протоиерей Константин Пархоменко
Дневник священника. Мысли и записки

© Пархоменко Константин Владимирович, текст, 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

От автора

Перед вами дневник обычного приходского священника. Я служу в Санкт-Петербурге, в городском храме. Совершаю Божественную литургию, духовно окормляю[1] людей, крещу и отпеваю, преподаю детям и взрослым, несу другие послушания моего священноначалия – словом, занимаюсь всем тем, чем занимается любой из 30 тысяч священников Русской Православной Церкви. После службы – по магазинам, потом время для детей: со старшими учить уроки, с младшими играть в куклы и машинки. Жизнь моя не насыщенней и не интересней, чем жизнь других моих собратьев-пастырей, а в отношении мудрости, глубины веры или духовности бóльшая их часть оставит меня далеко позади.

Первые годы моего священства я, как юный муж, не могущий насытиться молодой супругой, просто наслаждался Служением и ничего из увиденного и пережитого не записывал. Потом поймал себя на мысли, что был свидетелем множества потрясающих историй, что многое из услышанного, прочитанного, понятого как-то отозвалось в душе… И все это забылось.

И тогда я решил записывать все, что покажется интересным и важным. Так родились эти записи.

Почему я позволил себе огласить некоторые беседы, случаи, ситуации, поведанные мне? В этом отношении я руководствуюсь словами Писания: «Тайну цареву прилично хранить, а о делах Божиих объявлять похвально» (Тов. 12:7).

Не рассказать о чудесах Божиих, пусть даже личных, мне кажется не совсем честным. Всем поведать и прославить Бога!

Нередко в пастырской деятельности бывают случаи, когда прихожане, рассказывая о чем-то, просят, чтобы это осталось «между нами». Эту просьбу я всегда выполняю. Рассказов о том, о чем просили хранить тайну, в этой книге (как и в других) вы не найдете.

Очень часто я ловлю себя на мысли, что обычный человек совершенно не представляет себе настоящей, подлинной жизни священника. А мы, священники, обычно мало говорим о своем служении. Это происходит потому, что наше общение с людьми часто происходит на духовническом уровне, то есть на уровне доверительно-исповедальном. Нельзя разглашать поведанное тебе в полутьме храма, перед Крестом и Евангелием. Отсюда и вырабатывающаяся у батюшек привычка помалкивать о своем служении или отмахиваться: ну служим, Богу молимся, да что тут говорить…

Признаться, и мне нелегко было решиться записывать что-то, относящееся к моему духовничеству. Я много раз тщательно просматривал свои записки, чтобы исключить нарушение тайны исповеди или не выдать чьих-то личных секретов. Кажется, мне это удалось.

Мне показалось, что то, что я писал на память для себя, может оказаться интересным, полезным и другим. А главное, вы сможете приоткрыть для себя внутренний мир человека, предстоящего у престола и ежедневно исполняющего свои пастырские обязанности.

Когда я подумал, что мои записки, мой дневник может оформиться в книгу, мне захотелось назвать ее так: «Бог есть!»

Да, есть! И Он в нашем мире, в нас с вами, действует самым активным и видимым образом, и вы об этом сейчас прочитаете. То, что Бог есть, открыл я еще подростком и потом только укреплялся в этой мысли. Настоящим клондайком, подарившим мне множество золотых самородков – знаков присутствия Божия, – явилось мое священническое служение. До того как я стал священником, я и думать не мог, что Бог так зримо, так ощутимо участвует в наших судьбах, что Он, как мать, нежен и заботлив с нами, как отец, терпелив и мудр.

Но я видел и испытал это сам! Я общался со множеством людей, которые рассказывали мне удивительные вещи. Я лично пережил то, о чем только читал в книгах. Например, что такое благодать Божия, когда ты переживаешь состояния, которые можно описать только выдохом: «Рай», – или что такое на практике бесовские нападения и страхования…

Пастырское служение, которое во многом состоит из общения с людьми, дает много поводов улыбнуться. Уверяю вас, моя улыбка добрая, я никогда не смеюсь над людьми и, приводя какие-то курьезные случаи, скорее умиляюсь простоте и непосредственности моих героев. Юмор – великая вещь. Известно, что диавол хочет, чтобы мы не смеялись; он хочет убедить нас, что все в мире трагично и безвыходно. Но Бог учит нас иначе относиться ко всему происходящему: улыбнуться, спокойно предать себя в Руки Божии и продолжать смиренно и охотно нести свой крест.

Старый протодиакон…

– Лысый, как коленка, – смеялся старенький отец протодиакон и поглаживал свою голову, действительно лысую, как бильярдный шар.

Он вообще весь был лысый, ничего не росло и на лице. Но отец протодиакон не унывал. Был весел, общителен, любил ходить в гости, не дурак был выпить, хотя ему было под 80, знал массу интересных историй и охотно их рассказывал. С ним и самим вечно приключались курьезные истории, достойные пера Лескова.

Вот и сейчас он, смеясь, рассказывал, как его вчера… обокрали. Был в епархии, а дома осталась старуха-экономка. Она помогала отцу протодиакону прибраться, готовила поесть. Хорошая старушка была, но абсолютно глухая. И вот, переделав все свои дела, она легла подремать.

Стандартная однокомнатная хрущевка, первый этаж. Воры стучали, желая выяснить, есть ли кто в квартире, – соседи слышали. Потом, удостоверившись, что никого нет, выставили окно (в 1990 году воры особенно не церемонились). Залезли в квартиру – и остолбенели: старушка лежит. Присмотрелись: сопит ровно. Похлопали над головой в ладоши – не реагирует. Ну, воры и обчистили квартиру, утащив все мало-мальски ценное. И ушли. Приходит отец протодиакон. А тут и старушка проснулась. Идет к нему и рапортует:

– За ваше отсутствие никаких происшествий не случилось…

Отец Анатолий (так звали нашего героя) входит в комнату и застывает. А за плечом его разинув рот стоит старушка. Все выворочено и разбросано…

Всю войну отец Анатолий прошел в звании рядового. Был и ранен, и контужен. После войны решил посвятить свою жизнь служению Богу, тем более что с детства был верующим, обладал прекрасным голосом. Вернулся в Пермь, прислуживал у владыки и через какое-то время был рукоположен и направлен в деревню. На приходе отец диакон совершенно очаровал старушек статностью и приветливостью.

Общительный отец диакон близко сошелся с местным батюшкой, молодым человеком (едва за 20). Батюшка был хрупким, застенчивым и смиренным. Служили они исправно. Диакон грохотал своим голосом, так что дребезжали стекла в старых киотах, батюшка возглашал тенором. Потом батюшка читал по старинной книге проповедь, а бабушки, усевшись на лавки, стоявшие у стен и покрытые ковриками, связанными из лоскутков ткани, вздыхали и крестились:

– Спаси ж тя, Господи.

Иногда в храм заходил местный уполномоченный. Исподлобья все осматривал, втягивая ноздрями воздух, совался за перегородку, в подсобку:

– Кто разрешил чайник греть?

– Дак бабушкам после службы чайку…

– Я вас закрою за несоблюдение пожарной безопасности! – грозил он.

Куда там закроет: все знали, что послабление вере вышло во время войны. Сам товарищ Сталин разрешил открывать церкви и даже открыл в Москве и Ленинграде семинарии. Куда тут уполномоченному закрыть храм.

Бабушки любили батюшку и приносили ему гостинцы. А чем порадовать священника? Вареньем. Вот и носили ему варенье. Одна принесет баночку, другая… Священник варенье не ел, матушка его ела мало, а детей не было. Варенье ставили в кладовку. Складывали да складывали и обнаружили, что места больше нет.

А оно уже и засахарилось. Что делать? Выбрасывать? Жалко. Поделился священник с кем-то своими мыслями, а тот человек говорит:

– Батюшка, а давайте я вам самогонный аппарат достану. Так вы это варенье перегоните в самогонку.

Так и сделали.

Получилось две большие бутыли крепчайшего самогона. Но что варенье никто не ел, так и самогон никто не пьет. Там же, в кладовке, эти бутыли и стояли.

Однажды пришел в гости диакон. После службы он всегда заходил пообедать к батюшке в гости. Помогал матушке накрыть стол да приметил в кладовке какие-то бутыли:

– А это что?

– А это самогонка, – отвечает матушка.

– Как же, так много?.. – опешил диакон.

– Да мы варенье перегнали.

Подумал диакон, пожевал губами – и решительно:

– А можно попробовать?

– Пожалуйста, отец диакон, пробуйте, лишь бы на здоровье.

Отлил диакон себе немного, взял в рот, посмаковал. Просиял:

– Отличная самогонка! Можно я себе накапаю стаканчик?

– Да Бога ради.

Налил себе стакан да перед обедом и выпил. Так и повелось. Идут обедать – диакон сразу нырк в кладовку и наливает себе стаканчик самогонки. И закусывает там щами или чем придется. Поспит часок у батюшки в соседней комнате и домой идет.

В день Преображения Господня людей в церкви было особенно много. Бабушки несли в корзинах фрукты, после освящения щедро отсыпали батюшке крепких садовых яблок, делились медом и ягодами. После службы, когда все требы окончились, батюшка с диаконом взялись нести все домой, а двое старушек – им помогать.

Ну, пришли к батюшке домой, выгрузили фрукты, собрались было уходить и тут смотрят, как диакон нырнул в кладовку и там что-то булькает. Показался со стаканом в руке. Глаза блестят от предвкушения удовольствия.

– Что это, отченька?

– Это? – задумался диакон… – Это святая вода. Завсегда люблю после службы стаканчик святой воды выпить.

– Отец Анатолий, иди сюда, помоги! – кричит батюшка с улицы.

Отец Анатолий выпил, хрустнул яблоком и вышел.

– Что мы там с батюшкой делали, не помню, – рассказывает он, – но слышим вдруг: грохот и крик. Баба, одна из тех, что пришла, заголосила. Мы в дом. Одна старушка лежит как мертвая, другая над ней голосит. Главное, на минуту вышел… Ну, бабы, везде нос свой сунут.

Оказывается, как только отец диакон вышел, старушки тоже решили «святой водички» попить. Налили стакан, да одна его в рот и опрокинула. Как будто расплавленное олово в рот попало. Помутилось в глазах, перехватило дыхание. Еще бы, 70-градусный самогон. Она и упала. А вторая думала, что померла подруга, испугалась и ну кричать.

Привели бабушек в чувство, накормили обедом, наказали молчать, да куда там. Все понимали, что скоро последняя собака в деревне будет знать, что у батюшки огромные бутыли с самогонкой и что из-за них чуть не померла его прихожанка.

Батюшка был очень сердит на диакона. Когда стемнело, он выкатил по очереди эти бутыли, перекатил через дорогу и опрокинул над канавой. Диакон умолял:

– Отец, не переводи, это грех…

Но священник был непреклонен. За первой отправилась вторая бутыль, самогон потек по канаве, над улицами поплыл характерный запах.

А на рассвете на улице раздались крики. Батюшка выглянул в окно. Местные мужики бежали к небольшому озеру. Батюшка поспешил за ними. В озере, лениво шевеля плавниками, у самой поверхности плавала рыба. Когда пытались взять эту рыбу, она даже не сопротивлялась, лишь лениво поворачивалась на другой бок.

– Что с ней? – недоумевали мужики.

Батюшка задумчиво теребил бороду. Он знал, что рыба попросту… пьяная.

