Ирина Скидневская
Ведьмин корень

Моей любимой сестре Алёне

Глава 1. День всех кошек

1

Первое правило Бежки гласило, что если о неприятностях не думать, то многие из них не случатся. Однако когда на рассвете он вышел из тёткиного дома, с правым башмаком приключилась беда. Вчера старый башмак просил каши, а сегодня нитки окончательно истёрлись и подошва отвалилась. Надо же, в День всех кошек, расстроился Бежка. На праздник не заявишься босиком, ноги в толпе отдавят. Как потом работать?

Ладно, на этот случай имелось правило второе: если неприятность случилась, её нужно запутать, разжевать и выплюнуть.

Хорошо, что левый башмак цел. А если бы оба?

Хорошо, что не упал, запнувшись, и нос не расквасил.

Да хорошо, что вообще цел остался после вчерашнего! И после позавчерашнего, и после поза-поза…

Бежка поёжился и прислушался к себе. Кажется, отпустило – ведь всё хорошо. Он символически пожевал и сплюнул запутанную им неприятность, потом спрятал подошву в карман, взял правый башмак под мышку и, припадая правой ногой на носок, захромал по проулку. К Мягкотопу идти не хотелось, но другой сапожник потребует четвертак, не меньше, а в пояс и так зашиты только три мурра для подземщика Полосуна, не хватает одного…

Солнце только вставало, но знакомая дверь на улице Бытовиков уже была распахнута. Изнутри доносилось:

– Тук-тук… Тук-тук…

Сапожник в кожаном фартуке сидел на основательном низком табурете с сиденьем из переплетённых ремней и постукивал молоточком, поправляя каблук на туфле, надетой на чугунную лапу. Был он худощав и усат, и от его доброй улыбки Бежке всегда так уютно становилось, будто он только что Плюшика погладил.

Бежка, одна нога в носке, вошёл в тесное помещение, пропахшее кислым запахом резины и клея.

– Дядя Мягкотоп… – Он показал оторвавшуюся подошву.

– Вижу, мальчик, вижу. Что ж, дерево осенью тоже не может удержать свои листья. – Сапожник любил сказать что-нибудь такое, мудрёное. – Давно тебя не было. Болел?

– Нет.

– Покажи-ка свой башмак…

…Бежка сидел на табуретке и смотрел, как он трудится, прошивая подошву. От Мягкотопа не несло спиртным, как от других сапожников. Говорил, что не пьёт, потому что некогда. Покончив с правым башмаком, Мягкотоп потребовал левый, поставил на него латку, сменил оба шнурка, а потом достал завернутый в бумагу бутерброд с маслом и, разломив, отдал половину Бежке.

– Не успел позавтракать, – добродушно объяснил он, и они вместе сжевали хлеб.

Бежка избегал смотреть ему в глаза, старался думать только о Полосуне. Половинка бутерброда, возможно, станет единственной едой за день. Полосун бы это одобрил. Меньше ешь – меньше растёшь. В семь выглядишь на пять, жалко, что не на четыре. Сутулься, прячь плечи. На ребёнка внимания не обращают, так ты слушай и всё подмечай. Плохо читаешь по губам, тренируйся. Не принесёшь денег – мать голодать будет до следующего выходного, и ухо тебе оторву, гадёныш. Не вздумай выболтать тайну и потерять деньги. Хорошая история, любителям посмотреть на такое понравится. Мурров шесть тебе за неё дадут, нет, шесть – это слишком, но пять точно. А сейчас пошёл вон отсюда. Ну, и что, что добрый. Добрые для нас очень полезные. Потому что даром помогают.

– Спасибо, дяденька, за доброту вашу, – искренне сказал Бежка.

Мягкотоп улыбнулся.

– Котик твой как поживает?

– Хорошо…

Полосун предупредил о потраве, за это Бежка отдал ему двадцать мурров, которые скопил за год. И Плюшик остался жив.

– Пойдёте к кошачьему камню?

– Не решил, кто из главных кошек мне нравится больше, – отшутился Мягкотоп.

Бежка помнил, что он и в прошлом году не решил.

Он обулся, но не уходил, всё почему-то тянул. Мягкотоп чувствовал его беспокойство – взялся за вторую туфлю, повертел её в руках и сказал, явно приглашая Бежку к разговору:

– Чесноком от тебя пахнет, брат…

Бежка не ответил. Да, подземелья нынче сильно провонялись чесноком…

– Вижу, и браслет на тебе… рябиновый… Никогда ты раньше обереги не носил. В этом мы были едины, как небо и звёзды. Как тучи и ветер.

И вы носите, хотел посоветовать Бежка, но стиснул зубы и снова промолчал.

– Вот что, – сказал сапожник, видя, что Бежка не настроен разговаривать. – Приходи завтра, я тебе Котюнины ботинки принесу. Размер как раз твой. Крепкие, подошва как железная.

Бежка ссутулился на табуретке.

– А ему не нужны?

– Малы стали. Ох этот Котюня… – вздохнул Мягкотоп. – Ничего ему не надо, об электромобиле мечтает. Спрашиваю, а поскромнее у тебя мечты нет? Тебе ж ещё учиться и учиться, и отец у тебя сапожник, а не хозяин мурра. А он: буду старым – мечтать перестану. – Мягкотоп взглянул на Бежкины курточку и брюки, ветхость которых Полосун одобрял: чем жалостнее выглядишь, тем лучше подают. – И одежду тебе подберём, а то тётка, смотрю, никак новую не купит. Пьёт по-прежнему? А какая красавица была.

Бежка обречённо подумал, что тайне конец. Нельзя было сидеть тут так долго…

– Ваш Котюня хорошо ест? – спросил он хмуро.

– В последнее время не очень… А что?

– Вы его стерегите получше, дяденька. Знаете про молочную чашу?

– Ну, молоко жена наливает обязательно…

Бежка скривился.

– Мясо нельзя класть? – вспомнил Мягкотоп. – Не кладёт.

– Я не про то. Вот, допустим, человек умирает с голоду… Он может пойти к молочной чаше и попросить демонов-молочников, чтоб помогли с едой… или чего другого попросить. Они один раз помогут, за просто так. А если не помогут, то им плохое будет… не знаю что, мне не рассказывали. Но демоны видят, если человек голодает понарошку… ну, чтобы у них чего-нибудь выпросить. Они ему не поверят и утащат.

Мягкотоп застыл с туфлей в руках и проводил Бежку потрясённым взглядом.

Под лучами солнца улица Бытовиков ожила. В праздник никто не работал, не гремели засовы, не хлопали двери. Принарядившиеся владельцы мастерских и их семьи выходили из домов, здоровались с соседями, желали им рая и поспешали к своему кошачьему камню, чтобы по обычаю прикоснуться к нему до заката. Здешние обычно ходили к камню Сантэ и её мужа.

Бежка медленно брёл по улице в починенных башмаках, потеряв тайну, которую мог продать. Больше продавать нечего, но где-то нужно взять целый мурр, позолоченную монету с изображением мурры или мурра, и не позднее завтрашнего дня…

Бежка подумал, запутывая неприятность, энергично пожевал её и выплюнул. И побежал, ловко лавируя между людьми.

2

Самые важные празднования и гуляния в Дубъюке проходили на площади Мурров, самой просторной в городе. Располагалась она у подножия холма Монца, откуда открывалась красивая панорама с видами на окружавшие город холмы и реку.

Сегодня площадь заставили по периметру торговыми палатками со снедью и товарами для животных и украсили воздушными шарами, венками из живых цветов, иллюминацией. Посреди площади стояло высокое, толще, чем шест, но тоньше, чем бревно, идеально гладкое железное дерево. На стволе, увитом до верха широкой алой лентой, висели позолоченные ключи, а рядом стоял приз – новенький ярко-жёлтый автомобиль. Все знали, что приз никто не возьмёт, потому что железное дерево, очищенное от коры и ветвей, подобно льду – твёрдое и скользкое. И тем не менее, очередь из желающих испытать судьбу выстроилась длинная. Прошёл будоражащий шепоток, что среди прочих записался один претендент со сверхспособностями. Все твердили: что ж, удачи ему… Прежде чем допустить на столб, руки-ноги у всех проверят, а дурить организаторов с помощью магии никто бы не советовал. И всё же, всё же… Пошли споры, заключались пари.

Бежка успел везде сунуть нос и в деталях разузнал программу. Его не слишком интересовали многочисленные конкурсы – фотографий кошек, лучшего владельца, самой красивой кошки, лучшей игрушки для кошек и другие. Он мечтал посмотреть на мурров и, если повезёт, подобраться к ним поближе. Подслушать бы, как они говорят, и запомнить хоть одно кошачье слово, не просто – мяу или мурр, которые и так все знают, а выучить, как оно произносится. И ещё он должен заработать.

В одну из палаток привезли целую гору корзинок с кошачьими лакомствами и раздавали владельцам кошек. Бежка тоже подошёл.

– У тебя есть кошка? – с сомнением сказал парень со значком Ассоциации «Защита» на белой рубашке.

– Кот.

– Покажи паспорт животного.

Бежка достал маленькую фотографию: он и Плюшик. Парень хмыкнул.

– А где живёт? Адрес есть?

Бежка молчал. Подземелья – вот какой адрес у Плюшика…

– Ладно. – Парень что-то записал в тетрадь. – Возьми. Здесь не только корма, но и лекарства от блох и паразитов. Давать по инструкции.

Бежка получил запакованную корзинку. Сквозь плёнку просвечивала нарезанная кружочками кровяная колбаса, и Бежка разулыбался от счастья, представив, как угостит Плюшика этой вкуснятиной.

У палатки, торгующей лежанками для кошек, Бежку остановил Игровой, один из подручных Полосуна, велел ходить за Мемфи Ваном, когда тот появится, и каждый час прибегать с докладом к палатке. Это была обычная Бежкина жизнь, рутина, и она не отменяла необходимости заработать ещё один мурр.

– Стащил? – кивнув на корзинку, процедил Игровой, хотя знал, что Бежка никогда ничего не ворует. – Красавчик!

Бежка молча отвернулся и убежал.

Площадь кишела народом, играла музыка, народ веселился от души; раскупали напитки и закуски, стреляли по мишеням, мерялись силой – молот так и мелькал. Под шумок кто-то организовал незаконные кошачьи бега, но копы быстро разогнали нарушителей.

Ради заработка Бежке пришлось проявить всю свою смекалку. Сначала он помог таскать коробки с кошачьими игрушками – за это дали бантик на верёвочке. Потом выпросил пачку рекламных листовок в ларьке с косметикой. Тут заношенная до дыр одежда сослужила плохую службу, никто не хотел брать листовки из грязных Бежкиных рук, но он убеждал всех, что выручка от продажи кремов пойдёт в фонд бездомных животных, раздал пачку и заработал один котик – четвертак. Помог официантке из палатки с уличной едой убрать бумажные тарелки и прочий мусор – получил пирожок и стакан чаю. За палатками мальчишки затеяли игру в ножички. Бежка ловчее всех втыкал свой ножик в землю, выиграл шесть кошачьих фигурок и еле ноги унёс – никто не любит проигрывать, особенно какому-то сопляку-оборванцу.

Перевалило далеко за полдень, когда толпа расступилась под натиском полицейского оцепления.

– Едут!

И вот они появились. В горку медленно продвигался кортеж из пяти автомобилей с откинутым верхом.

Вместе с другими мальчишками Бежка забрался на крышу ларька на самом въезде. Видно было просто отлично, Бежка рассмотрел всё в подробностях.

Первым на площадь въехал сверкающий чёрный автомобиль, и толпа взорвалась приветственными криками и аплодисментами. Водитель был темноволосым, с узкими глазами. Хозяйка сидела рядом с белой бархатной подушкой на коленях. На подушке царственно возлежала серая кошка, пушистая и невероятно красивая.

– Сантэ, – обмирая, прошептал Бежка. На заднем сиденье он увидел наследницу с распущенными чёрными волосами.

– Ничего так, – сказал про неё один карапуз.

Мальчишки засмеялись, а кто-то передразнил:

– Ничего… Да она… куколка!

И Бежка вместе со всеми закричал:

– Куколка! Куколка!

Рядом с наследницей на такой же белой подушке, как у Сантэ, развалился огромный тёмно-коричневый кот. Он прижимал уши, когда крики толпы становились нестерпимо громкими.

– Господин Миш! Сделай нас богатыми! Подари нам мурчонка! – надрывались мальчишки.

Бежке показалось, что мурр понял их, потому что на мгновение его жёлто-зелёные глаза расширились – удивился, наверное, просьбе о мурчонке. Он сел, широко зевнул и, удерживая равновесие, положил передние лапы водителю на плечи, вызвав новые восторженные крики.

Следующим на площадь въехал чёрный автомобиль Югаев. Водитель был важный и толстый, как повар из забегаловки на Мелких прудах. Свернувшись колобком, невзрачно-бурая Мягкая Кошка лежала на высокой плотной подушке между хозяином и мальчиком постарше Бежки. Время от времени мальчик поворачивался к мурре и гладил, как будто не мог удержаться.

В тёмно-синем автомобиле Бастетов какая-то девушка держала на коленях Нежную Миу. Мурра пугалась криков толпы, её тело с короткой, в голубовато-белых разводах шёрсткой сотрясалось от дрожи, и девушка успокаивала её ласковыми поглаживаниями.

– Поцелуй меня, Миу! – как ненормальные, принялись орать мальчишки – по поверью, поцелуй этой мурры приносил удачу.

Бежка тоже попросил Миу его поцеловать, удача была нужна как воздух. День клонился к вечеру, а у него всё ещё недоставало трёх четвертаков.

Меньше всего аплодисментов досталось чете Дрём-Лисов, везущей Рыжую Кучку в светло-зелёном автомобиле. Кучка, неинтересная рыжая кошка со свалявшейся шерстью, явно скучала. Хозяин любовался собой, вздымая руку в приветственном жесте, хозяйка была некрасива и спокойна, а наследница не смотрела по сторонам, и Бежка углядел лишь нос, торчащий из пышных светлых кудрей.

Зато когда появился огромный ярко-синий автомобиль, самый эффектный, самый дорогой, самый-самый, восторгам толпы не было конца. За рулём сидел Мемфи Ван, громадный, самоуверенный, рядом с ним наследник, парень по имени Первый, с такими же, как у отца, волнистыми волосами до плеч. На капоте развалился Сердитый Ван – пушистый кот цвета топлёного молока, и по этой причине Ван ехал медленнее остальных.

– Топленый – перетопленный! – кричали мурру мальчишки. – Поймай нам рыбку! Слови янтарника!

Мурр невозмутимо жмурился.

Чрезвычайно довольный Мемфи Ван давил на клаксон:

– Та! Та! Та-та-та!

Бежка отметил, что все прибывшие, кроме Хозяйки с внучкой и их водителя, были одеты в чёрное, на мужчинах под чёрными костюмами были белые рубашки, на чёрных платьях дам – белые пышные воротники на манер старинных, Бежка видел такие в книжке.

Автомобили с муррами полукругом припарковались посередине площади. К столбу с призом выкатили небольшой помост на колёсах. Хозяйка с Сантэ на руках поднялась на него, Господин Миш сел рядом, к ним присоединились остальные мурры.

Неожиданно началось какое-то волнение, поднялся шум – на площадь вступила странная процессия. Возглавляла её сухопарая женщина в длинном чёрном платье с белым воротником. От воротника тянулся прозрачный шлейф, как у невест, только чёрный. За этот бесконечный шлейф держались с обеих сторон мужчины и женщины, тоже в чёрно-белом. Бежка ещё не успел слезть с крыши ларька, чтобы подобраться поближе к Мемфи Вану, и видел, как разгневалась Хозяйка при появлении нежданных гостей.

– Хозяйка Тьмы, Рьяна, – сказал кто-то из мальчиков.

Что-то будет, подумал Бежка.

В самом деле, узрев шествие, Сантэ раздражённо зашипела, и, вспыхнув, шлейф загорелся сразу по всей длине. Сторонники Рьяны с криками боли бросились врассыпную. В них полетели камни, и они вместе с Рьяной быстро исчезли из поля зрения Бежки.

