо мне.

Мама вернется к моему дню рождения. Все остальное неважно.

Она всегда была рядом, когда я в ней нуждался.

– Ничего не могу поделать, Лэндон. Ты мне дорог, поэтому я беспокоюсь, – призналась миссис Леви.

Мне стало неловко. Когда люди обо мне переживали, я чувствовал вину и боялся обмануть их ожидания. Но в конце концов я все равно их подводил.

Я поерзал на кресле, и она, должно быть, заметила мой дискомфорт, потому что перевела тему разговора.

– Наверное, тебе не стоит устраивать вечеринки хотя бы до твоего дня рождения, да?

– Хорошо.

У меня не было никакого желания устраивать вечеринки. Я всегда думал, что, находясь в окружении людей, смогу отвлечься от своей грусти. Но в действительности это делало только хуже. Я стоял в переполненной комнате, пока все остальные проходили мимо меня, и чувствовал себя невероятно одиноким.

В ту ночь, когда Шей встретилась со мной глазами на пике моей боли, я испугался, что она меня видела, но при этом… успокоился? Это было странное ощущение, и я не до конца его понимал.

Когда кто-то видит твою боль и не отводит взгляд, это кажется настоящим подарком, словно тебе наконец позволили быть тем, кем ты являешься, без стыда и осуждения.

Все, чего я хотел, – получить этот подарок от любого другого человека, а не от Шей Гейбл.

Миссис Леви потерла шею, прежде чем поправить одну из стоящих на столе фоторамок.

– А как дела с поиском интересного дела? Ты нашел что-нибудь, что смогло бы тебя увлечь?

– Ну, да. Вроде того.

Шей.

Шей, Шей и Шей.

– Прекрасно. И что же это?

Я молчал.

Она приподняла бровь.

– Надеюсь, это законно?

– Да.

Из ее губ вырвался короткий вздох облегчения.

– Хорошо. Это действительно очень хорошо, Лэндон. Но у меня есть еще кое-что, что могло бы тебя заинтересовать.

Она вручила мне брошюру, и я был официально помечен как бракованный товар. Школьная группа психологической поддержки.

– Это кружок для подростков, переживших трудные ситуации. Они встречаются два раза в неделю, проводят время вместе и обсуждают свои проблемы.

Я протянул ей брошюру.

– Нет, я не очень люблю сеансы терапии, тем более групповые.

Она снова толкнула листок ко мне.

– Я понимаю, но иногда лучшее, что мы можем сделать, – выйти за пределы нашей зоны комфорта.

Я не стал спорить и взял брошюру. Засунув ее в рюкзак, я откинулся на спинку стула.

Разговор затянулся, и весь оставшийся день прошел мучительно медленно. Каждый раз, когда я пересекался с Шей, я обязательно улыбался ей одной из моих фирменных улыбок, из-за чего она страшно нервничала. Следующие дни были такими же, но, когда наступила среда, она улыбнулась мне в ответ. Ее щеки не покраснели, и она не поторопилась поскорее от меня уйти. Когда я сел за обеденный стол, Шей подошла и поставила свой поднос прямо напротив моего.

Она не посмотрела на меня. Она не сказала ни слова.

Она просто села и проткнула трубочкой упаковку шоколадного молока. Однажды я подслушал, как она разговаривала с какой-то подругой о том, что ненавидит обычное молоко, потому что ей кажется, будто она сосет коровье вымя, в то время как шоколадное молоко имеет куда более приемлемый для человека вкус.

Я не знал, что конкретно она подразумевала под таким своеобразным заявлением, но для меня было обычным делом не понимать мысли Шей. Я и раньше слышал, как она говорила много странных вещей, так что откровение насчет молока не было чем-то из ряда вон выходящим.

На следующий день она сделала то же самое – села прямо напротив меня во время обеда. Еще день спустя это повторилось. А затем еще и еще.

Ее странное поведение меня раздражало, и я не мог и дальше молчать об этом.

– Что ты делаешь?

– Обедаю. – Она засунула в рот виноградину, а затем взяла половинку сэндвича. – Ищи подсказки, Шерлок.

Она ухмыльнулась.

Я с трудом сдержал улыбку, услышав ее дерзкий выпад.

– Я все понимаю, но почему ты каждый божий день садишься напротив меня? Твое лицо портит мне аппетит.

– Что случилось, Лэндон? – она приподняла бровь. – Неужели мое присутствие тебя смущает?

– Чтобы смутить меня, куколка, тебе потребуется гораздо больше, чем просто сесть за мой стол.

– Не называй меня куколкой.

– Тогда перестань выглядеть, как кукла.

После этих слов она продолжила есть свой обед в полной тишине, безразлично глядя мне прямо в глаза.

Хорошо, Гейбл. Я вижу, к чему ты клонишь.

Она пыталась продемонстрировать мне свою силу – показать, что она может находиться со мной лицом к лицу, не испытывая смущения и напряжения. Она выпячивала грудь и колотила по ней кулаками.

Я Шей, услышьте мое рычание.

Но все же в ней было что-то, чего я не мог разглядеть, – что-то более глубокое, что она хранила глубоко в сердце. Неспособность разгадать эту тайну сводила меня с ума.

– Черт, – пробормотал я.

– Что-то не так?

– Что спрятано в твоей книге?

– В моей книге?

– Да. Почему я не могу тебя прочитать, Цыпа?

– Не знаю, – сказала она, быстро пожав плечами и продолжив есть, – вероятно, я выше твоего уровня.

Я ухмыльнулся.

Черт. Шей Гейбл заставила меня улыбнуться, моей настоящей улыбкой, и я был уверен, что она это заметила.

Я редко улыбался искренне. Большую часть времени я просто делал вид, что улыбаюсь, потому что этого от меня ожидали. Улыбка. Смех. Все счастливы.

Искренняя улыбка была редким гостем на моем лице, и все же каким-то образом Шей удалось ее вызвать. И я бы солгал, если бы сказал, что мне это не понравилось.

– Как бы то ни было, ты переоцениваешь чтение, – заявил я.

Это была ложь. Я обращался к чтению в те минуты, когда не мог контролировать свой разум, поэтому у меня в голове скопилась полноразмерная библиотека.

– Бьюсь об заклад, ты думаешь, что кислород переоценен из-за того, что он не поступает в клетки твоего мозга.

Она улыбнулась, и, черт возьми, это было прекрасно.

В тот день она была дерзкой. Я никогда бы ей не сказал, но ее дерзость была довольно сексуальной.

Я перегнулся через стол и схватил последнюю виноградину с ее подноса, прежде чем встать со своего места и уйти.

– Эй! Я собиралась ее съесть! – раздраженно закричала она.

– Как думаешь, меня это беспокоит? – ответил я, направляясь к выходу.

– Я тебя ненавижу! – крикнула она вслед.

– Я ненавижу тебя сильнее.

– Я ненавижу тебя больше всех в мире!

Никогда бы не подумал, что ненависть может быть такой возбуждающей.

На самом деле у меня не было плана, как заставить ее в меня влюбиться. И я не был уверен, что у самой Шей был план насчет меня. Но я был точно уверен, что то, что между нами происходило, чем бы это ни было, было по-настоящему забавным.

Забавным?

Когда в последний раз что-то доставляло мне удовольствие?

Все предыдущие дни казались зыбучими песками – медленными, беспощадными и утомительными – но теперь, с Шей… Я чувствовал себя веселым и освеженным. Было приятно дразнить ее, обмениваться колкостями. Нам нравилось жать на рычаги друг друга. Нам нравилось, как мы друг друга бесили. Нам нравилась ненависть, которую мы дарили друг другу каждый день, когда виделись в школе.

## 9

Шей

Каждый день Лэндон запихивал в мой шкафчик десятки записок с вопросом «Ты меня уже любишь?». В конце концов я собрала все листки, разузнала код его шкафчика и засунула их в него, приложив записку со словом «нет», написанным огромными черными буквами.

После этого Лэндон залез в мой рюкзак, стащил мое эссе по истории и написал на нем «хер», лишив меня возможности его сдать. В отместку я облизнула пальцы и засунула их прямо в его пирожное во время обеда.

К моему удивлению, уничтоженный десерт, похоже, совсем не сбил его с толку.

– Спасибо, Цыпа, – произнес он, взяв пирожное. – Мне нравятся влажные сладости.

Затем он откусил пирожное так, как будто на нем не было моей слюны.

То, каким тоном Лэндон произнес слово «влажный», вызвало у меня тошноту. В то же время это заставило меня крепче скрестить ноги под обеденным столом, и, готова поспорить, он заметил, как мои щеки залил румянец.

Я смотрела на то, как он ел свое пирожное, а потом он поднял на меня глаза и облизал каждый из своих пальцев.

Чертовски.

Медленно.

Боже мой.

Сделай это снова.

Затем он задрал кофту, обнажив свое подтянутое тело. Промокнул уголки рта, используя ее в качестве салфетки, пока я считала кубики пресса на его торсе.

Раз, два, три…

Лэндон всегда носил футболки с длинными рукавами – достаточно облегающими, чтобы подчеркнуть его подтянутые руки. Могу поклясться, что при каждом движении его бицепсы говорили всем окружающим «Привет!».

Его губы изогнулись в дьявольской ухмылке.

– Если ты продолжишь пялиться, мне придется выписать тебе штраф.

Я сжала свои бедра еще сильнее, отводя от него взгляд.

Это несправедливо.

Мальчики его возраста не должны так выглядеть. Лэндон имел все основания полагать, что у него нет ни единого повода стесняться своего тела. Ни один подросток в мире не имел права быть в такой хорошей форме, кроме разве что Чада Майкла Мюррея[19].

Я мысленно прокляла небеса за то, что они дали Лэндону тело Чада Майкла Мюррея.

Я в ступоре сидела на своем месте, прежде чем опомнилась и вышла из-за стола. Уходя, я спиной чувствовала самодовольную ухмылку Лэндона.

Наше обоюдное пари неожиданно для меня превратилось в сольное выступление Лэндона. Ну, по крайней мере, мне так казалось. Что насчет этого думал Лэндон, меня не волновало. Я презирала его. Я ненавидела этого человека с головы до пят.

И все же я не могла объяснить, почему мое сердце выпрыгивало из груди всякий раз, когда он меня дразнил. Или почему мои бедра сжимались от желания, когда я о нем думала. Или почему мой желудок скручивало при каждой нашей встрече.

Наверное, это газы.

Казалось, что пропорционально нашей с Лэндоном ненависти накалялись и отношения Мимы с папой. Каждый день, вернувшись домой из школы, я натыкалась на их скандалы. Мима всегда вмешивалась в папины дела. Она так и не оставила историю с бриллиантовыми серьгами. Мама даже предлагала их продать, но Мима была непреклонна.

– Дело не в деньгах, Камилла. Дело в том, откуда он их взял. Его подработок недостаточно, чтобы купить подобную вещь. Открой глаза, – кричала Мима.

– Как насчет того, чтобы не лезть в чужую жизнь, Мария? – огрызнулся папа.