…Зимой 47-го гайки начали закручивать. Видимо, в Кремле поняли, что народ слишком расслабился. Опять начались аресты… Однажды, постом, вызвали диакона. Местный чекист, тыкая фронтовику, показал папку:

– Тут достаточно, чтобы тебя засадить надолго. Эх, жалко, расстрел отменили… Но можно поступить иначе. Ты будешь нам рассказывать. О попе вашем, о прихожанах: кто что говорит и т. д.

Подумал диакон – и махнул рукой:

– Ладно! Согласен.

Чекист аж привстал от удивления: вот так удача!

– Чтобы через неделю был отчет.

Диакон наморщил лоб:

– Сейчас службы у нас. Да я вообще не шибко-то писать. Я вот что: две недели буду наблюдать и спрашивать. Потом, после Пасхи, – к вам, и все расскажу.

Чекист подумал:

– Хорошо, пусть две недели. Но смотри мне!

После Пасхи диакон сидел в том же самом кабинете и улыбался:

– Я передумал.

– Как передумал?

– Да так. Не могу я ни про кого ничего докладывать…

Чекист выкатил глаза, впервые встречаясь с такой наглостью:

– Так ты и не собирался?..

– Если честно, то и не собирался.

– Зачем же ты, контра недобитая, голову нам морочил?..

– Так хотел послужить. Такие службы: Страстная, Пасха. Как же церковь без службы оставлять?.. Поголосить-то было надо…

…Бороду и волосы на голове отцу диакону вырвали на допросах. Он держался молодцом, никого не оговорил, получил максимальный срок. После смерти вождя народов вернулся в епархию. Владыка назначил диакона на новое место. А к прежнему батюшке, уже поосанившемуся за эти-то годы протоиерею, диакон приезжал в гости.

Волосы так и не отросли, а впереди была еще большая жизнь.

– Ты, батюшка, – обращался он к моему духовнику, к которому часто заходил чаевничать, – плесни еще на полпальца настоечки: я сейчас такое расскажу…

…

Я никогда в жизни не думал, что свяжу свою жизнь с Церковью. Я был неверующим школьником, пионером и комсомольцем. Был даже секретарем комсомольской организации и шокировал весь педсовет тем, что пригласил в школу, в актовый зал, «настоящего попа». В конце 80-х это уже было можно, но все равно было странно: священника приглашала… комсомольская организация школы. Но к тому времени я уже уверовал.

Я много думал, что явилось причиной того, что я, насмешливо относившийся к Церкви и брезговавший даже переступить порог храма, где «ветхие старухи в клубах кадильного дыма гнусаво тянут псалмы», вдруг уверовал. Я думаю, тому были две причины. Первая – Новый Завет, который я взял в руки.

Мой отец журналист. И вот весной 1988 года перед приближающимся Тысячелетием Крещения Руси ему было дано редакционное задание взять интервью у местного владыки. И епископ подарил отцу карманного формата Евангелие, выпущенное на папиросной бумаге какой-то заграничной миссией. Помню, как папа принес эту книжечку домой и я впервые взял ее в руки. Я начал читать, и как будто в душе открыли какие-то форточки, окна. Я глотал свежий воздух Слова Божия и не мог насытиться. Ничего прекрасней и мудрее я в жизни не читал.

И второе – это беседы с одной верующей пожилой женщиной. Можете себе представить, что эта деревенская женщина в конце XX века НЕ УМЕЛА писать! Но она имела такую большую веру, она рассказывала о таких дивных действиях Божиих, что это просто перевернуло меня.

После прочитанного Нового Завета, после общения с этой женщиной я совершенно точно понял, что прикоснулся к какой-то огромной, неведомой мне реальности. С колотящимся от страха сердцем после этого я переступил порог храма.

С тех пор в храм захаживал. На двадцать минут, на полчаса. Покупал и ставил свечи. А потом уходил. Я все не мог подступиться к настоящей церковной жизни.

В 1989 году мы с моим отцом гуляли по городу. Увидели какой-то митинг, подошли ближе. Это был типичный перестроечный митинг, которые в то время возникали везде. Говорились правильные вещи, звучали такие слова, как «гласность», «демократизация», «возрождение русской культуры». Среди выступавших был священник. Он обратился к собравшимся примерно с такими словами: «Вот мы много и правильно тут говорим о возрождении того, что утеряли за годы советской власти. Но нужно не только говорить, а и делать. И начать можно с малого, с того, что по силам, что на расстоянии вытянутой руки. Вот недавно Церкви передали храм на кладбище в центре города. Вы знаете эти страшные загаженные руины (горожане устроили из развалин храма туалет. – Свящ. К. П.). И теперь мы своими силами пытаемся восстановить храм Божий. Что толку от всей этой нашей говорильни, если мы не попытаемся сделать то, что реально можем сделать. А мы можем засучить рукава и прийти в храм и помочь в его восстановлении».

Эти слова запали мне в душу. Через несколько дней, вернувшись из школы домой, я поехал на кладбище. Я пришел в храм и предложил свою помощь. Так меня приняли в рабочее братство.

С того времени почти каждый день я ехал в храм, чтобы потрудиться. Я надевал настоящую тяжелую телогрейку, сапоги, какие-то брезентовые штаны и трудился вместе с другими рабочими. Это было удивительно: я делал самую грязную работу, к которой в прежней жизни не привык, но воспринималась она как священная. И не только нами, рабочими. Так к нашей строительной работе относились и окружающие (а может быть, и нет, но мне тогда так казалось). Бабушки приносили нам, рабочим, вкусные теплые пирожки и сладкий чай в термосе, прихожане подходили и говорили добрые слова, симпатичные девушки, забежавшие в храм поставить свечку перед зачетом, поглядывали на нас с интересом. И храм в прямом смысле восставал из небытия.

Тогда же я в первый раз исповедался и причастился.

Как-то, когда я уже был священником, меня попросили написать в детский журнал о первой Пасхе в моей жизни.

Журнал этот так и не вышел, а очерк – вот он, сохранился.

Моя первая Пасха

Первую Пасху я встречал в 1989 году.

И, как ни странно, она запомнилась больше других, хотя ничем особенным не выделялась.

В другие годы и в другие Пасхи было много куличей, яиц, вкусной снеди, море подарков, много шума, суеты…

Когда я учился в Духовной Семинарии, мы под Пасхальное утро ходили на старинное кладбище Лавры. Там ставили зажженные свечи на всех могилах и, разбредясь по кладбищу, пели: Христос воскресе из мертвых… И сердце переполнялось совершенно особым чувством: казалось, что с благодарностью нам к этому празднику присоединяются и все погребенные на кладбище.

А другие Пасхи были в Казанском кафедральном соборе в Петербурге. С нами в храме стояла коляска с любимым ребенком. И когда мы подносили младенца к причастию, малышка щурилась от яркого света.

Пасхи Троицкого Измайловского собора, в котором я теперь служу, – на полной самоотдаче.

Но первая моя Пасха была другой.

Я помогал в восстановлении Успенского храма, который находился на старинном пермском кладбище. В свободное от учебы в школе время приходил в храм, надевал телогрейку, испачканные цементом штаны, которые, казалось, могли стоять, огромные солдатские сапоги – и начинал работать. Вернее, я выполнял «послушания» рабочих: привезти воду, замесить раствор, что-то выкопать и т. д.

И вот – Пасха. И меня родители отпускают на ночную службу. Впервые! На всю ночь!

Попил чаю с сухарями. Надел белую выглаженную рубашку. На троллейбусе поехал в храм. Со мной в десять вечера усталые горожане, что спешат домой, и старушки, которые едут туда же, куда и я.

Выхожу. В глубине кладбища сверкают огни – там храм! Вступаю на кладбище. И сразу, ободряя, – береза, на которой белеет табличка-указатель (это я несколько дней назад ее прибил): «Храм Успения Божией Матери». Немного боязно. Настоятель рассказывал, как в прежние времена молодежь специально собиралась в пасхальную ночь у храмов, чтобы побезобразничать, пообижать верующих. Секундный страх прогнал решительным: я с Богом, и Он от всего плохого убережет!

Храм. Знакомые. Здороваюсь сдержанно: целоваться еще нельзя, еще страстные дни. За руку здороваюсь с по-праздничному нарядными рабочими, с достоинством киваю знакомым женщинам-церковницам.

А далее праздничное богослужение, которое запомнилось как пир благодати и радости. Крестный ход, первый в моей жизни, который я воспринял с такой силой, как будто это был на самом деле ход в ночи Мироносиц ко гробу, как будто злые стражники нас могут не впустить ко Христу. А когда священник провозгласил: «Слава Святей, Единосущней, Животворящей и Нераздельней Троице…» – у меня мороз пошел по коже.

Сама служба мучительно тесная, такая тесная, что сам себя чувствуешь членом огромного организма – Тела Христова. Качнутся прихожане в одну сторону – и я с ними. Поднять руку, чтобы перекреститься, – роскошь.

Я нюхал красную свечку, которую держал в руках, она пахла по-особому. Сорвал голос, крича: «ВОИСТИНУ ВОСКРЕСЕ!» Сильно устали ноги.

После богослужения разговлялись. Батюшки – у себя, чем-то священным. Я – с рабочими.

С нами женщины, сотрудницы храма, среди которых одна – очень красивая монахиня лет тридцати. Отец Димитрий, старенький священник, похожий на св. Николая Чудотворца (только у о. Дм. поменьше борода), пришел с ней христосоваться, дал ей яичко и стал целоваться. А она никому не давала себя поцеловать.

Монахиня – строго, отворачиваясь:

– Батюшка, мне нельзя так христосоваться.

Он, настойчиво пытаясь ее поцеловать:

– Матушка, в Пасху целоваться можно даже монахам.

Разговлялись яйцами, пасхой, куличами, тортом и кагором.

Народ в храме спал на полу на каких-то тюфяках, кто-то тихо беседовал о духовных вещах.

Я вышел на улицу. Светлело небо. Чудесно пахло весной, зеленью, сладкими куличами, и пели соловьи. Этот запах и пение птиц звучат во мне, как будто это было вчера.

И еще… звук трамвая на повороте. Это был первый утренний трамвай. На нем я доехал домой. Стал целовать спящих родителей, предлагать им христосоваться. А потом, утомившись, и сам лег спать.

Моя Семинария. Поступление

Духовная жизнь не зависит от чудес. Есть чудеса или их нет, это никак не должно сказываться на нашей вере. И уж тем более нельзя в связи с происходящими в нашей жизни чудесами заключать, что нас как-то особенно любит Бог или что мы более духовны, чем другие. По мысли Святых Отцов, чудеса как раз часто свидетельствуют о другом. Они не свидетельствуют о высокой вере, а являются поддержкой немощным в вере людям. Это жест любви Божией, который поддерживает, укрепляет унывающего человека, говорит ему: не робей, оставь колебания, Я – здесь.

Вспомним хотя бы чудо воскрешения Лазаря. Спаситель воскрешает Лазаря не потому, что это был Его друг, даже не потому, что Лазарь был хорошим человеком и хорошо было бы ему прожить еще лет двадцать-тридцать. Христос воскрешает Лазаря в перспективе Собственной Смерти. Воскрешает Лазаря, давая людям знак: Он – владыка над жизнью и смертью. Он «имеет власть отдать ее и имеет власть опять принять ее» (ср. Ин. 10, 18).

