Ольга Чемерская
На сцене – ведьма Марьяна

Привет, Марьянка

– Мам, почему я не могу сразу в городскую филармонию? Зачем нужен убогий Дом культуры с его заштатным оркестром?

– Пусть оркестр и сельского Дворца культуры – музыканты там играют очень даже приличные. Когда в филармонии цейтнот, мы приглашаем оттуда. По сути, это наш второй состав. Поэтому ты зря так. Да и мне в нос не будут тыкать, что дочку по блату устроила. Опыта наберёшься, и тогда при случае тебя и переведём в Ольгенбург, – говорила мать, собирая Леночкины чемоданы.

Если честно, Ленка не тянула на «безусловный» талант. Лень мешала сосредоточиться ей на игре. По шесть часов день она не отыгрывала, что и говорить. Час от силы. Даже на местных конкурсах пианистке не удавалось попасть ни в один топ. Зато амбиций было… И мать это прекрасно понимала. Она была не из тех сердобольных мамаш, что пытаются протащить своё дитя в первые ряды во что бы то ни стало, а потом краснеют с высоко поднятой головой.

В сельский оркестр Лена вписалась быстро. Она была, конечно, вредина, но простая, своя в доску девчонка. Обзавелась подружками и даже парня себе присмотрела.

– Ничего, что мы с ним ещё со школы дружим? – возмутилась Таня, когда в ночном клубе «Бегемот» Лена увела у неё Игоря прямо из-под носа.

Село Ольгинка росло быстро благодаря нескольким новым предприятиям, и уже больше напоминало небольшой городок. Обещали, что через год-два оно войдёт в состав Ольгенбурга, который, в свою очередь, рос навстречу селу. Город тогда приблизится по количеству населения к миллионникам.

Молодёжь из города часто тусовалась в ночных клубах Ольгинки, и Таня боялась, что Игоря у неё вот-вот уведут смелые городские соперницы. В Ольгинке Игорёк уже много с кем передружил, но ни с одной из девушек у него так и не завязались отношения. Чувствовал, что не то всё. Как магнитом к Таньке тянуло. А Таня брыкалась, в самом деле, как дикая кобылка. То злилась, то ревновала, то ещё бог знает почему. Они с Игорем то встречались, то расставались, но по всему было видно – они пара. Принадлежат друг другу. И Танька это прекрасно осознавала. Собиралась уже стать покладистой нежной кошечкой. Завтра, послезавтра… И тут какая-то пигалица в очередной раз уводит Игорька прямо у неё из-под носа.

– Смотри, Танька. Это тебе кажется, что он твой и никуда не денется. А в один прекрасный день – хопс! А он и женат! – смеялись подружки.

– Кто это вообще?

– А ты не в курсе? Это Елена Ковальчук. Пианистка. Уже месяц, как живёт во флигеле, что во дворе Дома культуры, с нашей Марьянкой бок о бок.

– Пианистка? Вот это да. Нам ещё пианисток не хватало.

– А что ты хотела, Тань? Ты Игорька уже десять лет маринуешь. Ещё год-два – и сбежит. Время-то идёт…

Послушала Танька и решила перейти в наступление. Да вот встретиться с Игорьком стало ни так-то просто. Он то на концерт, то в театр идёт.

– Интеллигент, блин, – ругалась Татьяна.

– Тань, он же инженер. Не удивительно. А ты кто?

– Я, конечно, не пианистка, но бухгалтеры тоже не простым лыком шиты. Я школу с медалью окончила!

– Бухгалтер, он и в Африке бухгалтер. А вот пианистка… – гаденько захихикала коллега и убежала с работы пораньше: выбирать свадебное платье.

– Все уже при деле, а я… Что-то нужно с этим делать. Алё, Игорюш? – наконец-то дозвонилась она. – Привет. Может, в кино сегодня сходим?

– Тань, я бы с удовольствием, но меня Лена Ковальчук позвала на прогон новой концертной программы. Может, и ты хочешь послушать? Заодно с Марьяной поболтаешь. Вы уже, поди, год, как не виделись.

– Я? Ладушки, приду.

Оркестр репетировал, а Таня с Игорем хихикали в зале. О своём больше. Лену эта ситуация сильно злила: мало того, что бывшую подружку привёл, ещё и ржут без зазрения совести. В перерыве она решительно пошла в зал разобраться, а если нужно, и волосёнки повыдёргивать. Марьяна, заметив в зале одноклассницу, тоже спустилась в зал.

– Марьяна! Сто лет тебя не видела, – обнялись подружки. – А мы с Игорьком решили послушать репетицию перед премьерой. Так по классической музыке соскучились… Слушай, Марьяна, можно тебя на пару слов? Игорёк, я отойду на минутку.

– Давай… Иди, – отстранённо ответил он, увидев приближающуюся к ним Елену Ковальчук.

Одноклассницы вышли в холл.

– Марьян, а Марьяна… Эта ваша вертихвостка про Игоря, случаем, не заикалась? Так и вьётся вокруг него.

– Она не из болтливых. Простая девушка, но о личном старается не говорить. Да, собственно, за неё аура всё говорит.

– Что значит аура?

– Жить ей недолго осталось. Аура тонкая, как шифон. Тронешь – и порвётся. Жалко девчонку.

– Она моего Игорька увести хочет. А тебе жалко!

– Думаю, тебе беспокоиться не о чем. Никуда Игорёк не убежит.

– Погоди-ка, погоди-ка…

Таня вильнула крутым бедром и картинно зашагала к Елене, которая, не теряя времени понапрасну, уже полностью завладела вниманием Игорька.

– Идём. Ещё успеем в кино, – улыбаясь во весь рот, Таня поцеловала парня в щёку и потянула с собой.

Татьяна была девка кровь с молоком, в его вкусе, и он послушно пошёл за ней, как телок на привязи. Оглядываясь на Лену, он словно оправдывался: «Такова моя судьба!»

– Ну коза! Я не позволю вот так просто взять и увести у меня парня!

– Лен, они со школы дружат. Сходятся, расходятся…

– Ну вот и хватит! Всему когда-то приходит конец.

– А как же судьба?

– Судьба – это взять жизнь в свои руки и не отпускать, – сжала в кулак свою малюсенькую ладошку Лена. И Марьяне стало очень грустно.

– Если бы… Пошли домой, я пирог испеку с калиной.

– Фу, он так воняет, когда готовится. Ну ладно, пойдём… Все равно люблю твой пирог с этой… калиной-малиной.

Девушки вышли из Дома культуры и отправились домой. Марьяна играла в оркестре и жила во флигеле, временно заменявшим ей родной дом. Лену к ней подселили недавно. Жильё было ведомственное, от Дома культуры. Всего две комнаты, кухня и душевая, которую отделили от кухни перегородкой. Душевая крошечная: метр на метр. В ней помещалась только сидячая ванна. В небольшом зале, пожалуй, даже меньше спальной комнаты, поселили Елену. Маленькой она казалась из-за того, что больше половины всего объёма зала занимала старинная финская печь с изразцами. Похожая, но размером больше той, что стояла в Доме культуры – бывшем особняке, принадлежащем какому-то важному столичному чиновнику и построенном в конце девятнадцатого века. Места в округе были привлекательные: озеро, богатые лесные угодья, речка невдалеке. Местный помещик Тушин тогда выгодно продал под дачи значительную часть своей земли. Летом собирались в Ольгинке почти все сливки губернского общества. Театр, концерты, балы…

Именно тогда центр села преобразился. Появился свой «европейский квартал»: с десяток одно-двухэтажных кирпичных домов, оштукатуренных и окрашенных известкой в голубой, розовый, бежевый цвета. Краски были не то, что сейчас. Их изготавливали по особым рецептам, что очень поразило Марьяну, влившуюся в экскурсионный поток как раз в тот момент, когда экскурсовод раскрывала собравшимся старинный рецепт водостойкой краски из крови: «Оставляют стоять на некоторое время дезинфицированную карболовой кислотой кровь, затем разводят её некоторым количеством уксусной кислоты, растворяют в ней небольшое количество квасцов и до желаемой густоты смешивают с каолином, жидким стеклом и сухой краской»…

Кровь, как она поняла, использовали бычью. Но всё равно неприятно.

Экскурсии – последний тренд, который переживала богатая социальная жизнь Ольгинки.

Дворец столичного чиновника стал настоящей жемчужиной в этом царстве первобытного модерна и «центром культуры». После революции его, конечно, экспроприировали и поначалу там разместился детский дом для беспризорников. Потом здание отдали под сельский Дом культуры. Село со временем разрасталось, появлялись перерабатывающие предприятия, росло население, и с целью повышения культурного и общественного статуса в семидесятых годах было принято решение создать в Ольгинке филиал областной филармонии со своим, пусть и небольшим, симфоническим оркестром. Дворец, почти через столетие, сумел отстоять своё значение в жизни Ольгинки.

Марьяне отстаивать своё предназначение не требовалось. Скорее, хотелось забыть о нём, да не давали. В селе знали, что ей достался дар от бабки, и просили помощи в делах потусторонних. В Ольгинке проживало более пяти тысяч жителей, а ей являлись лишь несчастные, больные и проклятые… Приходилось общаться и с неживыми – призраками неупокоенных душ. Иногда складывалось впечатление, словно всё население Ольгинки несчастно, потому что всё разом проклято. В депрессию удариться недолго от такой-то радости! Но, на самом деле, жила Ольгинка, как и все другие села, по-разному. И праздники случались, и будни, коих в жизни селян было намного больше. От монотонности будней хватало за сердце. Пили, конечно, но совершенно обычными, ничем не примечательными судьбами могли «похвастаться» девяносто девять человек из ста. Некоторые, мучаясь от скуки, даже искали приключений на свою голову. Но не Марьяна. Приключения и связанные с ними проблемы сами сваливались на неё как снег на голову…

«Вот зачем, спрашивается, пожаловала эта Ленка Ковальчук с такой тонкой и ранимой аурой? Что я должна сделать, чтобы ей помочь?»

Тот небольшой опыт, что у Марьяны имелся, говорил: не лезь не в свои дела –чужие жизни тебя совершенно не касаются.

В конце концов, она так и сделала бы, но…

Уже в следующие выходные Татьяна с Леной сцепились в ночном клубе не на шутку. Волосы летели клочьями, и ошарашенный зрелищем Игорь, схватив под мышки очумевшую Таньку, которая в весе значительно превосходила соперницу, уволок из клуба домой на себе. Пока он её тащил, Татьяна успокоилась, собралась и решила: или-или!

Как только Игорь поставил свою непостоянную подругу на порог дома, она ловко сделала рокировку и, подталкивая Игоря грудью, вдавила в сени. Дверь захлопнулась. Путей к отступлению не осталось. Татьяна обвила любимого руками и впилась в его губы, как голодная вампирша. Проснулись они утром в одной кровати в родительском доме. Мама Татьяны, Зина, наблюдавшая ночное происшествие из своей спальни, не дала Игорю даже опомниться – заявилась рано утром и ахнула:

– Батюшки святы! Ну так что, молодые? За свадебку?..

Узнав об предстоящем событии, Лена распсиховалась:

– Да будь они прокляты! Пусть всю свою жизнь вместе маются!

И, собрав вещи, укатила в город, оставив оркестр без пианистки. В остальном, казалось бы, хорошо. Да получилось нехорошо… Слово, выпущенное на свободу, не воробей…

***

Как и положено, свадьбу сыграли по осени. Осень случилась ранняя. Местную котельную ещё не запустили, и в домах стояла премерзкая сырость. Гости уже собрались и гудели, как пчелиный улей, слегка поёживаясь от холода и бросая нетерпеливые взгляды на бутылки с выпивкой. Тётя Зина, мать Татьяны, в ожидании молодых решила ещё разок подтопить печь. Когда ещё гости надышат? И вот, как только последнее бревно отправилось в топку, за окном загудели сигналы свадебного кортежа.

В дом ввалились молодожены, и гости дружно, как по команде, подняли подготовленные транспаранты с напутствиями. Друг жениха Борис, выступающий в роли ведущего, с порога начал:

«Дорогие молодожены!

У нас-то всё готово. Улыбки на лицах!

Желаем мечтам поскорей вашим сбыться!

Пусть все, что задумано, будет удачным!

Аплодисменты звучат новобрачным…»

Невеста ступила в дом и поплыла, покачивая бедрами, аки лебедь. Фату выбрали богатую, и, несмотря на то, что Татьяна подхватила её на руку, она все равно следовала за невестой тучным белым облаком. Гордо вышагивая, молодая поравнялась с печкой. Тут и случился конфуз – фата зацепилась за ручку печной дверцы. Ручка повернулась, и дверца открывшись, явила свету горящую головешку…

Головешка упала на фату, и та моментально вспыхнула. Татьяна скинула фату в тот момент, когда пламя уже коснулось её пышной прически и искры заиграли на волосах. Баба Нюра схватила с печи пятилитровую кастрюлю с водой для пельменей и с размаху плеснула на огонь. Невеста замерла. Тугие локоны поползли вниз, тушь стекала по щекам – в праздничной зале воцарилась полная тишина.

Меньше чем через полчаса Таня успокоилась – всё же девка она была весёлая, лёгкая на подъём, с прекрасным чувством юмора. Смеялась сквозь слёзы над шутками гостей, растирая потёкшую косметику, и смотрела на своего возлюбленного снизу вверх, извиняясь, но в то же время ища сочувствия и утешения. Может, поэтому Игорёк на ней и женился?

Свадьбу пережили. Только вот быт у молодых с самого начала как-то не заладился.

Подаренная родителями в складчину KIA оказалась с заводским браком. Разъехаться с родителями быстро у молодых тоже не получилось: в дом, который намеревались достроить к свадьбе, въехать вовремя не удалось. Строители, получив очередной «аванец», ушли в долгий запой. А жить супружеской жизнью в родительском доме Игорь жутко стеснялся, вздрагивал, терял молодецкий задор, и в итоге медовый месяц превратился в большое супружеское фиаско.

Даже когда всё встало на свои места и супруги наконец-то начали жить отдельно, у Татьяны очень долго не получалось забеременеть. Хоть плачь! А ведь уже тридцатник на горизонте!

– Однако нужно нам, доча, сходить с тобой в Дом культуры.

– К Машке, что ли?

– К ней самой. Боюсь, что сглазила тебя Ленка-пианистка. Вот всё кувырком и идёт. К Марьянке пойдём. К ней, бедовенькой…

Уже на подходе к флигелю Зина и Татьяна услышали звуки скрипичной музыки: Марьяна репетировала.

Подойдя к двери, они какое-то время прислушивались. Когда музыка затихла, гостьи неуверенно постучали в дверь.

Дверь распахнулась.

– Здравствуй, Марьяна. Помощь твоя нужна. Сдаётся мне, что Ленка-пианистка мою Татьяну прокляла, прежде чем в город уехать. Всё идёт наперекосяк. Глядишь, ещё случится что непоправимое.

– А я тут причём? К Ленке и идите. Не моё это дело.

– Марьяна, остановись. Как же к Ленке?

– Сама проклятье наложила, сама и снять должна. Наверняка это произошло случайно. Слово за слово… Она не злая совсем. Все проблемы можно решить простыми словами, наподобие «Прости» или «Не держи зла». Если бы Ленка неживая была, взялась из безвыходности. А она… – Марьяна опустила скрипку и, положив руку на серебристую рамку, в которой ещё недавно стояло фото Лены Ковальчук, закрыла глаза и, пошатнувшись, снова открыла. Выровнялась, взглянула на гостей и продолжила:

– А она… живее всех живых! К ней идите.