Когда всё успокоилось, Хозяйка поздравила всех кошек Дубъюка с праздником и пожелала им здоровья и счастья. Награждение победителей конкурсов провели быстро, Бежка даже не успел утомиться, тем более что с ним поделились конфетой. Наконец началось действо, которого ждали с нетерпением, – розыгрыш главного приза.

Бежка знал, что этот конкурс каждый год проводил хозяин железного дерева, скользкий тип по прозвищу Туман. Деньги от устроителей праздника он получал немалые и, считай, ни за что: всех трат – на ленту для украшения столба да оплату труда помощников. И он ничем не рисковал, потому что приз оставался при нём. Даже старики, родившиеся в подземельях, не помнили случая, чтобы кто-то влез на ствол железного дерева с голыми руками, без вспомогательных средств.

Помост убрали, огородили широкий круг со столбом в центре, за который полицейские не пускали никого, кроме участников. Их набралось довольно много.

Представительный, хорошо одетый господин – сам Туман – объявил о начале испытания, дёрнул за алую ленту, обвивавшую столб, но сумел сорвать только с третьего раза. В толпе заминку расценили как плохой знак, и это только подогрело интерес к соревнованию. Теперь даже женщины пытались свистеть.

Туман наблюдал, как его помощники вызывают по списку претендентов, обыскивают-обхлопывают, проверяя, не запаслись ли чем-то запрещённым, что помогло бы им взобраться на вершину столба. Что это могло быть, Бежка даже не представлял. Верёвка? Клей? Металлические когти? Вряд ли их можно применить на глазах у всего города, а уж о том чтобы вкогтиться в железное дерево, и речи не шло.

Один за другим участники, подойдя к столбу, обхватывали его и – отсеивались, не сумев даже оторвать ноги от земли. Мужчине, раздевшемуся до трусов и прильнувшему к стволу, удалось немного подтянуться, но и он сполз под разочарованный свист зрителей.

– Госпожа Стефания Пума Монца! – вдруг зычным голосом объявил сам Туман.

Многим показалось, что они ослышались. Хозяйка тоже не ожидала такого поворота событий, пыталась остановить внучку, но та фыркнула и пошла к столбу, на ходу разминая кисти рук. Ветер развевал её длинные волосы. Мурры оживились. Мягкая Кошка стряхнула с себя скуку и оцепенение, выпрыгнула из автомобиля и потрусила за наследницей Монца.

Туман нервничал, но держался почтительно. На наследнице были брючки и белая футболка в крупных блестящих звёздах, с короткими рукавами. Вряд ли под этой облегающей одеждой можно было что-то спрятать, и Фанни пропустили к столбу без досмотра.

Стало тихо. Бежка подумал, что у Игрового и его подельников сейчас самая работа, и кто-то лишился своих кошельков, потому что все взоры устремились на красивую девушку, бросившую вызов непобедимому.

Фанни подняла голову, оценивая расстояние. Это было всё равно что взбираться на очень высокое дерево. Даже если влезешь только наполовину и упадёшь, можно убиться. У Бежки противно засосало под ложечкой.

Вот Фанни погладила ствол, убедившись в непревзойдённом скольжении, которое он давал, обхватила его ладонями, будто измеряла диаметр, и вдруг повисла. Все увидели – носки её спортивных туфель не касались земли!

Над толпой пронёсся вздох восхищения.

Фанни быстро взбиралась вверх, но, преодолев треть пути, остановилась. Похоже, у неё кончились силы. Она заскользила вниз, не подозревая, насколько коварно железное дерево, – даже слабое трение обжигало, вызывая сильную боль. Фанни пыталась затормозить, но не смогла, разжала руки и упала с высоты. Мягкая Кошка, ходившая кругами вокруг ствола, метнулась, подставившись под падающую Фанни, и та мягко скатилась с её спины на землю. Раздался громкий вздох облегчения и оглушительные аплодисменты. Туман и его помощники тоже выдохнули. Растерянно улыбаясь, Фанни наклонилась и погладила мурру.

Хозяйка хлопала вместе со всеми, но лицо её было белым, и она ничего не сказала, когда наследница вернулась в автомобиль. Возле Фанни сразу появились врачи.

Все решили, что состязание закончено. Туман, соблюдая формальность, указал на ярко-жёлтый автомобиль и зычным голосом спросил у собравшихся, не осталось ли желающих попробовать свои силы и забрать сей восхитительный приз.

К удивлению всех присутствующих, желающий нашёлся! Им оказался… Мемфи Ван.

Бежка торопливо слез с крыши, чтобы подобраться к Вану поближе, ведь Полосун обязательно потребует подробного отчёта. Когда он пробрался сквозь толпу, ликующую в предвкушении нового зрелища, Ван уже стоял без пиджака и закатывал рукава белой рубашки.

– Ван! Ван! Ван! – скандировали все, а Туман, похаживая перед толпой, разводил руками и сокрушённо качал головой.

То, что произошло дальше, не поддавалось никакому объяснению: грузный Мемфи Ван, даже не сняв туфель, полез, как медведь, по стволу железного дерева.

– Ван!!! – взревела толпа.

Когда Ван преодолел половину пути, Туман забеспокоился. В шуме толпы, от которого сотрясался воздух, Ван не слышал, что кричал ему снизу Туман, зато Бежка разобрал по губам: «Нет, нет, чёртов Ван!» Мурр сидел у подножия и пристально следил за каждым движением Тумана, и тот изрядно нервничал, натыкаясь на его тяжёлый взгляд.

Добравшись до вершины, Ван спокойно снял ключи, висевшие на крошечном сучке, и спустился вниз без всякого ущерба для себя, а потом, не обращая внимания на разочарованного Тумана, который с натянутой улыбкой что-то говорил ему, уселся в ярко-жёлтый автомобиль и, торжествуя, совершил круг почёта. Его любимый мурр сидел рядом на переднем сиденье.

Бежка не смог бы описать словами, что творилось на площади. Все ликовали, приветствуя героя. Рукоплескала даже Хозяйка, даже надменный Югай. Карманники во главе с Игровым, тоже в бешеном восторге, шныряли в толпе, как мыши. Праздник удался.

Автомобили с муррами потянулись следом за Ваном, последней уехала Хозяйка. Солнце медленно садилось. Осталось дождаться фейерверка, редкого и прекрасного зрелища, которое проводилось в Дубъюке несколько раз в году.

3

Мемфи Ван торопился, чтобы успеть до темноты сбыть завоёванный приз, красивую, но маломестную, а значит, бесполезную для большой семьи вещь. Одна радость – очень дорогая. Продаст вдвое дешевле, и даже эта выручка существенно сократит его долги.

Его ждали в условленном месте неподалёку от площади Мурров. Свернув в нужный переулок, он нашёл там двоих посредников, передал им приз, и, встав в тени, стал дожидаться сына. Парень запаздывал. Ван зорко поглядывал по сторонам и вдруг увидел на расстоянии вытянутой руки женщину, которой за секунду до этого не было в безлюдном переулке. Прислонившись к забору, она изучающе смотрела на него. На ней была скромная полуспортивная одежда, тёмные волнистые волосы ниспадали на плечи, голубые глаза были выразительными даже без макияжа. Неравнодушный к женской красоте Мемфи Ван назвал бы её красивой, но он узнал её, и его передёрнуло. Об этой молодой женщине, что служила экономкой в Спящей крепости, ходили настораживающие слухи, и Ван положил себе за правило избегать её. Однако сейчас она сама нашла его.

– Э… Что вы тут стоите?

– Надо поговорить.

– Мне некогда! У меня дел полно!

– У меня тоже, но я нашла время, – спокойно ответила Длит.

– О чём нам говорить?!

– Об Айлин. О вашей чёрной неблагодарности.

Он озадаченно уставился на неё и, шагнув поближе, навис как скала.

– Ну?

– Айлин согласилась оплатить половину ваших детских долгов, и ещё частями возмещает долг за украденные мурром драгоценности. Анонимно.

– Айлин? – вырвалось у Вана. Поняв, что невольно выдал себя, признал участие в кражах, он пробурчал: – Я думал, мои кредиторы…

– Они держат вас за горло, но вы продолжаете брать у них деньги. Может, пора с ними распрощаться?

Он закатил глаза, соображая, к чему она ведёт.

– А на что мне содержать семью?

– Пока окончательно не увязли, ищите другие источники дохода.

– Легко сказать!

– Вы сегодня блистали. Мне понравилось. Побольше бы таких представлений, – с прозрачным намёком сказала она.

– Не понимаю! Чего вы хотите?! – прошипел Ван.

– Узнать, зачем вы расшатали переговорную. Вас купили или шантажируют? У Айлин нет важных секретов, ради которых кому-то стоит так тратиться.

– Да я и сам не знаю, – сбавив тон, ответил Ван. – Я потому и согласился, что не видел опасности для Айлин.

Длит взглянула на его нагром, висевший на шее поверх белой рубашки – большой сапфир в оправе, на шнурке.

– Настоящий?

– Естественно!

На глаз не определить, нагром или фальшивка перед тобой – копию изготовить легко. Айлин как-то сказала, это из тех вопросов, который надо бы решить, да руки не доходят.

– А я слышала, оригинал вы продали. Не боитесь детей сиротами оставить?

– Глупости, – проворчал Ван расстроенно и тут же хвастливо продемонстрировал Длит золотой перстень на мизинце. – У меня ещё это есть! От Рейна!

– Может, да, а, может, нет, – улыбнулась Длит. – Это деревяшка доступна любому, потому что Рейн так решил. Но некоторые его поделки отзываются только на кровь Монца.

– Всё-то вы знаете… Что у вас за работа? – не сдержал досаду Ван.

– Такая, что нам лучше дружить. Будем на связи. Главное, что она гарантирует полную защиту от прослушки. – Длит протянула ему телефон-деревяшку, и Ван схватил её без раздумий.

– О! Благодарю… а то моя износилась…

– По ней не видно.

– Так это… она?

– Выкупила в ломбарде.

Он помолчал, напряжённо ожидая, не напомнит ли она ему, что эта деревяшка стоит дороже выигранного им электромобиля, и не потребует ли возместить её стоимость в рассрочку… Но, словно почувствовав, она сказала:

– Это подарок.

– Вы мне нравитесь!

– Господин Горн заплатил вам, чтобы вы предупредили Айлин о первой атаке. Кто атакует, Мемфи?

– Не спрашивайте. Даже если б знал… – Оттопырив нижнюю губу, он мотнул седой гривой. – Лучше у Горна спросите.

– Ещё вопрос…

В проулок заехал ярко-синий автомобиль, и Ван заторопился.

– Не-не! Мне некогда! В следующий раз! И… спасибо за подарок!

Он зашагал к поджидавшему его сыну, но через мгновение остановился, кто-то вызвал его по только что полученной от Длит деревяшке. Он обернулся – и больше не увидел ловиссы.

Выезд из проулка перегородил микроавтобус; из него вылезли Туман и два его бугая, помогавшие с состязанием. Уже севший в машину Ван поднял стёкла и заблокировал двери.

– Вот он… самый умный лазальщик по деревьям… – вне себя, прохрипел Туман, приблизившись. – Открывай, обезьяна!

– Если я открою, тебе не поздоровится, – через стекло ответил Ван. – Это для твоей же безопасности, Туман.

– Ты бесчестная тварь, ты знаешь это? Как тебя земля носит? Мы же договорились, что ты лезешь до середины и спустишься, как будто у тебя прихватило сердце! Для пущего эффекта!

– Пойми, я просто увлёкся… Все эти аплодисменты, восторги… Восхищение толпы, как молодое вино, ударило мне в голову…

– Я тебе сейчас так ударю в голову… – Туман изрыгал проклятия и трясся от ярости. – Вылазь и поговорим как мужчины!

– Делать мне нечего с тобой драться. Я и так без сил. Руки вон до сих пор дрожат. Сам бы лез бы на это дерево!

– Зачем?! У самого себя машину выигрывать? Где она?! Куда дел?!

Спавший сзади Сердитый Ван проснулся, улёгся на спинку кресла хозяина и сквозь стекло уставился на Тумана. Он без конца зевал.

– Видишь, мой мурр тоже устал и хочет спать. Не зли его, Туман.

– Ещё и мурра на меня натравишь?!

– Мой мурр – мои правила. Отвянь уже.

– Где моя машина?!

– Заладил… Моя машина тю-тю. Я её продал одному человеку из метрополии. Вещи из Дубъюка там в большой цене. Даже побывавший у нас новодел.

– Ну, ты скотина… – простонал Туман. – Знал ведь, с кем связываюсь…

– Чего ты так убиваешься?

– Ты же меня разорил! Зарубил на корню мой конкурс! Сейчас Кыс торганёт липким заклинанием, и мне конец!

– Так не стой тут, иди и выкупи у него печать! Сам торгани! Озолотишься!

– Да?! По-твоему, я богат, как Югай?!

– Знаешь, не переживай. Скоро конец света, скоро конкурсы будут неактуальны.

Туман выпучил глаза и в двадцатый раз выругался.

– Успокоил… Чего ты меня пугаешь, Ван?! Да ещё с таким серьёзным видом! Конец света?!

– Не упусти момент, я тебе говорю.

Туман задумался.

– Сколько Кыс запросит? И где взять?

– Покумекай, подзайми… Успокоился?

– Да вроде…

– Вот и хорошо, – обрадовался Ван.

– Чуть не забыл. Тут тебя эта искала…

– Кто?

– Сама.

– Айлин?! – ахнул Ван.

– Да, Хозяйка, я на неё наткнулся. Очень ей твоя обезьянья ловкость понравилась. Просила передать… только это неприличное, не могу при твоём сыне…

– Что она сказала?! – Ван немного опустил стекло, чтобы лучше слышать.

Туман приблизил лицо к щели и тихо произнёс несколько слов, а потом отстранился и сказал удовлетворённо:

– Вот так. Сиди тут, урод, на своём прилипшем седалище. С прилипшими конечностями. – Он сделал попытку просунуть руку в щель, чтобы дотянуться до лица Вана, но мурр угрожающе зашипел, и Туману пришлось ретироваться.

Ван тяжко вздохнул. Он не мог пошевелить ни рукой ни ногой.

– Сынок, ты как? – спросил он, когда Туман с помощниками сели в микроавтобус и уехали.

– Тоже прилип, папа.

– Ваня! Можешь помочь? – Мурр жалобно мяукнул. – Ясно… Ничего, как-нибудь. – Ван сидел, приклеившись правым плечом к дверце. Между тем на город опустилась тёплая ночь и небо с неимоверным грохотом расцветилось красными, синими, зелёными огнями фейерверков. Вану пришлось кричать: – Хорошо, что голова поворачивается и можно видеть эту красоту! Если поднапрячься! Правда, сынок?!

– Да, папа!

Когда фейерверки стали стихать, в стекло постучали. Ван вздрогнул от неожиданности и совсем не обрадовался, снова увидев Длит.

– Вы за мной следите? Что вы ходите по пятам?

– У вас проблемы? – спросила она.

– Никаких проблем… Просто сидим, отдыхаем.

– Папа, может, нам помогут, – подал голос Первый. – У меня всё затекло.

– Помогу, – сказала Длит.

Через мгновение Ван с сыном почувствовали себя освобождёнными из плена неподвижности и вылезли из машины размять ноги.

– Я перед вами в долгу, госпожа ловисса, благодарю, – проворчал Ван.

– Мы недоговорили, помните? Сейчас у вас есть время?

– Найдётся.

– Вы в ещё большем долгу перед Айлин из-за Эдама Рица, Мемфи.

– Почему? – изумился он. – Я не имею отношения к его исчезновению!

– Когда Айлин узнала, что доктор – её внебрачный сын, то решила не сообщать ему, пока Милн не оформит его права на наследство. Хотела сделать всё как надо: щедрый жест, извинения… В это время вы развалили стену в переговорной, а горничная через щель в стене подслушала наш разговор с Айлин и сообщила доктору удивительные новости. – Длит съездила к Фелиси, та плакала и каялась, что в пылу ссоры с доктором приплела лишнее – что все в доме будто бы знали о его родстве с хозяйкой. – Доктор разнервничался, решил, что от него всё скрывали злонамеренно…

– Ядрёна плесень…

– В отместку он украл у Айлин тетрадь со знаками от Сантэ.

– Это всем известно, – вздохнул Ван. – Ну, сынка-то она легко простит.

– Проблема не в этом. Сел в машину, и больше его не видели.