– Моя дочь – это мое дело.

Я знала, что мама чувствовала себя меж двух огней – с одной стороны была любовь всей ее жизни, с другой – женщина, которая ее воспитала. Мою маму можно было с уверенностью назвать миротворцем. Она не любила конфликты и всегда старалась быть с людьми достаточно осторожной, чтобы не задеть их чувства. Все, что ее по-настоящему беспокоило, – счастье и благополучие близких.

А Мима? Мима была полной противоположностью. Если моя мама была мышкой, то бабушка – львицей, и она не стеснялась показывать свои клыки. Она без раздумий вступала в конфликты. Она не боялась высказывать свое мнение – думаю, это произошло из-за того, что при жизни мой дедушка всегда затыкал ей рот. Когда он умер, Мима поклялась никогда больше не прикусывать язык из-за мужчины, и свое обещание она сдержала. К сожалению, по этой причине мой отец стал жертвой ее вспыльчивости. Она никогда не боялась говорить открыто, даже если ее слова причиняли ему боль.

Мне было тяжело слышать, как они ссорятся, – я очень любила их обоих.

Я просто хотела, чтобы однажды им удалось найти золотую середину.

Вот почему я изо всех сил старалась быть хорошей девочкой. В нашем доме было столько напряжения, что я не хотела доставлять лишних хлопот или добавлять переживаний на и без того нагруженные плечи мамы. Я была идеальной маленькой принцессой. Я не пила. Я не принимала наркотики. Я никогда в жизни не прогуливала школу. Я училась только на «отлично», и, если появлялась возможность сделать дополнительное задание, я всегда за него бралась. Я была лучшей ученицей и идеальным ребенком – все потому, что я знала, что моя семья не справится с дополнительными трудностями.

Моим родителям никогда не приходилось беспокоиться о том, что делает их дочь, потому что я всегда поступала правильно.

Всякий раз, когда начиналась ссора, я убегала в свою спальню и закрывала за собой дверь. Я была уверена, что скоро они все поймут и исправятся, но пока этого не происходило, я сбегала в свой собственный мир – мир фантазии.

Я многое переняла от отца. Все творческое, что во мне было, я получила от него. В хорошие времена он был великолепным рассказчиком, и всякий раз, когда я испытывала трудности с написанием своих историй, я знала, что могу обратиться к нему за помощью.

Он прекрасно знал, как обращаться с сюжетом и персонажами, – о таком я могла только мечтать. Именно благодаря отцу я заинтересовалась не только писательством, но и миром театра. Я не испытывала сильного желания стать актрисой, но папа убедил меня, что если я сама поучаствую в сюжете произведения, то смогу лучше понимать персонажей собственных книг.

– Секрет в том, чтобы уметь смотреть на вещи с разных ракурсов. Так поступают настоящие мастера, – говорил он.

Моей главной мечтой было стать первоклассным сценаристом, – таким же, как мой отец, не считая его пороков. У меня были собственные недостатки, с которыми следовало разобраться.

Долгое время он был убежден, что наркотики просто делали его разум более открытым, позволяли ему видеть глубже и яснее и придумывать лучшие истории. В чем-то он был прав. Однажды я заполучила несколько сценариев, которые он написал, находясь под действием веществ. Его главные шедевры были написаны под кайфом. Слова буквально слетали со страниц, а сюжетные повороты были страстными и живыми.

Стоит упомянуть и его маниакальные рукописи. Рукописи без сюжета, без начала и конца. Рукописи, которые выглядели, как бессмысленные каракули. Которые меня пугали. Когда я их читала, меня одолевал страх за его рассудок.

Истории, которые папа писал в нормальном состоянии, казались более… вымученными. Словно он слишком старался подобрать правильные слова. Чтобы закончить проект, ему требовались месяцы, тогда как находясь под наркотиками, он писал с космической скоростью. Будучи чистым, он становился излишне самокритичным. Он проклинал свои сочинения и называл их мусором, хотя в моем представлении каждый его «мусор» был шедевром. В такие времена он впадал в депрессивное состояние, которое заставляло его возвращаться к дурным привычкам.

И так по кругу.

Наркотики выводили его из равновесия, и он начинал работать как сумасшедший. Он не спал, почти не ел и огрызался на людей всякий раз, когда его отвлекали. Конечно, он писал удивительные вещи, но это не делало его хорошим человеком.

Мама поддерживала папу независимо от того, что он делал, даже если была с ним не согласна. Мима называла маму пособницей и часто говорила ей, что отношения не должны складываться таким образом, но во имя любви мама никогда ее не слушала.

Все в моей семье были зависимы.

Мой отец был зависим от наркотиков, а моя мать была зависима от него.

Удивительно, что зависимость все еще не поглотила меня.

После того как папа вышел из тюрьмы, он перестал писать. Он полагал, что его творчество было спусковым крючком. Тем не менее с того момента он изо всех сил пытался найти свою опору – что-то, что занимало бы его разум и сердце.

Мама говорила, что ему нужно хобби. Мима считала, что ему нужна достойная работа.

Мой отец называл себя мастером на все руки. Он никогда не работал на постоянной работе с девяти до пяти, потому что, по его словам, он не мог справиться с таким количеством однообразных задач. Сейчас он совмещал три работы в неделю. Это занимало его разум, но не питало его душу.

Я надеялась, что он найдет нечто, что сделает его счастливым, нечто, что поможет ему стать тем, кем он и должен быть.

– Тук-тук, – раздался голос из-за закрытой двери моей спальни.

– Открыто.

Папа повернул ручку и прислонился к дверному косяку, засунув руки в карманы.

– Ты в порядке?

– Все хорошо, готовлюсь к предстоящему прослушиванию, – сказала я, но комок в горле, образовавшийся из-за их ругани, все еще мешал мне нормально дышать.

– У тебя же скоро спектакль, верно? – спросил он, заходя в комнату и усаживаясь на край моей кровати.

– Ага. «Ромео и Джульетта».

Он медленно кивнул.

– «Ромео, о, зачем же ты Ромео!» Классика.

Верно.

– Ты готова к прослушиванию? Хочешь, я послушаю, как ты репетируешь? – спросил он, делая вид, словно несколько минут назад в гостиной не разворачивались боевые действия.

Я не была похожа на отца. Он выглядел как обычный американский парень: голубоглазый блондин с чуть скошенной улыбкой, которая делала его лицо не веселым, а хмурым. Бледная кожа, короткие волосы. Морщины вокруг глаз и сгорбленные плечи выдавали его непростое прошлое. Из-за употребления наркотиков и алкоголя в прошлом его лицо казалось слишком худым. Он выглядел куда старше, чем следовало, но он был здесь – живой и почти здоровый.

Что можно было назвать счастьем, если не это?

– Вы с Мимой когда-нибудь поладите? – выпалила я.

Папа поднял бровь, потрясенный моим вопросом. Количество ссор между ним и бабушкой давно его не удивляло.

– Мы с ней слишком похожи. Вот почему мы так часто ссоримся, но мне не в чем ее винить. Я подводил вас бессчетное число раз. Мария права, что беспокоится, но я не собираюсь снова вас подвести. Не сейчас. На этот раз все по-другому, понимаешь?

Я хотела ему верить, но даже самая сильная вера в человека слабеет с каждым разом, когда он обманывает твои надежды. Трудно вновь доверять людям, которые постоянно тебе лгали.

– Обещаешь? – спросила я его.

– Обещаю.

Он встал с кровати, подошел ко мне и заправил прядь волос мне за уши.

– Я сожалею обо всех ссорах, Шей. Клянусь тебе. И я не виню твою бабушку за то, что она чувствует, – она всего лишь хочет защитить тебя и твою маму. Это ее долг, но я хочу, чтобы вы знали – мой долг оберегать вас здесь и сейчас. Я с вами, и я лечусь, чтобы стать хорошим отцом и мужем. Я работаю над собой, чтобы иметь возможность работать над нашей семьей.

Крошечный уголок в моем сердце был уготован для слов отца. Я не позволяла этому уголку становиться слишком большим, потому что боялась, что он меня подведет. Я боялась, что мое сердце будет разбито из-за мужчины, который должен был залечивать мои раны, а не наносить новые.

Но я впустила отца в этот крошечный уголок. Я надеялась на него. Я молилась. Я надеялась, что этот крошечный уголок никогда не станет еще меньше. Я надеялась, что однажды он вырастет, освободив место для любви моего отца.

– А теперь пойдем, – предложил он, наклоняясь к моему столу. – Хочу послушать твой монолог.

Папа всегда верил в мои творческие способности – этого у него было не отнять. Я знала это на все сто процентов. Все похвалы, слетавшие с его губ, всегда были искренними.

Мы репетировали всю ночь. Он помогал мне, критикуя длительность пауз, темп и выражение лица. Он направлял меня. Он заставил меня смеяться. Он заставил меня улыбнуться. Он заставил меня поверить в себя, в мои таланты, в мою душу. Затем он дважды кивнул мне в знак одобрения.

А крошечный уголок в моем сердце превратился в целую вселенную.

## 10

Лэндон

Меньше всего на свете я хотел стать похожим на своего отца. Он был бессердечным человеком, что, вероятно, помогало ему в зале суда. Всю жизнь он руководствовался двумя вещами, до которых мне самому не было дела, – деньгами и одобрением.

Он был адвокатом по уголовным делам и безупречно справлялся со своей работой. Количество преступников, оправданных благодаря его защите, казалось неправдоподобным. Тем не менее отец никогда не называл их преступниками – вместо этого он называл их мужчинами и женщинами, которых ложно обвинили.

Иногда мне казалось, что он настолько измотан, что сам верит в собственную ложь. Или эта ложь помогает ему крепче спать по ночам. Я не понимал, как женщина вроде моей матери могла влюбиться в такого мужчину, как он.

– Ты опоздал, – рявкнул отец, когда вечером в среду я переступил порог юридической фирмы RH.

Я опоздал на десять минут, а он уже был готов надрать мне задницу.

– Всего на десять минут, – пробормотал я. – Это пробки.

– Десять минут – тоже опоздание. Отработаешь на двадцать минут дольше, чтобы наверстать упущенное, – прошипел он.

Я бы хотел быть похожим на мать, но вместо этого превратился в копию своего дорогого папочки. Темные волосы и кристально-голубые глаза сразу выдавали наше родство.

Сходство было поразительным, за исключением того, что он носил костюмы за тысячи долларов, а я – дешевый галстук, купленный для стажировки. Я бы с удовольствием купил галстук на клипсе. У отца бы случился сердечный приступ.

После того как он отчитал меня за опоздание, я больше его не видел. Он направился в свой кабинет и оставался там до конца ночной смены. Так было каждый раз, когда я приходил работать в фирму. Мой отец был призраком, и я не видел даже его тени. Впрочем, это меня не беспокоило. Я определенно был больше привязан к маме.

Во время работы она часто мне писала, спрашивая, как дела у папы. Черт, если бы я знал. Отец никогда и никого не впускал к себе в душу. Он выстроил свои стены куда выше моих, что в какой-то степени можно было назвать признаком таланта.