Не будь этого чуда, как и других удостоверений Его силы и любви, сложно сказать, что стало бы дальше с Апостолами, соприкоснувшимися со страшной реальностью Его Страстей и Смерти…

В самые драматичные моменты истории, когда человек готов поколебаться и начать тонуть, Господь приходит на помощь и дает знак: держись, Я тут.

Страшный 1917 год… Государь отрекся от престола. Как жить русскому человеку? И Господь в этот же день, день отречения, посылает людям икону: Божия Матерь «Державная». Богоматерь держит скипетр и державу, знаки императорской власти. Это знак, что теперь она становится Царицей и Заступницей народа русского.

Большевики убивают священников, посягают на храмы, и в те же страшные 1917–1919 годы по всей Руси идет массовое чудо обновления икон. Прежде потускневшие, почти черные доски просветляются, и лики на них начинают сиять огнем и переливаться многоцветьем красок. Вся небесная рать, чьи лики просветляются и украшаются, – на стороне гонимой Русской Церкви…

Очень, очень часто мы можем сказать, что, когда происходит чудо, оно происходит именно потому, что через это чудо Господь дает нам, маловерным, знать о Своем присутствии.

Много чудес и таких вот знаков было и у меня. Что никак, в свете вышесказанного, нельзя отнести к моим духовным заслугам, а скорее к моей немощной вере и милующей меня любви Божией.

Мое поступление в Духовную Семинарию предварялось рядом странных событий. Как будто два мира, Божий и демонический, боролись за меня. Кстати сказать, когда я впоследствии беседовал с моими сокурсниками, многие рассказывали о том же самом впечатлении: какое-то активное и злое противодействие и угрозы… Вместе с тем и знаки любви Божией, знаки поддержки. Силы ада не хотели нас, вчерашних советских ребят, пускать в Духовную Семинарию.

Примерно за полгода до поступления в Семинарию у меня стала болеть левая нога. Может быть, это можно сравнить с тем, как ноют суставы. Мне казалось, что воспалилась кость. Это была сильная боль. Весь день все было нормально, нога не давала о себе знать. Но к вечеру появлялась и нарастала боль. Я просыпался и, обливаясь потом, лежал, сжав ногу. Около 4-5 утра боль постепенно стихала, и я мог забыться сном.

Все это настолько изматывало, что я ждал вечера, как пытки. Я молился, причащался, но боль не уходила. Я прошел всех врачей, у меня брали пункцию, ставили иголки, кололи уколы и проч., но пользы было ноль.

Однажды мой духовник, отец Виктор, совершал крещение на дому. Я помогал ему. Мы крестили юношу, который уходил в армию. Вместе с ним молились его крестные, была и еще одна женщина, которая в службе не участвовала, только наблюдала. Потом, когда мы все вместе пили чай, эта женщина сказала моему духовнику: «Я знаю, что вы к этому относитесь отрицательно, но хочу сказать вот что. На вашем юноше сильная порча. Хотите, поможем снять. Я сама заговариваю, знаю сильных людей».

Может быть, кому-то покажется это странным, но на Урале, особенно в деревнях и селах, такие вещи, как колдовство, заговоры и проч., очень распространены.

Церковь называет порчу суеверием. Это так. Слишком много нездорового интереса и спекуляций с этим явлением мы, к сожалению, видим. Но Церковь не отрицает такого явления, как демоническое воздействие на человека. Никто не будет спорить, что злые духи могут на людей нападать. Это и искушения, и какие-то неприятные происшествия, и даже болезни… Все это действительно может иметь место, конечно, в той мере, в которой это попускает Господь.

…Отец Виктор покачал головой.

Вместо «снятия порчи» он совершил надо мной Таинство церковного исцеления – Соборование. После Соборования несколько дней боль была ощутимо меньше, но потом вернулась.

Мои мучения усугубляла мысль, что я не смогу быть священником, ибо это большая нагрузка на ноги. Со слезами я думал: как же я смогу стоять во время богослужений, продолжающихся по нескольку часов, если у меня такая нога? Мой отец, кстати, винил в таинственной болезни именно церковные службы, которые я к тому времени усердно посещал. Я, не зная причины, был склонен ему верить.

– Подожди поступать в Семинарию, поступи, поучись в университете, потом, когда поправишься, будем думать о Семинарии, – говорил мне мой отец, и я серьезно размышлял над его словами.

Так мучительно тянулось весеннее и летнее время 1991 года, года моего поступления в Семинарию.

…Примерно в июне мы с моим духовником ехали причащать умирающую старушку. Ее дом находился на краю города, и добраться туда можно было на трамвае. Перегоны между остановками были большими. Старый трамвай набирал скорость и, трясясь и бренча всеми своими сочленениями, колесами и еще чем-то, несся от остановки к остановке.

Мы дождались своего номера. Подошел трамвай, состоящий из трех вагонов (тогда одно время такие ходили). Я хотел сесть в центральный вагон, чтобы меньше трясло, но духовник повел к последнему. Мы вошли в последний вагон и сели у самой последней двери. Начали беседовать и не заметили, как приехали.

То, что это наша остановка, сообразили, лишь когда объявили следующую остановку и стали закрывать двери. В то время у трамваев в Перми были двери, которые закрывались, как дверь купе. И вот дверь, закрываясь, поползла, а мы кинулись в эту щель. Мой батюшка выскочил, а меня дверь прихлопнула за ступню. Я упал, а трамвай поехал. Я потащился следом, по путям, по утрамбованному гравию. Отец Виктор бросился вслед за трамваем. Он бежал, и кричал, и махал руками, чтобы вагоновожатый остановился, но тот ничего не видел. Я не был ему виден (я был как раз за последним вагоном), а моего батюшку водитель, видимо, воспринимал просто как опоздавшего пассажира, с которыми, как известно, на общественном транспорте не церемонятся.

Но, увидев, что бегущий человек все не отстает, вагоновожатый понял наконец, что что-то стряслось. Он остановил трамвай и открыл двери. Тут моя нога освободилась. А потом двери закрылись и трамвай уехал. Водитель, видимо, перенервничав, даже не сообразил, что нужно как-то помочь человеку, которого он протащил на скорости целый километр.

Я встал. Отец Виктор, белый как мел, схватил меня и ощупывал: все ли цело?.. Я чувствовал себя нормально, только голова кружилась и ноги были какими-то ватными. Металлический браслет моих часов на левом запястье стерся. Куртка на спине и брюки оказались протертыми до дыр.

Мы возблагодарили Господа за чудесное спасение и отправились на требу. У постели умирающей старушки сидела ее старенькая сестра. Мой батюшка гробовым голосом объявил:

– Нужны йод и валерьянка.

– Что такое? – встревожились старушки.

– Только что моего псаломщика зацепил и протащил за собой трамвай…

Сестра умирающей и сама умирающая старушка вскочили и засуетились вокруг нас. Принесли йод, валерьянку, напоили нас горячим чаем с вареньем. Потом отец Виктор торжественно совершил исповедь и Причастие. Опасность, которой мы милостью Божией избежали, всех сплотила и как-то мобилизовала. Старушка, еще полтора часа назад готовившаяся отдать Богу душу, чувствовала себя хорошо. Сидела вместе с нами, провожала до дверей и желала всяческих благ.

Потом мы с отцом Виктором размышляли: какое чудо, что мы вошли и вышли в последнюю дверь последнего вагона. Из девяти дверей мы выбрали ту (на ней настоял батюшка), которая оказалась наименее опасной. Страшно подумать, что было бы, если бы мы вошли в другую дверь и меня затянуло под трамвай.

Мы помолчали и вдруг почувствовали холодок. Мы поняли: какая-то злая сила пытается мне помешать поехать в Семинарию. Так много было этих знаков… Нога, теперь вот трамвай. Да еще нет вызова из Семинарии. Каждый вечер бежал к почтовому ящику… но пусто.

И вдруг, буквально за десять дней до экзаменов в Семинарию, – вызов: «Вы допущены к приемным испытаниям в Ленинградскую Духовную Семинарию…» Значит, Богу все-таки угодно, чтобы я поступал?

За несколько дней до отъезда в Ленинград я, как обычно, вечером вернулся из храма домой. По пути от автобусной остановки к дому я повстречал маленького дворового мальчика лет девяти. Он как раз искал меня.

– Смотри, какую штуку я нашел в земле, – сказал он и протянул мне старинную металлическую иконочку Божией Матери, испачканную в земле.

Это был образ Богородицы «Умиление», ставший очень популярным после прославления преп. Серафима Саровского в 1903 году (он молился перед этой иконой). Тогда такие иконочки штамповались тысячами, и все паломники Дивеева их приобретали на память. Откуда она в Перми, эта почти столетняя иконочка? И почему была обретена именно в этот день?

Я подержал на ладони металлический образ, на котором был оттиснут Лик Пречистой, и вернул мальчику. Но тот не взял:

– Костя, это тебе…

В то время, гуляя по вечерам с собакой, я рассказывал дворовым ребятам разные интересные истории из Библии, из жизни святых. Весь дом знал, что я собираюсь поступать в Духовную Семинарию, и с духовными вопросами ко мне подходили даже взрослые. Вот один из моих юных слушателей и отдал мне свою находку.

Для меня эта иконочка была тем более знаковым явлением, что именно икону «Умиление» я получил в день знакомства от моего духовника. С этой иконы началось мое воцерковление, вхождение в алтарь… И вот Пресвятая Богородица дает еще один знак.

Знак, что надо поступать! И ничего не бояться!

Солнечный теплый день 19 августа. Преображение Господне. Мы служим с моим батюшкой в храме, где он настоятель. Это центральный храм города Перми, только что переданный верующим, – Феодосиевская церковь. Через два месяца о. Виктора сместят из этого храма. Подлого завхоза, которого отец Виктор вытащил из запоя и деградации и вернул к жизни, подкупил обещаниями радужных перспектив один пронырливый протоиерей. Вместе они сфабриковали дело и обвинили о. Виктора в различных махинациях. Подкупили «свидетелей». Отца Виктора сослали в дальний приход – восстанавливать из руин храм в селе. Настоятелем стал протоиерей-проныра. Через месяц он вышвырнул завхоза, и тот, никому не нужный… приполз с покаянием к отцу Виктору. И тот принял покаявшегося блудного сына, руками которого был смещен с настоятельства в центральном городском храме и оболган в прессе на весь город.

Но это будет потом. А сейчас – золотой свет струится сквозь окна, играет бликами на коврах алтаря, на золоте богослужебных сосудов, на облачениях. Пахнет ладаном и… фруктами. Их в изобилии принесли люди в этот день в храм. Я читаю Апостол.

Во время Литургии в алтарь тихонько ныряет завхоз (тот самый) и что-то шепчет батюшке. Мой духовник меняется в лице. Потом говорит нам, что в Москве произошел переворот, Горбачев отстранен от власти.

Я ни о чем таком не думаю. Мне не до политики: дома уже лежат билеты на самолет, который в три часа дня берет курс на Ленинград.

После службы мы едем домой на «Запорожце» завхоза (того самого завхоза), сидим за столом. Едем наконец в аэропорт.

Через 2 часа я в Ленинграде, но так как разница между Пермью и Ленинградом 2 часа, я оказался в том же самом времени, в которое вылетел. Три часа дня.