Так и ушли женщины не солоно хлебавши. Что делать? Поднялись к директору Дома культуры: Ленка же пианисткой в оркестре была. Телефон её городской разузнать и адрес решили.

– Так я же звонил. Абонент недоступен. Сотовый, уже три дня звоню, никто не берёт, – объяснил директор. – Хотел вернуть специалиста. Сезон пора открывать, а в трубке только: «Абонент недоступен… Перезвоните позднее…»

Директор дал им городской адрес Ковальчук – сам был заинтересован. Приехали в город: пык-мык – улицу и дом еле отыскали. Звонили, стучали – тишина. Поехали в театр, куда она поступила на службу. И всё без толку. Узнали, что пропала пианистка. Что родственники заявление написали о пропаже. Следствие по делу о пропаже открыто. Но пока никаких новостей не было. Пришлось женщинам вернуться в Ольгинку ни с чем.

– Марьяна, глянь-ка получше. Ленку в городе потеряли. В розыске она.

– Ну не знаю, – удивилась Марьяна. Сосредоточилась, заглянула снова куда-то, а слова так в лицо и ударили: «Лена жив… Лена будет жить…»

– Звучит как-то знакомо, – призадумалась тетя Зина. – И почему «жив». Должно быть «жива», Марьяна. Ленин жив, а не Лена. Девиз такой был в СССР: «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!»

– Точно! Именно такие слова я и видела! – обрадовалась Марьяна. – Деревья вокруг, цветы и слова высечены… на мраморе. Точно!

Тётя Зина с Танькой опрометью в город. Место это искать. И нашли же! Заросло то место кустами, и ель большая с краю примостилась. Давно, видно, никто у памятника вождю не прибирался. Не парк, а лес густой! Полезли вокруг памятника обыскивать, а там, в укромном местечке, свежий грунт. Побоялись дальше ковыряться. Побежали в полицию звонить:

– Труп там! Как есть труп!

Слава Богу, собаки что-то почуяли, полицейские стали копать и нашли пропажу: Ленку-пианистку.

– Что ж делать-то, Марьяна?

– Теперь ничего… Попробую вам помочь. Но после премьеры. Некогда сейчас. Завтра после концерта приходите.

Тётя Зина с Татьяной еле высидели два с половиной часа классической музыки. Марьяна шла заключительным номером программы и дважды играла на бис. После оглушительных оваций она третий раз занесла скрипку над плечом и замерла, глядя в зрительный зал. В зале на одном из свободных мест первого ряда сидела покойница. Пианистка Лена Ковальчук. Лена медленно встала и, не отрывая взгляда от Марьяны, поднялась на сцену.

– Знаю, что ты зовёшь меня. Играешь и зовёшь, улыбаешься и зовёшь, кланяешься и зовёшь. Ну вот она я! Чего надобно? М-м-молчишь. Что, язык проглотила? И музыка эта твоя, как жало… Таньку отмазать хочешь? Всё из-за неё. Не вернись я в город, не связалась бы с этим нариком Харитоном. Всё из-за неё…

Марьяна смотрела на Ленку с укором: «Нельзя так! Прости её».

– Хочет прощения? Пусть обмоет меня. Ночью. Одна. И оденет в красное концертное платье. Вот это. Очень я по нему скучаю. Тогда прощу… – засмеялась Ленка и исчезла.

А Марьяна как стояла, так и рухнула на лаковые плашки дореволюционного паркета. Без сознания. Зрители зашумели, заохали, но ведьма Марьяна она и есть ведьма. С ней такое уже случалось. Оркестранты знали: если в обморок грохнулась, значит, духи к ней подступили. Пытают.

– Неужто? Пошли, Танюх. Что Марьянка скажет?

Ведьма Марьяна долго лежала на кушетке, не в силах прийти в чувства. Руки холодными плетями болтались у каменного пола гримёрки, пугая обеспокоенных женщин.

– Зой, она точно в порядке? – простонала Татьяна, десятый раз спрашивая раздражённую гримёршу.

– Тань, в таком состоянии она пребывает чуть ли ни по десять раз за год. Как прибегут к ней вот такие заполошенные, как вы, так она в обморок и грохается. Бр-р-р! Чувствуете холод? Чует моё сердце, мы с вами здесь калякаем, а вокруг нас мертвяки стоят и могильным этим холодом дышат…

– А-а-а-а! Перестань. И так жутко, – задрожала Татьяна, ткнувшись носом в материно плечо. – Может, нашатыря? – всё-таки спросила она.

– Нашатырь весь выдышали. А нового никто не купил, – на полном серьёзе ответила гримёрша. И тут Марьяна пошевелилась, резко поднялась и гаркнула, застучав зубами:

– Плед-д-д-д! Дайте плед-д-д!

Зоя сняла с кресла плед и укрыла дрожащую Марьянку.

– Ну что? – подступила к ней с расспросами тётка Зина.

– Есть хорошая новость: Ленка согласилась снять проклятье. Но есть и плохая.

– Говори-и-и-и, – предчувствуя неладное, взялась выть Татьяна.

– Ленка просила помыть её и переодеть. Ночью. И ты должна быть одна. Никаких мамок да нянек. Как сама заварила кашу, так самой тебе её и расхлебывать.

Тут Танька как завыла с новой силой, заревела белугой, запричитала! В общем, концерт продолжался… А самое печальное, что после нужно было срочно браться за дело: ехать в город, искать среди Ленкиных вещей красное платье и отправляться прямиком в морг. На завтра были назначены похороны…

– Мам. Могёт, всё-таки перетрётся. Похоронят Ленку-пианистку, и проклятье само собой рассосётся, а?

– Вот если бы вы с мамкой не пришли, «могёт», и рассосалось бы. Кто не верит в такие вещи, они недолго над ними власть имеют. А вы пришли. Притянули к себе Ленку страхом да нытьём своим. Теперь она вас не отпустит. Кровушки попьёт.

Делать нечего, собрались бабы и в город поехали на такси. Заодно созвонились со следователем и рассказали о своих подозрениях.

– Капитан Захарченко? Мы подруги Лены Ковальчук, пианистки. Мы тут поговорили и кое о чём вспомнили. Лена говорила, что связалась с каким-то Харитоном. А он наркоман. Может, эта информация будет полезна для следствия? И ещё Лена… мечтала, чтобы похоронили её в красном концертном платье…

***

Когда женщины вместе со следователем попали в квартиру бывшей подружки, всё в ней стояло вверх дном.

– Тут явно кто-то очень хорошо поработал. Мы, осматривая квартиру, сразу поняли, что из неё вынесли всё мало-мальски ценное. Не могла молодая женщина жить в полупустой квартире. Харитон, говорите? Был у нас в разработке один такой типчик. Выглядел прилично. Саксофонист, – сказал Захарченко, осматриваясь по сторонам. – Ищите платье, да побыстрее.

– Женщины юркнули в гардеробную и практически сразу нашли то, что нужно: красное концертное платье висело отдельно. И было здесь такое только одно. Абсолютно новое. На нём даже ценник висел несрезанный.

– Бедная девочка. Мне её так жаль. Она мечтала выйти на большую сцену с сольным произведением. Готовила что-то сложное… Сейчас вспомню… Ференц Лист, La Companella, – расчувствовалась Марьяна.

– Ага, а сыграла «Полёт шмеля», – вставил свои пять копеек следователь.

– Что значит – сыграла «Полёт шмеля»? – удивилась такому повороту Марьяна.

– Умерла она от передоза. Но криминалисты сделали вывод, что укол был только один. Похоже, её укололи. Возможно, даже тот самый Харитон. Укусил, да в свой удел продавать вещички полетел…

– А-а-а… – задумчиво протянула Марьяна. Аккуратно уложив платье в пакет, женщины отправились в морг. Вечерело. Здесь начиналась самая неприятная часть миссии.

– Я боюсь, – скулила Татьяна.

– Не бойся. Мы будем здесь и, если что… Как я понимаю, молчать ты не собираешься? А нужно. Такие дела любят церемониальность и тишину. Если и захочется Леночке тебя попугать, то, уверена, она, как совершенный «не профессионал», дурного с тобой ничего сделать не сможет. Это злые духи на многое способны, а простые холодом окутают. Ну ещё привидеться могут, сделать «Ша!», – Марьяна резко выставила вперёд коготки. – И всё. Поэтому не бойся. Сколько я духов видела и, глянь-ка, жива пока.

Служитель морга отвёл Татьяну к покойнице, а женщины остались ждать в приёмной. Обстановка накалялась.

– Тут недавно услышал новый анекдот. Вот умора. Слушайте, – ни на минуту не умолкал дежурный морга. – «Мам! Можно я поиграю с сестрёнкой?» – сказала девочка маме. – «А ну-ка быстро закрой крышку гроба!» Смешно же, правда? – эмоционально спросил дежурный и, не дожидаясь реакции, засмеялся. – А вот ещё: в чём отличие ребёнка от температуры? – спросил он, и Марьяна натянуто улыбнулась. Ответ как-то не приходил ей в голову. – Ребёнка легче сбить! – словно открыв новый закон, восторженно ответил за неё дежурный и снова вкрадчиво, жутко засмеялся.

Дежурный без остановки отвешивал мрачные шуточки. Но женщинам было не до него. Они прислушивались к другим звукам: изнутри морга. В полной тишине вдруг оглушительно заиграл Лист, и что-то железное громко ударилось о пол.

– Что за чертовщина? – удивился дежурный и, подойдя к настенному радиоприемнику, подобрал его с полу и покрутил ручку регулирования звука.

Тётка Зина потеряла сознание от страха и стала медленно съезжать со скамейки. Марьяна, бросив сумочку на стул, не выдержала и побежала в ритуальный зал морга, где нашла Татьяну, сидящую на полу с большими испуганными глазами, глядящими на Лену Ковальчук. Платье было натянуто кое-как. Рукава морщинились, ворот сидел криво, а юбка топорщилась, демонстрируя мертвенно-бледные ноги покойницы.

Таня, даже если бы хотела, вряд ли смогла закончить начатое. Ноги её уже не держали. Наверное, потому что рядом с покойницей стоял плотный голубоватый призрак.

– Слабачка! – прочитала по губам призрака Марьяна.

– Ленусь. Мы же с тобой подружонками были, хоть куда – форте и пиано. Давай я немножко помогу Таньке, и всё у нас будет, как надо.

– Думаешь? – без особой надежды на успех печально спросила Ленка.

– Конечно. Платье нужно поправить. От Таньки толку ноль. Ты же сама знаешь. Хочешь, макияж сделаю? – утешала покойницу Марьяна, расправляя оборки красного платья. По углам чёрными клубами сгущались тени. Словно завсегдатаи преисподней…

– Хочу… Мне так одиноко… и очень холодно, – вдруг ответил призрак.

– Это ненадолго. Дай я обниму тебя, – Марьяна подошла к Лене и обняла.

– Не старайся. Та-ань? – прозвучал замогильный голос. Таня, покачиваясь на деревянных ногах, поднялась и подошла к призраку покойницы. Обнять Ленку у неё не хватало смелости, и она обняла Марьяну, лишь одной рукой прикоснувшись к холодному телу призрака.

– Прости. Не хотела я, – прохрипела она.

– Ничего. Прощаю. По большому счёту, я сама виновата. На самом деле, это всё от злости. Жаль вот так умереть, когда вся жизнь впереди. Вот и решила отыграться. Спасибо, девочки… – вымолвила Лена и, освободившись от объятий, вернулась в своё тело. Марьяна, стуча зубами от холода, вытряхнула из косметички тушь, помаду, тональник и сделала покойнице лёгкий макияж. Немного подумав, она накинула поверх красного платья свою кофту.

– Может, это и неправильно, но что она будет мерзнуть в свой последний день? – сказала она совершенно равнодушно Таньке и обхватила себя руками.

Женщины покинули морг, волоча за собой размякшую тётю Зину.

В два часа ночи ехать в отель компания не решилась, уснуть всё равно б не получилось. На счастье, у обочины их дожидалось одинокое такси. Водитель дремал, накрывшись собственным пиджаком.

***

Игорь и Татьяна катили красивую новую коляску по парку Ольгинки. Ну до чего же гордилась пара своим малышом и тем, что получилось справиться со всеми трудностями, вставшими у них на пути, включая даже проклятие Ленки Ковальчук.

В основном, гордилась Таня. А у Игоря, который и не знал, с чем пришлось столкнуться его жене, были совсем другие чувства. Но и он был доволен, как кот, объевшийся сметаной. Ведь девушка, к которой он подкатывал ещё со школы, оказалась то, что надо! Готовила вкусно, любила страстно, а главное, уважала его, как мужчину и главу семьи.

И после родов не растолстела. Даже скинула немножко. «Вон стройная какая!» – любовался Игорь. Одно плохо. Стали ей везде призраки мерещиться. В темноте шарахалась от всего, а одна на ночь вообще оставаться боялась. Как приклеилась к мужу.

Они остановились и сели на лавочку. Весеннее солнце припекало жарко. Таня аккуратно подогнула юбку, чтобы не помялась, а рядом положила сумку собственной работы. Зимой её вязала, пока ждала ребёночка. Сумочка из пенькового шнура с деревянными ручками и вправду выглядела как дизайнерская вещица.

– Он не обмочился? Кряхтит, – забеспокоился Игорь.

– Ой, давай проверю… Тьфу тебя! Он же в памперсе.

– А-а-а.

– Б-э-э.

– Смотри. Что это там? – Игорь указал на сумочку. Она шевелилась, словно живая.

– Ай! Ой! Спасите, нечистая! – заорала не своим голосом Татьяна. И здесь, словно по волшебству, из сумки показался чёрный, лохматый… котёнок.

– Ой! Как же он там оказался?

– Пришёл. К нам пришёл, – зясюсюкал Игорёк. – Возьмём?

Таня улыбнулась и взяла котёнка на руки.

– Он совершенно не страшный…

Марьяшина любовь

Десятью годами ранее…

Баба Настя вернулась из лесу с целым мешком трав. Иванов день – пора заготовок. Мешок лёгкий, но даже эта небольшая вылазка, когда полдня на ногах, больных да стареньких, совсем бабу Настю вымотала. Она плюхнулась на лавку у крыльца, бросив рядом мешок с травами, и расслабилась. Тишина.

– А где ж Машка? Где подруга моя? Куда подевалась?

Машкой звали козу. Как не выходила баба Настя во двор, коза сразу к ней бежала с громким козлиным приветом: «Бе-е-е!» И не было такого дня, чтоб можно было спокойно по двору продефилировать. Любовь у них с Настей была. Коза являлась чуть ли не единственной кормилицей в семье.

Оглянулась баба Настя, смотрит: за углом лежит что-то незнакомое.

– Ай! – вскрикнула она, подойдя поближе. – Кто же это тебя…– только и промолвила старая, прикрывая ладонями рот, чтоб не закричать. Что орать-то без толку, коли не режут? А впору бы. Коза, видно, не своей смертью померла. Рана в боку так и кровоточит. Совсем недавно животинку порешили, значит.

Давно деревенской ведьме никто не угрожал. А выглядело всё так, будто угроза.

Издалека послышался звонкий смех Марьянки, и баба Настя увидела подростков с полотенцами и в ярких купальниках, возвращавшихся с речки. Внучке семнадцать лет, большая уже.

– Невеста. Сиротинушка моя....