Работа в юридической фирме была моим самым нелюбимым занятием. Время шло ужасно медленно, но я чувствовал напряжение всякий раз, когда папина секретарша заходила в его кабинет и закрывала за собой дверь.

Ее звали Эйприл, и ее внешность не шла ни в какое сравнение с красотой моей матери.

Я не рассказывал о своих догадках маме, потому что у меня не было никаких реальных доказательств того, что папа и Эйприл занимались чем-то неподобающим, – ничего, кроме моих сомнений относительно порядочности отца.

Он выглядел как тот, кто изменяет своей жене с секретаршей. Но у меня было недостаточно улик, чтобы рассказать обо всем маме.

Я ушел, не попрощавшись с отцом. Сомневаюсь, что он вообще обращал на это внимание, но зато он заранее позаботился о том, чтобы его ассистент проконтролировал меня в те дополнительные двадцать минут.

Мама несколько раз написала мне после того, как я вернулся домой, чтобы узнать, как идут дела в фирме. Она знала, что я ненавижу эту работу, и сказала, что я не должен переступать через себя. Но я знал своего отца и понимал, что если уволюсь, то он ужасно разозлится на мать. Мама и так достаточно натерпелась; она не заслуживала дополнительного стресса.


Мама: Как папа? Он пригласил тебя поужинать?

Я: Нет. Он никогда так не делает.

Мама: Эйприл сегодня работала?

Я: Ага.

Мама: Она помогала твоему отцу сегодня вечером? Думаешь, они близки?


Я знал, к чему она клонит, и не мог это терпеть. Я ненавидел то, что эта цыпочка, Эйприл, заставила маму сомневаться в себе. Ее неуверенность сквозила в каждом сообщении.


Я: Она не ты.


Прошло некоторое время, прежде чем она ответила.


Мама: Я люблю тебя, Лэнд, люблю тебя.

Я: Я тоже, мама. Спокойной.

* * *

– Что между вами происходит? – прошипела Моника, подойдя к моему шкафчику утром в четверг.

Она смотрела на меня злобными дикими глазами, но в этом была вся Моника – она всегда злилась.

– Тебе стоит уточнить, о ком ты говоришь.

– О Маленькой Мисс Совершенство и тебе – что за пари?

Ох. Шей. Ну конечно.

Я пожал плечами.

– Это просто ради смеха.

– Ничего смешного, – пробормотала она. – Понятия не имею, зачем тебе тратить свое время на размышления об этой надоедливой сучке.

Я ухмыльнулся.

– Да неужели? На днях ты заявила, что она одна из твоих близких подруг, и по этой причине влепила мне несколько пощечин.

– Неважно, я была пьяна. Просто прекрати все это, хорошо?

Я поднял бровь.

– Извини, но я пропустил момент, когда ты получила право говорить мне, что делать, а что нет.

Она подняла бровь.

– Ты мне должен. Ты обещал, что будешь рядом со мной.

Я хорошо помнил обещание, которое дал Монике более года назад, – обещание заботиться о ней, когда у меня будет возможность. По большей части я выполнял свою часть сделки. Если ей было плохо, я был рядом, но это не означало, что я должен был отказаться от нового маленького кусочка своей жизни, уступив ее нелепым просьбам. В любом случае, скоро мы все отправились бы в колледж. Ей пришлось бы научиться стоять на собственных ногах.

Кроме того, я давал это обещание, когда был под кайфом. Все обещания, данные под действием наркотиков, должны быть признаны недействительными.

– Слушай, я обещал заботиться о тебе, верно? И я это делаю. Когда ты голодна, я приношу тебе еду. Когда ты пьяна, я помогаю тебе протрезветь. Но давай кое-что проясним: я не в твоей власти, Моника. Я буду делать то, что захочу, с кем захочу и когда захочу.

Она поджала губы и пробежала по мне глазами.

– Ты действительно собираешься участвовать в этом дурацком пари с Шей Гейбл? Серьезно? Мы же ее ненавидим.

Неправильно. Это я ее ненавижу.

Моника ненавидела Шей только потому, что моя ненависть, по ее мнению, была слишком сильным проявлением внимания к другой девушке.

– То, чем я занимаюсь, – не твое дело.

Она поправила сумочку на плече и закатила глаза.

– Как угодно, Лэндон. В любом случае, она никогда не влюбится в кого-то вроде тебя. Такой человек, как она, никогда не попадется на твою удочку.

Вот и оскорбления. Как вовремя.

Затем она сильно толкнула меня в грудь.

Что за черт?

Она пьяна?

Под кайфом?

Было десять утра. Как она умудрилась напиться в десять утра?

Я вздохнул и отошел от нее подальше. Было слишком рано, чтобы иметь дело с ее выходками.

Я с трудом поборол в себе усталость после очередной бессонной ночи.

– Хорошо, Моника. Думаю, мы закончили.

Я развернулся и пошел, а она закричала мне вслед:

– Да, верно – уходи! Уходи от правды. Надеюсь, ты знаешь, что проиграешь это глупое пари, потому что никто не сможет полюбить кого-то вроде тебя. Ни один человек в мире не полюбит твои шрамы – ты отвратителен.

Ее слова заставили мои руки сжаться – я ненавидел способность Моники мгновенно меня обжечь. Но я ничего ей не ответил. Я не обернулся, но ей не нужно было видеть мои глаза, чтобы понять, как сильно меня обожгли ее слова. Она знала, куда следует бить, чтобы причинить наибольшую боль.

Следующий урок я пропустил. Я вышел на футбольное поле, засыпанное снегом, в одной кофте и встал под трибуны, чтобы спрятаться от всего и от всех.

В груди у меня было слишком тесно, и каждый вдох, который я делал, казался таким же ледяным и застывшим, как воздух Иллинойса.

Я знал, что происходит. За последний год у меня было немало приступов паники. Я знал, что от этого никуда не деться. Когда мои тело и разум решали разрушиться, все, что я мог сделать, – позволить им это.

Иногда паника заканчивалась быстро, а иногда мне казалось, что она длится днями. Я закатал рукава и обнажил шрамы моей прошлой печали, отметины моего разума, вышедшего из-под контроля. Когда Моника впервые их увидела, она назвала меня драматичным.

– Ты резал не для того, чтобы покончить с собой. Ты просто сделал это для привлечения внимания, – огрызнулась она.

Но я знал, что она ошибалась. Я не хотел, чтобы люди видели мои шрамы. Мне было стыдно. Вот почему я всегда носил футболки с длинными рукавами. Я не гордился тем, что сделал, и уж точно не искал внимания. Впрочем, я не хотел совершать самоубийство. Это был способ почувствовать что-то, кроме оглушающей пустоты внутри. Я отчаянно искал в себе эмоции, потому что мое сознание было опустошено и измучено.

Какое-то время я себя не резал. Я изо всех сил старался найти другие способы испытывать чувства.

Мои руки дрожали, пока я держался за обледеневшие перила трибун, опустив голову, чтобы меня не вырвало. Холодный металл жег мне руку, но я был благодарен за эту боль. Я был благодарен за возможность что-то ощутить.

Любая боль означала, что я все еще жив.

* * *

> Думаю, я родился с дырой в сердце.

> Оно не бьется так, как следует, и я не знаю, делает ли это меня недостойным любви.

> Какой человек захочет любить разбитое сердце?

> Какой человек будет тратить время на то, чтобы слушать сердцебиение кого-то настолько изувеченного? Я хотел бы верить, что разбитые сердца тоже заслуживают любви.

> Думаю, что именно им любовь нужна больше всего.

> Л.

* * *

После срыва я вернулся в школу и направился прямо в кабинет миссис Леви. У нас не было запланированного сеанса, но мне повезло – никто не сидел в ее кабинете и не отнимал ее время.

Я не знал, куда идти. Честно говоря, часть меня хотела взять себя в руки и просто преодолеть себя и свои срывы, но на это мне не хватало сил. Я не знал, как избавиться от собственных мыслей и все исправить.

– Лэндон.

Миссис Леви подняла глаза и улыбнулась своей обычной улыбкой, но в ней промелькнуло беспокойство. И на то была причина. Сомневаюсь, что школьники приходили к ней в кабинет для того, чтобы обсудить последние тенденции школьной моды.

– У тебя все нормально?

Я засунул руки в карманы.

– Ага.

Это все, что я смог выдавить.

Она приподняла бровь, и я отвел от нее взгляд. Меня немного смущал тот факт, что при одном взгляде на меня было ясно, что я – бракованный товар.

– Разве ты не должен быть на уроке? – спросила она.

– Да, наверное, – ответил я.

В комнате воцарилась тишина, и я взглянул на фотографии ее семьи, висящие на стене. Все они выглядели такими счастливыми, такими любящими.

Знает ли она, как ей повезло?

Черт.

Мой разум делает то же дерьмо, что и каждый день.

– Хочешь ненадолго остаться? – спросила она.

– Я не хочу говорить, – выпалил я.

– Нам вообще не о чем разговаривать. – Она указала на стул напротив нее. – Но, пожалуйста, присаживайся.

Я сел, и, думаю, миссис Леви услышала мое безмолвное «спасибо». Я был благодарен за то, что есть кто-то, с кем можно посидеть в тишине. Иногда молча посидеть с человеком, который готов быть с вами рядом, оказывается куда лучшим лечением, чем разговоры о ранах.

## 11

Лэндон

На следующий день ко мне пришли Хэнк, Грейсон и Эрик. Они всегда знали, когда мне было тяжело, но никогда не задавали лишних вопросов. Я был за это благодарен. Мне не хотелось много говорить. Мы тусовались у бассейна, болтая о всякой ерунде.

В этот же день, по просьбе Хэнка, к нам пришел КейДжей. Мой дом был основным местом для покупки наркотиков, потому что моих родителей большую часть времени не было дома. КейДжей был взрослым мужчиной лет сорока – примерно того же возраста, что и Ланс. Он довольно давно продавал курево моим друзьям и в целом казался порядочным человеком.

Лежа в шезлонге, Эрик курил сигарету и смотрел на небо.

– Вы когда-нибудь играли в облака? – спросил он.

Облака были огромными и выглядели нереалистично, как облака в заставке Симпсонов, – казалось, что все они расположены чересчур идеально. Словно художник взял большую кисть и дорисовал их на небо.

– Игра в облака? – переспросил я.

Он закинул руки за голову и кивнул.

– Да, когда ты видишь облако и говоришь, на что оно похоже.

КейДжей усмехнулся, пересчитывая деньги, которые дал ему Хэнк.

– Моя младшая дочь до сих пор сходит с ума от этой игры. Прошлым летом мы часами лежали на траве, разглядывая небо. Черепахи. Собаки. Майкл Джордан. Ох, черт… – он засмеялся, качая головой. – Это одни из лучших воспоминаний. Моя старшая дочь уже взрослая, но мы тоже так играли. Было здорово.

КейДжей всегда рассказывал истории о своих детях, когда заходил. Интересно, делали ли мои родители то же самое?