– Он теперь почти наследник, вряд ли уехал далеко.

– Не можем найти. Выяснили, что на машине он Дубъюк не покидал. И я с вами согласна. Уехать в такой момент? Это противоречит здравому смыслу. Доктор обязательно вернулся бы, хотя бы для того чтобы разыграть перед Айлин сцену оскорблённого самолюбия. – Длит опустила ещё один важный довод: Эдам был увлечён ею, а теперь, когда у него появилось положение в обществе, он не мог не думать о том, что его шансы многократно возросли. – Мне кажется, он сделал ещё один необдуманный шаг и поплатился. Либо он мёртв, либо в плену.

– Вполне вероятно… С таким богатством, как знаки от Сантэ, нельзя разгуливать по улицам. Тут это быстро.

– Хотела посоветоваться. Доктор разговаривал с охранником и вскользь упомянул о превосходном коммерческом предложении, которое ему сделали на одной помойке. Я просмотрела рабочий журнал персонала. Недавно доктор ездил в предместья, к знакомому нашей кастелянши. И этот знакомый, некто Котай, хвалился дружбой с людьми из подземелий. Вдруг доктору предлагали выкупить тетрадь Айлин? Не посетить ли мне Котая?

– Оставьте эту идею! – нахмурившись, резко сказал Ван. – Вас там только и ждут в засаде. Всё, что туда… – Он указал пальцем в землю, – попало, то пропало. Пытаться вернуть своё значит погибнуть. Торговаться там не умеют и не хотят, а сил накопили… вы себе не представляете… Проститесь и с доктором, и с тетрадью. Расстроились?

– Думаю, как я скажу Айлин…

– А вы не говорите.

– Не самая хорошая идея, Мемфи.

– А если она наломает дров – после ваших откровений? Вас подвезти?

– Пожалуй.

– Только надо бы нам поторопиться, аренда этого автомобиля истекает в полночь.

Длит села на заднее сиденье, где досматривал десятый сон Сердитый Ван.

– Куда? В Спящую?

– Сначала заедем к Кысу.

– И про Кыса знаете?! Ну, уж нет, это без меня, – мрачно сказал Ван.

– Адрес-то дадите?

– Нет. Мне ещё детей растить.

– Ладно. Тогда в Спящую.

4

Бродить в толпе, когда там орудует компания Игрового, было опасно: обнаружат пропажу кошелька и первым схватят мальчишку-оборванца. Так что Бежка держался поближе к палаткам. Таскать с собой корзинку было неудобно. В укромном уголке он распихал по тайным карманам обретённые богатства: четвертак, бантик, кошачьи фигурки, пуходёрку, кружки кровяной колбасы, пакет сухого корма, двух мышек из твёрдого, будто каменного, сыра, кошачьи витамины и лекарства, а также гремящие шарики и зубную щётку для кошек. Над последней посмеялся, но не выбросил. Теперь от него разило колбасой и кормом, и Бежка вдруг почувствовал, что о ногу кто-то трётся. Он посмотрел вниз – рядом стоял Господин Миш!

У Бежки чуть сердце не выпрыгнуло из груди.

– Мууу-рр… – сказал Господин Миш. Он протяжно произнёс у и, не закрывая рта, – рр. Вышло так, будто он картавил.

Бежка дал ему кружок колбасы, мурр съел и смотрел выжидающе.

– Можно вас погладить? За кусочек?

– Мууу-рр! – согласился Господин Миш.

Хоть двадцать раз – за двадцать кусочков, понял Бежка. Он присел, скормил коту второй кружок и осторожно провёл рукой по гладкой шерсти.

Мурр просил ещё колбасы, но Бежка сказал с сожалением:

– Не могу. Это Плюшику.

Господин Миш не обиделся и больше не приставал – ушёл в темноту, покачивая толстыми боками.

Бежка – от счастья рот до ушей – повторил, чтобы не забыть:

– Мууу-рр… – Длинное у, картавое рр.

Стемнело. Бежка ждал фейерверка, но сначала на площадь выехала огромная чёрная карета, обтянутая тёмно-красной тканью! Везла её четвёрка прекрасных белых коней с плюмажами. Следом за каретой чёрные кони тянули несколько телег, гружённых огромными сундуками. Управляли поездом крупные и высокие слуги в старинной одежде, с горящими факелами в руках.

Шторки в карете были задёрнуты, но всем казалось, что в ней сидит сам жестокосердный Уго, который четыре тысячи лет назад таким же манером въехал в Дубъюк. Было жутко и весело. Ребятня сбежалась к телегам – из сундуков горстями раздавали яблоки и сладости. Набив карман гостинцами, Бежка пробрался к карете. В небо взлетела сигнальная ракета, и фейерверк начался. Бежка в жизни не видел ничего более прекрасного, чем эти пылающие огни в небе. Детей поднимали кверху, сажали на плечи, на телеги – чтобы лучше видели расцветающие и гаснущие над ними грозди петард. И вдруг Бежка с трепетом обнаружил, что дверца кареты распахнута и на него смотрит человек в чёрной полумаске и чёрном плаще. Улыбаясь, человек показывал Бежке мурр – его позолота сверкала в отсветах фейерверков. Все смотрели на небо, а Бежка уставился на монету. Она была так нужна ему! Со всех сторон Бежку пихали возбуждённые люди, но кто-то, стоявший за ним, мягко, почти незаметно напирая, подталкивал его к человеку в маске.

Бежка поддался, сделал резкий выпад и выхватил маячившую перед самым лицом монету. А когда тот, что сзади, схватил Бежку под мышки, Бежка уколол его в кисть своим остро наточенным ножиком. Раздался крик боли, хватка ослабла. Бежка извернулся, упал на землю и ловко нырнул под карету, тут же вылез с другой стороны и затерялся в толпе. Жизнь на улице многому его научила, на всё ушло несколько секунд, и мурр, ради которого он рисковал жизнью, остался в его грязноватом, крепко сжатом кулачке.

…Привычной дорогой, где был знаком каждый поворот, Бежка шёл по подземелью. Его сопровождал шелестящий шёпот, в котором натренированный слух мальчика различал каждое слово:

– Бежка идёт…

– У него колбаса для Плюшика…

– И корм…

– И кошачьи игрушки…

– Ел яблоко…

– Конфету…

– Пирожок с капустой…

В этой части подземелий всегда было темно, но слепые отлично распознавали запахи. Они жили тут повсюду, в вырубленных нишах, семьями и одинокие, и знали каждого, кто зачем-либо спускался под землю.

Когда Бежка добрался до уголка матери, она уже ждала его, сидя на жёстком дощатом ложе.

– Сыночек…

Он встал перед ней на колени, и она истово обняла его, быстро ощупала голову и лицо, несколько раз поцеловала в макушку. Слепые по цепочке вызвали Плюшика, он примчался в Бежкины объятия, а с ним и другие кошки – в подземельях их кормили кто чем разживётся.

– Кошки едят колбасу…

– Плюшик играет бантиком…

Бежка раздал конфеты и яблоки и не лёг спать, пока не описал в красках свой долгий день. Во все концы полетели новости:

– Чинил у Мягкотопа башмаки… отдал тайну за так…

– Бежка видел мурров!

– Наследница попробовала залезть на железное дерево…

– Мемфи Ван выиграл приз.

– Бежка погладил Господина Миша!!!

– Видел фейерверк…

– Бежку хотели украсть…

– Бежка добыл мурр…

– Бежка засыпает…

Сон уже подбирался к нему на своих мягких лапах. Какой хороший был день, думал Бежка. Самый лучший в году…

– Бежка спит.

Глава 2.Сюжеты Виктории

1

У Виктории опять не получился простой сметанный соус – мысли крутились вокруг Дня всех кошек. До соусов ли, когда на глазах у сотен людей украли пятерых ребятишек? Хорошо, что из окон Спящей крепости фейерверк прекрасно было видно и господин Лунг не разрешил Хейго свозить Гонзарика на площадь…

Накормив всех завтраком, Виктория решила выяснить у Барри, отвлекается ли он когда-нибудь за готовкой блюд. Потому что со стороны кажется, что о соусе он думает в последнюю очередь, но продукт выдаёт такой вкусный, что Мартон с Гартом не стесняются вылизывать тарелку языком.

Старик рассвирепел.

– О чём ещё я могу думать, когда готовлю соус?! Соус! Ты соображаешь?! Вот вы все так! О чём угодно думаете, только не о деле! А потом в соусе мучные комки, под кроватями пыль, и гвозди украли!

Так разошёлся старичок, что Летка, которая то ходила на работу, то не ходила, моментально вызвалась почистить ледник, а мада Лорна убежала по какому-то срочному делу. Барри пыхтел, злился, потом принял валерьянового настоя и с красным лицом, взъерошенный ушёл проверить, хорошо ли горничные пропылесосили ковры. Виктория выдохнула, тоже выпила валерьянки и посидела в тишине.

В газетах писали, что госпожу Монца подставили. Сначала всем хозяевам мурров разослали поддельные письма, будто бы из Спящей крепости, с требованием явиться на праздник в чёрно-белой одежде. И якобы от лица Хозяйки пригласили на площадь Мурров хозяйку Тьмы Рьяну, а её там камнями забросали. Госпожа Монца ездила извиняться, и они крупно повздорили. Рьяна швырнула в стену подарок от Хозяйки – рамку с тайными письменами – и тут же окривела на один глаз. И ещё, как выяснилось, не было запланировано и никем не одобрено представление с каретой и телегами. Лошадей анонимно арендовали на частной конюшне, а после выпустили в луга, и самое ужасное, концы в воду: ни ребятишек, которых увезли в сундуках, ни следа похитителей… Хозяйка из-за всех этих чёрных дел сама не своя. А Виктории так нужно с ней поговорить…

…На входе в личные апартаменты хозяйки была целая система доступа, с секретными кодами, распознаванием лица и отпечатком ладони. Не успела Виктория поднести руку к блестящему квадратику на двери, как раздался усталый голос:

– Что-то случилось, Виктория?

– Дело у меня важное, госпожа Айлин, иначе я бы ни за что не стала вас беспокоить… Господин Лунг сказал, что вы у себя, вот я и…

– Входи.

Дверь открылась.

Она никогда здесь не бывала и, повернув из холла направо, попала в красивую ванную, выложенную белым мрамором. Виктория рысью промчалась дальше по коридору, сопровождаемая вспыхивающими на потолке яркими светильниками, которые реагировали на её продвижение, и, постучав в дверь в самом конце, оказалась в гардеробной с высокими шкафами вдоль стен. По такой гардеробной можно было ездить на велосипеде.

– Ой, ой… – Виктория испытывала ужас, знакомый любому человеку, внезапно потерявшему ориентацию в пространстве. Хозяйка ждёт, а она тут мечется среди дверей и огней, заблудилась, как ребёнок…

Виктория бросилась назад и, миновав холл, попала наконец в спальню. Хозяйка лежала одетая на большой кровати с балдахином. Под боком у неё спала Сантэ.

– Я не вовремя? Простите, госпожа Айлин… – Виктория задыхалась.

– Хватит извиняться, Виктория. Просто сядь и рассказывай. Ничего, если я полежу во время нашего разговора?

– Конечно, лежите… – Виктория села в кресло у окна. Айлин вытянулась на спине, и от её ободряющей улыбки Виктории стало легче. – Ну, вот, значит, – отдышавшись, сказала она смущённо. – Хочу поблагодарить, госпожа Айлин, за то, что вы приняли меня на работу. Я нашла здесь свой дом, занимаюсь любимым делом. Конечно, у меня не всё получается, я недосаливаю, это серьёзный недостаток… Барри прав, когда меня костерит. И некоторые блюда не становятся лучше, хотя я стараюсь изо всех сил…

– Ну, что ты. Фаршированные грибы были сегодня превосходны.

Виктория покраснела.

– Это Барри приготовил. Он любит иногда постоять у плиты. Давайте, госпожа Айлин, я начну с самого начала, не о кулинарии по второму кругу, а о своей жизни, о братишке? А если моя история покажется вам утомительной, отправьте меня обратно на кухню.

– Договорились.

– Брат мой родился зимой, когда морозы стояли лютые, – начала Виктория своим красивым грудным голосом. – Повитуха сказала, что в такую погоду рождаются герои и он станет героем. Я была единственным ребёнком, мне исполнилось двенадцать, и вдруг такая радость… братик! Не было на свете никого счастливее меня. И до сих пор, когда мне тяжело, я вспоминаю тот день и крошечного мальчика, родившегося в самом сердце зимы, чтобы нас прославить. Отец хотел назвать его Орликом, а мать не соглашалась, боялась, что задразнят ребёнка из-за лошадиной клички. Я не спорила, а просто дала ему имя получше – Брав, и все смирились, потому что я его нянчила. Жили мы на севере, в деревеньке лесорубов, что валили железные деревья в урочище Ваам. Родители месяцами не бывали дома: отец рубил, а мать работала поварихой в его артели.

Ваам, подумала Айлин, владения Югаев… Второе семейство разбогатело на железных деревьях, сотрудничая с корпорациями, строившими космические корабли.

– Отец мечтал стать учителем, но жизнь диктует своё, и мечты часто остаются мечтами. Он любил читать, у нас от него остался целый шкаф книг, которые я тоже прочла. Потом пошла работа, и читать я стала меньше, зато помню все прочитанные книги – сюжеты, и авторов, и героев. И казалось мне, что вся наша жизнь человеческая умещается в отцовский книжный шкаф – что ни услышу, о чём бы мне ни рассказали – я уже читала о таком и наперёд знаю, как всё будет складываться и чем закончится. А уж сюжеты о героях я знала наизусть – о битвах с врагами всех мастей: драконами, захватчиками, демонами… о странствиях героев, об их возвращении в родной дом через много-много лет. Только не случилось в жизни возвращения моего любимого героя. Пропал – как в воду канул. Это плохой сюжет, нечестный, его и быть не должно, по всем законам…

Во время своего рассказа Виктория часто останавливалась, чтобы справиться с волнением, и всё же, больше не в силах сдерживаться, залилась слезами. Айлин хотела встать, чтобы её утешить, но Виктория замахала на неё платочком, которым утирала слёзы.

– До того момента, как он исчез, ещё многое нужно рассказать. Железные деревья уж слишком большие, до неба, в них жить можно, если середину выбрать и окошки с дверями прорубить. Чем дальше к северу, тем они мощнее и крепче, и рубить их можно только до того предела, пока не начнут они забирать у людей жизни. А как такое случится, возвращаются к началу и затевают порубку в новом месте. Говорят, ходы под Дубъюком – это сопревшие корни железных деревьев, что росли здесь при зачинании мира. Так и есть, думаю, а иначе откуда они взялись, ходы эти. И вот однажды такое дерево забрало жизнь моего дорогого отца. Бравушке только третий годик пошёл. Мать ушла из артели, стала дома постоянно жить, меня кулинарничать учила, а до того бабуля мне помогала, пока силы были. А работы в деревне никакой, все от железных деревьев зависят, счастье, у кого на лесоповале муж или сын. Мать начала ходить по свадьбам и похоронам – пела очень красиво, да и плакальщица из неё вышла отменная. Как-то перебивались, не голодали и всё на Бравушку насмотреться не могли. Жили мы так четыре года. А потом кое-что случилось. Прибрела к нам в деревню со стороны гадалка, подарила матери горсть камушков, и мать как с ума сошла: кидала эти камушки днём и ночью, кинет и плачет, и снова, и снова… Я эту гадость выбросила, но матери легче не стало, а потом она мне вдруг говорит: нельзя, чтобы у брата твоего ушки заболели. Никогда она его раньше так не называла, всегда сыночек да родненький, а тут – брат твой. Вроде как она к нему отношения не имеет. Ну, ладно. Уж я тряслась над ним, кутала, следила, но не уберегла, в шесть лет заболели у него ушки. Свозили к врачу в соседнюю деревню, капли парнишке нашему прописали, а мать совсем к нему остыла. Ещё один неудачный сюжет, про преступных матерей… – Голос у Виктории прерывался. – Она ведь что сделала? Капли водой разбавила, только запах остался. А я пока догадалась, ему всё хуже и хуже… Так я дралась с ней, госпожа Айлин. «Мамка, надо везти в город, надо везти!» А она всё потом да потом! А потом уж поздно стало, оглох мой Бравушка на оба ушка! Вот какие женщины бывают. Их и матерями-то не назовёшь. Однажды увидела я, как она на него смотрит из-за занавески… – Виктория стиснула зубы.