Автобус до метро, потом блуждание по метро. Сел не на ту ветку, запутался в переходах, пассажиры бегут, путаются в советах, куда мне ехать… Приехал на станцию метро «Площадь Александра Невского» я через 2 часа.

Митрополичий парк (до революции этот парк принадлежал митрополиту, сейчас с митрополитом парк никак не связан), канал; от всего этого веет спокойствием и уютом. А вот и огромный корпус Духовной Семинарии. Захожу с чемоданом, робко поднимаюсь на несколько ступенек до вахтера. На стенах – картины со сценами из Священного Писания; вахтер – пожилой и строгий усатый человек, похожий на старорежимного швейцара.

– Что вам угодно?

– Простите, я приехал учиться.

– Вы здесь учитесь?..

– Пока нет…

– Значит, приехал не учиться, а поступать.

Объяснил мне, как пройти наверх, где найти помощника Инспектора.

Взбираюсь вверх, как на Голгофу. С тяжелым чемоданом, на пределе сил, на 4-й этаж. Стучусь в комнаты помощника Инспектора. Им оказался Александр Васильевич Маркидонов. Один из интеллигентнейших людей, каких я знал.

Александр Васильевич поселил меня в комнату, сказал, что скоро начинается ужин и что я уже сегодня могу спуститься на ужин и присоединиться к трапезе – она для всех абитуриентов бесплатна. А пока, если желаю, могу пройти в храм, где начинается богослужение.

Я зашел в храм. Было вечернее богослужение. Прекрасно тихо пели. Сквозь цветные витражи в виде крестов лился вечерний свет. Паркет храма был весь расцвечен этими крестами, ложившимися на пол цветными пятнами.

Я сделал три земных поклона перед чудотворной иконой Божией Матери «Знамение» – святыней академического храма, а потом три земных поклона перед миловидной Казанской иконой Божией Матери. После этого встал в сторонке и от всего сердца благодарил Господа за счастье добраться сюда и быть здесь.

После ужина я вышел в город. Везде суета, стихийные митинги, на Дворцовой площади – люди с флагами, много молодежи. По сравнению с Пермью люди здесь казались раскрепощенными и свободными.

От этого бурления людей, от множества машин, от красоты, которая в Петербурге обрушивается на тебя отовсюду, закружилась голова. Пошел обратно, в Семинарию. В парке на все голоса пели птицы. Уже приезжали старшие семинаристы и в своих комнатах праздновали встречу. Слышалось чоканье стаканов, взрывы хохота.

…Поступление было напряженным. Заходишь в профессорскую, а там за зеленым столом целая комиссия. И такие регалии, которых и не видел. Маститые старцы с большими лбами и седыми бородами, блеск драгоценных крестов на груди. От всего этого впадешь в священный трепет. Очень трудно собраться. Но начинался экзамен мудро. Чтобы успокоить абитуриента и помочь ему справиться с волнением, когда ты заходил, тебе объявляли: «Пройдите к книге и прочитайте». На аналое – большая книга. Псалтирь. Ты должен прочитать отрывок. Отрывок, правда, был заковыристый, и по тому, как справлялся с ним абитуриент, было сразу видно, свободно ли он читает по-церковнославянски или нет.

Потом «гоняют» по богословским вопросам, спрашивают по Священному Писанию. Затем проверяют знание молитв наизусть.

Кроме большого количества молитв нужно знать тропари и кондаки Двунадесятых праздников (то есть главных двенадцати).

– Ну-ка, расскажите нам тропарь и кондак Рождества Христова.

И это было маленьким чудом… Большинство абитуриентов «срезались» именно на этих тропарях и кондаках. Нелегко было вот так, навскидку, особенно если волнуешься, вспомнить тропарь и кондак того или иного праздника. Но я ответил без запинки, блестяще. А все потому, что за несколько месяцев до поступления мой духовник, отец Виктор, подарил мне большую икону Рождества Христова. И каждый вечер я молился перед этой иконой именно о поступлении. И пел тропарь и кондак этой иконе, а именно тропарь и кондак Рождеству.

Старцы меня поблагодарили и отпустили.

В другой день мы сдавали пение. В третий день писали изложение с элементами сочинения. Нам зачитывали притчу из Евангелия, и мы должны были написать, какой нравственный смысл можно вынести из притчи и как это применимо конкретно к нашей жизни.

Ребята поступали разные. Были аккуратненькие и чистенькие поповские сынки, были вчерашние хиппи, много было людей с высшим, а то и двумя высшими образованиями. Был один немолодой человек, который пытался поступить в… восьмой раз. Он опять не поступил. Поступил через два года, то есть на десятый раз. Сейчас он священник в пригороде Санкт-Петербурга.

Гуляю однажды по Митрополичьему парку. Смотрю: на скамейке в тени деревьев сидит один из абитуриентов. Вместе с ним мы сдавали вступительные экзамены. Я подошел и сел рядом. Он покосился на меня, а потом говорит загадочно:

– Вот как бывает: иногда ты победишь грех, иногда грех победит тебя.

Сижу, думаю над этими словами. А мой сосед подытоживает:

– В этот раз грех победил меня! – и с этими словами достает пачку сигарет и закуривает.

Этот юноша поступил, и мы проучились с ним несколько месяцев вместе, на одном курсе. Потом он стал хватать двойки и понял, что учиться не может. Все попытки нагнать учебу были безрезультатны. Тогда этот студент вообще перестал ходить на занятия. А потом перестал ходить и в храм, на молитву и на службы. Так прошла неделя или даже больше… Последний день пребывания его в стенах нашей духовной школы был таким: идет Воскресная литургия. Все в храме, а наш студент, голый по пояс, плещется у умывальника. Подходит онемевший от такой наглости помощник Инспектора. Смотрит, потом говорит:

– Боюсь, у вас будут большие проблемы.

Наш герой не спеша умывается, вытирает лицо, потом поднимает голову, смотрит пристально на помощника и говорит:

– А вы не бойтесь.

И вот экзамены сданы. Осталось несколько дней до объявления результатов. Учебная комиссия обрабатывает данные и готовит списки поступивших. И тут Господь дарит мне подарок – бесплатную поездку на Валаам.

А получил я эту поездку так. Среди поступавших был один священник. Только поступал он не как мы, в Семинарию, а в Академию. До этого он как раз окончил Духовную Семинарию в Москве и при этом так «прославился», что о поступлении в Московскую Духовную Академию нечего было и думать. Батюшка этот, высокий, бородатый, торжественный, всегда и везде ходил в подряснике и с крестом. Он был великим обличителем пороков. Однажды я шел с ним по городу, и к каждой девушке, встречавшейся нам на пути с сигаретой, этот батюшка подходил, отбирал у нее сигарету, затаптывал и проводил разъяснительную беседу:

– Ты же будущая мать! Ты же губишь себя и будущее чадо свое. А заодно и свою бессмертную душу…

Репутацию юродивого этот батюшка приобрел с первого дня своего обучения в Московской Духовной Семинарии. В день поступления для всех новопоступивших проводили экскурсию по Троице-Сергиевой Лавре. И вот, лобзая очередную икону, этот юноша (тогда еще, конечно, не священник) задел головой огромную лампаду, и все из нее на него вылилось. Весь в елее, стекающем с головы, этот студент воскликнул:

– Братья! Это знак! Бог избрал и помазал меня.

Многое в поведении этого батюшки шло вразрез с общепринятыми правилами поведения, и его отовсюду гнали. Про его «чудотворства» и юродства рассказывали истории, вошедшие в золотой фонд преданий Московской Семинарии. Но прихожане его любили. И подарили батюшке путевку на Валаам. А тут как раз на эти дни выпадают какие-то дополнительные вступительные испытания в Академию. Зная почти наверняка, что его не примут (и действительно, его за чудачества не приняли), этот священник все же решил на остров не ехать и подарил путевку мне.

Теплоход, плеск темной ладожской воды – и три дня изумительного путешествия. Я впитывал все, что вижу, что чувствую, как сухая губка. Страшные развалины монастырских храмов, корпусов, оскверненные святыни (так было в 1991-м, сейчас, конечно, все отреставрировано и Валаам преобразился). И все это человеческое бесчиние соседствует с божественной лепотой: корабельные сосны, медовый запах смолы. …Вместе со мной в каюте ехал один священник, более того, целый игумен. Но был он… в элегантной белой рубашке и брюках, а не в рясе с крестом. Я спросил батюшку:

– Как же так? Вы ведь могли послужить молебен, провести с людьми беседу, исповедовать, окормлять… А никто и не знает, что вы священник.

Игумен улыбнулся:

– Милый юный друг. Я хочу просто отдохнуть от людей. Спокойно помолиться, подумать о своем. Стоит надеть рясу – и покоя ни минуты не будет…

Я был принципиально не согласен, а сегодня… согласен. Необходимо уединяться. Помните, что и Христос, Который был куда как востребован людьми, уединялся, чтобы побыть одному, чтобы помолиться. Пиджак и брюки для игумена стали той кельею, в которую он, находясь посреди людей, уединился для молитвы и размышлений.

На Валааме я познакомился с внуком отца Павла Флоренского, богослова, которого я к тому времени уже читал и достаточно хорошо знал. В то время его внук – отец Андроник – был игуменом Валаамского монастыря. А потом мы с моим спутником, батюшкой в штатском, под плеск волн говорили о богословии Флоренского и спорили: нужно его причислять к лику святых или нет. Я считал, что стоит, как новомученика. Отец игумен парировал:

– Прославление в лике святых автоматически делает авторитетными и труды человека, по сути, его сочинения становятся святоотеческой литературой. А в богословии отца Павла есть еретические мысли.

И вот теплоход причалил к пристани Ленинграда. На трамвае, потом метро, спешу в свою (а может, не свою?) Семинарию. У вахты списки. И среди других – моя фамилия. Поступил!

А через два дня, 1 сентября, – Божественная литургия. От волнения, от усталости у меня закружилась голова, и я почувствовал, что теряю сознание. Схватился за икону. Это была икона, как сегодня помню, святого Апостола Иоанна Богослова. Он меня и поддержал. Черные пятна перед глазами постепенно рассеялись, и я пришел в себя.

А через несколько дней нога, которая мучила меня болями, прошла совершенно. Боль становилась все меньше и меньше, и числу к 10 сентября исчезла окончательно. Лукавый отступил. До времени.

И наступил новый большой и важный период моей жизни: 8 лет учебы в Семинарии и Академии.

Стукач

Годы, проведенные нами в институте, университете, навсегда останутся золотым фондом нашей памяти. Ты еще полон сил, надежд, будущее неопределенно и прекрасно…

Было такое время и у меня: четыре года в Духовной Семинарии и четыре года в Духовной Академии. Со школьной скамьи – на восемь лет в стены Ленинградской, а потом Санкт-Петербургской духовной школы…

Потом, в 1999-м, когда окончил Академию и был рукоположен в сан диакона, началась новая жизнь. А через год стал священником и настоятелем… Потом переведен в Свято-Троицкий Измайловский собор, где служу и поныне.

И вот сейчас, когда Господь «вернул» меня в Духовную Семинарию, правда, уже в статусе преподавателя, я хожу по коридорам, молюсь в академическом храме. И узнаю… На тех же местах иконы, так же зычно и нестройно распеваются за дверьми классов семинаристы – урок пения; тот же щебет птиц в Митрополичьем парке, окружающем Семинарию.