Папа, наверное, рассказывал про меня страшилки.

А мама – любовные истории.

Забавно, что ты можешь стать персонажем в рассказах других людей.

– Все это замечательно, но могу я узнать, почему вы находитесь в моем доме с этими подростками? – прозвучал знакомый голос, выдернув меня из моего расслабленного состояния.

– Привет, мам. – Я приподнялся на шезлонге. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты будешь в Калифорнии еще несколько дней.

– Я прилетела ранним рейсом.

Она заправила волосы за уши и посмотрела на КейДжея, который стоял на месте, как провинившийся щенок.

– Я не знаю, кто вы и почему тусуетесь с этими мальчиками, но, думаю, вам следует уйти.

Он ушел, не сказав ни слова.

Хэнк изобразил глупую улыбку.

– Привет, миссис Х. У вас чудный плащ.

Эрик встал с шезлонга.

– Это новая стрижка? Вам чертовски идет!

Грейсон ухмыльнулся.

– Вы похудели? Выглядите ослепительно.

Мама слегка улыбнулась.

– Пока, мальчики.

Все засуетились, но мама их остановила.

– Сначала отдайте товар.

– Но миссис Х.! Это от моей аллергии, – пошутил Хэнк.

Она протянула руку, и он со стоном положил сигарету ей на ладонь.

– Спокойной ночи, мальчики.

– Спокойной ночи, миссис Х., – пробормотали они, уходя.

Мама подошла ко мне с нахмуренными бровями и мрачным выражением лица.

– Серьезно, Лэндон? Наркотики?

Она всегда так делала – называла это наркотиками, а не дурью. Не знаю почему, но это звучало куда более серьезно.


– Я не курил, – пробормотал я.

Она бросила на меня убийственный взгляд, и я почувствовал себя полным дерьмом.

Я не курил, но она мне не поверила. По правде говоря, у нее были причины мне не доверять. За эти годы она нашла в моей спальне достаточно курева, чтобы предполагать, что я прячу собственную ферму по выращиванию.

В голове крутилась мысль о том, что она наконец дома. Черт… Я по ней скучал. Я хотел обнять ее и в то же время накричать на нее за то, что она меня оставила. Я хотел обвинить ее в том, что в последнее время она не справляется с ролью родителя. Я хотел сказать ей, что со мной не все в порядке и я нуждаюсь в ней больше, чем когда-либо.

Но больше всего мне хотелось ее обнять. Очень, очень сильно.

– Прости, мам, – пробормотал я.

– Ага. – Она кивнула. – И ты меня прости. Иди сюда.

Она распахнула руки, и я прижался к ней, как чертовски одинокий ребенок. Она пахла розами – я скучал по этому запаху. Она обнимала меня, а я прятался в ее крошечной фигуре. Несмотря на то, что я был намного выше, мне казалось, что именно она меня держит.

Я почти забыл, как хорошо она умеет обнимать.

– Я скучала по тебе, – прошептала она, сильнее прижимая меня к себе.

Когда мы отошли друг от друга, я почесал затылок.

– Что ты здесь делаешь?

– Я хотела проверить, все ли в порядке. Я разговаривала с миссис Леви, и она показалась мне немного обеспокоенной.

О, ну конечно. Она приехала домой, потому что посторонний человек прокомментировал ее пренебрежение родительским долгом. Вероятно, она была смущена тем, что ее вызвал школьный психолог. Вероятно, мама считала, что она отлично справляется. Я был жив, все еще выполнял домашние задания – только потому, что это отвлекало мой мозг, – и мне удалось не спалить дом.

Чего еще может желать родитель?

– Давай закажем обед, – сказала мама, взявшись за мою руку. – Отец тебе звонил? Он обещал, что сделает это сегодня.

– Нет, ничего не было.

Мама нахмурилась, но ей не следовало удивляться. Мой отец не слишком обо мне беспокоился. Я не переживал. Мне не нужна была его забота.

– Я поговорю с ним, – сказала она.

– Нет, не стоит. Это не имеет значения.

Она продолжила хмуриться, но больше ничего не сказала и пошла на кухню.

Я шел за ней по пятам, как голодный пес, а Хэм – настоящий голодный пес – следовал за мной.

– Хорошо, чего ты хочешь? Пиццу? Тако? Тапас? – спросила она меня, доставая из сумочки мобильный телефон.

– Все что угодно.

Она взглянула на меня и улыбнулась.

– Остановимся на пицце.

Остаток вечера мы провели вместе. Мы смотрели дерьмовые фильмы, «Друзей» и обсуждали маминых клиентов. Я рассказал ей о школе и учебе. Я не упомянул Шей, потому что она бы наверняка решила, что я сошел с ума, но мысли о Шей время от времени появлялись у меня в голове. Ничего такого.

Мы с мамой не говорили о Лансе – вероятно, потому что никто из нас не смог бы вынести этот разговор. Мама плакала всякий раз, когда о нем упоминала. Он был ее единственным братом, и его потеря стала для нее сильным ударом. Однажды она сказала, что ее выкидыш, вероятно, случился из-за стресса, и это разбило мое холодное сердце. Я не мог представить, какую боль она испытывала.

Это была невероятно дерьмовая ситуация, но маму нельзя было в этом винить. Я говорил ей об этом снова и снова, но она мне не верила. Вот почему я держал так много своих проблем при себе – я не хотел взваливать их на ее плечи. Ее багаж уже был достаточно тяжелым, она бы не справилась с большей ношей.

Мы оба легли спать около полуночи. Она сказала, что любит меня, и я верил каждому ее слову. Я никогда в жизни не сомневался в любви моей матери. Я просто знал, что это происходит эпизодически. Всякий раз, когда она появлялась, я, как голодный ребенок, жадно поглощал ее любовь, питая ею свою больную душу.

Мама осталась в городе еще на два дня, прежде чем улетела во Флориду по работе. В течение этих двух дней она не выпускала меня из виду. Она даже заставила меня пропустить школу в пятницу, чтобы мы могли провести весь день вместе. Мы делали покупки и даже поехали в Чикаго, чтобы заменить лампу, которая разбилась во время вечеринки. Я подумал, что мама хотела бы встретиться с папой – пообедать или поужинать, – но она так и не подняла эту тему. Я не помнил, когда они в последний раз были вместе, но, похоже, их это устраивало. Некоторые любовные истории не нуждались в постоянной подпитке. Их отношения развивались по особому пути.

Мама даже пробовала готовить.

Она испекла блины со вкусом пищевой соды, подгоревшую лазанью и чрезвычайно отвратительный кокосовый пирог – три моих любимых блюда, полностью уничтоженных рукой моей матери.

Мария была бы в ужасе. Черт, я и сам был в ужасе, но она так старалась. Конечно, ее попытки с треском провалились, но все же она попыталась сделать это ради меня.

Целых три ночи я знал, что она находится всего в двух дверях от меня.

Я знал, что ее сердце бьется под одной крышей с моим, бьется в том же ритме, что и мое. Я знал, что я не один, и впервые за долгое время мог спать.

Ее присутствие было моим кайфом – кайфом, который не смогла бы дать ни одна доза.

В субботу утром она должна была уезжать, поэтому я встал пораньше, чтобы приготовить ей завтрак. Я больше не мог есть подгоревшую пищу и подумал, что с моей стороны это будет приятный жест. За последний год Мария меня кое-чему научила.

Каждый раз, когда мне удавалось перевернуть блинчик, я чувствовал, что она стоит рядом, похлопывает меня по спине и говорит: «Отличная работа».

Пока я готовил блины, мама притащила свои чемоданы на кухню. Со дня приезда у нее стало на один чемодан больше. Я мог бы спросить, зачем ей столько вещей, если через две недели она собирается приехать на мой день рождения, но с раннего возраста я научился не задаваться вопросом, почему женщины везут с собой столько лишнего дерьма. Однажды на семейный уик-энд мама взяла с собой пять купальников. Пять купальников на три дня.

Каким-то образом ей удалось надеть абсолютно все.

Некоторые она надела дважды.

– Почему здесь пахнет нормальной едой? – спросила она. – Ммм… – Она подошла к столу, взяла несколько кусочков нарезанных бананов и бросила их в рот вместе с измельченными грецкими орехами. – С каких это пор ты готовишь?

С тех пор, как ты оставила меня дома одного.

Однако я решил не быть козлом – особенно когда она уезжала. Я никогда не хотел, чтобы она чувствовала себя дерьмовой матерью, хотя, честно говоря, иногда она была именно такой.

Уверен, что иногда я тоже был дерьмовым сыном, но она никогда на меня не злилась.

Это было частью человеческой жизни – время от времени быть дерьмом. Естественной частью человеческой натуры.

– Я кое-чему научился, – пробормотал я.

Я упустил тот факт, что меня научила Мария. Я не хотел, чтобы мама подумала, что есть женщина, которая является для меня лучшей матерью. Она была чувствительна к таким вещам.

– Пахнет потрясающе – и ничего не пригорело.

– Думаю, сегодня мне просто повезло. Я сжег приличную гору продуктов.

– Это мои гены, – пошутила она, подойдя, чтобы поцеловать меня в щеку.

Я вызвался отвезти ее в аэропорт, но она сказала, что если я поеду с ней, то прощаться будет слишком тяжело. Я ее понял. Я был достаточно эмоционален, чтобы начать умолять ее остаться еще ненадолго, а я не хотел быть драматичным придурком, который просит мамочку не уезжать. Кроме того, скоро мой день рождения и она вернется домой. Отпускать ее на несколько дней не так уж ужасно.

– Можно мне обнять тебя? – спросила она, и я кивнул.

Она крепко обняла меня и отстранилась, чтобы посмотреть на меня со слезами на глазах. Потом она снова меня обняла. Я ненавидел, когда она плакала. Это заставляло меня чувствовать свое бессилие.

– Да ладно, мам, не переживай. Увидимся через несколько дней. Эй, блинчики вот-вот сгорят.

– Да, прости. Просто… – ее глаза метнулись в сторону, и ее маленькое тело слегка задрожало.

– Что?

Она стряхнула с себя печаль и улыбнулась.

– Ничего. Я приведу волосы в порядок, умоюсь и спущусь к завтраку.

Она положила свою сумочку поверх одного из чемоданов.

Пока я переворачивал блины, ее сумочка упала и все ее девчачье дерьмо разлетелось по комнате. Я отложил лопатку и пошел поднимать ее тампоны. Лучше бы я их не видел. Мысль о том, что твоя мама использует тампоны, была странно тревожной. У мам не должно быть месячных. Было мерзко думать об этом.

Я подобрал все остальное; помаду, мелочь, ручку, билеты на самолет. Я пробежался глазами по билетам и почувствовал, как внутри у меня что-то сжалось. Она летела в Париж?

Почему она об этом не говорила?

Я думал, что она собирается вернуться в Калифорнию. Потом я увидел дату возвращения.

Через пять недель.

На две недели позже моего дня рождения.

Что за черт?!