– Как? – холодея, спросила Айлин.

– Смотрит и – слёзы льёт, вот как. Плачет, дрянь такая! Плакальщица…

– Да подожди ты, Виктория. Как это понять?

– Нечего там понимать. Дрянь она и есть дрянь. Мне уже восемнадцать стукнуло, я нашла работу в пекарне в соседнем селе, забрала Бравушку, и больше ноги моей не было в нашей деревне. И с матерью больше не виделись. Деревня совсем захирела – железные леса вокруг повырубали, из жильцов одни старики.

– И ты не знаешь, что с ней стало?

– Да ей уж за восемьдесят, прибралась, наверное, – вытирая слёзы, неприязненно сказала Виктория.

– Нечего хоронить, когда точно не знаешь. Возьми Кристофера и съезди в свою деревню, хотя бы разведай, что и как.

– Зачем? Она мигом наш дом продала и усвистела куда-то. Да не хочу я про неё ничего знать, госпожа Айлин! – с надрывом сказала Виктория. – Я двадцать два года за братика переживаю – где он, почему пропал?! Тут ведь страшные дела замешаны.

– Страшные?

– Непонятные. Рос Бравушка послушным и любознательным, и сердце у него было доброе, как и положено герою. На селе ещё несколько семей с глухонемыми, мы с ними подружились.

– Значит, этот язык тебе знаком? – жестами показала Айлин, а Виктория так же ответила:

– И по губам читаю, а как же.

– Хорошо.

– Вырос мой братишка, – продолжила Виктория вслух, – красивее парня не было в округе. Жил охотой, пушного зверя бил, в двадцать лет собрался жениться… И исчез. Он лес знал как свои пять пальцев. Если медведь его заломал или волки напали, следы всё равно остались бы, а у нас опытных охотников много было, они следы в лесу как книгу читают. И – ничего! Как сквозь землю провалился. Но и злые люди не перевелись ещё на земле. Как раз перед этим, один за другим, пропали двое совсем маленьких ребятишек, искали их всей деревней. И пополз откуда-то слух, что в этом был повинен Брав, мой герой, мой чудный, любимый мальчик.

– Что?! – Айлин села, спустив ноги с кровати.

– Мол, гнилой человек он оказался и смерть свою нашёл заслуженно – намекали, что родители ребятишек отомстили, ведь после этого похищения прекратились. Никто меня открыто не обвинял, но не могла я выносить гадкие шепотки, уехала. И всю жизнь терзаюсь – как же так? Что произошло? Ни на секунду не поверила в клевету, но ведь душа горит…

– Боже мой… И как ты жила эти годы?

– Ну, как… Выучилась на повара, переехала в Дубъюк. Дважды была замужем. Дочка обижается, что я внуков не нянчу… А! – Виктория махнула рукой. – Пусть сама. У меня работа, переживания, я брата ищу… Браки мои не удались. Мужчины наносят удар в самый трудный момент. Они предают, когда тебе плохо, когда не можешь забеременеть, когда беременна, когда родила, растолстела, подурнела… когда больна, когда страдаешь… Не хочу. Больше никаких мужчин. И вот я подхожу к главному, госпожа Айлин, к тому, за чем пришла… к новому сюжету в моей жизни.

– Я слушаю тебя очень внимательно, дорогая, – тихо сказала Айлин.

– Когда нам уже никто в целом мире не может помочь, мы хватаемся за любую соломинку.

– Да.

– Меня знает каждая гадалка в городе, но ни одна не дала мне точный ответ, что же случилось с моим Бравушкой. Чего я только не наслушалась… Живой, мёртвый, утонул, повесился, уехал, скрывается, сменил пол, живёт в казённом доме… Когда не осталось ничего, кроме чёрной тоски, я пошла к одной гадалке, которую все боятся, к Додоне. А она с порога: что ты готова для меня сделать? Могу пирогов испечь, отвечаю. Нет, усмехнулась, пироги не помогут найти брата. Тогда, говорю, может, почистим твой медный таз? А то зарос больно. А вот это ты хорошо придумала, отвечает. Она в него, госпожа Айлин, клюкой стучит, когда гадает.

– Я слышала о Додоне.

– Ну, вот. Залезла я на табуретку, сняла таз и драила его до седьмого пота. Вижу, довольна, вертит таз в руках, гладит, а он блестит-переливается. На стол поставила, стукнула по нему, послушала – и ка-ак погнала меня клюкой! «Уходи, – кричит. – Вон!» А я села на пол и говорю: «Ты меня такую толстую не поднимешь, а сама я не уйду, пока не погадаешь. Убивай, если хочешь, больше мне идти не к кому». Она ещё раз протянула меня по спине, со всей силы, от души… А я реву, но терплю. Видит, намерения мои серьёзные, кликнула внучку, поставила перед ней банку с сухим горохом. А девчушка, кроха такая, пристально на меня посмотрела, достала из банки горсть и бросила в таз, а потом взяла и полбанки сыпанула. Додона одну горошинку из таза в банку переложила. Это, мол, за сегодняшний день, ты отработала. А что будет, спрашиваю, когда я весь долг тебе отдам? А откуда я, говорит, знаю? До того дня ещё дожить надо. Горох в мешочек пересыпала и на гвоздик на стене повесила. Вот и хожу к ней почти три года, стираю, прибираюсь в доме, готовлю, один раз на неделе после работы и обязательно – в выходной. Иногда даже горошину не отрабатываю, а иногда целых три положит в банку.

– Почему ты раньше не рассказывала? – спросила Айлин с участием.

– А чего жалиться? Это испытание, а я же сестра героя. На прошлой неделе Додона последнюю горошину вынула, потом долго таз слушала, хмурая-прехмурая, и наконец говорит: много голосов в далёком туманном лесу, кричат они на нас с тобой, гонят… но не проклинают, что уже хорошо. Ветер воет, птицы крыльями бьют. Опасный тот лес, из-за тебя я сильно рискую. Если случится помереть во время гадания, хочу быть уверена, что Тая одна не останется, она же и так сирота, растёт без отца, без матери. Согласна ты её удочерить, любить и воспитывать как родную? Согласна, говорю, конечно, согласна! К девочке я привыкла, она мне не будет в тягость. Значит, увидим, говорит, что случилось с твоим братом, прознаем его судьбу, которая скрыта сейчас за деревьями. С этого дня начинай терпеть. А когда припечёт тебя так, что почувствуешь – край настаёт, помираешь, тогда начинай ходить по дому кругами. И только потом ко мне выдвигайся. На автомобиле не смей приезжать, только пешком. Нарушишь условие – не расступится лес. Вот, госпожа Айлин, теперь вы знаете мою историю, мои страхи и мои мучения. И как вы думаете, получится у меня?!

– Надейся, – ответила Айлин. – Надейся!

Виктория вскочила на ноги.

– Я знала, что вы так скажете! Спасибо! Сердце заходится, как подумаю, что скоро кончатся мои терзания. Теперь, если вы заметите, что я веду себя немного странно, не удивляйтесь, это значит, что приближается час истины. Кажется, этот день уже совсем близко, терпение моё на исходе… Зная, как вы добры и великодушны, госпожа Айлин, хочу обратиться к вам с просьбой. Не разрешите ли вы, чтобы Тая моя жила со мной? Здесь, в Спящей крепости? Я прослежу, чтобы она никому не была помехой, обещаю. Она такая умненькая, смышлёная… Я заберу её у Додоны в тот самый день. Разрешите?

– А сама как думаешь? – улыбнулась Айлин. – Конечно, разрешаю! – Она с трудом прервала поток благодарностей, который обрушила на неё повариха. – Дорогая, пожалуйста… это лишнее… Если хочешь мне помочь, то лучше взгляни на карту, что лежит на колоде сверху, на столике у входа…

Айлин снова вернулась к карточным гаданиям. Брат не одобрил бы, да никто бы не одобрил, но, коря себя, она ничего не могла с этим поделать. Утром смалодушничала: вытащила карту, а потом побоялась, что испортит себе день, и оставила всё как есть.

Виктория бросилась исполнять просьбу.

– Вот, нашла, госпожа Айлин! – крикнула она из холла. – Что мне с ней сделать?

– Просто переверни и скажи, что на ней изображено…

– Здесь, по-моему, кузнец, у него молот в руках! – крикнула Виктория. – Кузнец и лиса! На лисе зелёная шапочка!

– Неужели? Виктория, ты приносишь мне удачу.

Повариха заглянула в спальню.

– Вы меня звали?

– Будь добра, принеси мне эту карту.

– Ой… Простите… – Виктория расстроилась. – Они такие интересные, я стала рассматривать и все перепутала… Но я сейчас найду!

– Не нужно, дорогая, всё хорошо! – с воодушевлением сказала Айлин. – Спасибо.

2

Ухаживали за Джио две молчаливые темноволосые девушки-сиделки, которых наняла Хозяйка. Ходили они в платьях простого покроя, из невыбеленного льна, у одной фартук и накрахмаленная шапочка были розовато-серого цвета, у другой – кипенно-белые. Их величавая медлительность успокаивала.

– Сестра… – звал Джио, и над ним склонялось участливое лицо.

Если бы не жуки, разъедающие его изнутри, он бы, наверное, в первую очередь поинтересовался их именами и благодарил чаще – как они того заслуживали.

Ковыляя с ходунками в туалетную комнату, Джио не смотрел по сторонам, его больше не восхищало великолепие Спящей крепости. По ночам становилось легче, словно натрудившиеся за день жуки давали себе и ему отдых. В эти минуты Джио хотелось с кем-нибудь поговорить по душам – спокойно, а не корчась от боли. Но дежурившая у его постели сестра, в розовом или белом, дремала в кресле, и ему было жаль её тревожить.

При свете ночника он передумал тысячу горьких дум.

Мальчишка сказал, Джио останется здесь навсегда. Мысль об этом была так страшна, что в конце концов Джио научился её избегать. У него ещё будет время, когда жуки выползут из-под кожи и дадут ему вздохнуть свободнее – тогда он подумает, как отсюда выбраться. А если придётся пожить в Дубъюке некоторое время, он поживёт, приспособится.

Мимо комнаты в анфиладе, где он лежал, ходили разные люди, но из-за ширмы его мало кто видел. Правда, бывали и постоянные посетители.

Каждый день его навещал Шаркающий дед в бархатной куртке, молча стоял над ним, и если Джио в эту минуту имел неосторожность застонать, с одобрением тряс головой: вот! то, что надо! И удалялся с чувством глубокого удовлетворения.

Побывала красивая девушка, внучка Хозяйки, смотрела с ужасом на расползшееся по его груди красное пятно.

Однажды пришёл бритый наголо светлоглазый атлет, попросил сиделку оставить их наедине, сел на стул и уставился на Джио.

– Вернулся, значит?

– Что надо? – морщась, сказал Джио.

– Зови меня Котасом. Пришёл развеять некоторые твои иллюзии. Лежишь тут и мечтаешь: оклемаюсь – что-нибудь придумаю, рвану отсюда. Не-а. Не получится. Вещи можно очистить от жуков, человека – нет. Я по роду занятий изучаю архивы. Так вот, никому ещё не удавалось. Это видел? – Котас кивнул на старый табурет под стеклянным колпаком. – Примерно двести лет назад поселился здесь такой же чужак, соблазнившийся камнем. Бегал как заяц и с тупым упорством. Покупал с рук заклинания, будто бы нейтрализующие жуков. Подлечится – и сразу в дорогу. Сначала мог передвигаться по Дубъюку, потом в пределах Спящей, потом только по этой комнате. А последние шестнадцать лет провёл на этом самом табурете. Напоминает домашний арест, но вместо браслета жуки, и они всегда начеку. Не бегай, понял? Скучновато тебе будет сидеть здесь, поджав ноги, до конца жизни.

– Да иди ты, – со слезами на глазах сказал Джио.

– Но есть проверенный способ облегчить твои страдания. Жуки поодиночке злее и выходят неохотно. А когда на коже впервые появляется чужая слюна, это их беспокоит, они выползают и объединяются, чтобы противостоять агрессору. А тут камень, и они ползут к нему. Слышал, местные за тобой охотятся. Будут рады тебя заплевать. Хочешь, проверим? Плюну в тебя сейчас. Не думай, что это какая-то циничная шутка. Так делали. Вынесут штрафника к дверям Спящей, а там уже очередь выстроилась. Чем больше плевков от разных людей прилетит, тем лучше… быстрее поправишься.

Скрежеща зубами от боли, Джио ответил на предложение ругательством. Котас с одобрением кивнул и ушёл.

Кто обожал Джио, так это мальчишка с лупой. История Джио вызывала у него восторг и ужас. Его не подпускали к больному, но, когда сиделка уходила обедать, Гонзарик, к этому времени уже вернувшийся из школы, был тут как тут, и у них было целых полчаса на разговоры. Джио быстро привязался к забавному и неглупому мальчику, который скрашивал его одиночество, и даже поделился с ним некоторыми сокровенными мыслями – о ловушке, в которую попал, о Клотильде, которую больше никогда не увидит… Гонзарик слушал его с серьёзностью, которую трудно было ждать от восьмилетнего ребёнка.

– Сколько я здесь, не скажешь?

– Сейчас посчитаю. Шесть дней.

Они пробовали в лупу разглядеть жуков.

– Осторожнее, парень, вдруг перепрыгнут на тебя?

– Госпожа Айлин сказала, это невозможно.

Было неприятно узнать, какую антипатию испытывает к нему дама с сапфирами – Хозяйка мурров. Она приходила несколько раз, высокая, худая, неизменно элегантная, с глазами печальной лани, и никогда с ним не заговаривала, только интересовалась у сиделки, не нужно ли чего. Как-то раз он услышал сквозь дрёму их с ловиссой негромкий разговор: вид мучающегося Джио напугал Фанни, и ей окончательно расхотелось быть Хозяйкой. Теперь наследница целыми днями сидит в библиотеке и учит древние диалекты, чтоб найти в старинных книгах способ избежать этой ужасной участи.

– Его ждёт трудная жизнь, – сказала Хозяйка. – Предместья не забудут, что из-за него погибла мурча. Вчера ко мне приходила делегация. Требуют выдать нашего больного, то есть фактически разрешить им самосуд, или – отправить его в тюрьму в Лапнике. Покинуть город он не сможет, а значит, я буду постоянно подвергаться давлению со стороны местных. И ещё неясно, как к нему отнесутся мурры.

– По-моему, Сантэ и Господин Миш вполне к нему лояльны. Даже не особо интересуются, – сказала ловисса.

– А остальные? Приходили на него посмотреть? В общем, неизвестно, Длит, позволительно ли ему тут находиться и сколько ещё неудобств он нам доставит.

– Между прочим, Айлин, он приехал сюда из-за вас… выполняя волю отца.

– Из-за денег, чего уж там.

– И тем не менее. И он сын Хаммонда, единокровный брат Эдама.

– Потому и терплю. А ты как будто рада его возвращению, Длит? Имеешь на него виды?

– Для нас его возвращение благо, потому что его знания не рассеются в чужих городах.

Джио открыл глаза.

– Почему ты не предупредила меня про камень?!

Хозяйка вздрогнула, а ловисса хмыкнула.

– Хорошо, что мы уже на ты. Я дала тебе кучу денег, Джио Риц. Как же я запамятовала, что некоторые всегда хотят больше? Вини не меня и не Хейго, который недосмотрел, а свою жадность.

– Ненавижу тебя, – прохрипел Джио. – Чёрта лысого ты получишь, а не мои знания!

Она усмехнулась.

– Ну, там видно будет. Надеюсь, договоримся.

– Я хочу увидеть мать, – твёрдо сказал Джио, который понял, что владеет чем-то ценным, и оно может служить предметом торга. – Мать из долины!

– Начинается, – сказала Хозяйка.