Она, баба Настя, растила её с тех пор, как мать сбежала, чтобы увезти подальше своего нерадивого муженька. Да и не хотела дочь Насти жить под гнётом матери, деревенской ведьмы. Внучка получила ведьмовские способности, а дочери они не достались. Но и не нужны они ей были, хоть за деньги, хоть – без. Претило ей ведовство.

– Марьяна и Васька так в переглядки и играют, – заметила вслух бабушка. – Любовь. Первая. Детская ещо, но самая что ни на есть настоящая.

– Васька! Ну-ка домой. Экзамены на носу, а ты чем занимаешься, паршивец! – окрикнула его мать и, выбежав за оградку, чуть не взашиворот затолкала мальчишку во двор. Мальчишка (уже выше матери на голову) шею свернул, на Марьянку глядя, а мать глазами зыркнула и подзатыльник сыну отвесила.

– Не думай больше за Марьянкой ходить! Увижу… – прочитала по губам бабка Настя и вздохнула тяжело и прерывисто, вспомнив недавний разговор с соседкой…

– Настя, ты прости меня, но Васька твоей Марьяне не пара. И чтоб не видела я их вместе. Ты своей девке накажи. Запрет сделай!

– Да как сердцу-то запретишь?

– Не смей, Настасья! Если внучке добра желаешь, запрети. Иначе…

– Так что иначе-то?

– Изведу. И тебя, и девку твою изведу.

– За что, соседушка? Разве не делала я тебе добро, что ты со злом к нам?

– Не хочу сыну лихой судьбы. А с вами… ведьмами, ничего хорошего ему не светит! Пропадёт, как зять твой. Ума-разума лишится. Так и я с ума сойду. Не бывать этому! – как отрезала, сказала соседка и хлопнула калиткой…

«Как сказать об ентом Марьянушке?» – чуть не плача, подумала бабушка, впуская внучку во двор. «Сияет же, как начищенный самовар, от одного вида этого Васьки!» – причитала баба Настя шепотком.

Поэтому стала она внучку на весь день в лес с собой брать, а то работой занимать, чтоб не думала лишний раз о любовничке. Но видит старая, что Марьянка, нет-нет, но замирает и голову вертит в сторону его двора. Ждёт.

Родители Васьки неделю парня взаперти держали. Один раз прорвался – и бегом в дом к бабе Насте… Только отец с братом догнали и силком в оградку потащили.

– Вася! Васенька! – кричала, рыдая, Марьянка, выбегая из избы на крик, но баба Настя загородила ей выход со двора старым немощным телом, умоляюще глядя в глаза. Никто был не мил ей так, как внученька.

– Я люблю тебя, Марьяна… И никто мне не указ! – орал Васька на всё село. Рано утром запихнули его в отцовский грузовик и увезли в город.

– Не плачь, внученька. Перегорит любовь-то. Пеплом осыплется, ветром развеется, с дождем в землю уйдёт да новым ростком сильным взойдёт…– утешала девчонку бабушка Настя.

Перегорело. Но Марьяне словно пеплом тем голову посыпало. Появилась в волосах прядь седых волос.

Назло боли она сдала экзамены и подала документы в музыкальное училище. Только скрипка и утешала её долгими томительными часами ожидания. Отцовский подарок на семилетие. Когда в Ольгинке открыли детскую музыкальную школу, он торжественно привёл её на первое занятие. Марьяна стала первой в селе, кто играл на чём-то, кроме гармошки.

Люди покряхтывали, но с уважением относились к Марьянкиному отцу за такое решение. Думали, что станет на селе спокойнее, коли ведьмин дом проникнется духом высокой культуры. Лютый остепенится, и родятся на свет новые ольгинские интеллигенты. Всё-таки был её отец когда-то инженером-геодезистом, пока по наклонной не поехал.

Но ведьмин дом со звучащей тревожно и заунывно скрипкой ещё сильнее пробирал до мурашек… Особенно после того, как остались в нём только бабка Настя и Марьяна. Мужчины в семье не приживались. Поэтому и собственную дочь с её муженьком отпустила баба Настя не жалеючи…

***

Случилось это в тот день, когда бабушка изгоняла дьявола из отца Марьяны. Мать всячески противилась, кидалась в ноги, умоляла не трогать мужа, но бабка уже с порога взялась за ритуал, как только он вошёл в дом после очередной «проделки».

Отец Марьяши, несмотря на интеллигентное прошлое, прославился на всю Ольгинку крутым нравом, жестокостью и поведением, «не совместимым с общепринятыми нормами», – как говорил участковый милиционер. Вот взял же чем-то Мишка дочь её неразумную, пока та в городе училась на парикмахера. Видно, передком думала, а не сердцем.

Да что тут говорить: сельчане его побаивались, кликали не иначе как Лютым. Участковый после каждой выходки мужчины навещал дом, угрожая Лютому тюрьмой. Не смогла баба Настя выдержать подобного позора.

Тогда вся деревня поняла, какой силой она на самом деле обладает. Над деревней два часа трещали сухие молнии, слышался то громоподобный голос бабушки, то звериный вой отца Марьянки. Земля содрогалась, а в промежутках из избы доносилось ангельское пение. Над избой ходили тени: то бабка встанет каргой, нависая над избушкой, то Марьянка в белой рубашонке, словно ангел небесный. Вместе справедливость творили они над Мишкой: старуха да девчонка малая. Кто как разумел.

Финалом был жуткий крик – закричал Михаил, содрогнулась изба, вылетело из неё снопом пыли и гари облако чёрного дыма, а с ним и Лютый вышел, упав на землю, под ахи и охи любопытных сельчан, толпившихся за забором.

Мать молча собрала вещички, взяла под руки безвольного мужа, казалось, вовсе потерявшего разум, и уехала. И никогда больше не возвращалась. Девочку, почитай, десять лет воспитывала бабка.

После того обряда баба Настя ослабла и редко бралась за ведовство. Что-то в характере её подломилось. А случай с козой много лет спустя и вовсе пошатнул стариковское здоровье.

***

Конец августа. Пора было уезжать на учёбу, а Марьяна переживала: как она оставит бабушку? Но делать было нечего: уехала. Не прошло и недели, как баба Настя упала и вывихнула шейку бедра. Бабуля уверяла, что никакого перелома нет. Но как быть уверенной: бабуля отказывалась идти в больницу и лечилась по-своему. На ногах стояла и каждое утро начинала с хлопот по дому. Не могла сидеть без дела.

Марьяна так волновалась этот месяц, мотаясь с учёбы домой и обратно, что только в те дни смогла забыть, наконец, о чувствах к Васе. Бедро у бабули опухало, и нога к вечеру становилась «слоновьей». Сколько ни просила Марьяна бабушку не напрягаться, присмотреть за ней не было никакой возможности. Только когда дело стало совсем худо, отвезла внучка бабу Настю в больницу. Но единственным выходом врачи посчитали ампутацию ноги. Не помогли заветные травы, не помогло ей здесь никакое колдовство.

Врачи сразу сказали, что долгие лета не гарантируют. Иммунитет у пожилых плохой, восстановиться после операции не все умеют. Силы не те, и начала бабушка таять на глазах, как тонкая восковая свеча. В семьдесят-то лет! Её мать дожила до восьмидесяти. Сдалась ведьма. Обступили её тёмные духи, и последние дни жизни была баба Настя сама не в себе: ругала на чём свет стоит больничных служащих, переворачивала утки и утварь, отказывалась принимать лекарства.

Марьяна даже обряд затеяла, обкуривала палату, но медсёстры ругались, гоняли, мешая Марьяне делать своё дело. Но она потихоньку ворожила, жгла свечки и, чуть затрагивая струны, играла на скрипке. Так прошёл ещё месяц. Бабуля угомонилась и притихла. Это всё, что могла сделать девушка, только что отметившая своё восемнадцатилетие.

Так, с хлопотами, забыла она про Васю. Он ушел из её мыслей и больше не возвращался. Девчонки из села говорили, что мать его чуть ли не на край земли упрятала от Марьянки. А где этот край? Название ему она не знала…

– Бабулечка, как же я теперь без тебя? Ну хоть немножечко ещё потерпи. Разве нельзя как-то обмануть эту смерть? Не выживу я без тебя. Кто меня обнимет? Кто поддержит? Бабулечка…

– Марьяна, все уходят, и мне уйти время пришло. А смерть – её нельзя обмануть. Она одно делает – порядок в мире охраняет. Баланс. Во всём должен быть баланс. И в жизни, и в смерти… Это я давно поняла. Ещё когда мама моя сказ про Микулу сказывала. И я тебе его расскажу.

Белая Ве́щица пришла

История эта давняя. Такая давняя, что и забылась уже. Лишь отголоски её витают в пепле горящих деревень.

Жил в одной такой деревне Микула. Сколько лет жил – неведомо. Знали про него, что пришел Микула в селенье давным-давно, да так и остался.

Никто не знал, откуда пришел Микула. Ни рода его, ни племени, но ходил он всегда в плаще из крапивы, не снимая. Что бы не происходило, из дому без плаща ни ногой. Такая вот в мужике причуда была. А людям говорил, что духом слаб и крапива его якобы от нечистой силы бережёт. Не врал в каком-то смысле.

Подросли с тех пор у Микулы три сына и три дочери. Все детки были или женаты, или уже на выданье. Незамужней оставалась Глаша. Средненькая. А неженатым Богдан был – младший сынок.

Деревня эта стояла на отшибе и славилась в округе своими долгожителями. Микуле по осени стукнуло сто лет. Жене его, Акулине, шестьдесят. Младшенького она родила уже в сорок два годка. Хороший парнишка. И все люди в деревне были им под стать. Что и говорить, счастливые времена!

Каждая из его дочерей на восемнадцатилетие плела отцу новый плащ. Да, голыми руками. Да, с полнолуния до полнолуния вплетая в крапиву красную нитку. Только тогда он считался действенным. Но только не подумайте, что мука адская – плести из крапивы. Микула дочек любил. Крапивку ту сушили, мяли в мешках, а потом чесали и пряли. Ткань получалась гладкой и блестящей, словно шёлк из китайской земли доставленный. Ну, или почти…

Поговаривали, что Микуле даже не сто, а все двести лет, а прячется он от самой смерти…

***

В тот год стояла яркая, нарядная осень. На полях созрели рожь и ячмень, косьбу укладывали в высокие стога – в поле и на дворах. Лук сплетали в длинные косы. Женщины отбеливали лён у реки. Бабье лето было в самом разгаре!

Женщины своё дело сделали: рожь пожали, в стожки уложили. В поле теперь трудились одни мужчины. И вот однажды среди снопов в поле появилась краса-девица. Прошлась она средь мужиков, и у всех челюсти так и поползли вниз. Фигурка точёная, коса, словно пук соломенный, полные икры и глаза – чёрные, как смоль.

Богдашка, Микулы сынок, так в сноп свой и присел. А она знай себе плывёт лёгкой ладьёй по полю и, ни слова не говоря, сворачивает к домику на опушке.

Дом тот давно пустовал и вот-вот мог развалиться. Не могли молодые парни позволить такой девке-красе в развалюхе ютиться. Собрали инструмент и в три дня общими усилиями хату починили.

А незнакомка только бровью повела одобрительно. Молоком напоила с хлебом и свежим медком. Смотрит, на губах улыбка играет, а сама помалкивает.

– Как зовут тебя, девица, и чья ты будешь? – осмелился спросить её молодой мужчина, женатый уж третий год – Гаврила. Взгляд от неё отвести не мог, весь день косился, а в глаза глянуть страшно. Чувствует, что пропал.

Смеётся ему в лицо незнакомка и отвечает:

– Скоро я скажу своё имя. А пока это секрет. И стар, и млад за мной пойдёт, стоит лишь пальцем поманить. Но тебя среди них не будет…

– Как ты можешь быть для всех? Выбери одного, или мы за тебя драться будем. Устроим состязание! Кто победит, тот тебя в жёны и возьмёт, – выскочил вперёд разгоряченный Богдан.

Смеется красавица:

– Здорово вы это за меня решили.

Смеётся, а сама на Богдана поглядывает.

«Хорош парнишка: высокий, плечи широченные, губы, словно вишни спелые, руки сильные. Шея белая, на щеках румянец играет… А что, если… его попросить у Микулы? Отдаст ли?»

Возвратились мужики по домам. Рассказывают. А бабам интересно.

Стали они по одной ходить смотреть на пришлую красавицу. Девчонки – стайками, жёны – с гостинцами. Тут уж и старухи не выдержали…

Девушки, краснея, болтали, что в избушке красивый парень поселился. Бабы постарше, что зрелый муж. Третьи, такие как бабка Гаврилы, старуха Аглая, пряча глаза и вовсю крестясь, убежала из избушки со страху, под гогот нагловатых парней:

– Что, бабуся, краса глаза жжёт?

– Белая пришла! Ве́щица пришла! – шептала Аглая под нос. А возвратившись домой, голосом дрожащим сына поучать стала:

– Уходи, сынок, из деревни. Собирай жену, деток и уходи. Это смерть в деревню пришла!

– Да ну тебя, мама… Как такая красавица может смертию быть? Смерть – она ж старуха с косой…

– Э, нет… По крылечку она молодухой идёт, по новым сеням – красной девицей. Пред другими, то волхвом, то удалым добрым молодцем: лик её меняется для того, кто на неё посмотрит.

Испугался Гаврила и на следующий же день с телегой добра ушёл к тёще в соседнюю деревню.

Вслед за ним и другие, бабками наученные, по-тихому, никому ничего не сказывая, покинули деревню в предрассветные часы. А слухи о красавице всё кругами вокруг Микулы ходили…

– Может, и мне сходить на красавицу посмотреть? – спросила мужа Акулина. Доселе он её не пускал, и она томилась в неведении. Много ли в деревне новостей да развлечений? А тут вся деревня на ушах по этой девице…

– Мам, там же не девица, там юноша… А ладный какой… – зарумянилась Глаша.

– Могёт, там целое семейство поселилось? – предположила Акулина. Уж больно разброд в деревенских большой: и парень, и девушка, и богатырь – кого только там не видели.

– Не ходи. Что-то мне ента странная семейка не нравится, – Микула присел на лавку. – Богдашка-то где?

– Торчит там денно и нощно! Уведёт его… старуха с косой… – ворчала себе под нос бабушка у печки, мать Акулины.

– Бабуль! Там же парень молодой. Сказываю… Таких красавцев я в нашей деревне и не видывала! Коли не женатый, сосватай меня, батенька! Сходи! – умоляла его Глаша, кидаясь с мольбой прямо под ноги. Но Микула сидел мрачен, как ноябрьская туча. Чуял он неладное. Особенно после слов старой бабушки. А то, что Богдашка, младшенький, его у той крали лапти протирает, ещё больше взволновало. Накинув плащ из крапивы, ступил Микула за порог, но на полпути остановился. Снял его, повесил на забор и лишь тогда уверенно дальше зашагал.

А уже вечерело… Ветер поднялся, вороны кричат, собаки всполошились, воют… Распахнул Микула дверь избы без стука, смотрит, а Богдан у ног красавицы сидит, голову на колени положил, а руками бёдра её удерживает.

– Поди вон! – прикрикнул Микула, глядя на сынка. Узнал он в девице старую знакомую – смepть. Богдан вышел из дома, а когда закрыл дверь, смерть заговорила:

– Что ж ты так кричишь? Мне твой парень шибко глянется. Долго ты припеваючи жил-поживал: отдай его мне теперь… Да ещё сто лет живи…

– Пожил я своё. Да и пора ответ держать…

– Пора, говоришь? Пожил? Тебе ли сроки указывать? Твой грех уже давно на детях лежит! Ешо до их рождения! – крикнула девица. – Думаешь, так просто – смерть обойти?