Она должна была приехать ко мне. Она должна была вернуться домой, чтобы быть рядом со мной в самый дерьмовый момент моей жизни. Она должна была поддерживать меня, пока я тонул. Но вместо этого она собиралась отдыхать во Франции, есть макароны с какой-нибудь крутой знаменитостью и одевать ее для очередного шоу.

Теперь мне стало ясно. Несколько секунд назад она расплакалась не потому, что ей было грустно покидать меня; это было потому, что она снова меня бросала.

Я чертовски любил свою мать, но в ту секунду я ее ненавидел.

Она солгала мне. Она утаила от меня правду, что было намного хуже, чем ложь.

Я был готов сорваться. Мне хотелось закричать, выругаться и сказать ей, что она ужасная мать, выбравшая работу вместо меня. Но я не стал.

Я вернулся к приготовлению блинов. Я ждал, зная, что в конце концов она все мне расскажет. Она никогда не уезжала из дома, не сообщив мне о своих планах. У нее не хватило бы наглости совершить такой эгоистичный поступок.

Мы сидели за обеденным столом, и я смотрел за тем, как она ест. Она говорила о том, какой я замечательный повар, и о том, что мне следует подумать о кулинарной школе. Она говорила о своей работе, но не упоминала о ее частях, связанных с путешествиями.

Она рассказывала мне о знаменитостях; она обсуждала модные тенденции этого лета; и она так и не упомянула Париж. Ни разу.

Когда она собрала свои вещи, чтобы отправиться в аэропорт, гнев, который я так долго сдерживал, сменился отчаянием, грустью и одиночеством.

– Давай, обними меня, – сказала она. Я снова повиновался.

Я хотел быть сильнее. Я хотел, чтобы у меня хватило смелости противостоять матери и сказать ей, как сильно ее действия разбивают мое и без того разбитое сердце, но я этого не сделал. Я ни черта ей не сказал, потому что она была моей матерью и я ее любил.

Любовь была болезнью. Я не понимал, почему люди так ее жаждут. Любовь всегда оставляла пустоту внутри.

Мы разжали объятия, и она направилась к такси.

Пока она садилась в машину, я стоял на крыльце, засунув руки в карманы.

– Слушай, ма, – позвал ее я.

Она вопросительно на меня посмотрела.

– Когда ты собираешься рассказать мне о Париже – до того, как приземлишься, или после?

Ее глаза удивленно расширились, а губы слегка приоткрылись.

– Как ты…

– Твои билеты выпали из сумки.

Легкая дрожь охватила ее крошечное тело, и она покачала головой.

– Лэнд, клянусь, я собиралась тебе рассказать. Я просто… Я знала, что это тебя расстроит. Мне представилась прекрасная возможность поработать с замечательными клиентами в европейском турне, приуроченному к выходу их нового фильма. Ты не поверишь…

Мое холодное сердце заледенело еще больше.

– Все в порядке, – выдавил я. – Это неважно.

– Милый… – пробормотала она, сделав шаг вперед.

– Тебе лучше ехать, иначе ты опоздаешь на рейс.

Или ты можешь остаться и выбрать меня. Останься ради меня.

Пожалуйста, мама. Просто…

Выбери меня…

Она сделала шаг назад. Она не выбрала меня.

Я был идиотом, если думал, что она это сделает.

Она схватилась за ручку чемодана.

– Мне очень жаль, Лэндон. Правда. Ты многого не знаешь, многого не понимаешь… и я хочу тебе все объяснить. Но сейчас я не могу упустить эту возможность. Я все объясню, как только смогу, но…

– Не беспокойся, – прошипел я, заходя в дом. – Счастливого пути.

Она за мной не пошла.

Дом снова опустел. Я пошел в свою спальню и лег на кровать. Мои руки сжались в кулаки, и я ударил себя по лбу.

– Черт! – закричал я, разбудив спящего в углу Хэма. – Черт!

Я бил сильнее и сильнее, пытаясь сдержать слезы, пытаясь перестать быть маленькой одинокой тварью.

Хэм встал и потянулся, прежде чем, шатаясь, подойти ко мне и забраться на кровать. Он ткнулся носом мне в руки, и я его оттолкнул. Каждый раз, когда я отталкивал его, он возвращался. Снова и снова.

– Хэм! Уходи! – кричал я, раздраженный глупым псом.

Но ему было все равно. Он продолжал вилять своим дурацким коротким корги-хвостом и пытался забраться в мои объятия. В конце концов я сдался. Я обнял его и запретил себе плакать.

Так мы пролежали некоторое время.

Снова было тихо. Стены навевали воспоминания о вчерашнем дне. Той ночью я так и не уснул.

* * *

На следующий день я вытащил себя из постели, услышав звонок в дверь. Я взглянул на часы, прекрасно зная, что это Мария.

Когда я открыл дверь, она одарила меня своей яркой улыбкой, но, увидев меня, тут же перестала улыбаться. На ее лице появилась хмурая гримаса.

Должно быть, снаружи я был так же плох, как внутри.

– Как твое сердце, Лэндон? – спросила она.

Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо.

Мои глаза наполнились слезами, и я закрыл их, чтобы сдержать рвущиеся наружу эмоции. Мне нужно было быть мужчиной. Мне нужно было стать мужчиной.

Но после ужасной ночи вопрос Марии оказался слишком болезненным.

Я не ответил, потому что знал, что, если слова сорвутся с моих губ, я развалюсь на части. Больше она не сказала ни слова. Она просто шагнула вперед и обняла меня. Она крепко меня держала – я не сопротивлялся. Правда заключалась в том, что без нее я бы упал.

Она положила голову мне на грудь и не разжимала руки. Она обнимала меня, и я обнимал ее в ответ.

– Оно все еще здесь, Лэндон, – сказала Мария. – Твое сердце. Я до сих пор слышу, как оно бьется. Ты в порядке. Все хорошо.

Это сломало меня еще сильнее.

Она начала за меня молиться, и я не знал почему. Все ее молитвы не были услышаны. Может, автоответчик Бога был переполнен и больше не принимал сообщения. Может, когда Мария молилась, он был занят, отвечая на чужие звонки. А может, Бога вообще не было. Может, Мария молилась желанию, надежде, мечте.

Она молилась и за Ланса.

Очевидно, что это не помогло.

Тем не менее она молилась.

Тем не менее я ей это позволил.

И хотя я не понимал, как это возможно, мое уродливое, израненное сердце все еще продолжало биться.

## 12

Шей

Несколько дней мы с Лэндоном совсем не пересекались. Он пропускал учебу, а когда вернулся, был очень отстраненным – от меня и от всех остальных. Он бродил по коридорам с видом падшего ангела. Темный, угрюмый, раненый и сломленный – я не знала, что в человеке может уместиться столько боли. Отдыхал ли он в последние несколько дней? При одном взгляде на него мне хотелось спать.

Я хотела сделать к нему шаг, но испугалась. Я хотела спросить его, что произошло, но знала, что наши отношения этого не позволяют. Мы не беспокоились друг о друге. Мы не заботились о наших чувствах. Мы просто играли в игру. Ничего больше.

Я умирала от любопытства, делая свои записи. Каждый раз, когда я думала о персонаже, я заполняла блокнот информацией о нем. Судя по тому, как шли дела с Лэндоном, мне понадобилось бы по меньшей мере три записных книжки.

Я чувствовала себя глупо, ожидая от Лэндона проявления внимания. Я привыкла к его колким комментариям, грубым замечаниям и ребяческим шалостям, и теперь, когда их не было, я скучала по ним. Ему надоело?

Надоела я?

Надоело наше пари?

Потому что мне не надоело. Я все еще хотела играть, хотела наблюдать за ним, хотела его исследовать.

Как только я подумала, что надежды больше нет, глубокий голос позади меня прошептал мне на ухо:

– В этих джинсах твоя задница кажется огромной.

Мое сердце заколотилось, по телу пробежали мурашки, и я надеялась, что он не заметил мою дрожь.

Я ухмыльнулась и покачала головой, зная, что только Лэндон был способен на такие комментарии.

– Да что ты? Зато твои уши делают тебя похожим на Дамбо[20], – ответила я, пытаясь вести себя невозмутимо, хотя мои гормоны были готовы закипеть.

Конечно, мой комментарий об ушах Лэндона был ложью. Все в теле Лэндона было идеально – если у него и были изъяны, то я о них не знала.

Я повернулась к нему лицом, прижавшись спиной к шкафчикам позади меня. Лэндон навис надо мной – он был таким высоким, что мне пришлось запрокинуть голову, чтобы установить зрительный контакт. Он выглядел таким же усталым. И немного грустным – как и всегда.

– Если хочешь знать, у меня внизу есть еще кое-что слоновьих размеров, – пошутил он, приложив левую руку к шкафчику.

Я изо всех сил старалась не обращать внимания на учащенное сердцебиение, вызванное его заигрываниями.

– Кажется, у тебя слоновья болезнь. Тебе лучше провериться у врача.

Он улыбнулся.

Я злилась, потому что улыбка Лэндона заставляла меня улыбаться ему в ответ. Ему так это шло. Он должен был улыбаться чаще.

Он положил правую руку на соседний шкафчик, блокируя меня.

– Итак, когда мы идем на свидание?

– Свидание?

– Да, свидание.

Я рассмеялась.

– Ты не ходишь на свидания, Лэндон, и ты определенно не будешь делать это со мной.

– Слушай, если ты хочешь сразу перейти к основной части, то я с радостью… – предложил он.

Я закатила глаза и наклонилась, чтобы выскользнуть из-под его руки. Я направилась к нужному мне кабинету, но он последовал за мной.

– Ладно, без секса, но вообще-то я серьезно – когда мы пойдем на свидание? Как мне закончить наше пари, если мы даже не видимся вне школы?

– Тебе не стыдно? Похоже, ты боишься проиграть наш маленький спор.

– Значит, ты собираешься играть в недотрогу?

– Нет. – Я покачала головой. – Я вообще не играю. Меня трудно заполучить. Мне есть чем заняться, Лэндон, и я отказываюсь менять свою жизнь, чтобы впустить в нее кого-то, кого я презираю.

– Но как ты собираешься выиграть пари, если мы не видимся? Как ты можешь заставить меня влюбиться, если мы даже не разговариваем?

– Мне наплевать, влюбишься ты в меня или нет. Насколько я понимаю, твой проигрыш означает мою победу.

– Значит, ты планируешь просто меня избегать?

– Ага. Именно так.

Он снова улыбнулся, на этот раз немного зловеще.

– Извини, что испортил твои планы, но твоя стратегия не сработает.

– Да ну? И что ты собираешься делать?

– Пока не знаю, но не волнуйся – я люблю сложные задачи. Я разберусь.

– Удачи, Лэндон. Я в нетерпении.

Я направилась к классу, но он снова меня позвал:

– Цыпленок!

– Да?

– Комментарий насчет твоей задницы… – его глаза танцевали по моему телу, двигаясь сверху вниз. – Это было не оскорбление.

Мое сердце…

Остановилось. Перевернулось. Взорвалось.

– Сатана?

– Да?