…Следующим утром в Спящей крепости появилась Амика – в красиво расшитом, но не пёстром, платье, с наброшенной на плечи дорогой шалью. Она была всё ещё очень бледна, но на ногах стояла твёрдо. Сопровождала её та самая Шани, которая терпеть не могла Джио и обзывала дурнем. У неё и сейчас был крайне злобный вид. Будь её воля, она бы, наверное, выцарапала ему глаза. Сегодня на ней было меньше золотых украшений, а на шее у Амики висел на шнурке похожий на глаз сверкающий зеленоватый камень с голубыми прожилками.

На встрече присутствовала Хозяйка и её белолицый секретарь. Хозяйка неплохо изъяснялась на трудновоспроизводимом языке нижних, была хорошо знакома с невыносимой Шани и даже симпатизировала ей. Зато между ней и Амикой возник небольшой спор.

Наконец Амика подошла к Джио. Он измучился, представляя их встречу, ему было тяжело, стыдно, он не знал, о чём будет говорить и зачем её позвал.

Без лишних слов Амика присела на низкую скамеечку, которую принесла для неё сиделка, и они принялись шептаться под шалью, которой Амика с головой накрыла себя и Джио.

– Бедный ты мой… Я забрала бы тебя в долину, но нельзя.

– Я опять всё испортил… Прости… Ты сильно на меня злишься?

– Злюсь? Нет. Мне тебя жаль.

– Ты что, поссорилась с Хозяйкой? Меня и так все ненавидят…

– Не ссорилась, конечно. Я просила, а она не разрешила взглянуть на Прекрасных. Жалко… я никогда не видела ни саму, ни самого… А ты?

– Видел мурра. Кот как кот.

– Хозяйка просила не задерживаться, так что не будем терять время. Слушай, Джио, не говори никому, какую силу ты получил от мурчи.

– Ловисса давала мне понюхать чью-то рубашку, сказала, я – нос. Это правда?

– Да. Ты Нос! Ты очень силён.

– Но я ничего не почувствовал, матушка…

Матушка… Амика была тронута.

– Ты ещё болен. Чудо, что вообще жив. Это благодаря жукам. Они не любят, когда у них отбирают добычу. Но когда-нибудь почти все жуки переберутся в камень, и ты останешься без защиты.

Она сняла свой красивый оберег и надела на Джио, подтянув шнурок и устроив зеленоватый камень в яремную ямку – на шее не было язв.

– Теперь поплатится любой, кто причинит тебе зло.

– Благодарю тебя за всё, матушка… Что мне делать? Ловисса заинтересована во мне… в моей силе, сказала: договоримся…

– Соглашайся только в крайнем случае. И не торопись уходить отсюда.

– А куда мне идти? Буду сидеть в Спящей, пока не выгонят. Я слышал, Хозяйка отказалась выдать меня людям из предместий. Но что будет потом?

– У Хозяюшки доброе сердце, – обрадовалась Амика. – Постарайся ей понравиться. Ты брат её сына, а в этом доме нет уз сильнее кровных. Пользуйся этим. А уж я её отблагодарю.

Когда Амика стянула с них шаль и, поцеловав Джио в лоб, поднялась, Шани в изумлении уставилась на оберег.

– О небо! Ты даришь этому гром? Почему бы тебе, матушка, не отдать ему всё наше золото? И камни! Можно послать за ними в долину!

Повисло глубокое молчание. Хозяйка онемела, даже у секретаря поползли вверх чёрные брови. Амика холодно взглянула Шани в лицо, не желая выказывать гнев, – негоже затевать скандал в чужом доме, и, опомнившись, Шани униженно склонилась перед ней.

Пауза продлилась, кажется, целую вечность. Ни на кого не глядя, Амика неторопливо двинулась к выходу. Шани понуро поплелась следом. Хозяйка с секретарём отправились за ними.

У самых дверей Айлин вдруг попросила их задержаться, и все прошли в библиотеку.

– Шани, я должна спросить, – сказала Айлин. – За что ты так ненавидишь Джио? Я тоже от него не в восторге, но в твоей неприязни есть что-то личное.

Шани посмотрела на Амику, та, хотя и была сердита, кивком разрешила говорить.

– Его мать Махила – моя двоюродная сестра, – сказала Шани. – Он мой племянник.

– Девушка из долины! – вспомнила Айлин. – С детства дружим да ещё и породнились?

– Сестра моя всегда была малость неадекватная. Помню, ходит мышкой, тихая-тихая, а потом как отчебучит… Когда спихнули замуж за твоего Рица, Мать наложила на неё заклятие смирения.

– Смирением там и не пахнет… Она в один день проиграла наследство Джио. Всё, что копили долгие годы.

Шани кивнула.

– Поняла, да? Молитесь, чтобы сюда не приехала. Но как его пропустили в город, не известив тебя? У него же на пятке клеймо! А потом из-за него мурча погибла.

– Длит выяснила, как всё вышло, – с горечью сказала Айлин. – Ребёнком он был левшой. Мать… как её?

– Махила.

– Махила, хотя его и пометила, но переучила. А навыки всё равно остались. Господин Лунг, например, заметил, что Джио многое делает левой рукой. На въезде в город у него не проверили левую ступню – удовлетворились тем, что он подписал документы правой рукой.

– Ты видишь, какая? – со злостью сказала Шани. – Зачем она его переучивала, если он левша и она уже поставила клеймо на левую ногу?! Демоны её водят! А этот весь в неё. Дурная кровь, меченый, – с отвращением произнесла Шани.

– Нарушение инструкции… Постовые облегчили себе жизнь… – виновато бормотала Айлин.

– Мы думали, он уедет и его сила исчезнет, но он вернулся, и он опасен.

– Чем?

– Шани, – предупреждающе повысила голос Амика.

– Хозяйка должна знать, – упрямо произнесла Шани. – Он Нос! И если он перейдёт на службу к нашим врагам, они станут сильнее!

– Улавливает запахи? – в волнении спросила Айлин.

– Ищет людей по личным вещам, – скороговоркой выдала Шани.

Амика со всего маху шлёпнула Шани ладонью по губам. Когда они ушли, Лунг уселся в кресло и молча наблюдал, как Айлин в волнении ходит по читальному залу. Потом она остановилась.

– Но это значит…

Лунг кивнул.

– Джио может найти вашего сына.

3

На следующий день в Спящей крепости обсуждали ночное происшествие. Все хотели услышать из первых уст эту невероятную историю и выдвигали свои версии.

– Какая-то мокрая… голая тварь… кинулась на меня с потолка, – шёпотом жаловалась кастелянша Бомбаст, ночью сорвавшая голос. – Страшная, как мумия…

– Может, летучая мышь? – предположила Тавала.

– Ростом с человека?

– У страха глаза велики…

– Это демон страсти, Анаболия, – сказал весельчак Гарт. – Он обычно прилетает по ночам.

– Мокрый?!

– Попал под дождь.

– Вот с такими волосами! – Бомбаст подняла руки и сомкнула в кольцо над головой.

– Турбулентность, – вздохнул Гарт.

– И ка-ак жахнет в пол! И в пол ушёл!

– А ты чего сплоховала? Надо было хватать его за волосы! Когда ещё он к тебе соберётся?

– Не расстраивай женщину, Гарт. Может, сегодня опять прилетит, – подмигнув, сказал дворник Лаврион и, играя чёрными кустистыми бровями, просившими стрижки, добавил: – Да-а… Если б такой волосатик на Куафюра свалился, он бы уже через пять минут был пострижен. Не сумел бы улизнуть.

– И хорошие были волосы у вашего демона? – настойчиво интересовался мастер Куафюр у несчастной Бомбаст, неожиданно возникая за спиной.

– Отстаньте от меня с вашими глупостями! – отпрыгивая, рыдающим голосом говорила кастелянша. – Я и так чуть рассудка не лишилась!

– Трудно сказать, что ли? – обижался Куафюр.

Осмотр пола и потолка не выявил следов проникновения, и случившееся было отнесено в разряд эротических фантазий Бомбаст. То здесь, то там слышались шепотки, перемежаемые взрывами смеха. Айлин была вынуждена сделать обитателям дома внушение, напомнив, что есть болезненные для женщин темы, на которые шутить не стоит, и что проявляемого нами сочувствия никогда не бывает много.

– Что происходит? – удивилась Длит. – Меня день не было, и уже все наэлектризованы.

Айлин выглядела озабоченной.

– У Бомбаст видения. Будто бы кто-то напал на неё ночью. В голом виде.

– На Бомбаст?! – Длит невольно рассмеялась. – В темноте перепутали комнаты, её и Гриватты?

– И ты туда же! – Айлин поделилась подробностями, и у самой от подавляемого смеха выступили слёзы. – Мокрый, голый и – с потолка… Запутанная история. Может, правда демон? Беда в том, что теперь Анаболия боится спать в своей комнате. Просит хотя бы поставить ей двухъярусную кровать. Между прочим, интересовалась у Хейго, как получить разрешение на оружие.

– Да она сразу кого-нибудь пристрелит за испачканную простыню.

– Нет, оружие бесполезно, пуля демона не возьмёт, – задумчиво сказала Айлин. – Длит… Ты знала, что Джио – Нос?

– Я выяснила это во время его первого посещения Спящей.

– И не сказала мне?

– Не было нужды, он же уехал. На днях хотела проверить его способности, предложила понюхать кое-какие вещи, но он ничего не почувствовал. Ещё слишком слаб и измучен. Не знаю, сколько времени займёт восстановление, но хотелось бы поскорее.

– А что за вещи ты ему… предлагала?

Помолчав, Длит сказала:

– Рубашку доктора Эдама Рица.

Айлин промокнула салфеткой повлажневшие глаза.

– Прости… что подумала о тебе плохо…

Глава 3. Кто ребёнка будет спасать?

1

Всё переменилось после ночи, когда похитили ребёнка и Антея с Куражом вызвали на поиски. Сначала сын поинтересовался, где её серебряное кольцо с сердоликом, просил надеть и не снимать, потом появились иголки, воткнутые в косяки, разложенные повсюду кисти сушёной рябины и зубчики чеснока. За зеркалами торчали пучки чертополоха, а из её фотографии и осиновой коры Антей смастерил оберег и сунул ей под подушку. И пшено, везде пшено: каша из пшена, пшено во дворе, под порогом, в собачьей будке, пшено в её обуви, в сумке, в шкафу. Нита терпела из последних сил. Сама виновата. Однажды рассказала ему, что бабушка перед свадьбой насыпала ей в туфли пшена: вдруг среди гостей окажется ведьма, тогда она не сможет ей навредить, пока не пересчитает пшено до последнего зёрнышка…

– Мама, у нас мало пшена, очень мало пшена. – Антей выбирал чёрные зёрнышки из жёлтой крупы, рассыпанной на столе.

– У нас его достаточно, Антей. На ведро каши хватит.

– Мало! Иди, мама, в лавку и купи ещё пшена. Из собаки твоей суп сварит, из шкуры шапку сошьёт. Надо нам больше пшена, больше пшена.

Нита, хлопотавшая у плиты, замерла.

– Что?

– Ещё, ещё, ещё!

– Что ты сказал про собаку?!

Антей крепко зажмурился.

– Ничего. Ничего не сказал! Нам надо…

– Хватит! Пожалуйста, прекрати… Что ты видел той ночью? Скажи мне правду, сынок… посмотри на меня!

– Я смотрю, мама, смотрю на тебя. – Но он снова склонился над столом. – Нам надо больше пшена… больше пшена…

Бедный мой мальчик, думала Нита, кто тебя так напугал?

…Бабар не сомневался, что от мальчишки и его псины не будет пользы. Информаторы – вот реальная сила. За тридцать лет службы в отделе розыска пропавших он привык полагаться только на них. Список незаконных дел, которыми занимались в предместьях, был довольно обширен, всегда было кого и за что прижать, неважно, за торговлю травкой, домашнее насилие или тщательно оберегаемый личный секрет. Взамен Бабар получал необходимые сведения. Они гарантировали хорошие показатели раскрываемости, которые могли быть и выше, потому что Бабар знал почти наверняка, что случилось с каждым, исчезнувшим в Северном округе. Но с полученной информацией приходилось обращаться осторожно, чтобы по глупости не ступить на территорию, принадлежащую влиятельным лицам. Так что часть сведений приходилось утаивать.

Людей он не любил, его неимоверно раздражала их глупость. Однако он научился пропускать её мимо себя, вовремя отключаться, когда что-то могло довести до срыва. В молодости такое случилось дважды: вспышка гнева и поножовщина – он едва не погубил себя. Но теперь он всегда шёл к цели с минимумом приложенных сил, просчитав самый короткий приемлемый путь, и не останавливался ни перед чем, чтобы пройти его до конца. Волевое, словно вырубленное топором лицо, холодный взгляд, который он никогда не отводил в сторону, и какое-то особенное немногословие, когда слова отмерялись тщательно, будто их было жаль тратить, – все эти признаки выдавали в нём силу, которая, встретив противодействие, могла легко уничтожить, смести любого, кто был слабее.

…Два похищения! Котт, начальник отделения, попеременно то грозил разжаловать, то улещивал, обещая в случае успеха – любого мало-мальски полезного выхлопа – выделить премию из городского фонда. А у Бабара ни зацепки. Он впервые усомнился в действенности своей тактики: как ни старался выведать имена похитителей, всюду натыкался на угрюмое молчание, подпитываемое всеобщим страхом. Проговорилась, правда, одна старуха, которую Бабар шантажировал проделками её вороватой внучки: пропали не двое детей, а больше, десять, а может, все двадцать. «Двадцать? А ты не рехнулась ли?!» Рассвирепевший Бабар схватил её за ворот платья, но вытряс лишь душу: хитрая старуха знала, что срок её жизни истёк, и успела отбыть на небеса. Конечно, Бабар ей не поверил. А если бы и поверил, всё равно не стал бы землю рыть без приказа начальства. Искать неприятности не в его правилах, его цель – продержаться до пенсии и уйти с почётом.

Идея привлечь к поискам собаку, да ещё в сопровождении мальчишки-идиота, выглядела наивной, но её выдвинул не кто-нибудь, а брат Хозяйки, Ричард Горн, а это многое значит. Так что не высовывайся, Бабар.

Всех в отделении заранее познакомили с Комаром и его псиной, проинструктировали, как себя вести в случае нового инцидента, и вот ирония судьбы: именно в его дежурство произошло очередное похищение. Бабар крепко задумался. Раз уж на него свалилось это испытание – возглавить группу с собакой, он будет предельно внимателен (настороже), проявит сдержанность (никакой инициативы), продемонстрирует уважение (по возможности, проигнорирует самые дикие выходки мальчишки). Ему просто нужно как-то пережить эту ночь.

…Тусклые лампочки на фонарных столбах горели через одну, на небе ни звезды. Чтобы осветить улицу, в домах распахнули ставни и зажгли свет. Объединившись, мужчины обыскивали дворы. Женщины в накинутых на плечи шалях бродили от столба к столбу и шёпотом переговаривались, дрожа от холода. Все боялись, что несчастье, постигшее их соседей, случится и с ними.

Прибывшее на место спецподразделение прочёсывало окрестности, розыскная группа занялась опросами соседей. Свидетелей, как всегда, не было, мать от горя была невменяемой. От её криков, доносившихся из окна квартиры на первом этаже, у Бабара разболелась голова, а отойти подальше он не мог: Комар, экипированный в резиновые сапоги и широченный непромокаемый плащ, стоял возле подъезда и ждал, когда вынесут вещи ребёнка. Здоровенный пёс смирно сидел у его ног на поводке, не доставляя лишних хлопот. Удивительно, как мальчишка его выдрессировал, пёс ни разу не гавкнул, не метнулся в сторону по своим собачьим делам. Невиданный зверь – умный, послушный. Не кошка. Бабар ходил вокруг, на всякий случай отгоняя от пса зевак. Мало ли, столько скрытых психов кругом, пырнут ножом на почве неприязни к собакам, а ты потом отвечай. Но люди не расходились, и понемногу вокруг группы с собакой образовалось плотное кольцо.

Наконец вынесли пластиковый пакет с вещами.

– Чем ещё помочь, Антей? – спросил высоченный худой коллега Бабара по фамилии Зуб.

– Да чем? Не мешать… Не мешать, не мешать… Следы совсем затоптали… вот плохо… Тут и так грязь… Сколько ему было?

– Что значит было? А вы здесь для чего? Ищите! – раздались в толпе возмущённые крики.