Самое удивительное: те же запахи. Запах кислых щей в дни Великого поста из трапезной, аромат старых фолиантов, когда проходишь мимо библиотеки, запах ладана и паркетной мастики, когда входишь в храм.

Мысленно возвращаюсь в 1990-е, в дни своей учебы в Семинарии и Академии.

Есть моменты грустные, есть веселые. Прошу отнестись к моим рассказам с добрым юмором и не делать никаких далеко идущих выводов, мало ли что в жизни бывает…

Итак, я учусь на первом курсе Семинарии.

Февраль месяц. Наша комната в общежитии. Мы все и вся друг о друге уже знаем и сдружились. Нас в комнате 9 человек. В 7.30, по удару колокола, мы вскакиваем, а попробуй не вскочить, когда следом за ударом колокола по комнатам идет помощник Инспектора (надзиратель за поведением) и тех, кто еще в постели, записывает в блокнотик. В 8 молитва. В 8.25 завтрак, с 9 и до 14.30 занятия.

Потом обед и свободное время до 18 часов.

Кто-то лежит на кровати и что-то вполголоса зубрит, другой наш сокурсник, прижав к уху, слушает транзисторный приемник, третий (это украинец Мариан, сын известного протоиерея и чемпион Украины по армрестлингу) пыхтит, бросает вверх и ловит двухпудовую гирю.

– Мариан, ты достал! Вся комната пóтом пропахла! – кричит с кровати другой наш брат. Это Андрей, самый взбалмошный и «нестандартный» наш сокурсник.

Андрей в Семинарию пришел из армии, где был сержантом и поднаторел в воспитании молодежи. В первый день, когда мы устраивались в комнате, он ввел правила нашего совместного жительства. Одно из них – никакой личной еды: «Только попробуйте кроить!» Все присланное из дома выкладывается «в общак» – на подоконник.

Нас, салаг, Андрей не очень уважает, считает своим долгом постоянно воспитывать. Уважает только Мариана, бывшего десантника, у которого на память о десантуре на груди сделана татуировка с группой крови, и Володю, тихого студента, который тоже прошел армию и который по возрасту сильно старше всех нас. Володя прошел трудную жизненную историю до поступления в Семинарию, он молчалив и погружен в себя и в книжки.

– Эй, Мариан, – продолжает Андрей подначивать, – сейчас подушкой кину…

– Чего?.. – Мариан шутя замахивается гирей…

Девять человек, и все замечательны по-своему. Мы уже привыкли к трудным богослужениям, к многочасовым стояниям, к зубрежке, и у нас выработался условный рефлекс: на удар колокола вскакивать и куда-то бежать.

К февралю месяцу в нашей комнате в воздухе повисло напряжение. Еще с осени мы замечали странную вещь: некоторые наши задумки и предприятия становились известны помощнику Инспектора. Например, собрались мы по какому-нибудь поводу распить бутылку вина. Только сели и откупорили… дверь распахивается, и на пороге помощник Инспектора. Как узнал?.. У нас было подозрение, что он мысли наши читает. Кто-то выдвинул «теорию флюидов». Согласно этой теории, помощник Инспектора сенсорно настроен на волну ловить нарушителей. Вот он и барражирует в их поиске по коридорам и спальням. Как только человек собирается нарушить дисциплинарный режим, он, волнуясь, как бы не поймали, неосознанно посылает импульс. И его мысли улавливаются помощником Инспектора. А если нарушителей несколько и собрались они вместе, то волны они излучают ого-го!

Действительно, бдительность инспекторов и их мастерство вылавливать нарушителей казались сверхъестественными.

Но потом мы пришли к более прозаическому объяснению. Классный руководитель (сейчас игумен Николай (Парамонов), наместник Свято-Сергиевой Приморской пустыни в г. Стрельна, под Петербургом) нас предупредил, что в каждой комнате у нас есть… стукач.

Это было справедливо для многих комнат, и мы где знали, а где догадывались, кто может быть осведомителем инспекции.

Но нам было невозможно представить, что стукач есть и среди нас… Кто он?

Поздний вечер, после отбоя. Мы невесело лежим в кроватях. В последнее время мы перестали собираться вместе и праздновать, стараемся не откровенничать, потому что Инспектор знает даже то, о чем мы говорили.

Вдруг Андрей садится на кровать:

– Я вычислю эту с… Давайте, братья, мыслить логично.

И Андрей начинает вслух:

– Это Володя!.. Хотя нет. Он в армии служил и не такой, как вы, маменькины сынки.

– Может, Мариан?..

Мариан единственный из нас спит и в эту минуту громко храпит.

– Нет, у него ума не хватит стучать.

– Может, Д.?

Д. (сейчас известный в Петербурге игумен) со своей кровати, обидчиво:

– А может, это ты сам?..

Андрей:

– Ладно, с тобой разберемся позже. Может, это Леша?

Алексей (сейчас священник в Петербурге), крупный, красивый парень, отличающийся некоторой нервной неуравновешенностью, вскакивает:

– Да ты че! Я тебе сейчас врежу!

– Ладно, ладно, пошутил. Это не Леша. У него тоже мозгов для этого маловато.

Успокоившийся было Алексей опять вскакивает:

– Ну, все!..

Через несколько минут, когда потасовка прекратилась и ребята, отмутузив друг друга подушками, успокоились, расследование продолжается.

– Может, это Костя? – Речь идет обо мне.

Андрей загибает пальцы и перечисляет аргументы «за»:

– Не дурак, не очень сближается с коллективом, недавно снизили поведение, может, хочет выслужиться и поэтому стучит?

Так разобрали всех. Вдруг открывается дверь и на пороге – помощник Инспектора с фонариком:

– Быстро спать!

Он светит на каждую кровать и смотрит, все ли на месте. (Не ночевать в Семинарии – преступление, карающееся немедленным исключением. Поймать такого человека – удачная добыча для помощника Инспектора.)

Все на месте, и помощник, еще раз грозно наказав, чтобы мы молчали, уходит.

Проходит несколько минут. Сна нет. Я решаюсь прогуляться до туалета – благо это целое путешествие. До туалета метров 100, он находится в конце длинного коридора рекреации. Лампы в рекреации потушены, горит одна из десяти, так что я то ныряю в длинную темноту, то вхожу в полосу света.

Возвращаюсь из туалета назад и встречаю помощника Инспектора. Он обошел все комнаты в общежитии и возвращался в свою каморку – так мы называли его маленький кабинет.

Помощник Инспектора оглядел меня строго, но ничего не сказал: ходить в туалет после отбоя не приветствовалось, но и не запрещалось. J

И тут я, поравнявшись с ним, заговорил:

– Простите, могу я выяснить один вопрос по поводу снижения мне оценки за поведение?

Здесь на минуту отступлю и сообщу некоторые сведения, которые помогут вам лучше ориентироваться в нашей семинарской ситуации.

Едва ли не самым важным, а скорее всего самым, в Семинарии и Академии является поведение студента. Если ты плохо учишься, даже на тройки, тебя могут терпеть, но терпеть тебя никто не будет, если ты нарушаешь дисциплину.

При поступлении у тебя по умолчанию за поведение стоит пятерка. Каждое нарушение снижает эту оценку на балл. Опоздал на богослужение – минус один балл. Проспал молитву – минус балл. Много, очень много нарушений, за которые тебе снижают поведение. Твоя пятерка по поведению превращается в четверку, потом в тройку. Потом, если ты еще раз попадался на нарушении, могли смилостивиться и снизить еще на полбалла, дав шанс продолжать учебу, а могли снизить до двойки. Двойка по поведению означала исключение из Семинарии и Академии за «несоответствие духу Духовных школ», как формулировалось в приказах об отчислении.

Были «страшные» проступки, за которые исключали немедленно. За драку, за то, что тебя поймали нетрезвым, за неявку в общежитие к отбою, за пропуск занятий, за отказ подчиниться требованию помощника Инспектора, за пропуск богослужений и др.

Каждый месяц вывешивались длинные списки семинаристов и студентов Академии, которым за что-то снизили балл по поведению. Многих исключали. На нашем курсе Семинарии было 35 поступивших. В конце учебного года осталось 24. Треть была отчислена.

Начальствовал над дисциплиной Инспектор. Ему подчинялись помощники Инспектора, которых было несколько человек, и они, меняясь, постоянно дежурили и следили за поведением семинаристов.

Были среди помощников Инспектора добрые и порядочные люди. Но встречались странные и жестокие типы.

И вот я останавливаюсь поговорить с помощником Инспектора. Я пытаюсь разобраться, за что мне снизили балл по поведению. А моя вина была в следующем. Я на несколько минут опоздал на очередное богослужение (все семинаристы и студенты Академии поделены на группы – они называются череды – и несут попеременно службу в академическом храме). В начале богослужения присутствующих проверяют по списку и ставят отсутствующим «нб». Мне было поставлено «нб», но, когда я появился на службе и объяснил ситуацию, мое объяснение записали на обороте листочка, на котором отмечали присутствующих и отсутствующих. В качестве епитимьи уставщик (священник, отвечающий за порядок богослужения) предписал мне еще и завтра, с другой группой, посетить богослужение. Я помолился сегодня во искупление своего опоздания, пришел на службу на следующий день и думал, что инцидент на этом исчерпан. Однако на воспитательском совещании (оно снижает баллы по поведению) никто не посмотрел на оборот листочка с моими объяснениями; всем, у кого стояло «нб», автоматически снизили поведение на балл.

Помощник меня выслушал. Задал несколько уточняющих вопросов, записал в блокнот.

Во время нашего разговора мимо прошел наш правдолюбец Андрей. Увидев меня, разговаривающего с помощником, он сделал кое-какие выводы, замедлил шаг и, поравнявшись с нами, выразительно хмыкнул.

Когда через две минуты Андрей возвращался, мы все еще с помощником Инспектора разговаривали.

Когда я зашел в комнату, там стояла звенящая тишина. Андрей уже рассказал о своем открытии. Я, по его словам, как потом мне передавали его рассказ, побежал сразу же докладывать помощнику о расследовании, которое было предпринято в комнате.

Я прошел к своей кровати и лег. Все лежали и сосредоточенно сопели. Вдруг Андрей вскочил и, задрожав всем телом, схватил подушку:

– Бей гада!

Я его оттолкнул. Никто за Андреем не последовал, и он, что-то поворчав, через некоторое время заснул.

Наши с ним отношения испортились вконец. Андрей не разговаривал со мною, не реагировал на мои слова, объявил самый натуральный бойкот. Моя вина для него была совершенно очевидна. Другие ребята не придали его рассказу никакого значения, хотя все-таки со мной были осторожны.

Прошла неделя или чуть больше. Наступил вечер Прощеного воскресенья накануне Великого поста. В храме была умилительная служба. Андрей на службу не пошел принципиально. Он был готов, чтобы его обнаружили в комнате, готов был на снижение поведения, но «идти лицемерить» он отказался. Мотивировал Андрей это тем, что все будут целоваться: ненавистная инспекция, стукачи с «нормальными пацанами». Он «в этом шоу» участвовать не хотел. Господь смилостивился над Андреем, и его в комнате не обнаружили. Вообще в тот вечер почему-то по комнатам не ходили (а так все время проверяли – на службе ли мы). Может быть, Инспекция решила хоть в вечер Прощеного воскресенья побыть доброй?..