– Я тебе тогда дорогую цену заплатил!

Засмеялась Ве́щица.

– Так ли был дар твой дорог? Сперва, по праву старшего, невесту у брата отнял. А когда та себя порешила от горя, жизнь её на братову поменял! В итоге мне оба достались! – смеялась она. – Такой ценой выхлопотал себе долголетие? А-а-а… Ещё ты у меня нитку обереговую с запястья снял. Памятную. Вот разозлил ты меня! Она-то тебя и хранила все эти годы. Всё! – громовым голосом протрубила она. – Или всё ж теперь на сынка свою жизнь выменяешь?

– Нет, нет… Умоляю! Забери только меня! Меня одного!

– Не всё в моей власти. У каждого есть судьба. Она красной нитью вьется по жизни, пока не развяжется. А я пришла лишь напомнить да урожай собрать… – сказала смерть и села на лавку. За окном завыло, затрещало, Богдан в дом заскочил да и застыл.

Вышла смерть, а они не смогли с места сдвинуться: ни Микула, ни сын его. Сверкнула молния во всё небо, и где-то в деревне, там, куда ударил столб молнии, занялся огонь. Ветер выл, сгибая деревья до земли. Снопы поднимались в воздух и летали по деревне большими огненными драконами, несущими смерть. Где они падали – загорался новый дом. К утру почти вся деревня выгорела.

А домишко, в котором смерть поселилась, нашли разрушенным – сосна лежала аккурат поперёк горницы, а под ней – Микула.

Пожар охватил не только деревню, но и тайгу поблизости. Уйму бед причинил. Мало кто уцелел после той ночки. Из семьи Микулы один только Богдан живёхонек остался. Очнулся он под плащом из крапивы с вплетённой в ткань красной нитью и пошёл по горящей деревне бродить. Кого из огня вытащит, козу или коня из стайки выведет, пока к дому родному не вышел. А там уже и не дом – костровище…

Ушёл парень из деревни и стал вечным странником. Мало чего? Может, и правда он теперь на себе батькин грех несёт?

Спасти любовь

Ушла баба Настя. Срок её пришёл. Одно Марьяну утешало, что можно теперь учиться спокойно: не о ком ей теперь переживать, не о ком больше заботиться. Ушла с головой в учебу. А спустя несколько лет вернулась после защиты обратно в родное село. Не могла не вернуться: здесь её корни, могилка бабушкина. Старый дом.

За лето ожили былые воспоминания: мама, отец, баба Настя, Васенька. Каждый раз после работы (она работала скрипачкой в оркестре местного Дома культуры) томилась её душа в беспричинной печали, нагоняя хмурь на всю Ольгинку. Может, колдовство, а может, антициклон кружил всё лето и не отпускал, заливая село дождями. Крыша протекала, и круглые сутки играл в доме свой оркестр. В тазиках и ведрах звенели, стучали тяжёлые дождевые капли.

…Мутная вода с примесью зелёной речной плесени мерцала в холодных лучах солнца. Со дна вверх поднимались крупные пузыри, словно последний вздох человека, попавшего в беду. И звучали в голове слова бабушки Насти, будто из далёкого далека: «Перегорит любовь. Пеплом осыплется, ветром развеется, с дождём в землю уйдёт да новым ростком сильным взойдёт…»

– А-а-х, – Марьяна проснулась в поту, со страхом оглядываясь по сторонам и хватаясь за грудь, словно сдавило её так, что невозможно вздохнуть. «Опять этот сон! Уже третий раз подряд. Что бы он мог значить?» – в который раз сама себя спрашивала Марьяна. Но в голове всплывали одни догадки.

«Слова бабушки про мою первую любовь. Любовь должна вернуться. Но я всегда думала, что вернётся она с другим человеком. Что это будет уже не Вася. Где же мой Васечка? Встреть я его сейчас, проснулись бы прежние чувства? И река эта мутная. Тени, отблески от чего-то огромного. Может, это Вася? Он в беду попал», – думала Марьяна, третий день разбирая вещи в бабушкином доме.

Четыре года в музучилище, пять – в консерватории, и вот она снова здесь. Марьяну распределяли в городской симфонический оркестр, но она мечтала вернуться в свой старый дом. Снимать жилье в городе пока всё равно было делом неподъёмным.

В бабушкином доме толстым слоем лежала пыль, пахло сыростью и запустением. Бабулину кровать Марьяна решила вынести в сарай и, взявшись за матрас, перевернула. Под матрасом лежала кукла. Тряпичная кукла, какие используют для магических обрядов. Марьяна отпрянула, попятилась и упала на пол.

Кукол они с бабушкой в своей магии не использовали. Изредка видела Марьяна подобные вещицы по телевизору в репортажах о вуду. Африканские маги использовали такую куклу по принципу симпатической связи для нанесения вреда человеку. Эта, обёрнутая в клок от бабушкиной любимой юбки, имела сугубо местный колорит. Грубо сработанное подобие сарафана, волосы из пакли… Кукла вызвала у Марьяны спорадический приступ тошноты.

– Кто же мог… такое с бабулечкой… Она ведь никому ничего плохого не делала, только помогала…

Захотелось встать и выйти на воздух.

– Странно это, – она переступила порог, пытаясь упорядочить дыхание, и бросила взгляд на улицу. У калитки соседнего дома стояла тётя Зоя, Васькина мать, и, прикусив кулак, вглядывалась в Марьянины окна.

– Неужели это всё из-за Васьки? Из-за меня и Васьки? Неужели тётя Зоя пошла на такие крайние меры? Не могла сама-то! Куда ей до такого колдовства. Кто же тогда это был?

Марьяна вышла во двор и глубоко вдохнула свежий деревенский воздух с ароматом цветущих трав. Осматриваясь, растеряно побрела через огород: всё сплошь заросло незнакомым ей сорняком. «Вёх? Лебеда росла раньше, колючка, крапива, горец птичий. Бабушка говорила, горец – помогает от рака. А этой травы я никогда в глаза не видела». На дальнем конце огорода, за забором, стоял Трофимыч.

«Тоже чудик. Если что-то где-то происходит: он там!» – хмыкнула Марьяна, завидев деда, и, помахав рукой, пошла к нему.

– Как дела? Как ноги, Трофимыч?

– Помаленьку. А ты что, ревизию в огороде устроила? Что-то у тебя тут не то.

– Трава какая-то. Всё ею заросло.

– Амброзия.

– Ну вот! У кого борщевик, у кого крапива всё заполонит, а у меня амброзия. И много у нас на селе её развелось? Сорняк, похоже, знатный.

– Почитай только у вас и растёт. Видел я как-то на рассвете, Настя ещё жива была, ходит кто-то в огороде и семена разбрасывает. Туман стоял тогда и толком не угадаешь, кто сеял. Думал, бабка твоя сидерат раскидывает.

– Что за сидерат?

– Выучил словцо новомодное. Трава такая: горчица или ещо что. В землю по осени кидают для плодовитости, да чтоб сорняками всё не заросло.

– А ты продвинутый, Трофимыч! Думаешь, амброзия и есть тот сидерат? Сомневаюсь я в её полезности.

– Есть такое. С помощью неё порчу наводят. К тому же накануне видел я Зойку с каким-то мужиком чужим на остановке. Встречала она его. Странный мужчина. Дух от него нехороший шёл. Тёмный дух. Тогда я не придал значения всему этому. Только после… всё встало на свои места.

– Эх, Трофимыч! Вот и делай добро людям. Ничего не помнят. Или не хотят.

Вернулась Марьяна к дому, села на лавку и задумалась, глядя, как солнце за горизонт садится. Устала она за день. Что в голову только не лезло. И вот всё поплыло вдруг перед глазами, затуманилось, а потом…

...Здание появилось, словно из тумана: «Кировский районный суд». Во дворе суда машины, одна другой круче, и братаны в чёрных костюмах стоят. Под козырьком светится зелёными цифрами электронное табло часов – 15:09. Из здания суда выходит красивый молодой человек в сером костюме и направляется на стоянку автомобилей. Открывает дверцу винного цвета «Шевроле» и садится внутрь, закидывая на заднее сиденье портфель. Братаны косо поглядывают и лыбятся, хитро переглядываясь между собой…

Автомобиль несётся вперёд, и вот у поворота на мост водитель начинает паниковать. Судорожные попытки жать на педали: газ-тормоз-газ-тормоз… Машина летит с моста вниз. Мутная зелёная вода, пузыри, бурно поднимающиеся со дна реки, и туман красный, как закатное солнце. В тумане – бабушка, как бледный призрак, и голос её: «Поторопись, а то не спасти будет твоего Ваську. Поторопись, Марьянушка».

Марьяна очнулась, как и прежде, неровно, прерывисто дыша. Сердце заходилось от страха. Подскочила и побежала со двора вдоль по улице на остановку общественного транспорта, но на полпути остановилась.

– Куда ж это я? Ночь скоро. Где он живёт, не знаю. А вдруг не один… Нет. Завтра поеду. До трёх успею ещё двести раз.

И вернулась в дом.

Ночь стояла душная. В дом проник гнус и жужжал под ухом, не давая заснуть. Перед глазами появлялся то Вася, красивый, как греческий бог, то баба Настя, больная: такая, какой запомнила её Марьяна в последние дни перед смертью.

Но когда всё же удавалось забыться, во сне опять являлась одна и та же сцена падения Васькиного автомобиля в реку. Пузыри на поверхности и мутная, затягивающая на самое дно мгла.

Марьяна проснулась разбитой. Голова трещала, как целое поле сверчков летом на закате, и Марьяна еле стояла на ногах. Подчиняясь ежедневному ритуалу, навела красоту и вышла за калитку. Навстречу ей – тётя Зоя с авоськами.

«Сказать ей, чтоб позвонила, предупредила сына? И что? Послушает её Вася и не сядет в машину?» – думала Марьяна, а сердце так и колотилось, металось в груди. «Правда ли, что судьбой назначено встретиться с первой любовью? И как спасти Васю? Не зря же выпал мне этот крест. Только в сказках бывает: рукой махнёшь – и готово, а в простой жизни нужно рассчитывать исключительно на себя».

Как ведьма Марьяна немногое умела. Бабуля сильно-то учить внучку не задавалась. Что схватила юная ведьма на ходу, то и запомнила. А после того, как на внучку затаила злость соседка, баба Настя вообще задумалась, передавать ли ей своё искусство. Словно и нет у внучки сил колдовских. Если и помогала кому баба Настя, то перед внучкой старалась свои действия не афишировать. Колдовство творила молча. Украдкой. И зелье варила, и всё, что положено по ритуалу, делала скрытно.

А в годы учёбы Марьяна и вовсе забыла, кто она есть на самом деле. Гадала, конечно, ворожила на удачу и на хорошую погоду, как и все другие подружки по общежитию. Однажды сняла сглаз с соседки. Случалось, и огонь разжигала во время похода в горы. С огнём у неё была дружба и согласие. Словно птица Феникс, являлся огонь по первому её зову.

Всё остальное – не всерьёз. Всё невзначай.

Как-то вышло, что спасла одногруппника от смерти. Парень сидел в холле общежития с пакетом сухариков и задремал. Лето. Студенты разъехались, вахтёрша в своей кабинке храпела так, что звук эхом разносился по всему первому этажу. Во рту лежал недожёванный сухарик, и, когда парень вздохнул во сне, то подавился. Всё произошло мгновенно. Он схватился за горло и захрипел. Вокруг никого. Лишь в самый последний момент увидел он Марьяну, словно ангела в конце коридора. Она выходила из душа, и парень с трудом прохрипел её имя, как заклинание. И упал.

Марьяна его, конечно, не слышала и не видела, но в голове прозвенел серебряный колокольчик, и смутное предчувствие заставило вернуться. Она шла наугад, оглядываясь по сторонам, пока не увидела этого студента. Действия, которые она совершила тогда, были тоже спонтанными. Как раз в конце года на ГО проходили оказание первой помощи. Возможно, окажись на её месте другой, тоже бы смог почувствовать немой зов о помощи и оказать первую помощь. Такое бывает. И Марьяна не думала об этом случае, как о чём-то из ряда вон выходящем.

Но вот кукла, найденная под матрасом, оживила в памяти Марьяны глубинные воспоминания. Она напомнила ей, кто Марьянка есть на самом деле. Кто ей друг, а кто – враг. Ничего она не сказала тётке Зое и, сделав вид, что не заметила соседку, заперла на задвижку калитку и, глядя вдаль, гордо прошла мимо.

Ровно в половине третьего она стояла напротив суда, притаившись за толстым стволом тополя, и наблюдала. Братки вышли из здания злые. То ли суд был проигран, то ли наказание оказалось излишне строгим. Холки у мужиков приподнялись, кулаки сжались, и после минутного совещания двое из них оказались у машины районного прокурора Василия Строкова.

Через пятнадцать минут вышел и сам Строков. Он сел в машину, и тут соседняя дверца внезапно открылась, а на сиденье рядом плюхнулась Марьяна.

– Вася, бандиты копались в твоей машине. Ехать нельзя!

– Марьяна. Это ты? Глазам своим не верю. Как ты здесь очутилась?

– Я вернулась в бабушкин дом. В оркестре буду играть. А ты?

– Я тоже лишь два месяца назад вернулся из Владивостока. Вот, прокурор, – он слегка подтянул галстук. – Я был в Ольгинке. Сказали, что ты пропала и в доме уже семь лет не появлялась.

– Это правда. Но теперь я снова дома.

Василий завёл мотор и двинулся с места. Сердце Марьяны стучало, как часы на башне Кремля – она уже и забыла, зачем наведалась к своей первой любви.

– Марьян, а я до сих пор не женат. Берёг себя для любимой. Теперь родители в мою жизнь не вмешаются. Давай…

Марьяна, сбитая с толку его речами, застыла на месте вместе со всеми своими мыслями. А он уже набрал скорость, и Марьяна, наконец, будто очнулась ото сна. Поняла она, что это была сила пророчества, заставляющая исполнить хоть часть событий. Но было поздно: машина была неуправляема, и Василий тоже это видел.

– Да что ж такое!

– Говорю же, бандиты в ней покопались! – воскликнула пассажирка.

Впереди появился мост, и Марьяна на миг задержала дыхание, соображая.

– К обочине! Съезжай к обочине! Прыгать будем! – воскликнула она.

Уже на подъезде к мосту, съезжая с полосы движения, машина оказалась на обочине, и пассажир с водителем выпрыгнули буквально за минуту до столкновения.

«Шевроле» с размаху въехал в рябой ствол раздвоенной берёзы и накренился так, что стало видно глубокую вмятину.

– Вмятину можно выправить, а вот после затопления не знаю, годилась бы она на что-то… – пробормотала Марьяна, оправдывая себя.

– О чем ты?

– Мне приснилось, что вы с ней на дне речном рыб кормите, – улыбнулась Марьяна.

– Вот почему ты здесь. Спасительница моя! – протянул он руки для объятий.

– Вась, давай пока с этим повременим, а? Твоя мама сегодня на меня так глянула – думала, сквозь землю провалюсь. Не хочу, как бабушка…

– Ты думаешь, моя мамка руку приложила? – вскочил он на ноги.

– Я, Вась, ничего не думаю. Только прошу, будь внимательнее. Работа у тебя опасная.

Марьяна отряхнула джинсы и пошла на остановку. Завтра ей предстояло снова ехать в город.