Меньше года, вот сколько, и, по правде сказать, Бабар мысленно согласился с этим было, ведь похищенных ранее детей так и не нашли. Но Комар, конечно, употребил слово без всякого умысла, он вообще бездумно говорил всё, что в башку упало, и сейчас двинул речь, задыхаясь от возбуждения и нелепо размахивая руками:

– Мы будем искать… будем искать… Но он такой маленький… Он создал нам проблему, потому что маленький… Маленькие сами не могут идти… не умеют… не умеют они, не умеют, не умеют… Вдруг его где-нибудь уронят или поставят на ноги… поставят, чтобы передохнуть? Вот это будет хорошо… Так у нас появятся следы, а собака почует, и мы пойдём по следам… побежим по следам… по следам… по следам…

В носу блестит, негнущийся плащ колоколом до земли, на крошечной голове лыжная шапка с помпоном – гном да и только. Молчал бы лучше. А то с каждым словом настраивал людей против себя. Толпа гудела, волновалась. Бабар вовремя вмешался:

– Граждане! Не мешайте работать! Расходимся по домам! Задерживаете!

Люди разошлись, но ещё долго в тёмных окнах маячили бледные лица. Зуб вернулся в дом, а мальчишка распустил намотанный вокруг кисти поводок на максимальную длину, давая собаке больше свободы. Пёс обнюхал детскую рубашонку и, пригнув голову к самой земле, принялся сосредоточенно петлять от подворотни к подворотне. Бабар сопровождал их. Время от времени этот Антей-Мантей подсовывал псу пакет, чтобы тот мог освежить в памяти запах.

Куража тянуло вправо, к окраине предместий, но всякий раз, пройдя длинную улицу до конца, они возвращались к дому похищенного ребёнка. Это заевшее действие нагоняло тоску не только на Бабара, через час всем стало ясно, что нюхательный эксперимент с треском провалился.

– Слышь, приятель, может, отпустим наших? – сказал Бабар. – Сколько можно туда-сюда?

– Пусть едут… А мы ещё походим, ладно?

Бабар вернулся к машине, где стояли несколько автоматчиков во главе с коттом. Они переговорили, и группа уехала, пообещав, что машина вернётся в течение часа.

Мглистая весенняя ночь всё настойчивее забиралась ледяными пальцами под куртку. Бабар ёжился и терял терпение.

– Хватит, парень, – выждав, сказал он. – Ничего мы тут не найдём. Пора возвращаться, сейчас придёт машина и отвезёт тебя домой.

– А ты?

– Мне ещё в отделение. Моя смена продолжается.

– Давай, в последний раз – до конца улицы? А потом вернёмся.

Мальчишка просил, а не требовал, и Бабар проявил великодушие. Ещё пять минут, и всё кончится.

Снова пробежав улицу насквозь, они неожиданно двинулись дальше через пустырь и оказались у торчавших из земли каменных глыб. Здесь начинался спуск к заросшим осокой непролазным речным берегам, здесь, на границе света, жилья и – гиблой тьмы, случилось невероятное. Пёс взял след.

Ничто не предвещало катастрофы. Бабар стоял и глядел по сторонам, пока Комар возился с резиновыми сапогами. Вроде бы чистил подошвы, а потом вдруг закричал, словно кого заметил:

– Там, Бабар, там!

И рванул с места в противоположную от реки сторону, в овражистые тёмные поля, понёсся, гадёныш, в одной руке поводок, в другой включённый фонарик.

Всё случилось слишком неожиданно.

– Что там?! – заорал Бабар, выхватывая из кобуры оружие. – Кого видишь?!

Обещанная премия на мгновение помрачила его разум. Конечно, надо было думать головой, а не карманом, остановиться, отпустить мальчишку с собакой – пусть бегут! Но ему примечталось, что они вот-вот настигнут похитителей, и он нырнул вслед за мальчишкой в полосу разрежённого тумана.

В самом деле… как было бы кстати изловить похитителя… За премией последует отгул, который начальник не посмеет не дать за сегодняшние мучения, а потом будет натопленная банька у одной вдовы, с пивком, с рыбкой… Столько удовольствий сразу… Хорошо! Но слишком рано Бабар расслабился. Они бежали и бежали, никого не настигая, – по следам, по следам, по следам. Туман уплотнился, под ногами зачавкала вода, пошли кочки; захлопав крыльями, шарахнулась в сторону разбуженная цапля, и до Бабара дошло: проклятый пёс завёл их в старые болота.

– Подожди! Стой! – задыхаясь, закричал он, но те двое, впереди, не слышали.

Прозрение наступило слишком поздно. Ни зги вокруг не видно, фонарик Бабара разрядился, он с раздражением отшвырнул его на бегу, и теперь перед ним мелькал только сноп света от фонаря мальчишки да его серый плащ.

Проклиная всех богов, каких знал, грузный Бабар бежал по одному псу ведомой тропинке среди покрытых ряской чёрных трясин. Он еле поспевал, боялся отстать и завязнуть в болоте или, что хуже всего, нарваться в этой адовой тьме на похитителей. У засады, как известно, всегда преимущество.

Наконец мальчишка в изнеможении остановился и согнулся, уперев руки в колени, чтобы восстановить дыхание. Бабар мешком повалился на мокрую траву и отключился, а когда пришёл в себя, рядом, вывалив язык, лежал пёс. Мальчишка неподалёку размахивал фонарём, разрезая жёлтыми росчерками волглую тьму. Словно в ответ, хмурые небеса выпустили из плена ущербную луну, пролившую бледный свет на пролесок с чахлыми осинками.

Тихо, как в могиле, подумал Бабар. Он с трудом сел. Пальцы правой руки свело, он еле разжал их, засовывая пистолет в кобуру. Хорошо, хоть не потерял…

– Эй, напарничек, подь сюда… Где мы?

– Не знаю…

Мальчишка подошёл и присел на корточки, Бабар грубо схватил его за локоть. От неожиданности тот дёрнулся и слегка струхнул, увидев перекошенное лицо Бабара.

– Ты чего? Больно же!

Пёс с рычанием вскочил на ноги, и Бабар выпустил мальчишкину руку.

– Ну? Кого видел?

– Никого…

– Как… никого?! – От потрясения Бабар начал задыхаться: – Ах, ты ж… Ах… А чего орал?!

– Радовался, что на след напали…

Радовался… Кажется, Бабар даже всхлипнул.

– Как мы отсюда выберемся, умник? Завести завёл, а как назад?!

– Кураж выведет… по нашим следам…

– Какие, дрит твою, следы?! Вода везде! Ночь!

– У меня специальные подошвы… пахучие… Вставай, торопиться надо…

– Куда гонишь? Дай отдышаться…

Но от сердца отлегло. Вот почему гном возился с сапогами…

Он хотел сказать, что нужно возвращаться, но мальчишка уже схватил поводок, и они с псом побежали дальше, выписывая зигзаги между осин. Только что Бабар думал, что не сможет подняться без посторонней помощи, а тут словно неведомая сила подкинула его с земли.

…Теперь пёс бежал медленнее, хотя следа не потерял. Мальчишка шёл быстрым шагом, но притормаживал, видя, как Бабару тяжело. Спасибо, не бросает, думал Бабар, растерявший по дороге половину своей злости, – не до того, когда речь идёт о выживании…

Он не знал, сколько часов они шли, казалось, целую вечность, но вскоре после третьего привала пёс вывел их к глубокому оврагу.

– Выключи фонарь… – шёпотом приказал еле живой Бабар.

Они подошли к самому краю. В чёрной овражьей пасти торчали обломанные стволы деревьев. Мальчишка заметно робел. У Бабара сердце тяжело ухало в груди при мысли, что придётся спуститься в эту страшную яму, где полно змеиных гнёзд под корягами и прочих смертельных ловушек. Было здесь жутко и безжизненно. Ни одна птица не вспорхнула, даже пёс попятился, тихо заскулив. Ночь постепенно бледнела, открывая взору брошенное селение за оврагом: полуразвалившиеся дома, столбы с паутиной оборванных проводов… И над всем этим – клочки тумана и глухое безмолвие.

– Узнаёшь места? – оцепенев, спросил Бабар.

– Я? Я здесь ни разу… не был… никогда…

– Не был, но слыхал. Это Ведьмин овраг.

– Да? – едва слышно произнес мальчишка.

– Видишь ту деревню? Когда-то завелась здесь ведьма и всех в деревне извела. Слышь? Я тут кое-что приметил… Только не маши руками, не зацепи… – Бабар показал глазами на куст орешника.

Мальчишка отшатнулся, увидев на ветке, на уровне глаз, утыканную чёрными перьями петлю.

– Что это?!

– Ведьмин знак: дальше идти запрещено… – Бабар тяжело дышал. – Слушай меня, парень… слушай внимательно… Ждёт нас в этом овраге лютая смерть, такая, что и врагу не пожелаешь… Перейдём границу, и нам конец… Уходить надо… Быстрее…

Будто понимая, о чём они говорят, пёс сидел смирно, прижав уши к голове. А мальчишка, прыщ мелкий, не унимался, хотя сам, небось, в штаны напустил. У Бабара вон и то ноги сделались ватными.

– Ты же этот… Защитник! Забыл?

– Помню. – Бабар отвечал сдержанно, ведь от этого сейчас зависела его жизнь. – Просто не первый год служу, у меня нюх на неприятности острей, чем у твоей собаки… Вечером на смену идти, а я места себе не нахожу… И, как назло, подменить некому… И видишь, как оно вышло, куда мы с тобой забрели…

Пацан разозлился. Губы трясутся, а туда же:

– Я понял! Ты хочешь спрятаться за чужими спинами! Чтобы другие боролись, а не ты! Мы зачем сюда пришли? Кто ребёнка будет спасать?!

Стиснув зубы, Бабар покачал головой.

– Да тише ты, не ори… Время упущено, мальцу уже не помочь… Поздно… А вот себя поберечь ещё можем… Скажем, след в поле потеряли… в другой стороне, у реки…

– А потом? Будем с этим жить?

– Ты уж сам выбирай, жить тебе или не жить, а я не пойду дальше, баста! Не собираюсь тут по глупости умирать. Даже костей наших не сыщут. Ты хоть понимаешь, на что мы налетели?! – содрогаясь, страшным шёпотом говорил Бабар. – Это ведьма! И у неё такая силища, что она в открытую таскает детей для своих ритуалов, никого не боится… Двадцать детей украла и не попалась!

– Сколько? – ужаснулся пацан.

А ведь это похоже на правду, слишком все боятся, думал Бабар, покрываясь липким потом. Не врала старуха. И как он, дурак, сразу не понял? Только ведьма может так напугать. И ей не страшны замки и запоры, она пройдёт в любую дверь…

Он не мог развернуться и уйти через болото, он полностью зависел от мальчишки и треклятого пса. И ещё он так устал, что плохо соображал; ум, которым он так гордился, подводил его в самую критическую минуту. Что получается? С ведьмой он воевать не станет. Если пацан расскажет в отделении, что они отступили, ему ничего не будет, а Бабара заклеймят как труса и с позором выгонят, а значит, и пенсии не видать. Пристрелить бы обоих… Нет, шуметь нельзя, да и без собаки с болот не выбраться. Если мальчишку придушить – подстраховаться – пёс в горло вцепится… Вот он попал… вот попал… Бабару хотелось заскулить по-собачьи, завыть, пожаловаться луне на свою глупость.

– А давай, дождёмся рассвета, Бабар? На свету не так страшно. Поплюём, фигу ей покажем. Может, сдюжим? И оружие у тебя есть…

– Фигу, оружие… Ты что, совсем больной?! Её весь город боится! – Бабар говорил убедительно, потому что сам боялся. – Вот что, Антей. Мы сейчас уйдём и забудем про наше ночное путешествие.

– Как это?!

– Как будто нам приснился дурной сон, кошмар, вот как. А сон – его надо просто забыть. Так всегда делают. Ничего этого, – Бабар кивнул на овраг, полный зловещих теней, – не было. Вернёмся – не привлекай внимания, а то знаешь, что будет? Вякнешь про неё – она обязательно услышит и не просто убьёт, а сперва помучает: из собаки твоей суп сварит, из шкуры шапку сошьёт. И тебе во двор подбросит. Хочешь этого? Твоя мать тоже с тобой живёт?

Мальчишка в ужасе зажмурился, замахал на Бабара руками.

– И не вздумай ляпнуть про свои пахучие следы. Запомни: мы совсем в другой стороне были… развиднелось – вернулись полями.

Бабар отошёл подальше от края и стоял, озираясь. Комар недолго оставался один на один с чёрным оврагом. Он поднял собаку и присоединился к Бабару.

Как они шли обратно, Бабар почти не помнил, это был ад – всё болит, не хватает воздуха, но ты ещё не умер, и волочишь ноги, лишь бы выйти из гнилого болота.

2

Бабар сказал: веди себя как ни в чём не бывало, чем естественнее, тем лучше. Не получалось. Чтобы защитить своих, много чего требовалось, а за таким товаром в обычную лавку не сходишь, надо к знахаркам, так что тайком всё не купишь. Хорошо, что покупателей было много и Антей не выглядел белой вороной, выбирая чертополох, сушёную рябину и сломанную косу. Не суетись, не выдай нас ничем, ни взглядом, ни словом… особенно словом, сказал напоследок Бабар, когда они под утро наконец добрались до ближайшего поста в предместье. Лицо него было серым, взгляд ненавидящим.

Однажды, возвращаясь из магазина, Антей увидел впереди, на другой стороне улицы, забирающей в горку, знакомую худую фигуру в шляпе и с тростью. Господин Горн! Это он пригласил Антея участвовать в расследовании похищений.

Антей очень обрадовался. Первым побуждением было закричать во всё горло:

– Эй, эй, подождите, я здесь! – А потом броситься вперёд, догнать и долго и энергично трясти руку, которую господин Горн всегда подавал ему, как равному, и рассказывать, захлёбываясь от избытка чувств, как после витаминок помолодел Кураж…

Что-то удержало Антея, какая-то непонятная тяжесть. Тяжесть в ногах, на душе. Его будто внезапно прибило к земле. Он стоял и наблюдал, вытянув шею.

Оказавшись возле дома Антея, который сам же для него выбрал, господин Горн чуть замедлил шаг. У Антея замерло сердце. Остановится? Постучит тяжёлой тростью в дверь? Пожалуйста, пожалуйста… Но господин Горн прошёл мимо, так и не повернув головы… не повернув головы… Потому что с трусами не о чем разговаривать.

Антей добрёл до дома, бессознательно скормил Куражу купленный на ужин батон колбасы. А потом лёг на диван, сжавшись в комок, и лежал так до вечера, пока из гостей не пришла мать.

Назавтра, когда Антей опять покупал в бакалейной лавке пшено, ему на плечо опустилась чья-то тяжёлая рука. Антей вздрогнул от неожиданности и, обернувшись, обомлел. Бабар! В чёрной полицейской форме и хмурый как туча…

– Поговорить надо.

– Не хочу с тобой говорить, Бабар… – пробормотал Антей, торопливо складывая в сумку пакеты с пшеном.

– Серьёзно закупился. Кашу, что ль, любишь?

– Не хочу с тобой говорить…

Протирая прилавок, пожилой продавец незаметно прислушивался к их разговору.

– Слышь? – сказал Бабар. – Дыру протрёшь.

Продавец тут же исчез в подсобке.

– Как живёшь?

– Не хочу говорить…

– Тяжело мне, парень, – как-то слишком по-человечески пожаловался Бабар, и Антей поднял на него удивлённые глаза. – Две недели как два года тянутся. Не сплю, вздрагиваю от каждого стука. Устал. На работе как на врага смотрят, на допросы таскают. Но у них против нас ничего нет, так что не отобрать им у меня пенсию! Я заслужил, я двадцать шесть лет честно отбарабанил! Пусть выкусят! Главное, чтоб ты молчал, понял? Молчи, и мы прорвёмся.

От этого мы у Антея тисками сдавило грудь. Стащив с прилавка тяжёлую сумку, он поплёлся к выходу.

– Не надорвись. Помочь, что ль?

– Ты уже помог, – прошептал Антей, но Бабар услышал и, больно схватив за плечо, наклонился прямо к лицу, обдавая прокуренным дыханием.

– Смотри, герой, будешь распускать язык – задавлю! Ты на хрена столько пшена накупил, гадёныш? Спалить нас хочешь? Думаешь, все кругом слепые?