– Мой комментарий насчет Дамбо… – я заправила волосы за уши. – Это было оскорбление.

Я отвернулась, когда его губы изогнулись в усмешке.

Три.

Три улыбки от Лэндона за пять минут.

Три улыбки. Три умопомрачительно красивых улыбки.

* * *

– Угадай, кто встречается с Реджи на этих выходных?

Трейси сияла, вприпрыжку подбегая к моему шкафчику. Она указала большими пальцами на свою грудь.

– Эта девчонка!

Я слегка нахмурилась, разочарованная этой новостью. После нескольких недель наблюдения за Реджи, я убедилась, что он не самый достойный человек. Втайне я надеялась, что это увлечение Трейси исчезнет как можно скорее.

– О… – сказала я, не зная, как еще мне отреагировать.

– И что это значит?

– В каком смысле?

– Тон, которым ты сказала «О»? – она приподняла бровь. – Разве ты не рада за меня?

– Да, просто… Реджи какой-то придурок, Трейси.

– Что? – она хихикнула. – Нет же. Почему ты так говоришь?

– Я видела, как он издевается над людьми. Я видела, как он разговаривает с ними свысока и поливает их дерьмом. Он ведь даже не смог запомнить твое имя. Я просто хочу, чтобы ты была осторожна, вот и все. Не хочу, чтобы ты пострадала.

Она напряглась, и я почувствовала, как изменилось ее настроение.

– Какого черта, Шей? Почему ты не можешь просто за меня порадоваться? Ты же знаешь, что такие вещи случаются со мной нечасто.

– Я думаю, что ты достойна лучшего, только и всего.

– Ну, мой опыт говорит об обратном. Я не могу поверить, что ты так себя ведешь. Особенно после того, как я во всем тебя поддерживала – даже в твоей новой ситуации.

– Какой ситуации?

– Лэндон. Если хочешь поговорить о придурках, тебе не кажется, что следует начать с него? А ведь ты в него влюбляешься.

Я фыркнула.

– Я не влюбляюсь в Лэндона.

– Еще как влюбляешься. Я вижу, как ты высматриваешь его в коридоре. У тебя все на лице написано.

– Даже если так, это не имеет никакого отношения к Реджи. Я не думаю, что ты достаточно хорошо его знаешь, чтобы идти на свидание.

– А что ты знаешь о Лэндоне, кроме того, что он всю жизнь обращается с тобой как с дерьмом? – парировала она.

Я всплеснула руками.

– Хорошо, хорошо. Извини. Я не хочу, чтобы ты пострадала, вот и все. Я слишком заботливая.

– Не стоит. Я знаю, что делаю, и я счастлива, так что не пытайся испортить мне настроение, – выпалила она, прежде чем развернуться и уйти.

В этот же день я видела Реджи, обнимавшего десятиклассницу.

Трейси была абсолютно безразлична этому придурку, но она этого не знала, что сильно усугубляло ситуацию.

## 13

Лэндон

– Как дела с пари, Лэнд? – спросила Рейн, лежа на плавучем матрасе в форме ананаса у меня в бассейне.

Рейн была девушкой Хэнка уже много лет и иногда портила наши мужские встречи, убеждая меня в том, что мой дом – лучшее в мире место для загара. Она утверждала, что в моем бассейне идеально подобраны углы падения солнечного света, хотя на самом деле солнце даже не попадало туда – бассейн был полностью застеклен.

Ну, неважно.

Я не возражал против того, чтобы Рейн проводила с нами время, потому что мы были на одной волне. У нашей компании даже было название: Фантастическая четверка (плюс Рейн). Они с Хэнком были приклеены друг к другу, и в любом другом случае я бы назвал такие отношения отвратительными, но их связь больше походила на судьбу.

Я никогда не видел, чтобы два человека так друг друга любили. Все банальные романтические комедии были сняты про них.

– Мне не нужно заставлять Шей в меня влюбляться. Мне достаточно уговорить ее переспать со мной, и она подумает, что влюблена, – сказал я, откидываясь на спинку кресла и листая один из принесенных Эриком комиксов. Он начал собирать их, потому что в прошлом году папа подарил ему серию комиксов, – с тех пор это стало его новым увлечением. Думаю, это позволило ему почувствовать близость с отцом. Нельзя было винить его за желание быть нужным своему папе.

По той же причине я поехал в Чикаго – мне нужно было проверить документы для юридической фирмы отца. Это была моя жалкая попытка почувствовать себя ближе к человеку, чьим вторым именем было «Безразличие». Поездка в его фирму была моей попыткой сократить дистанцию между нами.

– Э-э, извини, Лэндон, но у тебя ничего не выйдет, – отозвался Эрик. – Шей не из тех, кто спит с парнями просто так. Чувства – ее второе имя.

– Я не знаю, как заставить девушку в меня влюбиться.

На мой взгляд, я давным-давно потерял свою привлекательность.

– Просто разрушь свои стены, Чудовище, – бросила мне Рейн. – И тогда Красавица тебя впустит. Откройся ей.

Открыться перед Шей?

Сомнительно.

Я с трудом открывался Хэму, а он не мог разбить мне сердце или разболтать мои секреты, даже если бы захотел. Собаки были снисходительны даже к придуркам, не заслуживающим их преданности.

– Нет, это не мой стиль, – сказал я ей.

Я посмотрел на Эрика.

– Как ты заставил ее в тебя влюбиться?

– Поверь мне… – он хихикнул и продолжал листать комикс. – Ты не захочешь, чтобы Шей любила тебя так, как Рейн любит меня.

Я вовсе не хотел, чтобы она любила меня, но если это был единственный способ выиграть пари…

– Просто дай мне несколько советов, чтобы завоевать ее расположение.

– Ни за что. – Эрик вскинул руки в воздух. – Нет. Я не буду вмешиваться в этот конфликт. Я – Швейцария[21].

Я взглянул на Грея, но он покачал головой.

– Мне нравятся Альпы. Извини, приятель.

Дерьмо.

Я вздернула бровь, глядя на Хэнка, и он рассмеялся.

– Я рассказывал, что мой любимый сыр – швейцарский? – пошутил он.

– А как же «сначала друзья, потом телки»? – огрызнулся я.

– Эй, поаккуратнее! – крикнула Рейн, брызгая в меня водой. – Держи свои сексистские манеры при себе. Кроме того, мы все знаем, что Шей не шлюха. Но… – Рейн сморщила нос. – Она всегда увлекалась писательством. Сценариями и всем прочим. Уверен, ты видел ее с одним из ее миллионов блокнотов.

– Рейн! Прекрати! – Хэнк выдохнул, брызгая в нее водой. – Мы – Швейцария! Мы не вмешиваемся в чужие драмы.

– Я никогда не говорила, что я Швейцария. Я больше похожа на Америку: вечно сую свой нос в чужие дела. А еще я думаю, что все это немного романтично.

Она была воодушевлена. Клянусь, она была чертовски заинтересована, а я даже не знал почему.

– И что в этом романтичного? – спросил я.

– Ну, очевидно, что в конце концов вы двое влюбитесь. Поэтому, как в любом хорошем романтическом фильме, вам нужна фея-крестная, которая будет подталкивать вас друг к другу.

Хэнк застонал, хлопнув себя по лбу. Его девушка, как всегда, все романтизировала.

– Ты не фея-крестная, – сказал он.

– А ты не любишь швейцарский сыр, – парировала она.

Хэнк толкнул ее матрас.

Она окатила его водой.

– Люблю тебя, медовая булочка. – подмигнул он.

– Я тоже люблю тебя, моя мармеладка, – ответила она.

Еще минута рядом с этой парочкой, и я заболел бы любовным диабетом. Их отношения всегда были такими театральными. Они были резкими, грубыми, воодушевляющими и веселыми.

Я бы хотел, чтобы однажды мои отношения были похожи на их любовь. В их чувствах не всегда царили радуги и бабочки, но они были настоящими и искренними.

– Что еще, Рейн? – спросил я.

– В последнее время она увлечена предстоящей постановкой Шекспира, – сказала она.

Шекспир, да? Интересно. Я кое-что знал о Шекспире, хотя и не был профи. У Ланса была коллекция шекспировских пьес, и в последние несколько месяцев, когда я не мог уснуть, я сидел во флигеле и листал некоторые из его книг. Если вам нужно уснуть, пьесы Шекспира работают как отличное снотворное.

– Тебе нужна корзина для твоего словесного поноса, Рейн, или ты прекратишь быть любопытной Варварой? – спросил Хэнк.

– Любопытная Варвара к вашим услугам!

Она отдала честь, удобно устроившись на своем надувном матрасе.

Однако ее советы мне чертовски помогли. Это было второе упоминание о Шекспире – первое я слышал от Марии, – и это стоило принять во внимание. Я собирался использовать эту информацию настолько, насколько возможно.

В четверг ко мне снова зашел КейДжей – принес ребятам сигареты. Из-за того, что в прошлый раз его поймала мама, он решил не задерживаться слишком долго. Он не хотел неприятностей.

Пока мы обменивались, я думал о Шей, воображая миллион способов к ней подобраться. На днях ко мне подошел Реджи, насмехаясь над тем, что я до сих пор не смог заставить Шей в меня влюбиться, и утверждая, что он сам давно бы ее трахнул, если бы захотел.

Я хотел врезать ему и сказать, что он никогда не будет достаточно хорош для Шей, но промолчал. Я не видел необходимости тратить свои слова на столь бессмысленного человека. Могу поспорить, что в Кентукки скучают по их любимому мальчику-клоуну.

Тем не менее он был прав. Я так и не придумал, как сблизиться с Шей. У нас никогда не было настоящего взаимодействия, если не считать грубых комментариев в адрес друг друга в школьных коридорах. Чтобы выиграть, мне следовало найти возможность находиться с ней рядом дольше пяти минут.

Но как?

– Отлично, мы в расчете. Набирай меня, когда я снова понадоблюсь.

– Погоди, могу я задать один вопрос?

– Давай.

– Ты имел дело с Моникой? В последнее время она немного не в себе, и я знаю, что обычно она покупает дурь у тебя. То есть она всегда не в себе, но сейчас с ней творится что-то странное. Что ты ей продавал?

КейДжей вздохнул и низко присвистнул.

– Прости, Лэндон. Это тайна между врачом и пациентом. Я не могу разглашать эту информацию.

Я фыркнул.

– Ты не врач.

– Но я заставляю людей чувствовать себя лучше. – Он ухмыльнулся. – Извини, приятель. Если бы она хотела, чтобы ты об этом знал, то сама бы тебе сказала. Она взрослая женщина. Она может о себе позаботиться.

Однако она не была взрослой женщиной и не могла о себе позаботиться. Я видел ее в моменты, когда она ничего не ела и не появлялась на уроках. Мне приходилось готовить ей еду и делать за нее домашнюю работу только для того, чтобы ее не выгнали из школы. Долгое время я был ее якорем, но теперь она уплывала. Ей едва исполнилось восемнадцать, и она была на полпути к полному разрушению – а КейДжей помогал ей идти ко дну.