И вот богослужение закончилось. Мы нацеловались друг с другом, простили все обиды, примирились. Дышалось легко. Из храма мы пошли на ужин, а потом поднимаемся в свои комнаты. Захожу. Подогнув под себя ноги, на кровати сидит Андрей и читает книжку.

Я думаю, что у него мне тоже надо попросить прощения, нехорошо как-то получается – вступать в Пост непримиренными.

Делаю земной поклон и говорю:

– Андрей, прости меня Христа ради, чем обидел.

Это была последняя капля. Смотрю: он поднял голову, а глаза горят. Лицо бледное, закусил губу и мелко дрожит. И вдруг с криком «НЕНАВИЖУ!» прыжком с кровати бросается на меня.

Схватились, упали на пол.

Слышу, Мариан крикнул кому-то:

– Держи дверь.

Это для того, чтобы никто не зашел и нас не увидел, – тогда вылетели бы из Семинарии мы оба мгновенно.

…За ним была армия и возраст – 21, к моим 17 счастливым дополнением были разряды в восточных единоборствах. Натиск был сокрушительным, но я провел несколько приемов, которых Андрей не ожидал. Через две минуты все было кончено. Андрей лежал на полу, а его рука захвачена и вывернута. Я медленно дожимал руку, ожидая, когда он попросит пощады. Он хрипел от злости и боли и был готов умереть, но не был готов просить пощады.

А я боялся отпустить, потому что он был непредсказуем. Мог опять кинуться на меня.

Ребята окружили нас и расцепили. Андрей, глотая слезы, кинулся из комнаты.

Мариан, всегда лаконичный и однозначный в своих богословских заключениях, сказал:

– Дывись: не пошел на службу, вот бис в него и вошел.

…Потом мы с Андреем подружились. Он стал одним из самых близких моих друзей. Мариан сейчас священник на Украине, Андрей был протодиаконом в Таллине. Потом он диаконское служение оставил и сейчас работает там же психологом. А жена его стала крестной нашей дочери Ульяны.

Да, а к вопросу о стукаче. Оказалось, что как раз в нашей комнате стукача не было. Нас подслушивал студент второго курса, троечник и нарушитель, живший за стенкой. В одном месте стена была фанерная, и он как-то приспособился слушать, о чем мы говорим и что затеваем. А потом бежал и докладывал начальству. Таким образом он хотел удержаться в Семинарии. И ведь удержался…

Куда катимся?..

Каждый вечер в семинарском храме совершается общая вечерняя молитва. В храме совершенно темно, лишь поблескивают лампады и свечи. В эти полчаса молитвы ты можешь высказать Богу все, что наболело. Можно поплакать, погрустить по дому, по родным. Твоих слез в темноте никто не увидит. А потом выходишь из храма – и опять на людях, опять нет возможности уединиться.

Послушав чтеца, читающего вечерние молитвы по молитвослову (какие обычно мы с вами читаем), все опускаются на колени и поют молитвы, обращенные к Божией Матери, к святым.

В конце утренней и вечерней молитв кто-то из семинаристов произносит проповедь. Вечером, особенно если зима, проповедник вещает в темноте. То, что в темноте, даже лучше, считается, что таковым повезло. Многие конфузятся и пугаются наполненного ироничными бурсаками храма, поэтому рады, что ни они никого не видят, ни их никто не видит.

И для семинаристов, стоящих в храме, это развлечение.

– Ну, посмотрим, чего ты нам такое скажешь… – хмыкают студенты Академии, когда робкий семинарист говорит первую или вторую в своей жизни проповедь.

Если проповедник затягивает (говорит больше 4–5 минут), то тут, то там начинают вызывающе кашлять: заканчивай, дескать, хватит на сегодня.

Проповеди записываются и потом разбираются с преподавателем гомилетики (это такая наука об искусстве проповеди).

Эта история произошла, когда я был на 3-м курсе Семинарии.

Был зимний вечер. Днем 4-й курс Академии – для нас, семинаристов, недосягаемая высота – досрочно сдал сложный экзамен. Ну и на радостях прямо в аудитории устроили праздник.

Законы для всех общие, но на поведение 3-го и 4-го курсов Академии Инспекция смотрит лояльней: они столько претерпели, что можно им позволить больше, чем другим.

И вот академисты празднуют. Выпили, конечно.

А тут колокол на вечернюю молитву. А не пойти нельзя – это уже карается даже для академистов. Ладно, отложили тарелки и решили устроить молитвенный перерыв.

Пришли, встали сзади и начали кашлять и балаганить. Идет молитва. Всем, кто в храме, очень неприятно то, что происходит, но делать замечание брату – значит выставить себя святошей, что тоже не очень-то говорит в твою пользу. А академисту 4-го курса и вовсе замечание делать невозможно. Субординация не позволяет.

Ладно, потерпели. Чтец закончил читать молитвы, и все опустились на колени и запели. А академисты не унимаются, начинают гнать молитву, поют в темпе. Спешат закончить, чтобы вернуться к столу. Один раз всех сбили, второй раз храм замолк, когда песнопение превратилось в скороговорку…

Молитва закончилась. У всех жуткий осадок. Как назло, не было в храме и помощника Инспектора, чтобы навел порядок. Кураж удался!

Вышел и что-то тихо пробубнил очередной проповедник. Академисты сзади кашляли с начала его проповеди. Проповедник скомканно закончил и сказал:

– Аминь.

Все хором, особенно, перекрикивая всех, академисты:

– Спаси Господи!

И уже готовы хлынуть из храма, как вдруг… раздается чей-то голос.

Это ваш покорный слуга, автор этих строк, в конце проповеди поднялся на амвон и, как только проповедник ушел, обратился к собравшимся:

– Братья и сестры! Я отниму у вас лишь те несколько минут, что вы сейчас отняли у Бога.

Э-э! Народ притормозил и повернулся. Все всматривались в темноту. Такое «окончание» молитвы не предусматривалось. Это становилось интересным.

Я продолжал:

– Все мы знаем слова Священного Писания: «Проклят всякий, делающий дело Божие с небрежением». И вот сейчас некоторые высказали крайнюю степень небрежности и хамства по отношению к Богу…

– Э-э, чё такое, кто это там! – возмутились академисты. – Эй, включите свет!

Они хотели увидеть наглеца воочию, но никто свет не включил.

– …Мы станем священнослужителями, пойдем к людям и будем учить их благоговению. А сами имеем его? Сегодня молитву – этот разговор с Богом – мы превратили в развлечение, в балаган. Давайте, когда сейчас пойдем по своим комнатам, в сердцах своих будем просить у Бога прощения за сегодняшнюю молитву. Аминь.

– Спаси Господи! – выдохнул темный храм, в котором светились лишь несколько лампад и глаза полутора сотен ребят.

Я сошел с амвона вниз и встал среди семинаристов.

Народ начал выходить из храма. Собирались маленькие группы и обсуждали происшедшее. Академисты вмиг протрезвели и уже не спешили к столу. Они дышали яростью и желанием наказать наглеца. Но сначала его нужно было разыскать.

Все, кто знал, кто именно говорил обличительную проповедь, прикинулись, будто не знают. Но академисты развили бурную деятельность, и уже не помню как, но минут через 15 они меня «вычислили».

Я поднялся в общежитие, прошел в нашу комнату. Там уже, развалясь на стульях, по-хозяйски расположились несколько обиженных четверокурсников.

Надо пояснить, что в то время состав студентов Академии был другим, нежели сейчас. Это были здоровенные и не всегда особо умные хлопцы с Украины и из Молдавии. Если они к 1993 году, в котором происходили описанные события, проучились уже 8 лет, то поступили они в Семинарию в 84-м – 85-м, то есть в советские годы. Это начиная с 89-го – начала 90-х в Семинарию и Академию пошли ребята с высшим образованием, да и в Молдавии и на Украине открыли много своих духовных учебных заведений. А в советское время людей с высшим образованием в Семинарию не принимали (требование КГБ). Это были поповские сынки, и высшее духовное образование открывало им возможность получить хороший приход, сделать церковную карьеру. По правде говоря, они были очень даже неплохие ребята, но я бы не сказал, что простые и предсказуемые.

– Ты вообще кто такой, чтобы вякать?.. – спросил один по фамилии Кипибеда. – Как ты посмел на академистов катить?

– Я сказал то, что думаю. Вы безобразно себя вели…

– Не, ну куда катимся! Да раньше семинарист рта на Академию раскрыть не мог. А что сейчас? Кто вас понабрал?.. Знаешь, что мы с тобой сделаем?

Академисты стали совещаться, как меня наказать. Вопрос стоял почти гамлетовский: бить или не бить.

За меня стояли семинаристы и академисты помладше. Но четвертый курс был возмущен весь!

Один академист начал объяснять:

– Тут принцип важен, порядок: младшие не должны рта раскрывать на старших. Пусть мы неправы, так помолись про себя и по нашим делам не поступай, а поступай правильно. А ты туда же – расшатывать устои. Помнишь, как Горбачев сказал: не раскачивай лодку, в которой сидишь. Вот ты будешь в Академии, а тебе семинарист нахамит. Это нормально? Нет, брат, так оставлять это нельзя…

Спор и обсуждение моего поступка длились около часа. Кто-то уходил, приходил. Чашу весов в мою пользу склонил благочестивый академист Михаил Дячина (ныне епископ Тихвинский и Лодейнопольский Мстислав). Он был еще на третьем курсе, но происходил из очень известного и влиятельного на Украине священнического рода. В общем, это был человек, мнение которого и для четверокурсников кое-что значило.

– Я за Костю, – сказал Михаил. – Кто против него, тот будет против меня.

На мою сторону встало еще несколько известных студентов Академии. И четверокурсники отступили:

– Ладно. Смотри только у нас…

Уходя, один бормотал:

– Куда катимся?..

P. S. Как-то рассказал своим студентам-семинаристам эту историю, а они:

– Так это с вами было?.. Мы слышали, нам старшие ребята рассказывали, что такой случай когда-то был…

Вот так формируется предание наших духовных школ. J

И еще одно послесловие.

Я учился на четвертом курсе Академии и жил в городе. На утреннюю и вечернюю молитвы я мог не приходить. Но вот как-то пришел пораньше, и как раз начиналась молитва. Я встал смиренно в конце храма, у колонны. Храм наполнялся, входили семинаристы, студенты Академии. Они прикладывались к иконам и вставали на свои места: часто студент стоит на одном и том же месте. Вдруг ко мне подошел хмурый верзила-семинарист:

– Посторонись, здесь я стою.

И я про себя подумал: «Боже мой, куда катимся?..» J

Самая первая проповедь

Кстати, о проповедях. Я чуть выше упомянул о том, что каждый семинарист должен в порядке очередности говорить на утренних и вечерних молитвах проповедь. Это страшно. На самом деле страшно, особенно в первый раз, особенно когда перед тобой не пара десятков благочестивых старушек, которые на все скажут: «Спаси Господи», – а море глаз студентов, которые старше тебя по учебе и, несомненно, умнее. И ты читаешь в их глазах отнюдь не благочестивое внимание, а неприкрытую иронию. Твоя проповедь может обернуться конфузом, а то и позором, и потом ты будешь с этими ребятами продолжать учиться и общаться… Согласитесь, не совсем уютно.

Недавно, перебирая старые бумаги, нашел листочек, на котором записал свою первую проповедь. Сколько их было с тех пор… Но вот – проповедь самая первая, «официальная», от 1993 года, когда я был студентом 3-го курса Семинарии и получил благословение проповедовать с амвона, от лица Церкви.