Власть навьи

В городском оркестре заболел скрипач, и Марьяну позвали на подмену. Вот уже вторую неделю ездила она в город на репетиции. Произведение знакомое, когда-то она его уже исполняла, поэтому и в оркестр вписалась очень гладко. Одно плохо – ежедневные поездки туда и обратно утомляли чрезмерно, и она искренне не понимала, как люди живут в больших мегаполисах, когда от дома до работы приходится добираться полтора-два часа. Перед выходным днём в пятницу Марьяна позволила себе небольшой шоппинг и возвращалась в Ольгинку на последнем автобусе, уставшая донельзя. Может быть, поэтому всё так и сложилось…

– Всё, приехали! Двигатель сдох! Ёшкин кот, – раздраженно объявил водитель маршрутки, показывая на дымящийся передок автобуса. Пассажиров на последнем рейсе маршрутки оказалось немного. Марьяна вышла из автобуса и вдохнула свежий осенний воздух: невдалеке, в сумраке деревьев, виднелась небольшая гостиница для дальнобойщиков, а до Ольгинки мотать пешкодралом ни много ни мало – километра три.

Несколько пассажиров, ругаясь с водителем нехорошими словами, вышли следом и решали, остановиться в убогой гостинице, больше похожей на дачный домик, или идти пешком три километра по ночной трассе. Выбрали первое.

Последней, кряхтя, автобус покинула древняя старушка с небольшим клетчатым баулом. Она смешно косолапила и покряхтывала, волоча сумку.

Марьяна подумала, что ни разу не встречала эту старушку раньше. Но коли такая немолодая женщина решилась пойти до села, то и Марьяна вполне может себе позволить. Да и случись что, бабулю подстраховать. Выглядела та неважнецки: двигалась рывками, словно шарнирная кукла, бледное лицо в свете фонарей больше напоминало резиновую маску, седые волосы выбились из-под платка и болтались по обе стороны лица плетями. Бабуля крепилась, конечно, но создавалось впечатление, что сумку ей нести очень тяжело.

На небе стояла полная луна, разливая по округе ровный голубоватый свет. На стоянке уже никого не осталось, кроме водителя. Бабушка семенила короткими быстрыми шажками и вскоре пропала, перешагнув границу света, исходящего от многочисленных фонарных столбов, в зону тьмы, освещенную только полной луной. Марьяна припустила, чтобы быстрее догнать старуху, и тоже побрела вдоль обочины, в окружении чёрных деревьев, ещё не полностью сбросивших пожелтелую листву.

Шли они минут десять, а может, пятнадцать. Было впечатление, что время остановилось. Дорога вилась, луна смотрела свысока, а две женщины бесстрашно шли по ночной трассе навстречу ярким огням Ольгинки. Они шли и шли, а огни словно не двигались с места: как висели на горизонте, так и висели. Мерцали себе потихоньку, словно звезды, до которых лететь-не долететь.

В какой-то момент бабка крякнула и согнулась пополам.

– Господи, что с ней… Нехорошо?.. Бабушка! Что с вами? Вам помощь нужна?

Бабка продолжала хрипеть, но держала в руках клетчатую сумку. Не отпускала. Что-то важное, видимо, лежало в ней.

– Давайте сумку, она, наверное, тяжёлая, – сказала Марьяна, подбежав к старушке, и вытянула чуть ли не насильно из рук старушки сумку. То ли спазмом бабку скрутило, то ли страшно было ей богатство своё отдавать… А как только Марьяна сумку в руки получила, саму вдруг сильно прихватило. В голове гул, словно бревном по голове огрели. Мир вокруг двоится, вибрирует. Что случилось, понять было невозможно. Только тело налилось тяжестью. Одно успела увидеть Марьяна: старушка дух испустила и упала мешком на землю.

– А-а! – воскликнула Марьяна. А голос словно со дна глубокого колодца прозвучал.

– Ну вот, и ладненько. Бабка совсем никчёмная была. Правда, выбирать сильно не приходилось. Чего было, то и прибрала. Ну что, девка, пойдём-ка домой, – произнёс чей-то голос, и Марьяну потянуло вперёд: домой.

Другая бы и подчинилась. А Марьяна давай в голове перебирать, что такое могло в неё вселиться. А пока ответа нет, домой идти не стоит, вдруг ещё лихо в дом принесёшь – беду, то бишь… Встала Марьяна как вкопанная – и ни туда ни сюда!

– Эй, что это ты такое удумала? Вперёд, сказала. Домой иди!

А Марьяна ни в какую. Нежить, что в неё вселилась, рукой или ногой пошевелить-то может, но чтоб идти в правильном направлении – никак! Марьяна ей сопротивляется.

– Ах, так! Ладно. Сама потом ныть будешь, – крякнула нежить и давай к столбу пятиться. Шажок к шажку, и вот она у электрического столба. Руки тянет и хватается за пасынок – приставка такая к столбу деревянному. А дальше всё окунулось во тьму.

Тело Марьяны медленно двигалось по длинному узкому проходу, стены которого казались тёплыми и шершавыми. Скорее всего, деревянными. Тьма сгущалась вокруг, сдавливая грудь, и Марьяне всё труднее становилось дышать.

Но вот в темноте забрезжил тусклый свет, как от трухлявого пня, и Марьяна ввалилась в маленькую комнатку, пол которой был засыпан соломой. Окон не было вовсе, а проход, по которому она только что шла, быстро-быстро стал затягиваться. Она бросилась было обратно, да поздно.

Комнатка напоминала по форме бочонок, стены которого были, похоже, обшиты сосновой корой. Нет. Стены выглядели так, словно сосну вывернули корой внутрь. Кое-где можно было заметить белый мох. Пахло сырой землёй…

Марьянку толкнуло, будто тоже вывернуло наружу, и перед ней появилась навка, невея, навь – нежить. Покойница, что бродит по земле, не в силах покинуть этот мир. Ни жива ни мертва. Такие силу у людей воруют, вселяясь в чужие тела и проживая кусочек чужой жизни. Но с Марьяной не повезло навке – не на ту напала!

– И кто ж ты такая будешь? Супротив навьи пошла?

– Да так. Тебе какое дело?

– Сразу не поняла, что за дух от тебя идёт, а сейчас вижу – ведьма ты!

– А если и ведьма? То что?

– Не Зосимы ли ты дочь? Здесь только Зосима мне противилась. Будешь подчиняться, мы вместе такое можем устроить!

– Не дочь. Правнучка я Зосимы. Но устраивать, извиняюсь, ничего не хочу. Отпусти меня. Где тут выход? Со мной тебе всё равно ничего не светит.

– Светит, не светит… Теперь тебе до следующего полнолуния здесь куковать. Я только в следующем месяце могу кого-то прибрать взамен тебя. Попалась же… нечистая сила. Теперь в этой конуре сидеть придётся…

– Может, отпустишь? А то колдовать начну.

– Ну колдуй.

Конечно, ничего у Марьяны не получилось.

– А знаешь, что? Хочешь провести время с комфортом?

Марьяна даже реагировать не собиралась. Знала она, что сделки с нежитью ни к чему хорошему не приводят.

Марьяну слегка подташнивало: от навьи пахло тленом и разложением. И вообще, кажется, у неё начиналась клаустрофобия. Раньше она даже не подозревала, что это такое. Но здесь всё было опасно пугающим.

– Если позволишь, мы можем тут всё устроить по-человечески. Две комнаты, кухня, зал, туалет и так далее, и тому подобное…

– Как это?

– Я умею. А тебя бабка не научила? Ведьмы должны такое уметь. Это колдовство средней руки. Не велико-то дело. И будем мы с тобой жить- поживать…

И так она нажим поставила на «ить» да на «ать», что Марьянке, прям, не по себе стало.

– И привыкать не хочу. Выпусти. Дела у меня.

– Выпусти… Дела… Теперь все твои дела – мои дела. Или вместе, или…

– Что – или? Рассказывай!

– Сама я уйти не могу. Только если меня заберёт кто. Или помрёт… Видишь сума?

Исподволь посмотрела она на Марьяну и продолжила:

– Так это не сума. Это букетик с моей могилки.

Пригляделась Марьяна: и правда, букетик. Засохший. Уже и на букет не похож, но всё ещё существует. На колдовстве держится.

– Кто у меня сам этот букет возьмёт из рук, тот и станет о моей душеньке заботиться. Носить меня в себе. Лелеять.

– А другого решения нет?

– Можешь силой выгнать. Да как, ты же не знаешь! – пожала плечами навьи кокетливо до жути.

Марьянка примолкла и стала думать. Но все мысли – мимо. Ну не сталкивалась она ещё с подобным. Сидит на соломе и дрожит. Уже и зубы в пляс пошли.

– Может, камин разведем? В душике помоешься…

– Что я должна делать?

– Всего-то навсего пустить меня.

– Нет! И не мечтай!

– Мёрзни, мёрзни, волчий хвост…

Через час Марьяна поняла, что дубеет. Этой ночью обещали первые заморозки до минус пяти. А может, навьи стужу наводит?

Марьяна сидела, прижав колени к груди, а навьи кружила по тесному пространству дупла и выла. Выла всё громче и громче… И громче. Вой чем-то напоминал песню, что напевают мамочки, качая младенцев в люльке.

– Хватит! – наконец взвизгнула Марьяна, не выдержав испытание. Навьи остановилась, подплыла к ней и встала ровно напротив, взирая на жертву невидящими мёртвыми глазами. Марьяна, затаив дыхание, ждала, что навьи что-то скажет, но та нависла над ней и, мерцая синеватым холодным светом, смотрела сквозь неё несколько минут, не мигая. Скрипка давила на бедро, чуть согревая и не давая Марьяне совершенно выпасть из реальности. Выдох вырвался из неё белым облачком и застыл инеем на ресницах.

– Хорошо. Давай зажжем камин, – стуча зубами, сказала ничтожная в своих попытках что-то сделать ведьма, зная уже, что пожалеет.

Навьи словно ждала сигнала: хлопок – и она в теле Марьяны. Ведьму передёрнуло. Стало ещё холоднее, и она подумала: «Всё. Вот и смертушка пришла».

Но тут руки и ноги зашевелились, и ведьма услышала в глубине сознания приказ: «Впереди тебя стена. Толкай её!»

Сумрак перед Марьяной был наполнен паром от её дыхания, поэтому представить стену перед собой не представляло проблемы. Марьяна выставила руки вперед и почувствовала кожей шершавую поверхность штукатурки. Уперлась – и толкнула…

Через десять минут ей уже стало жарко от тяжелой работы. Вместе с навьи они создали зал с камином, кухню, ванную и продолжали дальше раздвигать пространство направо, налево, прямо… В бревне электрического столба был скрыт огромный потенциал. Дерево давно перестало расти, жизненные соки в нём высохли и уже не могли вскормить зелёную листву по весне, но оно всё ещё отзывалось на попытки вернуть себя к жизни. Как навьи…

– А откуда берётся всё это? – спросила у неё Марьяна, создавая диван, одеяло, подушку, а потом и ковёр, ткущиеся прямо из воздуха.

– В природе всё есть: дерево, металл, лён и шерсть. Из этого и лепим мир. Знаешь рычаги, знаешь желаемый результат – нужные элементы подтягиваются сами, а уйдем, и вернётся всё на круги своя…

– Думаешь, и ведьмы это всё умеют?

– А как же. Конечно, умеют. По крайней мере, в давешние времена умели точно. Ну вот и последняя комнатка. Здесь мы поставим люльку.

– Зачем тебе люлька? – спросила Марьяна в недоумении. На секунду навьи задумалась, не зная, что сказать, а потом:

– Не твоего ума дело! – вдруг прогремело в голове у Марьяны, и навьи, выскочив из тела ведьмы, заперла дверь детской изнутри.

Квартирка отдалённо напоминала Марьяне то жильё, что последние четыре года она снимала на пару с подругой, пока училась в консерватории. Именно его она и воссоздавала, чтоб хоть немного обрести чувство защищённости. Только навьи постоянно вносила свои коррективы. В интерьере отобразилась вся её вековая память. Где только не обитала все эти годы, проведённые в скитаниях навьи. Марьяна угадывала внешние характерные черты интерьеров с начала девятнадцатого века до современных жилищ с евроремонтом: столько элементов разных стилей привнесла она в создание жизненного пространства электрического столба.

Марьяна подошла к камину и стала искать спички. Представила, что они лежат на столе. Обернулась и нашла их там.

Вскоре в камине затрещал огонь, и тесное пространство комнаты-дупла наполнилось теплом. Марьяна размякла, и чувство тревоги начало потихоньку испаряться. От неё самой в воздух поднималась терпкий пар, настолько продрогла и «остыла» Марьяна, окутанная инеем навьи. Сидя в уютном каминном кресле, она не заметила, как стала клевать носом.

Только недолго счастье длилось. Ещё сон не овладел девушкой целиком, как она снова услышала вой. Навьи затянула свою колыбельную…

Марьяна опустила ноги на соломенный пол и почувствовала лёгкое головокружение. Голова, словно налитая чугуном, клонилась набок. Глаза, казалось, стремились выкатиться из орбит. Ноги ломило, словно кости скручивал ревматизм. Может от холода, но, вернее, что магия навьи угнетающе действовала на её физическое состояние.

Марьяна негнущимися, затёкшими в неудобной позе пальцами вынула из футляра скрипку и заиграла. Она всегда обретала уверенность и спокойствие, играя. Приходящее во время игры умиротворение уносило её на кончике смычка куда-то, куда не могли добраться зло, обиды, несчастья и боль.

…Но нежить завыла ещё громче. Так они соревновались полчаса, час. И Марьяна выдохлась.

– Нет. Так просто невозможно! – закричала она и распахнула дверь детской, едва преодолев длинный коридор бесконечного пространства квартиры-столба. – Ну не плачь, умоляю тебя! Почему ты так плачешь? Должна же быть какая-то причина?

Навьи, которая стояла к ней спиной, вдруг резко развернулась, оказавшись прямо перед глазами.

– Почему я плачу? Я плачу…

– Твой голос звучит как плач. Или как бесконечно унылая колыбельная. У тебя был ребёнок?

– Ребёнок. У меня был ребёнок…– пыталась поймать навьи ускользающее воспоминание. Но оно не являлось. Осталась лишь боль…

– Вспомни же! Вспомни! У тебя был ребёнок.

Глаза навьи смотрели в пустоту детской и ничего не выражали.

– Пошли в зал. Я помогу тебе всё вспомнить.

Женщины, живая и мертвая, вошли в крошечный зал. По лицам забегали, засуетились жёлтые отсветы огня. Марьяна сняла с шеи прозрачный камень горного хрусталя на цепочке и начала раскачивать его, словно маятник перед глазами покойницы.

– Ребёнок… ребёнок… – запричитала навьи, впав в состояние транса. А потом заговорила:

– Я вышла замуж по любви. Мой возлюбленный был богат, статен, но, к сожалению, не молод. Он женился, чтобы поскорее родить наследника, и выбрал меня из всех других. Я была так счастлива! Уже через месяц его семя взошло. Он носил меня на руках, исполнял все прихоти, но на пятом месяце случился выкидыш. Мой милый утешал, поддерживал, берёг меня. И вот я снова беременна! – говорила она, и лицо её светилось счастьем. – То ли проклятье, то ли… Три года я теряла наших детей. И вот, когда надежда снова забрезжила на горизонте, мой милый привёл на супружеское ложе служанку. Я то беременна, то мокрая, то больная. А она сразу понесла, и через девять месяцев мы обе родили. Я – девочку. Она – мальчика-крепыша. Моя девочка плакала ночи напролёт, а мальчишка, сытый и дородный, спал спокойно, уверенный в своей судьбе. Ведь мой супруг всё чаще проводил ночи у служанки, – навьи на минуту задумалась, уносясь далеко в своих воспоминаниях…

– А как отгремели рождественские колокола, малютка моя захворала. Жар никак не спадал… И через три денёчка её не стало. Умом я понимала, что нет больше в живых моей кровиночки, а сердце отпускать её не хотело. Уже и тельце маленькое остыло, а всё держала её у груди и баюкала.