– Послушай, в ее жизни происходит много дерьма. Ей не нужно усугублять свое положение наркотой, – объяснил я так спокойно, как только мог.

– Как я уже сказал, она взрослая. Она справится.

– Перестань продавать ей, КейДжей, – рявкнул я. Слова с отвращением сорвались с моего языка.

КейДжей рассмеялся и покачал головой.

– Ты не ее родитель.

– Тебе все равно, не так ли? Тебе все равно, что ты ее убиваешь?

– Я не буду пихать таблетки ей в горло, Лэндон. Это на ее совести.

Я встал, мои руки сжались в кулаки.

– Убрайся к чертям из моего дома.

– Моника была права. – Он продолжал смеяться, вскинув руки в знак поражения. – Ты не такой веселый, когда трезвый. Слушай, я завяжу с ней, хорошо? Я не пытаюсь никого убить. Не принимай все близко к сердцу. Жизнь не так серьезна.

Он поклялся, что прекратит, но я не знал, могу ли я ему верить. Все, что мне оставалось, – надеяться, что в будущем он поступит правильно.

## 14

Шей

Моника Смит не была моей подругой.

Я знала, что такое друзья, и знала, что такое враги. Чего я не знала, так это кем для меня была Моника. Возможно, другом-врагом. Врагом, который улыбался так, словно мы были близки. Другом, который рано или поздно меня предаст.

Было время, когда мы были близкими подругами, когда я не сомневалась в нашей связи. В детстве мы все время тусовались с Трейси и Рейн. Мы почти все время проводили вместе, и нам нравились одни и те же вещи. Не было выходных, когда девочки не оставались бы у меня с ночевкой – в том числе и Моника.

Сдвиг в дружбе произошел тогда, когда мы с Моникой пришли на прослушивание на роль Золушки в средней школе. Моника так мечтала об этой роли, но, когда роль дали мне, а ее сделали одной из злых сводных сестер, она на меня обиделась. Она ушла из театра и больше не участвовала ни в одном прослушивании.

Она утверждала, что театр – для неудачников, у которых недостаточно интересная жизнь, поэтому им приходится притворяться кем-то другим.

Кроме того, она сказала, что ей больше нельзя появляться в моем районе.

– Тут живут бедняки, и мой папа сказал, что находиться здесь небезопасно, – произнесла она.

Я знала, что это ложь. Я была в ее особняке достаточно раз, и знала, что ее отца абсолютно не беспокоила ее жизнь.

С годами дружба между Трейси, Рейн и мной оставалась неизменной, в то время как Моника превратилась в Круэллу Де Виль[22]. Словно ее личность изменилась за одну ночь.

Моника была идеальным примером девушки с высоким социальным статусом, красотой и богатством. Она была популярна и презирала всех и вся, кто не был так же популярен, богат и сногсшибателен, как она.

Поэтому она ненавидела почти всех.

Она была королевой старшей школы и не стеснялась называть людей крестьянами. Я берегла свою ненависть для Лэндона, но иногда то, как Моника обращалась с людьми, выводило меня из себя.

Если Лэндон стал фальшивкой, то я была уверена, что он научился этому у самой фальшивой девушки в мире.

– Привет, Шей.

Моника повернулась ко мне лицом. На истории она сидела передо мной, но никогда не проявляла желания поговорить. Обычно она была слишком занята безостановочной перепиской, чтобы общаться с внешним миром. Мне всегда было интересно, с кем она общается. Всех в школе она считала невыносимо скучными – всех, кроме Лэндона, конечно.

– Привет.

Она оглядела меня сверху донизу – от макушки и до подошв моих туфель.

Я ненавидела то, как она смотрела на людей. Так, словно она рассказывала анекдот, а их посредственная жизнь была его кульминацией. Затем она тихонько хихикала и снова смотрела в глаза с угрожающей ухмылкой.

– Итак, что у вас с Лэндоном? – спросила она, скрестив руки.

Жевательная резинка у нее во рту лопнула самым драматичным образом. На ее губах, как и всегда, была красная помада, и она улыбнулась мне совершенно неискренней улыбкой. Это больше напоминало угрозу.

– О чем ты?

– Похоже, что после той вечеринки вы двое… не знаю. Похоже, между вами что-то происходит. Я видела, как вы, ребята, болтались у шкафчиков несколько дней назад. Вы казались… близкими.

– Ничего не происходит.

Я взглянула на часы на стене, отчаянно ожидая начала урока. Падение Римской империи было более приятной перспективой, чем разговоры с Моникой.

Моника продолжала смотреть прямо на меня. Интересно, она вообще моргает? Ее глаза всегда были бдительны и сосредоточены на добыче, словно она была готова напасть в любую секунду.

Она заправила волосы за ухо.

– Ты говорила так и насчет той ситуации в шкафу.

– Ничего не происходит. Как я уже сказала, между мной и Лэндоном нет никаких отношений.

– Тебе необязательно это скрывать, Шей. – Она рассмеялась, перекинув волосы через плечо. – Я его бросила, и почти о нем не думаю.

Что ж, лгать она не умеет.

Она вытащила тюбик помады и поправила макияж.

– Я просто хочу убедиться, что ты в порядке. Знаешь, эта история с твоим отцом…

Я подняла бровь.

– О чем это ты?

– Ну… – она понизила голос и наклонилась. – Он ведь сидел в тюрьме за наркотики.

У меня в животе образовался узел – я не представляла, откуда она это знает. В этом была вся Моника. Она многое знала. Она знала все.

Я прочистила горло.

– Какое это имеет значение?

– Причина в Лэндоне. Конечно, это не мое дело, –раньше это никогда ее не останавливало, – но ни для кого не секрет, что у него есть трудности. В последние несколько месяцев у него начались проблемы с наркотиками. Вот почему мы расстались. Я не могла справиться с тем, как он себя уничтожает.

Я приподняла бровь, в то время как узел в моем животе нестерпимо сжался. Я могла смириться со многими вещами, но наркотики не были одной из них. Это был мой предел.

– Что? Но я не видела никаких признаков…

Слова оборвались, и я замолчала. Я не видела причин продолжать этот разговор, потому что, в конце концов, все это не имело значения. Я не хотела выслушивать полуправду Моники. Я знала, что она была самым мстительным существом в мире. Доверять ей было все равно что доверять политикам: это всегда заканчивалось большим скандалом.

Когда она не могла добиться своего, она начинала действовать. Она закатывала истерики, устраивала сцены. Меньше всего мне хотелось погружаться в ее мир – ее и Лэндона.

– Как я уже сказала, Моника… Между мной и Лэндоном ничего нет. А если бы и было, ты узнала бы об этом последней.

– Что ж, хорошо. Я просто хотела, чтобы ты знала. Мы, девочки, должны заботиться друг о друге.

Конечно, Моника. Я уже слышу «Girl Power» Spice Girls.

Звонок на урок освободил меня от этого мучительного разговора.

Моника ярко улыбнулась своей злобной улыбкой.

– Но раз уж между вами ничего нет, я спокойна.

Она обернулась и, прежде чем учитель начал говорить, прошептала через плечо:

– Кроме того, у него маленький член.

Что ж, ладно. Очередной факт, который я не хотела знать.

## 15

Лэндон

– Ты наркоман? – выпалила Шей, усаживаясь напротив меня в столовой.

Я хмыкнул.

– Я задаюсь этим же вопросом каждый день.

– Я серьезно, Лэндон. Ты зависим?

Ей не нужно было сообщать мне о своей серьезности, ее глаза говорили сами за себя. Она была напряжена, и все ее маленькое тело выглядело твердым, как камень, когда она смотрела мне в глаза.

– О чем ты, черт возьми, говоришь? – спросил я.

– Просто скажи мне правду, потому что если это так, то я от всего отказываюсь. Я не хочу продолжать наше пари, если ты все время пьян или под кайфом. Я не хочу иметь ничего общего с подобными вещами, ясно?

Ее голос надламывался от отчаяния. Я понятия не имел, откуда взялись эти бурные эмоции, учитывая, что недавно мы шутили про мои уши Дамбо.

Увидев, насколько она серьезна, я немного выпрямился. В последнее время единственным, чего я по-настоящему ждал, была возможность подколоть Шей – это помогало мне сохранять ясность разума. Но, основываясь на ее реакции, я понял, что сейчас не время для сарказма.

– Нет, – сказал я спокойно.

– Не лги мне, Лэнд. Пожалуйста.

Последнее слово с болью сорвалось с ее языка.

Что это было, Цыпленок? Маленький проблеск несовершенства?

– Клянусь, Шей. Раньше я употреблял, но бросил после того, как Ланс…

Я закрыл глаза на пару секунд и выдохнул. Снова открыв их, я посмотрел прямо на Шей.

– Ты же читаешь людей, верно? Посмотри мне в глаза и скажи, лжет ли сидящий перед тобой парень. Расскажи мне, что ты видишь.

Она прищурилась, не сводя с меня глаз. Она внимательно впитывала меня, и мы просидели так несколько секунд, прежде чем она моргнула и отвела взгляд.

– Прости, – пробормотала она, вставая из-за стола.

– Откуда ты это взяла?

– Моника говорила что-то о…

Моника. Ну конечно. Я должен был догадаться.

– Это должно было стать первым тревожным сигналом.

Шей поерзала на стуле.

– Вы все еще вместе?

– Мы никогда не были вместе.

– Скажи об этом ей, – фыркнула она, проводя рукой по волосам.

– Поверь мне, я говорил. Послушай, я не употребляю и не собираюсь делать это впредь. Пока мы продолжаем наше пари, я обещаю, что не буду делать ничего подобного, хорошо? Клянусь. Я знаю, что слово твоего заклятого врага ни хрена не значит, но, как бы то ни было, я его даю.

– Значит, – прошептала она, как всегда робко.

Она отвернулась и пробормотала извинения, в которых я не нуждался. Моника умела забираться в душу. Она могла отравить мысли человека всего парой слов.

– В таком случае, игра продолжается, – сказал я, бросая ей морковку.

Она поймала ее, откусила, пожала плечами и пошла прочь.

– Поймай меня, если сможешь.

Не волнуйся, Шей Гейбл. Смогу.

* * *

Следующие несколько дней я провел, размышляя о подсказках, полученных от Марии и Рейн. Я старался собрать воедино все, что они рассказали мне о Шей. Но одна вещь выделялась больше остальных, и я полагал, что она может мне пригодиться, – Шей бы никогда не пришло в голову, что я могу использовать это для нашего сближения, а значит, это был мой беспроигрышный вариант.

В среду я продемонстрировал свое секретное оружие, и реакция Шей превзошла все мои ожидания.

– Ты шутишь? – ахнула Шей, когда я вошел в зал, где проходило прослушивание для «Ромео и Джульетты». В последние несколько дней мы оба были заняты и почти не пересекались.

Все, о чем говорил чертов Шекспир, повторялось по кругу. Половину времени я даже не понимал, о чем идет речь. Спасибо Господу за SparkNotes[23]. К счастью, в мире оказалось достаточно ботаников, готовых расшифровать писанину старика.