Кое-как Антей от него вырвался.

На следующий день, в поздних сумерках он побежал за хлебом. На улице было безлюдно, только возле булочной двое пьяных затеяли перебранку. Если бы не фонарный столб, за который они держались, спор, наверное, продолжился бы на земле.

Антей вышел из булочной с батоном под мышкой и припустил, ёжась на холодном ветру. Помирившиеся спорщики в обнимку брели по улице. Антей обогнал их, и вдруг сзади раздался шум, громкие крики. Он в испуге обернулся.

Несколько мужчин, среди которых были внезапно протрезвевшие пьяные, заламывали руки… Бабару.

Крупный и сильный, Бабар отбивался и выл:

– Пустите, гады, убью!

Его еле скрутили, надели наручники.

– Нож подберите, – сказал кто-то знакомым голосом, и в невысоком парне, который отдавал приказания, Антей узнал Тигреца. – Уводите! Да заткните его уже! Голова трещит от этих воплей.

Антей в нерешительности подошёл к Тигрецу.

– Вот, приятеля твоего взяли с поличным, – отдуваясь, сказал Тигрец и протянул Антею руку.

– Он мне не приятель, – здороваясь, одними губами сказал Антей.

– Это точно. Караулил тут тебя с ножом этот неприятель. Теперь мы его надолго упрячем за покушение на убийство.

– Маме не говорите, – испуганно сказал Антей.

– Понял. В Дуке нет тюрьмы, знаешь, наверное. Осуждённых увозят в Лапник. Так что Бабара здесь больше не будет. Тебе нечего бояться.

Антей и не боялся, ненависть к этому человеку была сильнее любого другого чувства. Он молчал, поражённый не тем, что Бабар собирался его убить, а тем, что Тигрец с полицейскими всё это время продолжали за ними следить. Не забыли, значит, про них, по-прежнему рассчитывают, что Антей с Бабаром выведут их на похитителей… Ему нужно было это обдумать.

– За что он тебя?

– Да он чокнулся, по-моему… на всех злится… и ко мне прилип как репей… Вчера в лавке жаловался, что вы его допросами замучили. Плохо сплю, говорит…

– Ну, в тюрьме выспится. Я тебя провожу, – сказал Тигрец, всматриваясь в растерянное лицо Антея.

– Не надо, я сам… Тут же рядом.

– Как псин?

– Передаёт тебе привет! – деланно-веселым голосом отозвался Антей.

– Привет принят! – улыбнулся Тигрец. – Ну, бывай, брат.

– Ты тоже бывай…

Глава 4. К Додоне

1

– Как она, Длит? – спросила Айлин.

– Мается. Утром должна была приготовить яичницу, но на глаза попалась корица, она нажарила корицы и высыпала в рыбный бульон… ничего не соображает. Мы с ней обсудили её состояние и решили: пока она нас чем-нибудь не отравила, пусть собирается в поход к Додоне.

– Да, видимо, время пришло.

– У Ваззы в «Котофее» сегодня смена, она будет только к вечеру. Обойдёмся бутербродами, или лучше заказать горячие обеды с доставкой, на всех?

– Второе.

– Хорошо. Летка молодец, не бросает Викторию в беде. – Длит изобразила Летку: – Через два холма, ночью?! Я с вами пойду, мада, возьмём складную табуретку, по дороге будете отдыхать!

– Умница, – умилилась Айлин.

– Ей ещё гостинцы на себе тащить, Додона плетёный короб затребовала.

– Не отпускай их ночью, Длит.

– Постараюсь задержать до рассвета. Если что, пойду с ними.

– Где они сейчас?

– С утра гуляют с Леткой по парку. Там можно и покричать, если слишком прижмёт.

Айлин вздохнула.

– Столько лет терпела… Конечно, страшновато, но, что бы она ни выяснила, всё лучше, чем мучиться от неведения.

…Виктория брюк не носила, полагая, что они противопоказаны её пышной фигуре, но Айлин попросила Шотку подготовить удобную одежду, не стесняющую движений, в меру спортивную и элегантную. Так что перед походом к Додоне Шотка принесла в комнату Виктории умопомрачительный комплект: тёмно-красные брюки, в тон им – трикотажный жакет в растительных узорах, с большим мягким воротником, который при необходимости можно было набросить на голову и застегнуть, как капюшон, непромокаемые спортивные туфли и длинную чёрную куртку, украшенную серебристыми замками-молниями. Всё без примерки село идеально. Смущённая Виктория рассыпалась в благодарностях, получив в ответ от жующей жевательную резинку Шотки её обычное: «Ага».

Утром Викторию увёл к себе господин Куафюр и, как всегда, стонал от наслаждения, разгребая пальцами густые и мягкие пряди её блестящих чёрных волос.

– Два седых волоса, моя необыкновенная. Будем красить.

– Может, вырвем?

– Будем красить.

– Как скажешь, Одилонушка, – покорно согласилась Виктория, и вышла от него освежённая, со сложносочинённой косой, которая вопреки опасениям удобно легла по спине.

Потом Виктория с Леткой исходили, кажется, все дорожки в парке Спящей крепости, посидели на каждой скамейке и вдоволь налюбовались клумбами.

– Ох, Летка, надышалась я свежим воздухом до головной боли… Не пора ли мне к Додоне?

– А есть силы продержаться ещё немножко, мада? Помните, Додона говорила: терпи, пока не упадёшь…

– Кажется, резервы имеются, – тяжело вздохнула Виктория.

– Тогда давайте походим по дому? В Спящей крепости так много комнат, наверное, есть те, что вы не видели.

– Спасибо, Летка, это хорошая идея… В подвале я точно не была, а его, говорят, господин подвальщик преобразил…

– Ещё как! Не узнаете.

– Дядя Котас купил биотуалет и не разрешает на него взглянуть! – обиженно закричал бегавший вокруг них кругами Гонзарик.

Виктория с Леткой остановились и посмотрели на Гонзарика, а он, с надеждой, на них.

– Только вот боюсь, Летка, не попрёт ли он нас, праздных гуляк? – задумчиво спросила Виктория, погладив мальчика по белокурой вихрастой голове.

– Да к нему в первое время весь дом ходил, как на экскурсию. Не переживайте, он ни на кого не обращает внимания, шуршит себе бумагами.

– Какой выдержанный человек… Для меня на кухне главное, чтоб не отвлекали и чтоб никто под ногами не путался. А то, когда блины пеку или крем «коза-коза» взбиваю, могу психануть.

– Я знаю, – кивнула Летка.

– Бедная ты моя… Я, наверное, бываю невыносимой, а ты обо мне заботишься, как о родной… Прости меня, дуру…

– Да вы что, мада… У вас душа добрее, чем у многих.

– А как я на тебя кричу! А после себя проклинаю…

– Ничего, иногда полезно. Если мной не руководить, что получится-то? Только и буду чесать языком с утра до вечера и ничего не успею.

– Это ты-то? Самая расторопная девчонка на свете?

– Не думайте о плохом, поберегите силы. Такой день настал!

…Даймон в своей комнатке занимался физическими упражнениями по собственной системе, когда туда, задыхаясь и с выражением муки на лице, вошла Виктория, а за ней рослая помощница поварихи, тоже выглядевшая довольно уставшей. Женщины молча встали возле единственной свободной стены и стали наблюдать за пыхтевшим на полу Даймоном. Увязавшийся за ними перевозбуждённый Гонзарик то убегал, то снова появлялся. Даймон давно наложил запрет на его нескончаемую болтовню, так что в подвале Гонзарик не смел рта раскрыть и по этой причине чувствовал себя отвратительно.

Не прошло и минуты, как к ним присоединилась распорядительница по кухне Лорна. Вазза, подменившая Викторию, просила, чтобы ей хотя бы на часок выделили помощницу, поэтому Лорна спустилась в подвал за Леткой. Там ей открылось завораживающее зрелище. Здоровенный, босой, в спортивных штанах и с обнажённым мускулистым торсом господин Даймон демонстрировал чудеса атлетизма: отжимался от пола на одной руке, в темпе приседал и, гибкий, как змея, совершал немыслимые растяжки и завихрения. У Лорны перехватило дыхание, она позабыла обо всём на свете, встала рядом с Леткой, безвольно опустив руки, и погрузилась в сладостное созерцание.

– Дамы, ничего, что я тут…? Не мешаю? – не прекращая занятий, спросил Даймон. Он незаметно приглядывался к довольно внушительному животу Виктории – та дышала шумно, равномерно и с болезненными гримасами, как роженица при схватках.

– Нет, – проронила Виктория.

Летка заботливо промокнула ей салфеткой вспотевшее лицо, а Лорна с глупой улыбкой помотала головой.

Гонзарик обнаружил, что соседняя коморка, где стоял биотуалет, случайно не заперта на ключ, обрадовался, долго хлопал крышкой устройства и, услышав, что запрет на разговоры снят, вприпрыжку прибежал к Даймону.

– Дядя Котас, а можно попробовать ваш туалет?!

– Наверху у себя попробуй, – ответил Даймон, который в это время стоял на голове и делал «ножницы». – Или сходи в сад и удобри грушу.

Гонзарик с раскрытым ртом обдумал услышанное и снова убежал.

– Господин Даймон, мы нагулялись и решили к вам заглянуть, – заплетающимся языком сказала Летка. – Не удивляйтесь нашему приходу…

– Да что вы, даже и не думал. У меня всегда открыто, дверей не запираю. Можете в любое время тут… стоять. Даже ночью. Посмотрите, как я сплю.

– Ночью я, наверное, не смогу, – тяжело дыша, сказала Виктория, расценившая это предложение как жест сочувствия.

– Есть что-то, что я должен знать? – Даймон закончил упражнения для пресса, в которых использовалась прикрученная к стене металлическая скоба, и уселся на велотренажёр.

Летка наморщила лоб.

– У мады Виктории скоро будет ребёнок…

– Значит, всё-таки ребёнок, – пробормотал Даймон, отдуваясь. – Здесь?

– Да. А почему нет?

– Ищу пятый угол, – вставила Виктория, плохо соображавшая, о чём они говорят.

– Хотели бы позаниматься, мада? Для разнообразия? – предложила Летка. – Встаньте спиной к стене, руки вверх. Возьмитесь за скобу и поднимайте то одну ногу, то другую – потихоньку, чтоб не перетрудиться. Простое упражнение.

– Могу, – согласилась Виктория.

Даймон мученически застонал:

– Э-эээ… Может, лучше не надо, в вашем положении? Я как-то не готов к скоропалительным результатам…

– Да почему? – возразила Летка. – Подвигается, взбодрится… Ей сейчас требуется мышечная радость.

В комнату стремительным шагом ворвалась ловисса Длит с хрустальным графинчиком в одной руке и напёрстком в другой.

– Вот вы где! Виктория, ну, как?!

– Господин Даймон в потрясающей форме, – прошептала едва державшаяся на ногах повариха.

– Я-то здесь при чём? – насторожился Даймон.

Виктория улыбнулась ему страшной клоунской улыбкой.

– Друзья для меня… сегодня постарались… Как вам… мой наряд?

Длит осторожно наполнила напёрсток тёмно-зелёной жидкостью из графинчика.

– Барри утверждает, у этого зелья замечательный успокоительный эффект.

– Давайте, мада, – поддержала Летка, – а то ходим без продыху с пяти утра. Осторожненько, не разлейте…

Виктория одним глотком осушила поднесённый напёрсток, и её так сильно потянуло в сон, что Летка едва успела довести её до узкой кровати, на спинке которой висел пушистый плед.

– Вы же не против, господин Даймон, чтобы Виктория поспала у вас часок-другой? – ради приличия спросила Длит; определённо, в случае возражения, Викторию было бы трудно разбудить и поднять на ноги.

– Да, можно? – Украдкой зевая, Летка тщательно укрыла спящую повариху пледом и подоткнула края. – Я бы и сама прилегла, но тут совсем нет места.

– Я и говорю, крепость хорошая, но маленькая, – налегая на педали, сказал Даймон.

– У вас расстроенный вид, – заметила Длит.

– Скорее, удивлённый. На миг почудилось, что мне вот-вот сделают предложение.

– Ей повезёт, – с несвойственным для неё кокетством сказала Лорна, пожирая Даймона глазами.

– Кому?! – рявкнул Даймон.

– Вашей избраннице…

– Кровать ненадёжная, – с сомнением сказала Летка. – Как бы мада не свалилась во сне.

Даймон слез с тренажёра и молча вышел.

– Лорна, почему ты здесь? – спросила Длит.

– Вазза хочет помочь Летке, мада…

– Ничего не перепутала?

– Ой!

– Скажи Ваззе, что Летке нужно отдохнуть. Я отправлю к ней Софию. Пусть приготовят корзинку с бутербродами и термос, неизвестно, какая ночь впереди.

Даймон откуда-то принёс и приставил к кровати основательную деревянную скамью, после этого Лорна с зевающей Леткой ушли, а Длит лукаво взглянула на Даймона.

– Надеюсь, вы нас извините. Виктория сама не своя. Да и Летка тоже.

– Только это я и понял, – проворчал Даймон, обтирая могучий торс влажным полотенцем.

– Они вам не сказали? – улыбнулась Длит.

– Нет. У меня же поначалу перебывало столько народу, я привык, вот и не сразу забеспокоился. Потом подумал, что это… нет, не массовый побег из психушки, интереснее… Роды.

– Нет-нет. В таком возрасте?

– Всякое бывает. Но ведь говорили про ребёнка?

– Удочерение.

– Ф-фу! Гора с плеч. В какой-то момент мелькнула мысль, что повариха получила громадное наследство, она чудит, наплевала на работу и намерена завещать денежки самым любезным из своих подруг – слишком все вокруг суетились. О, вам смешно! А потом новый поворот и новая догадка: поиски жениха?

– Не то, не то и не то! Не отгадаете, даже если переберёте тысячу вариантов.

– Тогда сдаюсь… Берите меня в плен целиком и полностью… – Отшвырнув полотенце, Даймон шагнул к улыбающейся Длит и жадно привлёк к себе. Длит затрепетала, но, сопротивляясь, упёрлась руками Даймону в грудь.

– Дядя Котас! – заверещал под боком незаметно подошедший Гонзарик. – Я нечаянно оторвал крышку вашего чудесного биотуалета! Простите! Обещаю, такое никогда не повторится!

– Это проклятие, а не ребёнок! – взревел Даймон. – Молчать!

– Пойдём, мой хороший, – засмеялась Длит и осторожно, чтобы не выронить графинчик, выскользнула из объятий Даймона. – У дяди Лукаса полно забот: чинить оборудование, присматривать за Викторией… – За руку с Гонзариком они вышли из комнаты, и из коридора донеслось: – Проследите, чтобы у неё не мёрзли ноги!

…Сквозь сон Виктория почувствовала ароматный запах кофе и обнаружила, открыв глаза, что находится в незнакомой комнате, где сквозь окошко под низким потолком льётся золотистый солнечный свет.

– Боже… Где я?

– Доброе утро, Виктория… – Ухмыляющийся Даймон, в чёрных брюках и голубой рубашке с закатанными рукавами, отодвинул от кровати скамью, и Виктория смогла сесть, свесив ноги.

– Ох, господин Даймон… Как я здесь оказалась?

– Неужели не помните? Я вас похитил и заточил в своём подвале. Теперь у меня всегда будет свежая выпечка.

Повариха хихикнула.

– Я так хорошо выспалась… А вы? Мне неловко…

– Ничего, я привык к походным условиям, спал на матах. Кофе будете?

– Спасибо, запах отличный.

– Сахар?

– Да.

– Держите. – Даймон подал ей одноразовый стаканчик с кофе, который он варил на

маленькой плитке в углу, налил себе и уселся на скамью. – Вечером вам прислали бутерброды с кухни, я их съел.

– На здоровье! Спасибо, господин Даймон, вкус у кофе изумительный.

– А у вас опять руки трясутся.

– Колотит, – призналась Виктория смущённо. – Надо бежать.

– Расскажете, что происходит?

– Конечно, – с тяжёлым вздохом ответила Виктория, и через пять минут Даймон знал всё.

– И вы уверены, что ваш брат не имеет отношения к пропавшим детям, – сказал он, подумав.