Тогда пришли люди и забрали у меня дитя. Я криком кричала. Выпью ночной, волком выла на луну, а боль всё не уходила. Люди говорили, что я ума лишилась из-за дочки, а я лишь могилку её увидеть хотела. Выбегу на двор босая – и за ограду. Меня ловили и запирали в бане. Там и смертушка моя пришла. Забыли про меня, и я в той бане-то и окоченела ночью.

Восстав из мёртвых, я сызнова пошла могилку искать… доченьки моей ненаглядной. Вот уж двести лет и ищу. И нет мне покоя. Никто обо мне не вспомнил. Одна матушка не слушала никого, всё цветочки мне на холмик приносила…

– Бедная ты. Горя намыкала… А как звали тебя при жизни?

– Алёна. Тушина… кажись.

– Не унывай, Алёна. Двести лет – не срок! Возьми свой букетик сухоцветов и подожди немножко. Я тебе постараюсь помочь, – сказала Марьяна и протянула ей «волшебную палочку» – букет с могилки. Именно он, решила Марьяна, придавал силы и являлся оберегом, связующим звеном между явью и навью.

– Взять букет. У тебя? – и навьи засмеялась. – Обмануть меня решила? Ведьма!

– Да нет же! Я помочь хочу. У людей поспрашивать. В архиве посмотреть… С тобой на загривке я этого не сумею! – убедительно сказала Марьяна навьи.

Та взвыла и исчезла. Издалека слышался её призывный плач.

«Пусть поплачет, может, ей нужно время для принятия решения? Она тоже когда-то была человеком, и ничто человеческое ей не чуждо. Вот над ребёночком своим убивается – сколько лет прошло!»

Казалось, Марьяна даже привыкла к этим жутким воплям, или просто свои собственные мысли отвлекали от действительности. «Никто об Алёне не вспомнил… А обо мне? Сижу тут, и ни одна душа не побеспокоится, не подумает: где Марьяна? Ни одного голосочка не слышу в пространстве «эфира»…

Она ждала. Если навьи согласится, где искать обещанного ей младенца?

«Как-никак, а двести лет прошло! Тушина, Тушина… Это её фамилия или мужа? Скорее, мужа. Отдали замуж в пятнадцать лет и знать, поди, не знает девичью свою фамилию. Тушин… Тушинская усадьба… стоит на окраине села. Но после революции хозяева усадьбы уехали за границу. Правда, ещё в двадцатых годах там кто-то жил, коммуна какая-то. Так, помнится, говорила женщина-экскурсовод, когда Марьяна ходила с классом на экскурсию по историческим местам старой Ольгинки. И кладбище было близ усадьбы, родовое. Тушин основал село и назвал его в честь любимой жены – Ольги Тушиной, которая умерла в родах! Тушин долго горевал и повторно женился только спустя несколько лет. Вот это да! Столько лет со школы прошло, а я всё помню. Богатая у Ольгинки история.

Значит, искать нужно в тушинской усадьбе. Бабушка Настя как-то рассказывала, что был обычай в стародавние времена не хоронить детей до трёх лет на родовом кладбище. Церковники бранились, а простые люди продолжали делать по старинке – хоронить детей на задворках огорода, под деревьями, чтобы души их детские, озорные пугали птиц и других вредителей поля. Якобы бегают они по посевам, хлопают в ладоши и кричат: «Ух, ух, соломенный дух! Мене мати породила, в ямку положила». А иногда, в зимний период, и вовсе в подполе собственного дома хоронили. Вот и навьи говорит, что умерло дитя после Рождества. А значит, на дворе мороз стоял, и земля давно окоченела. Может ли быть, что младенец похоронен прямо в подполе родовой усадьбы Тушиных? – задумалась Марьяна и подняла голову: прямо перед ней маячил ледяной призрак навьи.

– Ай! Ну и перепугала ты меня! Алёна, а в самой усадьбе ты искала дочку? – спросила Марьяна. Но навьи не двигалась, только тёплый воздух от камина вибрировал, вызывая лёгкую зыбь в теле призрака.

– Зависла, что ли?

Навьи не могли долго оставаться вне тела. Своих чувств в них было ни на грош: вот и стремились они в чужое тело вселиться, ощутить вкус жизни. Сейчас навьи тянуло к Марьяне. Как бы она не сопротивлялась, а пустить жиличку придётся. или та захватит квартирку без спросу.

Марьяна закрыла глаза и приготовилась. Резкий толчок – и вот она уже не одна…

До рассвета оставалось совсем чуть-чуть, и морозный воздух стал только крепче. Марьяна быстро шла по селу в направлении старой усадьбы Тушиных. А это километров пять напрямик. В «дупле» она согрелась и старалась не растерять остатки тепла, как лыжник на трассе, размахивала руками и высоко поднимала колени, чтоб кровь циркулировала по телу, согревая сосуды и мышцы. Навьи схватилась за неё крепко, но сидела тихо, видимо, набираясь сил.

Усадьба Тушиных предстала перед ней в руинах. От особняка остался только остов – кирпичная коробка первого этажа, наполовину утопленная в землю. Лезть туда было делом опасным и трудным.

– Ну что ж, Алёнка, тебе лучше знать, где может быть захоронен младенец. Ты дом знаешь, как свои пять пальцев – веди!

Марьяна расслабилась и приготовилась принять указания своего невидимого кукловода. Тело, словно и правда состоящее из отдельных сегментов, зашевелилось.

Марьяна бродила по развалинам дома, озираясь, приглядываясь и прислушиваясь. И дом постепенно оживал: вставали комнаты, загорались подсвечники, мерцая на сквозняке. Наконец перед Марьяной появилась горничная. Словно протиснулась из другого измерения. Она шла с подносом, на котором стоял стеклянный графин и лежало небольшое белое полотенце. Вслед за ней словно тень скользила ещё одна служанка. Марьяна пошла за ними.

Казалось, в доме все спали. Лишь из одной комнаты доносилась мерное пение. Оно сразу напомнило Марьяне навьины завывания. В коридор вышёл барин, забрал из рук горничной поднос и знаком руки послал служанок в комнату жены.

Марьяна прижалась к стене, когда раздался громкий вопль, и две женщины пробежали мимо неё, унося прочь маленький сверток. Тело оттолкнулось от стены и подалось следом за ними. Сердце застучало, выскакивая из груди – это Алёна почувствовала родное своё дитя рядом.

Анфиладами комнат они пробрались на кухню, где, откинув полосатый коврик, горничная открыла люк, и, по очереди, женщины спустились вниз, держа над головой тускло светившийся масляный фонарь. В подвале, тесно прижимаясь друг другу, стояли мешки с картошкой, кадки, бочки, старый самовар, густо пахло квашеной капустой…

Женщины, наполовину согнувшись, проникли в самый дальний угол подпола и, положив свёрток на землю, стали рыть яму.

Когда дело было сделано, они плотно притоптали сырую землю и подвинули на это место бочонок с огурцами. Отряхнув руки, горничные выбрались наружу и как ни в чём не бывало пошли спать.

Марьянка очнулась от резкого толчка в бок. Прямо в печёнку ей уперлась гнилая доска, и мусор, что был наверху, с шумом и пылью скатился ведьме на голову. Она закашлялась, но «проглотила язык», когда вдруг услышала звонкий детский плач. Прямо перед ней в просвете между гнилыми досками рухнувшего когда-то пола, стояла молодая мама, лет восемнадцати, не больше, держа в руках запелёнатого младенца. Тряпки на нём раскрылись, и крохотные ручонки потянулись к лицу женщины, засеменили в воздухе розовые пяточки. У Марьяны аж дух перехватило, а из глаз градом хлынули слёзы.

Ведьма с трудом выбралась из развалин дома. Светало. Счастливая мать с малышкой на руках, неслышно ступая, уходили прочь – на рассвет, по траве, покрытой хрустким серебристым инеем…

Марьяна посидела с минутку и побрела по тропинке, ведущей в Ольгинку. Проходя мимо выпаса, она увидела пастуха Трофимыча.

– Марьяна! Кого только не увидишь на рассвете. Причём в самых неожиданных местах.

– Привет, дед Борис. И не говори. Где только чёрт не носит…

– Опять спасала кого-то? Добрая душа…

– Видел?

– Видел, видел… Полна земля русская неупокоенных болящих душ. С раной на всё большое сердце.

– Устала как собака. Дай хоть закурить, – попросила она, опёршись спиной на забор, у которого с трубкой стоял пастух Трофимыч.

– Не побрезгуешь?

– Не побрезгую, – коротко улыбнулась она.

Борис Трофимыч обтёр чёрную блестящую трубку о внутреннюю сторону рубахи и подал Марьяне. Марьяна взяла её в рот и ощутила горьковатый вкус стариковского табака. Затянулась и сразу закашлялась.

– Ох-х. Знал же, что так будет. Не курила никогда: так и начинать не стоит, – запричитал Трофимыч, отбирая у Марьяны трубку.

Марьяна присела на корточки без сил. Так и сидела ещё с полчаса. Молча. Молчал и Трофимыч. Только снял с себя целлофановый плащ и накинул на Марьяну сверху: вставало солнце, и в морозном воздухе появилась влажная испарина.

Печаль ольгинского пастуха

Марьяна заскочила на рынок, потом в кондитерскую и, вернувшись домой, поняла, что идти на репетицию нет сил.

– Блин, меня так с работы уволят. Придётся завтра у нашего Гергиева в ногах валяться, прощение вымаливать. Хорошо, что сегодня нет необходимости ехать на репетицию в город. Хоть убей меня, никуда больше не пойду. Эмоционально просто вымотана.

Мартьяна прокралась задними дворами, чтоб не встретить коллег по оркестру, и невидимкой прошмыгнула во двор дома. Перекусила наспех ломтём хлеба со сметаной и опустилась на кровать. Как залезла под одеяло, сжавшись в комок от холода, она уже не помнила. Как согрелась, а потом расправилась, вытянувшись на кровати, тоже не помнила. Главное, что она была дома!

Когда Марьяна проснулась, солнце уже клонилось к закату. Сумерки пока не наступили, но навскидку было уже часов пять, а то и четыре всего, определила заспанная Марьяна, выглядывая в окно.

Во дворе на лавке сидел Трофимыч.

– О, Трофимыч. Мы ж с тобой утром только виделись? Покурить заглянул или по делу? – выйдя на крыльцо, спросила Марьяна гостя.

– Да как пойдёт, – загадочно ответил старик.

– Выкладывай. Бр-р, – поёжилась Марьяна. – Никуда ж идти не потребуется?

– Да как пойдёт…

– Трофимыч… Не томи. И так сердце не на месте. Колотится…

– И у меня не на месте.

– Влюбился или грех на душе горячим камнем давит?

– Так точно. Если ты в Настю пошла, то должна её увидеть.

– Кого её?

Трофимыч указал на место у забора, где рос большущий лопух, на верхушке которого пламенел алый диск заходящего солнца. Марьяна пригляделась: солнце не давало сосредоточить взгляд, но у куста однозначно кто-то стоял: женщина в длинной холщовой рубахе, с распущенными волосами ниже пояса.

– Ульяна. А могёт, и Люся. Корит старика. Покоя не найду.

– Кто они: Ульяна и Люся?

– Ты ещё маленькая была, и эту историю наверняка не помнишь. Я ж не всегда стариком был. Жена у меня была и… Эх! Тогда мы весь лес носом перепахали – и всё без толку. Не нашли Ульянку.

Старик замолчал и сделал глубокую затяжку.

– Была у меня любовь в молодости – Люся. А у Люськи сестра – близнец. Родители их рано ушли, братья разъехались, а Ульяна осталась с Люсей. Были они не разлей вода. Роды тяжелые выдались у ихней мамки: первой Люся родилась, а сестра её валетом лежала, ножками вперёд. Думали, и сама сгинет, и мать погубит. Раньше медицина была не то, что сейчас. В результате фельдшерица, пока переворачивала младенца, да потом вытаскивала клещами, головку неловко повернула, да так, что близняшка дурочкой вышла.

Детей в семье семеро было. Отец хромой. Нищета. Люся даже учиться не поехала: всё с сестрой да с сестрой. Дояркой работать пошла на селе. Деньги в семью зарабатывать. Я тоже такую судьбу выбрал – семье помогать. Вот и пошёл в пастухи. А любил я Люсю с детства. Представляешь!

– Вот это да. Вот это сильно, Трофимыч…

– А то! Даже замуж позвал. Всё, как полагается. Только она не захотела мне на шею хомут такой вешать – сестру свою. К тому времени она одна уже с ней осталась. А мне вот, поверь, Марьяна, никто, кроме Люси, был не нужен. Промотался я год-полтора в поисках другой невесты и снова руки у Люси просить пошёл. А она, как прежде, на попятную.

«Жизнь свою загубить хочешь? – говорю ей. – Я же готов взять тебя с этим довеском. Будет мне хоть как дочка, хоть как сестра. Выходи за меня, прошу, Люсь».

А она только плачет. Всё лето к ней ходил, и согласилась уже… Как однажды, пока мы на сеновале с ней миловались, Ульяна из дома вышла и пропала. Люся-то, пока миловались мы, рвалась к ней каждую минуту: пойду да пойду. А я не пускал, грешным делом, в счастье своё не верилось. Вот беда-то и случилась.

Всё село обыскали, лишь одно место осталось – лес. Прочёсывали всем миром, но без толку. Ульянка, даже рядом кто пройдёт, притаится и будет молчком сидеть. Такая беда.

На следующий день Люся побежала к бабке твоей Насте. Поворожить, жива Ульянка аль нет. И Настя, как в воду глядела: сказала, где Ульяна и что делает. Жива, значит. Тогда мы собрались и втроем пошли в лес: я, Люся и Настасья. Два раза на след натыкались. Ботинок обнаружили у ручья, через два километра юбку: зацепила о куст и вырвать не смогла.

По пятам за ней ходили, пока снова не оказались возле Ольгинки. И тут Настя встала перед нами, словно каменная, глядя перед собой пустыми глазами, и говорит: «Утопла я, Люся, больше меня не ищи. Своей жизнью живи».

Настя в обморок, Люся в слёзы: поняла, что случилось. Только я – как болванчик: от одной бабы к другой. Дурак. Вот дурак!

Мы с Люсей, конечно, поженились. Ребёночка она ждала. Нельзя было иначе. Только ко мне, как есть, охладела. Тенью по дому ходила. Бледная, худющая. Один живот торчком торчал. Думал, разрешится от родов, да и на поправку пойдёт. Ан нет!

Наказал меня Бог: в родах Люся померла, оставив мне сыночка. Всё бы утешение, да и его уберечь не сумел. В десять годков он с ребятами на речку пошёл, и его в омут… затянуло, – рыдал дед, и по пыльному старческому лицу стекали крупные капли, попадая в глубокие морщины, как в русла. Иногда капли застревали на верхушках щетины, а переполняясь, падали с лица Трофимыча маленькими солёными водопадами.