Если вы думаете, что это так легко – сказать проповедь, вы ошибаетесь. Я тренировался так: придумывал тему и шел гулять в Митрополичий парк, который окружает Семинарию и Академию. Пятнадцать минут я себе брал, чтобы обдумать тему и сложить в голове схему, а потом вслух произносил проповедь. Деревьям и кустам, речке Монастырке, что течет возле Семинарии… Так я делал несколько раз в неделю на протяжении ряда лет. Добивался, чтобы речь лилась плавно, между смысловыми отрезками были логические связки, чтобы в проповеди присутствовал назидательный смысл, чтобы даже пауза «работала» на меня. Демосфен, известный греческий оратор, брал в рот камешки и произносил речь на краю обрыва, перед бушующим морем, стараясь перекрыть своим голосом шум волн, разбивающихся о берег. Чтобы не повредить зубы, я брал в рот пластмассовые пуговицы и тоже добивался хорошей артикуляции и внятного произношения.

Словом, научиться говорить проповедь не так легко, как кажется многим. На самом деле я этому и сегодня в той мере, к какой стремлюсь, не научился.

Знаете, кто для меня лучший проповедник из современных? Святейший Патриарх Кирилл. Почитайте или послушайте его проповеди. «Одаренный человек», – говорят многие. Слово одаренный здесь неверно. Оно подразумевает, что владыке Кириллу все пришло само, в силу его одаренности. Ничего само собой не приходит! Я, слушая владыку Кирилла, знаю, чего ему это стоило, мысленно вижу работу его ума, вижу, где он может повернуть речь в одно, а где в другое место. Десятилетия кропотливейшей работы над словом – вот исток и причина его ладных, гладких, уносящих мысль в превыспренняя проповедей и выступлений.

А вот моя первая проповедь.

Проповедь на память святых Зинаиды и Филонилы

Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!

Дорогие отцы, братья и сестры!

Однажды преподобный Серафим Саровский предложил усердствовавшему в духовной жизни человеку обратить внимание на 12-й член Символа Веры: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущаго века».

Этим указанием преподобный Серафим устремляет сердца всех верующих и чтущих Святую Церковь к новой жизни. Воскресение мертвых уже отчасти достигнуто во Христе. Также и «жизнь будущаго века» нам дано вкушать уже на этой земле.

Жизнь с Богом, по учению преподобного Серафима как яркого выразителя святоотеческой традиции, – это жизнь нового века (по-гречески эона), жизнь в Духе Святом.

И в лице многих святых мы видим их жизнь как начало чего-то нового, как начаток той жизни, что будет в грядущем. Они – воплощенная и исполнившаяся икона, реальное преображение, совершившееся в твари. И первый шаг к этому преображению, к которому призваны все мы, – ощутить, что Бог рядом с нами, почувствовать, что все наши радости и печали пронизаны Божественным присутствием, Его участием в нашей судьбе. И тогда каждый день станет для нас событием, новой ступенькой в духовном пути. Тогда каждый наш день, начиная хотя бы с сегодняшнего понедельника, будет нести радость встречи с Богом.

И для этого необязательно делать какие-то колоссальные усилия. Мы просто должны доверчиво открыть перед Богом двери наших сердец, мы с радостью должны делать все, что в этот момент жизни от нас требуется. Мы должны попытаться стать подобными окнам нашего храма, этим крестообразным цветным витражам, которые всегда, радуя нас, распинают холодный свет мира образом Креста.

Современный протестантский богослов Пауль Тиллих, комментируя слова Апостола Павла: «Ибо во Христе Иисусе ничего не значит ни обрезание, ни необрезание, а новая тварь», – писал, что именно это творение Богом «новой твари» здесь и теперь, каждую секунду, есть подлинная цель и смысл нашей жизни.

В этом отношении глубоко промыслителен путь двух святых, память которых сегодня празднуется: Зинаиды и Филонилы.

Они были охвачены, как повествуется в житии, любовью к Господу и желанием исполнять Его святую волю. Две простые девушки не поддались общему настрою апокалиптических чаяний II века и продолжали то служение, на которое их определил Господь в их бытность еще язычницами: они лечили людей.

И их земное служение является воистину началом Небесного пути, потому что и по своей блаженной смерти они продолжают чудеса исцелений.

Их жизненный путь, как и пути сотен других святых, показывает, что нам для реализации себя как христиан нужны не поиски удобных спасительных путей, а честное и радостное служение там, куда нас поставил Господь, там, где мы оказались в данный момент.

И тогда каждая минута будет нести нам радость соработничества Богу, и мы уже здесь, на земле, среди суеты и плеска житейских волн, сможем вкусить сладость Царства Небесного.

Аминь.

24 октября 1993 года

Оставим пока разговор о Семинарии. Из середины 90-х перенесемся на 10 лет вперед. Я уже священник, у меня жена и двое детей. Я служу в городском храме. Это великолепный белоснежный собор с голубыми куполами. Я очень люблю его и ни капли не сомневаюсь, что попал сюда по воле Божией. В моем случае это именно так и не иначе, случайность исключена…

А дело в том, что впервые я попал в Санкт-Петербург, тогда еще в Ленинград, в 1990 году. Мы с родителями отправились сюда на неделю в туристическую поездку. Я был очарован этим городом, сразу влюбился в него. Однажды мы ехали по городу с группой на экскурсионном автобусе, и гид попросил водителя остановиться. Машина встала возле величественного, когда-то белого, а сейчас уже скорее серого храма.

Окна храма кое-где были выбиты, стены были «расписаны» похабными надписями, сам он был каким-то жалким и оскверненным. Гид сказал:

– Вот это Троицкий собор, построенный в 1835 году для Измайловского полка, героического полка российской армии. Два дня назад, ночью, группа каких-то гопников повыбивала стекла и изгадила стены. Был бы это мой ребенок – оторвал бы руки.

Гид помолчал. Потом продолжил:

– Этот собор только что передали Ленинградской епархии, и сейчас тут появится церковная община и храм начнут восстанавливать.

– И службы будут? – спросил кто-то из нашей группы.

– Конечно, будут. Может, не сразу, не в ближайшие дни, но если вы через какое-то время приедете в Ленинград, вы сможете прийти сюда на самую настоящую службу.

Я в то время уже сделал свой выбор: хотел на следующий год поступить в Семинарию, а пока пономарил в одном из храмов Перми. И на меня величественный, но поруганный собор произвел такое огромное впечатление, что я стал горячо молиться: «Господи, умоляю Тебя, я так хочу служить здесь! Приведи меня сюда».

Это притом что я не собирался оставаться навсегда в Петербурге; меня ждали в Пермской епархии, и я твердо хотел после Семинарии вернуться именно туда. Но, как говорят французы, хочешь рассмешить Бога – расскажи ему о своих планах. Или по-русски: человек предполагает, а Бог располагает.

После Семинарии я поступил в Академию. Потом женился на петербурженке. Потом меня пригласили в Казанский кафедральный собор чтецом. Потом я был рукоположен в священный сан и направлен на свой первый приход, в поселок близ Репино.

Я и думать забыл про горячую свою молитву о служении в Свято-Троицком Измайловском соборе. Служил себе в поселке, пил свежее молоко, принесенное бабушками-прихожанками, гулял с детьми по проселочной дороге до сельмага и был счастлив. И вот однажды, зимним днем 2001 года, – телеграмма: «Указом Высокопреосвященнейшего митрополита Владимира Вы переводитесь на служение в Свято-Троицкий Измайловский собор».

И я стоял как громом пораженный с этой телеграммой в руке и вспоминал свою юношескую молитву.

И вот я здесь, в моем любимом соборе. Теперь я штатный священник этого храма. Целый день общаюсь с прихожанами, совершаю богослужения, веду занятия с детьми в воскресной школе и провожу богословские беседы для взрослых. В другие дни преподаю в разных местах, готовлю передачи на радио, разрываюсь между делами церковными и семейными. У меня любимая жена – Лизонька. У нас двое дочерей: шестилетняя дочь Ульяна и Катенька, которая пришла к нам в семью из детдома два года назад. Кате восемь. Мы живем дружной и нежной семьей.

В 2003 году я завел тетрадь, в которую записываю все, что мне кажется интересным и важным. Полистаем ее.

2003

Сегодня один прихожанин говорит на исповеди:

– Вот, батюшка, куда ни посмотрю в церкви на верующих – ложь, фальшь. Все заботятся только о своем благополучии. Для этого и молятся, и просят Бога: дай, дай! Постные лица, ничего нет в этих людях доброго.

Убеждаю:

– Но ведь я исповедую людей, я знаю их души, их жизнь. Поверьте, многие из них искренни. И молятся не для того, чтобы выторговать что-то у Бога, но потому, что любят Бога и людей, готовы активно служить людям.

Этот человек махнул рукой:

– Да нет, батюшка, вы просто доверчивый человек.

Но я-то знаю, что он неправ. Не могу я ему открыть жизнь и судьбы людей, которые стоят рядом, но ведь мне они известны. В нескольких метрах от моего собеседника стоит Л., молодая девушка, студентка, которая навещает одну старушку, ободряет ее и помогает ей (кстати сказать, старушку вредненькую, эгоистичную, неверующую), приносит радость четырехлетнему малышу в детдоме, она же дружит со слепой девушкой, даря той такое дефицитное общение. Эта же Л. несет много других замечательных послушаний.

А вот бездетная пара – С. и А. Это состоятельные люди, они оказывают материальную помощь храму, а недавно взяли двух малышей из приюта.

Вот пятидесятилетняя Л. Сегодня она работает в котельной, раньше была маляром. Со своей подругой В. они сделали бесплатный ремонт в квартире одного хорошего, но малоимущего человека.

Она тоже имеет добровольно взятое на себя послушание, навещает и окормляет больную старушку. А каждый год (каждый!) она на свою дачу, где сама ухаживает за мужем, детьми, внуками, берет из дома инвалидов безногую женщину. И, представьте себе, безногий инвалид, эта женщина, знает, что каждое лето она будет не в городе, не в своей палате на больничной койке, а на природе, где поют птицы, шелестит листвой ветер. Она как член семьи будет есть вместе со всеми, смеяться и радоваться.

…Да, есть плохие христиане, христиане по названию. Но зачем равняться на них, ведь есть настоящие подвижники веры, лучшие люди. И, может быть, будем брать пример с них, с лучших, а не с худших…

…

Женщина пришла на исповедь. И сразу начинает много и быстро говорить. Не по делу. Я хочу остановить ее, спросить, как зовут, задать кое-какие вопросы. Но женщина меня не слушает и продолжает, продолжает говорить.

Я:

– Подождите, я хотел…

Она:

– И еще, батюшка…

– Ну, стойте же, дайте сказать вам слово…

– Сейчас, батюшка, ой, извините, еще у меня…

И опять без перерыва. Думаю, чем все это закончится. Дал ей высказаться. Минут через пять-семь словесный поток иссякает. Женщина замолкает, смотрит в бумажку с записанными грехами. Я, выждав паузу, открываю рот, она тут же:

– Ах, чуть не забыла, еще один грех: я много болтаю, всех перебиваю и никого, кроме себя, не слушаю…

…

Часто спрашивают: почему в Церкви есть недостатки, ведь мы называем ее Святой? На эту тему лучшее, что знаю, – замечание протопресвитера Николая Афанасьева: «Действие эмпирических фактов на церковную жизнь до известной степени является естественным и законным. Это есть та дань, которую платит Церковь за свое пребывание в эмпирической жизни» (статья «Неудавшийся церковный округ»).