– Уверена! Почему вы спрашиваете?

– Часто любовь затмевает разум. Справитесь с неприятным сюрпризом, если таковой случится?

– Не случится.

– Подождите. Вашего брата я не знал, и вас не хочу обидеть, но не вспоминается ли вам какая-нибудь странность, которую мысленно вы гнали от себя?

– Я понимаю, о чём вы, за двадцать лет страданий я узнала по этой теме всё. Говорят, люди из окружения психопата или насильника обычно ничего не подозревают, а бывает и по-другому. Женщина замечает, что муж слишком пристально смотрит на короткое платье дочери, или обнаруживает в его портфеле что-то странное вроде верёвки, но преступно ищет удобное оправдание, чтобы не создавать проблем себе, ему, всем, а потом… потом становится слишком поздно. Нет, я первая не пощадила бы его. Мой братишка был светлым человеком. Если и была одна заноза, которая до сих пор меня терзает, то не такого рода… Когда Брав пропал, его невеста ни разу не пришла к нам домой. Иногда я встречала её на улице, но она всегда проходила мимо, опустив глаза. Теперь я понимаю, что нужно было поговорить с ней откровенно, умолять рассказать всё, что знает, а я решила: она сомневается в Браве, и это меня задело. Глупая, ненужная гордость… И обида. Но… сожалеть поздно. Сегодня, надеюсь, всё станет ясно.

– Будьте мужественны.

– Вы знаете, что вы прекрасны?

– Ха-ха, – сказал Даймон, усмехнувшись.

2

День выдался солнечный. Они шли третий час и миновали первый холм. Едва ступая на распухшие ноги, Виктория тащила за собой плетёный короб на колёсиках, под крышку заполненный подарками для Додоны. Чтобы срезать путь, дорогу выбрали вдоль шоссе, но сейчас предстоял подъём на второй холм, и Летка волновалась.

– Давайте, я довезу вашу тяжесть хотя бы вон до того столба, мада?

– Опять! Хочешь мне всё испортить? Ты же знаешь, я всё должна сделать сама… как велела Додона… – Виктория остановилась и глотнула воды из пластиковой бутылки. – Во рту сохнет, и спина болит, а так ничего. Тяжельче было двадцать лет мучиться от неизвестности, так что сегодня, можно сказать, легко. Сегодня я эту ношу скину.

– Но на стуле-то посидеть можно?! – Летка махнула рукой, и медленно двигающийся вместе с ними чёрный автомобиль остановился. – Стул давай! – приняв промедление Виктории за согласие, крикнула Летка сидевшему за рулём Кристоферу.

– Ещё чего! – крикнула Виктория, задыхаясь. – Я что, умираю, чтоб мне стул подставлять? Кыш! Оба!

Кристофер пожал плечами, и автомобиль медленно тронулся с места.

– Имя-то братишке придумали? – через сотню шагов спросила Виктория.

– Нет! – с досадой ответила Летка. – Устали спорить. Одному нравится то, другому это. Мада, а у меня к Додоне тоже дело есть. Конечно, сначала ваше решим, а моё потом.

– Про женихов спросить тебе никакая Додона не нужна, ты сама гадалка.

– Да ну. Я же не гадаю. Просто ляпаю первое, что придёт в голову…

– Давай передохнём, и ты ляпнешь.

Они остановились, и Летка закатила глаза.

– Выйду за Мартона и через неделю сбегу от этого дятла. Выйду за Лапа – он ударит меня бутылкой по голове, и я… Ой! – Летка испуганно вытаращила глаза. – Что я сказала про Лапа?

– Ох, девонька, – сокрушённо сказала Виктория, берясь за ручку короба и трогаясь с места. – Зеленщика вычёркиваем однозначно.

– А за Мартона я теперь ни за что не пойду…

– Уже решила? Совсем ведь без претендентов останешься.

– Не хотела вам рассказывать…

– Что такое?

– В последнее время он сильно изменился. Опять стал выражаться. Как загнёт – у меня внутри всё сжимается. И несёт всякую чушь: «Молодым хорошо, они здоровые и красивые – почему я старый? Вот бы всё вернуть, ради такого ничего не жалко…»

– Ещё завидует. Никто его молодость не крал, – сердито сказала Виктория.

– Сам с собой разговаривает, бормочет про жаркие уста.

– Что-что?

– Хочет, чтоб девчонки его целовали жаркими устами.

– О боже… Хотят ли этого девчонки? И откуда слова-то такие знает? Уста…

– А позавчера приставал… Поймал в коридоре у ледника, к стене прижал, лапал…

– Этот тюлень?!

– Не тюлень, а скот. – У Летки от обиды дрожали губы. – Хватит, говорит, из себя изображать. Собралась всю жизнь невинной ходить? Небось, по ночам воешь. И тискает как бешеный. Так мерзко… И сам мерзкий, и слова его… У меня все руки в синяках. – Летка задрала рукав плаща и показала запястье. – А твоё какое дело, говорю. Как хочу, так и живу. Не муж – и не лапай. Чтоб я из-за тебя потом замуж не вышла? А он прямо взбесился. Увижу, говорит, что ты для кого-то расфуфырилась, задушу! Еле отбилась…

– Да он что, совсем рехнулся?!

– Отцу боюсь говорить, он же взрывной, пришибёт его и в тюрьму сядет… а как мы без отца?

– Всё, – выдохнула Виктория, нервно обмахиваясь платочком, – этого тоже вон из списка. Вернёмся, я с ним поговорю ласково. На всю жизнь запомнит. Вот так женихи… что один, что второй… Летка, может, сядешь в машину к Кристоферу, отдохнёшь? Чего ты из-за меня мучаешься? Зачем?

– Чтобы вас поддержать, мада. И больше не предлагайте!

Откуда-то сверху неожиданно донеслось мяуканье. Виктория с Леткой задрали головы. Над ними тянулась линия фуникулёра, и из проезжавшей кабинки высунулась кошачья мордочка.

– Мада, гляньте, это ж Господин Миш! – ахнула Летка.

– Котенька наш… – Виктория помахала мурру платочком.

– Беспокоится о вас.

– Ой, ну, что ты, – засмущалась Виктория. – Просто ехал мимо.

Через час наконец поднялись на холм и остановились отдохнуть.

– Не нравится мне ваша Додона, и спрашивать у неё я ничего не стану, – с неприязнью сказала Летка. – Заставила вас три года на себя пахать. Я думала, вы к дочери ездите.

– Я и езжу, с гостинцами, раз в месяц. Она в Пшиннике живёт, это сто тридцать лиг от Дубъюка.

– Нашла себе бесплатную работницу… Пусть дочка за ней ухаживает!

– Не злись на неё, Летка. Она совсем одна, и помочь ей некому. Дочка давно погибла, а Тая ей не внучка, а уже правнучка. Внучка, Таина мать, в родах померла.

– Все умерли? Плохой знак. Ну, ладно, поработали вы на неё – зачем она вам новое испытание устроила? Терпеть да мучиться до потери рассудка, а потом пешком в такую даль.

– Не всё на свете можно объяснить. Ты вот меня слушаешься?

– Слушаюсь.

– А я её. Потому что нет у меня выбора.

Летка вздохнула.

– Ладно. Я заберу Таю, и мы подождём в машине. Неужели дошли, мада? Гляньте, вон уж поворот на нашу улицу! Улицу Сомнений…

Виктория остановилась, её колотило.

– Летка!

– А?

– Страшно мне… Смутил меня подвальщик… сомнение заронил…

– И он же велел вам быть мужественной.

– Я, наверное, не пойду на эту улицу Сомнений… со своими сомнениями…

– Вот здрасьте! – шутливо всплеснула руками Летка. – А дома не могли сказать? Сидели бы в тепле, чистые и красивые.

Виктория нервно рассмеялась.

– Устыдила…

– Надо закончить это дело, мада.

– Надо, Летка…

…На шумной улице Сомнений рабочий день был в разгаре, и клиентов у гадалок – не протолкнуться. Но ещё издалека Виктория заподозрила неладное. Додона не сидела возле дома на табурете, а на крючке, прицепленном к вывеске, не висел медный таз.

Они принялись колотить в запертую дверь, но в доме с закрытыми ставнями было тихо.

– Где же она? В магазин, что ли, пошла? – в тревоге говорила Летка, а У Виктории от жажды и дурного предчувствия спеклось в горле, и она не могла выдавить из себя ни слова.

Услышав шум, появилась соседка, которую все звали Нюхой, женщина слегка за тридцать, в домашнем халате, с разлетавшимися во все стороны светлыми волосами, кое-как прихваченными гребнем. Пока муж сапожничал, она с утра до ночи хлопотала по хозяйству, обихаживая шестерых детей. Наверное, она была единственной женщиной на улице Сомнений, которая не зарабатывала на жизнь гаданием, потому что занятие это откровенно презирала. Но Додоне она помогала, чем могла.

– Виктория! – удивлённо воскликнула она. – Я тебя не узнала. Ты чего здесь? К Додоне?

– Да, мы к ней, – сказала Летка. – Нам очень надо!

– Ой… – жалостно сказала Нюха. – А Додона-то померла, три дня назад. Мы скинулись по-соседски, схоронили. Зайдите, чайку попьёте. Чайник ещё горячий.

У Виктории потемнело в глазах, и она непременно упала бы, если бы женщины её не поддержали.

…В тесном доме с двумя комнатками негде было шагу ступить. Девочка-подросток убирала чашки с обеденного стола, мальчик помладше устроился с открытой книгой на другом конце стола. Через открытую дверь было видно, как во второй комнате две малышки играют с куклами на расстеленном на полу одеяле, а двое мальчиков расставляют на подоконнике солдатиков. Скромная обстановка, заношенная одежда, извёстка, сыпавшаяся с потолка, – в этом доме на всём лежала печать нужды.

– Сюда, сюда, – говорила Нюха, помогая гостям войти и поддерживая Викторию под руку. – Ты как, Виктория?

– Получше…

Виктория знала всех детей Нюхи, и сейчас они ей обрадовались.

– Проходите, садитесь за стол. – Нюха принялась наливать чай в вымытые дочерью чашки.

– Додона мне ничего не передавала? – через силу спросила Виктория.

– Мы не простились, она во сне умерла. А Тая-то как горюет…

– А где она?

Нюха указала ей за спину.

– Да вот же.

Виктория обернулась. Забившись в тёмный угол, на скамье у двери сидела бледненькая, с растрёпанными светлыми кудряшками, совершенно потерянная Тая. На ней был её лучший наряд, подаренный Викторией: платьице из красного бархата, белые колготки и чёрные лакированные туфельки. Из-под скамьи торчал наполовину медный таз Додоны.

– Три дня тут сидит, сухарь погрызёт, и всё, за стол не затащишь. Гулять не ходит, и волосы расчесать не даёт, лохматуля. – Нюха понизила голос. – Заговаривается, маму ждёт. Мама придёт, мама заберёт…

– Мама моя, что ли, пришла? – напряжённым голосом сказала в пространство Тая, прижимая к груди любимую старую куклу.

– Вот опять. Бедный ребёнок…

– Пришла, – ответила Виктория, садясь на скамью рядом. – Пришла за тобой…

Она посадила девочку к себе на колени, они обнялись и принялись плакать, а Летка стояла рядом и плакала горше всех.

– Это я виновата, мада… Отговаривала: терпите, терпите… А если б раньше, то, может, успели бы! И что я за бестолочь такая? А ведь казалось, что всё получится, правая рука чесалась…

– Кто виноват, так я сама, Летка… Перетерпела… Нюша, почему ж мне не сообщили про Додону?

– Откуда мы знали, что тебя это волнует? Два месяца не приходила, думали, ты завязала с визитами. Так ты что, забираешь Таю? – Нюха была поражена.

– Забирает она меня, забирает! – с непонятной обидой закричала Тая. – Я буду в Спящей крепости жить, с муррами, а не с вашей облезлой кошкой!

– Ну, и хорошо, Таечка, я за тебя рада, – ласково сказала Нюха. Тут она заметила, что мальчик с книжкой внимательно их слушает, и замахнулась на него кухонным полотенцем: – А ты читай! Горе моё! Вспоминай буквы!

– Тётенька, не бейте, – зажмурившись, жалобно сказал мальчик.

– Да разве ж я тебя бью? Тётенька… Вот! Вот что ещё у нас случилось-то… – пожаловалась гостям Нюха. – То ли головой ударился, то ли чо, память отшибло, даже буквы забыл, а ведь в классе лучше всех по чтению… Мамка я тебе, дурачок ты мой… – Нюха обняла испуганного мальчика и с чувством поцеловала в стриженую лопоухую голову. – Да вы пейте чай, пейте!

– Иргиль, и меня не помнишь? – спросила Виктория, трясущимися руками поднося к губам чашку.

Он помотал головой. А ведь частенько забегал к Додоне, когда приходила Виктория, – ему тогда перепадали сладости.

Тая не отходила от Виктории ни на шаг, Летка сидела, опустив глаза.

– Теперь, наверное, дом Додоны продашь? – спросила Нюха у Виктории.

– Это Таино наследство, пусть пока стоит. Присмотришь?

– Конечно. Вот и нет больше нашей Додоны… Все считали её злой, но я-то знаю, что это не так. Просто она была одинокой и несчастной. И очень скрытной, а ведь знала столько тайн… Народу у неё достаточно перебывало. Но такой дар – не милость, а несчастье. Не дай бог, он к Тае перешёл.

– Не перешёл, – сердито прошептала Тая.

– Клиентов у неё было море, а жила в такой глухой бедности… хуже нас. Даже странно. Но… не моё дело чужие деньги считать.

– Совсем забыла… – спохватилась Виктория. Она полезла в сумку, достала деньги, завязанные в носовой платок и положила на стол. – Вот, возьми, Нюша, спасибо за хлопоты.

– Ой, тут, похоже, много… Столько не возьму! – Нюха отодвинула узелок.

– Много не мало, – твёрдо сказала Виктория, узелок переместился на прежнее место, а Летка не удержалась от укоризненного замечания:

– Ну, что же вы? Берите, пока дают.

Смущаясь, Нюха взяла узелок и засунула под халат, в глубокую ложбинку на груди.

– Я гостинцы везла Додоне… Сейчас… – Виктория оглянулась, ища глазами поклажу. – Летка, помоги, родная… Тащи сюда нашу тяжесть…

– Не дам! – заплакала Тая, вцепившись в короб. – Уйдите! – кричала она на обступивших её младших детей, которые принялись толкаться и незаметно щипать её. – Это было бабино, а теперь наше! Мамочка, не отдавай им ничего!

– Ну-ка, иди сюда, доча, – позвала Виктория и стала что-то шептать ей на ухо, а когда закончила, Тая настороженным взглядом обвела детей и взрослых.

Она откинула крышку короба, вытащила лежавший сверху тёплый халат и постояла, прижав халат к груди, а потом протянула его Нюхе:

– Это вам, тётя.

Нюха прослезилась от избытка чувств.

Тая выложила на стол расписную жестяную коробку, полную домашнего печенья, конфеты, засахаренные фрукты, орехи в шоколаде, несколько комплектов красивейшего постельного белья, покрывало, полотенца, скатерть – всё самого высокого качества, а также извлекла из бездонного короба Виктории чайный сервиз, шерстяной плед и шаль из козьего пуха.

Виктория кивала с одобрением:

– Берите и вспоминайте нас добрым словом.

Последние подарки – тапочки и жилет из овчины – перекочевали в медный таз, который раскрасневшаяся Тая вытащила из-под лавки.

– Это тоже вам, тётя Нюша, пусть он у вас остаётся, мне его не надо. Вы можете варенье в нём варить.

– Варенье нам не помешает, – со счастливой улыбкой пробормотала Нюха.

– Ой, не так, простите. – Тая выудила из груды подарков комплект постельного белья и вручила его Летке. – Этой тёте тоже надо, она мамочке помогает. Тётя Нюша, эту сумку на колёсиках тоже себе оставьте!

– Разошлась, – смущённо сказала Нюха, быстро рассовывая конфеты в протянутые детские руки. – Жалко, Додона не успела порадоваться подаркам…

– А уж нам-то как жалко, – сказала Летка.

– Мы с тобой потом, Нюша, съездим на могилку. Сегодня я, боюсь, не в состоянии, – сказала Виктория.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.