– Недолго мне осталось, хочу помереть спокойно.

– Трофимыч, – Марьяна положила на спину деду свою тёплую руку. – А ты в церковь ходил? Мне кажется, с этим в церковь нужно. Свечку поставить, молебен заказать об успокоении душ Люси и Ульяны.

– Что, думаешь, не ходил? Последние пять лет кажное воскресенье как штык. Может, они хотят от меня чего. Передать весточку желают. Марьяна, помоги.

От призрака потянуло холодом, и Марьянку кинуло в дрожь. «А Трофимыч с этим жил, да много лет, – подумала ольгинская ведьма. – Помочь ему надо». Если видит она её, то и поговорить сумеет. Пошла в дом, одела бабушкин жилет, вязанный из козьей шерсти, заговоренный. Не то, чтобы защититься, а для тепла и большей уверенности в себе.

Призрак всё так же стоял у забора.

– Ульяна ты или Люся, приветствую и прошу прощения, – Марьяна поклонилась.

Встала подле бочки для сточной воды, и тут её взгляд словно в омут затянуло. Видеть на воде картины могла только баба Настя. А Марьяне довелось впервые, даже запаниковала. Ненадолго. Увидела на поверхности тёмной воды кино, будто на экране телевизора:

…Детское учреждение, больше похоже на детский дом. А среди детей один горемычный, спрятавшись от всех, плачет в углу мальчонка. И эхом по воде летят слова: «Трофим Крапивин! Где ты, поганец… Найду – уши надеру…» Какая-то женщина, подбежав, смотрит зло и резко хватает мальчонку за руку…

Марьяна сжала кулаки.

– Ну что, Марьян? – вопрошающе посмотрел в глаза ведьме дед, когда Марьяна очнулась от виденья.

– Как давно ты видишь призраков, Трофимыч?

– Лет пять, говорю же.

– В омуте увидела я мальчонку, который живёт в детском доме. Лет пять-шесть. Так и есть. Не сладко ему там. Зовут Трофим Крапивин. Ничего тебе это имя не говорит?

– Крапивина Люся ж моя была. Как не говорит? И кто он, этот мальчонка, будет?

– Не знаю. Езжай в город, отыщи. Тогда, может, и прояснится. У Люси с Ульяной, говоришь, братья были? Может, родная кровь мучается, страдает? Вот и не даёт покоя дитя, оставленное в детском доме. Он одинок. И ты один. Как перст. Жизни спокойной не знаешь…

– Твоя правда, – вздохнул дед. Спасибо, Марьянушка. В город, так в город. А каков он, малец?

– Чернявый. Волосы ёжиком торчат. Смуглый чертёнок. Глаза серые, как зимнее небо.

– Трофим. Тёзка почти, – вдруг широко улыбнулся дед.

И Люся в ответ тоже призрачно улыбнулась…

Трофимыч не зря в город поехал – нашёл пацанёнка. Оказалось, что это внук одного из Люсиных братьев. Старшего. Сам брат эмигрировал в Австралию, а дочь его осталась. Она-то и отказалась от ребёночка. Почему – не вполне ясно, но видела Марьяна простую житейскую историю, какие обычно в таких случаях бывают. Молодо-зелено. И видела она, что скоро будет мать искать своего ребёнка. И найдёт. Неожиданно для себя – в Ольгинке.

«Как же в одной семье судьбы разнятся. Одним хорошая доля выпадает, другим – тяжкая. Во все века люди пытались понять, почему оно так? Много суждений на этот счёт. Одни говорят, что страдания очищают и готовят к следующей, счастливой жизни. Другие, что страдания – это крест за грехи прошлой жизни. Третьи, что все несчастья от грехов родителей. Четвертые – что Бог испытывает терпение и благочестие, чтобы потом наградить. А хорошая, легкая судьба, наоборот: уже награда…» – размышляла Марьяна, сидя на завалинке.

Не могла понять, где тут правда и бабушка Настя. Особенно вспоминая свою благочестивую сестру и её удивительных деток. Детки – вот награда, которую она получила, и они же – наказание. Сестра Лида в юности уехала на комсомольскую стройку, а потом вышла замуж… Только однажды баба Настя съездила её навестить.

Налог на ведовство

Пламя бушевало в костре, вспыхивая то алым, то рыжим, то бурым. То становилось жёлтым, то светлело добела, то темнело, словно запёкшаяся кровь…

– А-а… А-а-а… Нет! Пожалуйста, не нужно…

Совершая обряд, старая ведьма вдруг вошла в транс, упала на колени и заметалась в агонии, хватаясь за голову, воя отчаянно, вырывая из головы клочья волос.

– Мама, мама… Очнись! – пытались привести в чувства колдунью её дочери. Все, кто присутствовал на обряде, в страхе разбежались, и у пылающего костра остались только мать и две её девочки.

– Мама, мама… Что произошло? Что случилось? Приди в чувство, – выла старшая Лидия и била мать-колдунью по щекам.

– А-а…. А-а-а… – колдунья оглянулась, придя в чувство, и повалилась оземь: силы её покинули, и ноги уже не держали.

– Что произошло, мама? – наперебой спрашивали девочки Зосиму.

Колдунья схватилась за сердце и долго не могла отдышаться, успокаивая его ритм.

– Увидела я страшное будущее. Внучку мою утащит во тьму демон преисподней. И будет ей от силы семь годков, и умрёт она… страшной смертью под вой и скрежет ада. Подобное, доченьки мои, я уже однажды видела в своей жизни. Когда мне было пять лет, преисподняя забрала мою тётю. До этого тоже было виденье. Сильное виденье, вместе с ним проснулись мои колдовские силы. А ещё раньше бабушка рассказывала, как тьма похитила брата её бабки, совсем юного колдуна.

Если верить в поверья, раз в сто лет в роду рождается очень сильная ведьма, и тогда, чтобы не нарушать баланс между земными силами и силами преисподней, демоны забирают колдуна или колдунью к себе. Так вот, доченька, – обратилась Зосима к Лиде. – У тебя родится дочь, и её заберут к себе демоны – утащат в преисподнюю. Вот что я видела!

***

Лида долго размышляла над этим предзнаменованием. Большой тяги к ведовству у неё не было, и идти по пути матери она уже давно отказалась, но вот решение уехать и порвать всяческие узы с родной кровью, с мамой и сестрёнкой, Лиде далось с трудом. И всё же вскоре после этого случая она собрала вещи и попрощалась.

– Мама, не хочу сбегать, как воровка, из родного дома. Прости меня, неблагодарную. Но я уезжаю. Не хочу связывать я свою жизнь с колдовством. Прощай.

– Доченька, что же я не так сделала? Дар колдовской переходит от одной ведьмы к другой по наследству. Я зло никому не творю. Нет в округе никого на нас обиженного. Знаешь же, что меня кличут Белой колдуньей! Белухой!

– Да, мам. Но как что… Как виновного не могут найти, так пальцем в нас тычут. Нет. Не хочу я такой жизни. Может, и детишек удастся сберечь от злой участи, поэтому ухожу. Вы не уезжайте отсюда… Я писать вам обещаюсь, – сказала Лида и уехала. Далеко. Как ей казалось, на самый край земли. На Дальний Восток. Уже и прошлое своё, казалось, позабыла, став через какое-то время женой священника.

Лидия всегда была чиста и помыслами своими, и душой. Из всех материных поучений принимала лишь познания в лечебных травах. Став матушкой, она умело оказывала помощь больным и бесноватым молитвой, (заменив ею заговор), святой водой, церковной свечой, а порой и травки заварить не смущалась. Что в ней такого? Это традиционная часть жизненного уклада семьи – и чай сварить, и горло полоскать в простуду. Кто этого не делает? А с добрым словом и божьей молитвой удавалось ей то, что порой докторам было не под силу. Так и жила, не зарастала к ней тропка людская. Родила она мужу, священнику Ростиславу, семерых детишек. Никто из них особого интереса к её знахарским делам не проявлял, и душа Лидии успокоилась: простил её Бог.

Да только не Бог был за то в ответе. Испокон веков мир поделён на пределы. И есть у него две стороны – тёмная и светлая, что, по сути, есть две стороны одной медали. Где свет, там и тьма. Они друг дружку охраняют, ждут слабины. А Лида решила, что тьма отступила от неё навсегда. В том была её самая большая ошибка.

В пять лет за мамкой по пятам стала ходить Любаша, младшая дочка. И училась она всему быстро, проявляя необыкновенный талант в травах. Заговор, он и есть заговор, он не может поднять со смертного одра покойника. А вот у Любочки мог встать и пойти даже тот, кто был уже одной ногой в могиле. Причём заметила Лидия способности дочки случайно.

Когда Любаше было семь, Лида, выйдя из дома одного своего «пациента» в полном отчаянии, на следующий день обнаружила его живым. Причём жена, которая прибежала поблагодарить её, сообщила, что муж хорошо перенёс ночь и теперь пошёл на поправку. Лидия припомнила тогда, что Люба, дочурка, оставалась собрать вещи, травы и утешить хозяйку, когда матушка, уже выбившись из сил, покидала дом. Любаша пришла домой лишь час спустя.

На следующий раз действо происходило прямо на глазах матушки: от молитвы Любашиной, которую та чинила с закрытыми глазами, страстно и слёзно, больной начал светиться необыкновенным, видимым только ей светом. Не чудо ли? Тёмным иль светлым был этот дар, она не ведала, но что силы он был невероятной, она поняла молниеносно – и испугалась.

Но и это было не всё. Заботы о прихожанах отнимали немало времени. А муж её, отец Ростислав, и вовсе не бывал дома. Приход у него был большой, и приходилось батюшке посещать прихожан во всех отдалённых его уголках.

А детей он любил и видел, как Лидия старается изо всех сил вырастить из них богоугодных прилежных христиан, за судьбу коих и беспокоиться не придётся. Но где-то они оба, видимо, просчитались…

Средний сын, десятилетий Фома, с завистью посматривал на свою младшую сестрицу. В нём тоже проснулся дремавший доныне дар, но дар тот он проявлял спонтанно, и являлся тот не с молитвой, а с бранным словом…

Словом этим мог он превратить воду в лёд. Или хворь напустить на кого, что замечала, наверное, одна только Любаша. Она за ним частенько и исправляла.

Особенно дома, если в порыве злости он делал что с братьями и сёстрами, она тут же силою своей поворачивала зло вспять. Коросту снимала, если он зуд напускал. Голос возвращала, если немоту внушал иль заикание. Так быстро и незаметно, что никто и знать не знал, что идёт в их доме невидимая битва.

Да, битва та и была невидимой. Не замечал её и Фома поначалу. Но последние денёчки, прознав свою силу, всё больше Фома её и вёл. Любаша просто по доброте его укрощала… Доколе не открылась им тьма.

Ближе к вечерней службе набежали чёрные тучи, и белую церковь окутал нехороший сумрак. Ростислав и Фома, которого он учил управляться со звонницей, пошли наверх, на колокольню, звонить к вечерней службе. Любаша забеспокоилась: словно сердцем что почуяла, побежала следом. За ней – Лидия, да поняв, что они на колокольню, осталась во дворе.

И вот начали когда звонить, поднялся ветер и закрутил на церковном дворе так, что срывало с места кусты роз и мельчило, как в мясорубке. В том месте быстро образовался глубокий провал. А Фома и Любаша стали слышать вой и стон, который неумолимо призывал их сигануть в эту дьявольскую воронку. Ростислав испугался, но от этого лишь пуще молился и звонил, думая церковным звоном прогнать злые силы. Он заметил, что Фому влечёт в бездну, и в последний момент схватил сына за ворот. Тот зарычал и стал вырываться из рук. Ростислав хотел бросить языки колоколов и бороться за сына до конца, но тьма разрасталась всё сильнее. Тогда Люба сменила отца на колоколах. Она чувствовала, что благодаря звону страшный вой смолкает в её голове и там поселяется синь. Глубокая синь небесная.

Звонить она не особо умела. Но неистовство, с которым она звонила, Ростислава потрясло: сколько сил может быть в этой маленькой девочке? Всё, что происходило на колокольне, стало для него в единый миг божьим откровением. Он видел, как полыхает огонь. Два кострища: Фома с его чёрным пламенем и Любаша – с синим.

То чёрное пламя поднималось выше, то синее. То снова чёрное, то опять синее поднималось, застилая путь в бездну. Самый большой колокол – Ангел – так неистовствовал, что в момент кульминации Ростислав думал, что оглохнет. И отпустил сына, зажав обеими руками свои уши. Он сжался, зажмурившись, думал, что всё, это конец! А когда услышал хруст, открыл глаза, взглянул на крышу колокольни и увидел, как свод её треснул под весом колокола, накренился и скоро рухнет.

А прямо под колоколом стоят его дети: Любаша и Фома. Она всё ещё горит синим пламенем, а он, словно тростинка в огне колышется. Рванулся Ростислав вперёд и, когда колокол уже почти скрыл собой обоих детей, вырвал из-под него ноги сына. Схватил Фому в обнимку и прижал к деревянному полу колокольни. Шум, треск и грохот сотрясали землю. Лидия во дворе пала ниц, молясь. А рядом сестра её Настя – как громом поражённая. Как раз в тот день бабушка и приехала навестить Лидию: в самый разгар страстей!

Поняли сёстры, что происходит там, на колокольне: тьма пришла забрать Любашу. Матушка видела, как объятые чистым голубым пламенем летят в чёрную яму и колокол, и её Любаша – чистый ангел, и не понимала: как так?

На миг всё стихло, но через секунду взметнулся вверх столб света… И снова тишина. Это тьма выплюнула на свет божий колокол Ангел и удалилась. Только колокол теперь светился необычным голубым свечением и звенеть стал по-особенному – так, как ангелы на небе трубят.

А Фома с тех пор сильно изменился. Стал он божьим человеком. Настя его травами отпаивала и заговоры читала. Без толку. Ростислав много молился за него, но божьи дела порой человеческому разумению не доступны. Всё, что случилось, видели многие прихожане, пришедшие на службу. Каких версий только не услышала Лидия о случившемся. Любашу искали, любили девчушку все, но даже след её простыл…

Если бы знала она всё, как есть, то наверняка поняла, что Любаша забрала всю силу чёрную у брата и унесла с собой во тьму. Но тьма не выдержала её света и выплюнула обратно. Попав в царство тьмы, назад никто живым не возвращался – вот и вернулась она в теле колокола… Нести свой свет силой колокольного звона.

Спустя месяц обняла Лида сестру, провожая домой: поплакала, утёрла слёзы и встала, прямо, как солдат: отдала она налог на ведовство.

Старый дом

Нудно и скоротечно мелькали серые будни. Василий мечтал о встрече, о новых ярких моментах общения, а у Марьяны дни заполняла музыка, уборка в доме и звонкая капель, барабанящая в тазиках и ведрах. Зиму она пережила, а вот переживёт ли весну…

Марьяна и не догадывалась, что дом настолько стар. Дуло из каждого угла, зычно скрипели половицы под ногами, а после дня беготни на полу оставалась древесная труха, и всё шире разрастались щели.

Пытаясь залатать крышу, Марьяна залезала на чердак с молотком и гвоздями, но в итоге лишь нагородила бесполезной городьбы. В стародавние времена сельчане собирались и помогали беде всем миром. В советские годы можно было попросить помощи у председателя сельсовета, колхоза или ещё кого, чтобы отрядили бригаду. Теперь капитализм поставил сельчан в жесткие условия финансовой самостоятельности. Только вот денег нанять рабочих и купить стройматериалы Марьяна пока не накопила.