Лазая в интернете, я наткнулся на оскорбления его авторства – тогда и началось самое интересное.«Тупоумный господин! В твоей голове разума не больше, чем в моих локтях».

Я решил приберечь это для разговора с Реджи.

С другой стороны, он, вероятно, ответил бы:

– Чувак, что? Чел, я скучаю по KFC.

Челюсть Шей едва не уткнулась в пол, и она недоверчиво покачала головой.

– Что ты здесь делаешь?

Я прошел между креслами и сел на ряд позади нее.

– У меня появилось немного свободного времени, и я подумал, что могу пойти на прослушивание.

– Ну конечно. Ты не играешь.

– Вся моя жизнь – игра, душенька.

– Не называй меня душенькой.

– Тебе не понравилась «Куколка», и от «Цыпы» ты тоже не в восторге, так что я в поисках нового прозвища.

– Душенька мне не подходит. Продолжай искать.

Она злилась, а я улыбался. Я любил выводить ее из себя. В последнее время она довольно хорошо держалась, отбиваясь от моих ухаживаний так, словно это была игра в теннис, но моего появления на сцене она точно не ожидала.

– В самом деле, Лэндон, почему ты здесь?

– Честное словно, Шей, я пришел на прослушивание.

Она поморщилась и заерзала на месте с листком бумаги в руке.

– Это часть твоей игры. Ты пытаешься со мной сблизиться.

– Не будь такой тщеславной. Мое прослушивание не имеет ничего общего с нашим пари. Если ты не знала, я большой поклонник Шекспира. Этот парень знал свое дело.

Она фыркнула и закатила глаза.

– Лэндон, прекрати. Ты не сможешь назвать пять пьес Шекспира, даже если от этого будет зависеть твоя жизнь.

– «Отелло», «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Сон в летнюю ночь», «Макбет».

Можно многое узнать о Шекспире, если не спать по ночам.

– Штудировал SparkNotes, да?

Да, принцесса.

Принцесса.

Стоит испробовать это прозвище. Уверен, ей не понравится.

Конечно, я использовал SparkNotes, но это был не единственный источник моих знаний о Шекспире. Но я не испытывал желания рассказывать Шей эти подробности.

Я наклонился вперед и положил руки ей на плечи.

– Без обид, Шей, но ты ведешь себя, как злобная крыса, которую следует приручить.

Она отмахнулась от моих рук.

– Не знаю, откуда ты все это знаешь, но это меня раздражает. Ты меня раздражаешь.

– Что тут сказать? Я очень умный человек. Подожди до завтра – увидишь, что еще я знаю.

Она закусила нижнюю губу и прищурилась.

– Серьезно, Лэндон, что ты тут делаешь?

– Я сто раз говорил тебе, что пришел на прослушивание. Я пробежался по истории Ромео и Джульетты, и, думаю, у меня есть все шансы получить роль Ромео.

Она фыркнула, закатив глаза.

– В твоих мечтах.

– В том-то и дело, что мои мечты, лютик, всегда сбываются.

Я подмигнул ей, и она изобразила тошноту.

– Лютик – безнадежный вариант. Я не «Суперкрошка»[24].

– Справедливо.

– В любом случае, я знаю, что своим появлением ты просто пытаешься меня задеть, но у тебя ничего не выйдет. Чтобы быть рядом со мной, тебе нужно получить роль, а я сомневаюсь, что это случится. Ты явно из тех, кто способен заблудиться в трех соснах.

– Почему, черт возьми, я должен заблудиться в соснах? Что это вообще значит? Кроме того, откуда на сцене настоящие деревья?

Она закатила глаза, сжимая в руке текст для прослушивания.

– Ты можешь просто уйти? Я пытаюсь войти в роль перед прослушиванием, а ты мне чертовски мешаешь.

– Так держать, великая актриса. Вижу, ты в образе. В таком случае – я тоже. Не обращай на меня внимания. Я буду сидеть прямо здесь, позади тебя, и репетировать свои реплики.

Сидя сзади, я видел, как напряжены ее плечи. Я мог на нее влиять. Я не знал, хорошо это или плохо, но ее тело реагировало на мое присутствие. Я почти чувствовал исходящее от него тепло.

Мистер Таймс, заведующий театральным кружком, по очереди вызывал людей на сцену. Честно говоря, я не думал, что когда-либо окажусь в роли актера, – все смотрели на меня как на инопланетянина.

Я их не винил.

Лэндон Харрисон в театральном кружке? Кажется, мир сошел с ума.

– Шей, твоя очередь, – крикнул мистер Таймс, и она вскочила со своего места.

Перед тем как выйти на сцену, она закрыла глаза и что-то пробормотала, держась за крестик на шее. Сразу было видно влияние Марии. Интересно, легко ли Шей давалась вера в Бога.

Мои отношения с Богом были больше похожи на войну. Я хотел в него верить, но он дал мне слишком много поводов этого не делать.

Когда она поднялась на сцену, весь зал замолчал. Спустя секунду она превратилась в совершенно нового человека. Она душой и телом погрузилась в образ Джульетты. Она двигалась по сцене незнакомой походкой. Ее голос звучал с такой мощной, величественной мягкостью. Я понятия не имел, о чем именно она говорила, но я ей верил.

Она была прекрасна, и любой, кто претендовал на роль Джульетты, должен был собрать вещи и уйти – она была идеальной Джульеттой, а я был полон решимости стать ее несчастным любовником.

Все ей хлопали – она заслужила аплодисменты. Наверное, я хлопал громче всех, и когда она подошла, чтобы сесть на свое место, я наклонился вперед и прошептал ей на ухо:

– Тебе суждено быть Джульеттой.

Она вздрогнула от моего горячего дыхания и глубоко вздохнула.

– Но ты не мой Ромео. Ты никогда не будешь моим Ромео.

– Лэндон, – позвал мистер Таймс. – Твой выход.

Я встал и посмотрел на Шей.

– Ты не пожелаешь мне сломать ногу[25]?

– Вперед, – кивнула она. – Сломай обе.

Грубо, Цыпа.

И мне это нравится.

## 16

Шей

Черт, этого я не ожидала.

Лэндон поднялся на сцену и выступил просто блестяще. Он был неоспоримо лучше всех остальных парней, которые пробовались на роль. Его игра была такой легкой и непринужденной, словно он провел на сцене всю свою жизнь.

Даже мистер Таймс вскочил на ноги и начал хлопать.

– Браво, мистер Харрисон, браво! – крикнул он. – Кажется, мы только что нашли нашего Ромео!

Ради всего святого, это же несправедливо. Лэндон не мог быть настолько потрясающим актером, не приложив к этому никаких усилий. Могу поспорить, что он выбрал фрагмент для прослушивания накануне. Это неправильно. Нельзя быть таким красивым, таким богатым, таким популярным и таким талантливым. Интересно, какому демону он продал свою душу?

Вернувшись к своему месту, Лэндон снова ко мне наклонился.

– Ты что-то говорила насчет того, что я не твой Ромео? – прошептал он.

– Укуси меня, все это не может быть правдой.

– С удовольствием. – Он наклонился еще ближе, его губы нежно коснулись края моего уха. – Просто скажи мне, где именно.

– Я все знаю. Ты думаешь, что тебе каким-то образом удалось найти способ проводить со мной время, но я еще не получила роль Джульетты. Твоей напарницей может стать другая девушка.

– Пошли, Веснушка, – прошептал он, качая головой. – Ты была создана, чтобы быть Джульеттой. Тут нет никого лучше.

Новое прозвище мне понравилось. Большинство людей даже не замечали мои веснушки. Нужно было присмотреться, чтобы их увидеть.

Однако я не стала об этом говорить. Я не хотела доставлять ему удовольствие.

Я прищурилась.

– Правда или игра? – спросила я.

– Что?

– Это правда или это просто часть игры? Ты снова пытаешься вести себя мило, чтобы заставить меня в тебя влюбиться?

# Примечания

1

Банши – существо из ирландского фольклора, фея, предвещающая смерть пронзительным криком.

2

Аксидент (англ. «Accident» – «случай») – город в штате Мэриленд, США. Известен своим необычным географическим названием. Человека из Аксидента называют «accidental» – «случайный».

3

«Girls Gone Wild» – развлекательная франшиза для взрослых, где девушек снимают на видео во время вечеринок.

4

Мауи – второй по величине остров Гавайского архипелага.

5

Энчила́дас – традиционное блюдо мексиканской кухни, тонкая лепешка из кукурузной муки с овощной или мясной начинкой.

6

Туше́ (фр. Touché) – положение борца в спортивной борьбе, при котором его сопернику засчитывается чистая победа. В словесной дискуссии слово используется как способ признать правоту собеседника.

7

«Зачарованные» – американский телесериал, созданный телекомпанией Spelling Television и впервые вышедший на экраны в 1998 году.

8

Бирпонг (англ. beer pong) – популярная в среде американских студентов игра, в которой нужно закидывать шарики от настольного тенниса в стаканы с пивом противника.

9

«Care bears» – американский мультсериал о вымышленной вселенной, где обитают мишки.

10

Эбенизер Скрудж – персонаж повести Чарльза Диккенса «Рождественская песнь в прозе», скупердяй и брюзга.

11

Super Mario Sunshine – видеоигра из серии игр о водопроводчике Марио, разработанная Nintendo.

12

Блюграсс – жанр американской музыки кантри родом из штата Кентукки.

13

Билл Клинтон – Уи́льям Дже́фферсон Кли́нтон, при рождении – Уильям Джефферсон Блайт III – американский государственный и политический деятель, 42-й президент США от Демократической партии.

14

Biggie Smalls – американский рэпер, актер и основатель рэп-группы Junior M.A.F.I.A. Широко известен как один из величайших рэперов всех времен.

15

1 фут – 30, 48 см., 1 дюйм – 2, 54 см.

16

«Соседство мистера Роджерса» – американский образовательный детский телесериал.

17

«10 причин моей ненависти» – художественный фильм, вольная экранизация пьесы Уильяма Шекспира «Укрощение строптивой».

18

Кэри Грант – англо-американский актер и артист водевилей. Икона популярной культуры, кинозвезда.

19

Чад Майкл Мю́ррей – американский актер.

20

Дамбо – главный герой одноименного мультфильма Уолта Диснея о цирковом слоненке с необычайно большими ушами.

21

Швейцарская политика придерживается нейтрального курса. Швейцария не вступает в военные союзы и не занимает какую-либо сторону в международных вооруженных конфликтах.

22

Круэлла Де Виль – главная антагонистка анимационного фильма студии Disney, «101 далматинец».

23

Spark Notes – сайт, содержащий учебные пособия по различным предметам.

24

«Суперкрошки» (англ. «Powerpuff girls») – американский мультсериал о девочках-супергероях, созданный аниматором Крейгом Маккракеном для телеканала Cartoon Network.

25

«Break a leg» – английский аналог идиомы «ни пуха, ни пера». Дословно – «сломай ногу», означает искреннее пожелание удачи.