– В частном доме нужен мужик. Без мужика всё так и будет разваливаться, – ехидно, с усмешкой прокомментировала жидкие потуги подружиться с молотком тётка Зоя. Она не без интереса наблюдала за ней с улицы.

«Чья бы корова…» – хотела сказать уже Марьяна, но осеклась. Как бы то ни было, а её злая соседка – мать Васи. «Вот же послал Бог…» – снова подумала она и снова осеклась. Все, конечно, под Богом ходят, но ведуньи и знахарки, такие, как она и баба Настя, могут ли считать Его своим покровителем?

Она нашла в сарае лист жести и волоком, делая в земле глубокие борозды, потащила на крышу. А как полчаса затаскивала его на чердак, Марьяна вообще вспоминала потом с ужасом. Вся в пыли, паутине, она толклась на месте, не в силах ни повернуться, ни развернуться на тесном чердаке, маясь с этим неловким предметом, как вдруг позади неё что-то хрустнуло. Оглянувшись, она увидела Васю.

Молча, ни слова не говоря, он улыбнулся, взялся за лист и вытащил его на крышу. Нежно коснувшись пальцами рук Марьяны, взял у неё молоток. Марьяна поплыла, как мороженое в жаркий летний день. Румянец загорелся, запионился на щеках, и улыбка нерешительно то появлялась, то исчезала на лице. Он понял её смущение и, не дожидаясь слов, вылез на крышу и начал прибивать лист на место. От ударов вся крыша заходила ходуном, и когда он засадил в жесть шестой гвоздь, стропила под ним надломились.

Василий замер, стараясь не шевелиться. Одно движение – и он рухнет вниз, на стоящую под ним Марьяну.

– Потихоньку отползай в угол. Боюсь, что накрылся твой ремонт медным тазом.

Марьяна шагнула в сторону, и Василий с грохотом полетел вниз вместе со стропилами и обрешеткой дырявой крыши. Сквозь огромную дыру Марьяна увидела, как тётя Зоя, вернувшись из магазина, мечется в поисках сына по двору. Машина его стояла у ворот, а самого и след простыл. Последним вариантом был дом Марьяны. А когда послышался треск и грохот, сердце матери защемило, и она побежала через дорогу.

Марьяна подумала тогда: «Всё. Очередной шанс на примирение потерян».

Так и получилось. Каких только слов не пришлось выслушать.

– Ах ты, змея подколодная, ведьма, чёртово отродье! Ну что тебе от моего сына-то нужно? – выкрикивала она.

– Мама, уймись! Я сам проявил инициативу.

– Околдовала! Заворожила, змея! Я тебя со свету-то сживу, как бабку твою… – вырвалось у неё, и мать Васи моментально прикусила язык, поняв, что прокололась.

Василий взглянул на Марьяну. Боль исказила красивое лицо девушки, и он сразу среагировал, показав ей своё сожаление, и сжал губы, глядя в сторону матери.

– Прости… Прости, Васюнечка… Ну прости…– заныла, вымаливая прощение мать.

– У Марьяны прощение просить нужно, а не у меня!

Но просить прощенья тётка Зоя и не думала. Не было ей дела до Марьянки. Не понимала она, что сыновью любовь вернуть невозможно. Не умещается в сердце Васи её чувство, замешанное на злобе и ненависти к Марьяне.

Подтверждая это, Василий зло посмотрел на мать. Семь лет не было парня дома, и женщина испугалась, что не увидит его ещё столько же.

– Ого! Марьяна, что случилось? Хотя что тут рассказывать: сам вижу, – остановился рядом следователь местного отделения полиции Скороспешкин.

– Да, Федор Геннадьевич. Такие у нас дела…– угрюмо ответила ему Марьяна.

– Где жить-то теперь будешь?

– Мы найдём… – вмешался было Василий, желая показать, что всё под контролем, но Марьяна его остановила.

– Тут на днях видел, как во флигель Дома культуры всякий хлам выносили. А ведь сто лет назад там слуги барские жили. А какая во флигеле печь! Просто загляденье! Думаю, нужно разведать. Пойдем-ка, Марьянка, к директору, поговорим…

Так Марьяна и поселилась во флигеле. Решение было принято спонтанно, малой кровью, без особых затрат для Марьяны, директора Дома культуры и администрации Ольгинки. Вася помогал ей до самого вечера собирать и переносить вещи во флигель. Старый хлам из флигеля выносили рабочие Дома культуры, а Марьяна, наскоро вытирая полы и собирая паутину по углам, населяла углы своим незатейливым скарбом. Своим и бабушкиным.

До самой ночи мыла и пылесосила, стараясь привести ещё один дом в порядок Марьяна. Временный, но теперь её дом…

Когда закончили с переездом, Вася завернул в отчий дом и, окончательно поругавшись с матерью, уехал в город, не оставшись даже на ужин. Романтики не получилось, а он планировал хоть немножко стать ближе к Марьяне, мягко и постепенно завоевать её доверие. Вот только жизнь снова внесла свои коррективы. И вырваться с работы получалось крайне редко. В суде не хватало сотрудников, и его предшественник уволился, оставив гору нерешённых дел.

А Марьяна… Она сама к нему не приедет, если только снова не случится что-то из ряда вон выходящее. Василий даже немножко хотел этого. Испытания сближают быстрее и связывают крепче обычного.

***

Во время переезда Марьяна нашла на чердаке и в чулане очень много интересных вещиц, принадлежавших бабушке. Шкатулку с камнями Марьяна забрала сразу: уж больно красивыми они были, девчонке против них не устоять. А вот остальные вещицы собрала в мешки и вынесла в сарай.

Потом почти каждый день после работы, уставшая или нет, приходила она в сарай и брала из мешка новую заманчивую вещицу и тщательно изучала её, сидя у печи во флигеле. Если б ни Интернет, пожалуй, и опознать бы даже не сумела, для чего все эти вещицы нужны. А ведь она прекрасно помнила, как бабуля брала их в руки и волховала.

Заинтересовавшие Марьяну сначала козье копыто, высушенные куски кожи («Драконьей, что ли?» – смеялась она), связку ключей, покрывшихся зелёно-голубой поволокой, и другие вещицы Марьяна бросила в угол у входа во флигель и благополучно о них забыла.

А вот ступка и пестик (травы растирать) пригодились. У дирижёра сильно болели суставы, и Марьяна, найдя в бабушкиной книге рецепт, захотела сделать для него целебную мазь. Помнится, раньше мазь по этому рецепту в селе имела оглушительный успех. Самый ходовой товар, если можно так сказать, в их ведьминском деле, кроме приворота и сглаза.

Со сглазами бабушка, правда, связываться не любила. Снять – запросто, а вот наложить… Могла поведать, как это дело провернуть, но грех на душу брать сама отказывалась. Как правило, сглаз требует сильной отрицательной энергетики. И если уж собрался человек на такое, то и магия действует лишь как инструмент, направляющий разрушительную силу. Если пышет кто злобой – может и без магии сглазить. А обряд, как считала баба Настя, способен даже остановить злопыхателя. Это действо, а за сделанное нужно отвечать… Порой страх наказания, что на небесах увидят, отпугивал желающих от их злых намерений.

– В наш современный продвинутый век, казалось бы, зачем нужны маги, знахарки да травницы? Медицина-то ого-го! Всё так, да не так. Если раньше знахарки могли беременность определить по внешним признакам в первом триместре, то сейчас и в середине беременности без УЗИ ничего не могут. Ребёночек шевелится? Да ну! Это ж газы! Живот большой? Не смешите, наверняка водянка, – вслух говорила Марьяна, перебирая в воспоминаниях смешные истории подруг, и улыбалась. Иногда у неё было просто чудесное настроение. Особенно, когда она вспоминала беззаботное детство и бабушку. Тогда можно было ненадолго отстраниться от ежедневных проблем.

– А кто ж знает, что ждёт меня завтра. Кто знает…

Проклятое кладбище

Марьяна очень быстро освоилась в Ольгинке после долгого отсутствия. Раньше ей казалось, что эти девять лет будут отделять её от прошлого, как гигантская пропасть, и село надолго останется чужим. Но вот прошёл месяц, другой, и Марьянка словно никуда и не уезжала. Значит, правильный она сделала выбор – вернуться.

Уже несколько раз, наведываясь в старый дом, Марьяна встречала Ульянку. К концу учебы в школе, прямо в последний год перед выпуском, в классе сложилось сразу три влюбленные парочки. Марьяна, наконец, осознала, что любит своего Васю. Лариска, как первая красавица и подруга Марьяны, ухватилась за Яшку: глупого, но наивного сынка богатенького папочки – владельца мясокомбината. А Славка Процик влюбился в Ульяну без памяти!

Вот повезло же парню урвать себе такую завидную пару в селе! Да чтоб – любовь! Да через край! Ульяна относилась к тому типу девочек, что расцветают поздно, но переменами во внешности поражают всех, кто хотя бы некоторое время не наблюдал за этим преображением. Тёти, дяди, односельчане с окраин и парни, раньше не замечавшие Ульянку в упор, неожиданно стали оказывать ей знаки внимания.

А вот Ульяна любила Славку с детского садика. Если было у неё две конфеты, одну она отдавала Славке. Делилась пластилином на уроках труда, помогала с домашкой в школе и оказывала парнишке всевозможные знаки внимания.

Много раз Ульяна и Славка сидели бок о бок за одной партой, и в том, что Ульяна ему помогает, Славка не видел ничего особенного. Ульянка – хороший друг. Только позже, когда девушка расцвела, он вдруг понял, что всё было не просто так. И у неё, и у него. Но всё равно первое время стеснялся проявлять свои чувства. Боялся выпускать их наружу. Драться, хулиганить – пожалуйста, это он первый, а вот любовь… Слишком неожиданно и сложно. Не дорос, видно. Но всё поправимо. Или почти всё. Когда время пришло, с чувствами Славка разобрался и понял, что не может без Ульяны.

Жизнь вокруг пошла богатая. Город почти вплотную подступил. Деревенские видели, как городские живут, и завидовали. Тоже хотелось красиво да богато, а не в отдельной комнатке в доме родителей ютиться.

Что говорить! Негде было жить Славке и Ульянке после свадьбы. Вот и тянул жених с предложением руки и сердца. Приводить жену невесть куда не хотелось. Хотел для своей королевы королевские хоромы. А на них деньги заработать нужно.

В Ольгинке про Славку только и болтали. Рассказывали, что после школы была у него подработка с пацанами. Они на одного хмыря работали, деньги с должников в городе вышибaли. Но деньги всё больше хмырю доставалось, а не пацанам… Так, погулять, в ресторан Ульянку сводить, безделушку подарить, но не более.

И решил Славка податься в наёмники. Ещё в армии он отличился, понравилось парню служить. Даже думал в военное училище поступать. Спасибо бате, на охоту брал, стрелять учил. Но учиться Славке показалось делом долгим и, с точки зрения денег, ненадёжным. А вот на пару месяцев…

– Ульяна, я быстро. Каких-то два месяца. Только заработаю денег на свадьбу и вернусь. Хорошая подработка попалась, денежная. Можно будет и квартиру купить в городе, и свадьбу сыграть…

– Слав, боюсь я. Сердцем чувствую, что не к добру эта твоя подработка. Знаю я, как ты деньги зарабатываешь…– ответила Ульяна, и обрывки этого разговора эхом влетели в распахнутое окно дома, в котором сидела на чемоданах Марьяна, только что вернувшаяся в Ольгинку.

Сказал Славка в деревне, что нашёл работу на вахте и уехал туда, где война, мечтая получить за «службу» вне родины очень длинный доллар.

Ульянке звонил регулярно и расписывал во всех красках, как они заживут в новой городской квартире. Про шубы, про золото и бриллианты… Мёд в уши лил. А Ульянка и верила. Одно ей не нравилось, что в трубку попадали чужие голоса и говорили они на непонятном языке.

– А ты где? За границей? Что за язык такой?

– Почему? Нет. Здесь, недалеко. Просто ребят много понаехало. Гастарбайтеры. Откуда только нет, – оправдывался он.

Только вот через месяц серьёзные люди привезли родителям парня оставшиеся после него вещи. Оказалось, что воевал он не там, где надо, и не за тех, за кого надо. И назывался теперь Славка – предателем…

И родителям горе, и жители восстали против того, чтобы Славкины останки захоронили на местном кладбище. И вот схоронили его тихо за холмом, где крапива хилая да конопля… На пустыре.

А Ульяна не поверила. Ни в предательство, ни в смерть своего любимого. Не могла она поверить, что был он всё это время за сотни километров отсюда и воевал в чужой враждебной армии. И не верила. Смотрела в телефон, ежеминутно ожидая звонка… День, месяц, год. Истончилась вся, одни глаза серые на всё лицо и остались. Все за деревенскую красавицу переживали. И Марьяна. Но как судьбу девичью изменить?

Однажды в торговом центре Марьяне пришлось наблюдать душераздирающую картину: Ульяна с матерью примеряла босоножки. Ульянка обернулась и, заглядевшись на манекен в свадебном платье, будто заметила Славку своего. Пока мать бегала за другой парой туфель, пошла Ульянка к нему, как загипнотизированная.

Шла, ряды платьев рукой задевала, поднимая из омута памяти тот самый день, когда и они со Славкой здесь были. Платье присматривали на свадьбу, мечтали…

Увидела она: стоит спиной к ней парень, платье рассматривает бледно-голубое, нежное-нежное… И так похож на Славку!

Повернулся к ней, и, не поднимая головы, всё ещё рассматривая узоры на платье, произнёс:

– Вот это то, что нужно. Говорю тебе! В нём ты будешь словно короле…– он поднял голову и понял, что ошибся.

– Славка! Славка! Наконец ты вернулся! – завизжала от радости Ульяна.

Подбежавшая мать потеряла дар речи. То же можно было сказать и про молодого человека. Он растерялся и не мог вымолвить ни слова. Совершенно не вовремя рядом появилась его невеста и, обняв жениха за шею, невинным голосом осведомилась, мило улыбнувшись Ульяне:

– А что здесь происходит?

Теперь пришла очередь Ули поразиться. Такого предательства она совсем не ждала… Мать взяла дочь за руку и потащила прочь. Ульяна свернула голову, глядя на парочку: «Почему? Почему Славка предал меня?» – непрерывно шумело в голове девушки. Назревала буря…

Буря и правда началась. Небо затянуло свинцовыми тучами, загремел гром. Сверкнули яркие полосы стрел-разрядов молнии на сочном весеннем небе. Они вторили Ульянке, закатившей неистовую истерику. Всё перемешалось в её голове: правда, ложь, любовь, предательство… Смерть.

– Вот оно, спасение… Она, родимая, всё разрешит…– прошептала Ульяна сама не своя и, вырвавшись из рук матери, бегом из торгового центра – на мост! Было до него рукой подать. Мост в виде дракона, (условного дракона), сидящего на ветке, соединял Ольгинку с новым городским районом. Мать за ней. Парень из отдела свадебных платьев, его невеста, охранники, все побежали, услышав настораживающие слова. Поняли, что Ульянка задумала. Кто-то из прохожих увязался, и так всей оравой бежали, кричали что-то, пытаясь вразумить, утешить, но не могли. Тех тридцати-пятидесяти метров, что отделяли Ульяну от сердобольных да неравнодушных, но таких чужих людей могло оказаться вполне достаточно…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.