Эмпирический – это наш мир, чувственный, осязаемый. Как верно! За пребывание в реальном, нашем, к сожалению, далеко не безгрешном мире приходится платить тем, что и на святых членов Церкви – и на мирян, и на батюшек, и даже на архиереев – мир оказывает не всегда положительное влияние.

Поэтому грехами служителей Церкви и вообще христиан соблазняться не стоит. Постараемся в самих себе минимизировать это воздействие эмпирии мира сего.

…

Прихожу в храм с повязкой на руке…

Впрочем, нужно начать чуть раньше. Вчера пригласили исповедовать и причастить умирающую старушку. Взял Святые Дары, направился по адресу. Из окон – парк с изумительной золотой листвой, чуть дальше – наш собор во всем великолепии. Отнимаю глаза от окна. Из буйства красок возвращаюсь взглядом в убогое, серое жилище. На постели – сухая, измученная болезнью бабушка. Видно, что крепкая, видно, что борется со старухой-смертью.

Сын, уже пожилой человек, рассказывает:

– Мама у меня – кремень; гвозди бы из таких людей делать… Родила меня в Сибири, в 40-е годы. Почувствовала схватки и пошла в медпункт, а он за семь километров. По дороге у нее отошли воды, а на улице – минус 40. Пока дошла – низ платья и полушубка покрылись коркой льда. Врачи – за голову. Уложили ее, сбегали за молотком и стали лед скалывать. Только после этого удалось начать роды принимать. Вот так я и родился.

…Исповедовать старушку трудно: она практически ничего не понимает. Доверчиво смотрит большими глазами и улыбается. Она почти в мире ином.

Причастив старушку, прощаюсь. Благословляю ее и хочу положить руку на голову. Но моя причастница тянется взять мою руку в свои ладошки. Поцеловать хочет, думаю. Старушка берет мою ладонь, бережно подносит к губам, а потом, мгновение поколебавшись, вгрызается в руку несколькими уцелевшими зубами. Я отдергиваю руку, но поздно… Видимо, добрая старушка думала, что ее покормить хотят…

К слову, я совсем не рассердился на мою милую причастницу. Ей – развлечение, мне – во смирение. Вот с таким «русским характером», прямо по Лескову, я встретился давеча.

…

Несколько дней назад освящал квартиру. Неспешно надеваю подрясник, наперсный крест, разворачиваю и, поцеловав, надеваю епитрахиль. Дочь хозяев, малышка (1 год и 8 мес.), до этого внимательно следившая за мною, вдруг заволновалась и помчалась на кухню. Прибегает со… слюнявчиком. Целует и надевает себе на грудь, прям так, как я епитрахиль. Мы рассмеялись…

…

В храме целый день. Умилили, чуть не до слез, прихожанки. Одна (А.) приехала из паломничества на Святую Землю. И кроссовки, в которых исходила Св. Землю, завернула в пакет и положила под иконы. И записку в пакет: «Мое завещание: хоронить меня только в этих тапочках».

В этом благоговении, над которым кто-то и посмеется, а кому- то это покажется абсурдным, я вижу большую искренность и детскую веру, а разве Христос не сказал: «Будьте как дети»?..

А вторая прихожанка (с ней также сегодня беседовал), сын которой попал в больницу, получила совет от одной монахини: – Прочитай за сына сорок акафистов. Если не поможет – повтори.

Она купила акафист, встала перед иконой и… прочитала подряд сорок раз. Я в изумлении:

– Надо ж было по акафисту в день читать!..

Она:

– Я же не знала.

Спрашиваю:

– И сколько времени это заняло?

– Встала в одиннадцать утра и в одиннадцать вечера закончила…

Моя собеседница продолжает:

– Я позвонила в больницу, и мне сказали, что сыну стало легче. Я подумала, что надо вторую часть совета матушки исполнить. Встала и прочитала еще сорок акафистов.

…Когда женщина замолчала, я обнаружил, что сижу с открытым от изумления ртом.

Едва ли нужно говорить, что сын этой женщины быстро поправился и сейчас чувствует себя великолепно. J Вот это любовь матери!

…

Люди друг другу причиняют столько страдания, столько боли… И ведь не чужим, не врагам, что еще можно было бы как-то понять, но своим. Зачем?..

В 1930-е годы муж избил до смерти беременную жену. Она умерла, извергнув ребенка. Ребенок (мальчик) попал в приют, муж пошел в тюрьму. Через несколько лет муж вернулся и забрал сына из приюта. Как он его воспитывал, как сложилась их жизнь – не знаю. Знаю, что этот мальчик в свое время, в 1960-е, сам стал отцом. У него родилась дочь. Он так издевался над своей дочерью, так ее запугал, что та тряслась от одного голоса отца. Просила защиты у мамы, а та только и могла, что посоветовать малютке:

– Ты отца берегись, он ведь и прибить может.

Девочка выросла. Она выросла несчастной, с грузом психологических проблем и травм. Жизнь семейная не сложилась, как и вообще жизнь: не смогла открыться миру, считая себя за «ничто». Все время работала на низкоквалифицированной работе типа вахтера или билетерши.

И вот пришла к вере. Впервые переступила порог храма. Исповедалась и причастилась.

Мы сидим рядом на скамейке и беседуем. Рассказывает, как ее отец (он до сих пор жив) приходит к ней раз в месяц. Спрашиваю:

– Зачем?

– Ну, он уже старый и понимает, что, если сляжет и будет нужна помощь, он только от меня ее может получить. Поэтому поддерживает отношения.

Отец до сих пор, приходя в гости, третирует дочь, прощения никогда не просил.

Я говорю, что надо начинать с того, чтобы поговорить с отцом.

– В следующий раз, как придет, надо, – говорю, – вам сесть друг напротив друга и откровенно поговорить. Так открытым текстом и скажите: «Знаешь, папа… Я тебя не могу простить за все то, что было со мною в детстве. Что мне, папа, делать? Как мне тебя простить? Давай с тобой об этом поговорим». Начинать, – говорю, – надо с этого. Это нужно прежде всего, дорогая С., вам, хотя и отцу тоже. Если не начать об этом говорить, если не начать побеждать этот кошмар, вы так и останетесь униженным, забитым существом. Вы должны преодолеть страх и начать разговор.

При этих словах лицо моей собеседницы исказилось от страха и боли. Она начала трястись. Не образно говоря, а в самом прямом смысле трястись. Ее била такая сильная дрожь, что она подпрыгивала и сотрясалась всем телом вместе со скамейкой, на которой сидела, и я, между прочим, сидел. Скамейка под нами начала жуткую пляску. С. стала громко рыдать. Сквозь всхлипывания она говорила:

– Не могу, не могу, я так боюсь…

Люди, находившиеся в храме (это была середина дня), ставившие свечи, молившиеся у икон, стали оборачиваться с удивлением и неодобрением. В самом деле, это была страшная картина: сидит священник, а рядом корчится и бьется, как в эпилептическом припадке, женщина…

Люди друг другу причиняют столько страдания, столько боли… Зачем?..

Соловки

Давно мечтали посетить знаменитые Соловки. И вот – на поезде до станции Кемь, оттуда – на небольшом корабле до Соловков.

Невероятно красивое небо, даже в самые темные часы ночи совершенно светлое. Огромные комары, сильные ветры.

И что бы мы ни делали (обедали, гуляли) – постоянное ощущение того, что эта земля, напитанная кровью христианских мучеников XX века, вопиет к Богу об отмщении. Здесь я, несомненно, прочувствовал, что слова Господа, сказанные Каину: «Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли» (Быт. 4, 10), – больше, чем красивый оборот, этот вопль земли действительно можно услышать. Здесь также все вопиет к отмщению, ибо большевиками было поругано и осквернено. И знаем, что «Господь долготерпелив и велик могуществом, и не оставляет без наказания» (Наум 1, 3).

В первый же день пребывания на Соловках Ульяна упала с велосипеда и повредила ногу, так что прогулки по Соловкам затруднены: я их совершаю с шестилетним малышом на плечах.

С продуктами скудно. Особенно хотелось почему-то молочного, а его здесь нет, потому что товары везут по шесть часов без холодильника и за это время все молочное портится. Удалось один раз договориться с рыбаками и купить у них свежевыловленной сельди. Рыба очень вкусна, недаром соловецкая сельдь до революции считалась лучшей в мире.

Идет медленное восстановление монастыря…

Перед входом в собор, в котором и в жаркий летний день изо рта идет пар, стоит расстрелянный колокол. На территории монастыря соседствуют две организации – собственно монастырь и музей-заповедник «Соловки». Корпуса, принадлежащие музею, – в безукоризненно отремонтированном виде. Деньги – от иностранцев, приезжающих сюда во множестве.

Музейные работники относятся к монастырю не как к монастырю, а как к средству для извлечения прибыли. Полное равнодушие к духовным темам. Спрашиваю у девушки, продающей сувениры на территории монастыря: где мощи святых Зосимы, Савватия и Германа Соловецких?

– А я откуда знаю?..

Впоследствии выяснили, что мощи находятся как раз в храме, напротив которого стоял лоток этой девушки.

Местные в монастырь не ходят. Какое-то предубеждение у них.

Многие из островитян – потомки тех самых конвоиров, которые охраняли и обслуживали лагерь. Есть хорошие лица, но много злых и невероятно много порочных. Внуки и правнуки надзирателей…

Большевики вообще истребили генофонд России, а на Соловках, достаточно изолированном острове, где коммунистическая «селекция» представлена в особо выпуклом и концентрированном виде, эти «потомки» представляют жуткую картину – опустившиеся, озлобленные люди.

Живут и в новых домах, и в бараках, срубленных еще во времена существования лагеря. На стенах этих домов до сих пор сохранились вырезанные ножом имена и даты – сороковые- пятидесятые годы.

Когда уплывали с острова, изумительным огненно-красным шаром над гладью воды восходило солнце.

Украина

Вторую половину отпуска проводим на Украине (поселок Царичанка Днепропетровской обл.), у моего семинарского друга отца Вадима.

Утром поют петухи, до ночи в кафе через дорогу гуляют местные жители – поют песни, гремит музыка. Директор кафе, полная женщина, в знак раскаяния за беспокойство соседу- батюшке приносит отцу Вадиму что-нибудь вкусное.

Жутко любопытные люди. Узнав, что из Питера к батюшке приехал друг-священник, стремятся разузнать, что мы делаем. А мы как раз разводили костер, чтобы пожарить шашлыки.

Один человек пять раз мимо нашего двора проехал туда-обратно на велосипеде и все время выворачивает шею, чтобы побольше увидеть. Отец Вадим смеется – привык: «Нужна пища для разговоров, сплетен».

Отец Вадим рассказывает, как однажды освящал квартиру. Закончил, собирается. Хозяева спрашивают:

– Это все?

Он:

– Все.

Хозяева:

– Странно. Когда мы освящали свой дом, батюшка пришел с… дрелью. Сверлил в стенах дыры и закладывал туда кресты. А вы почему этого не делали?

Вот это литургическое творчество! J

Украинская зарисовка

На Украине действует раскольничья церковь, возглавляемая анафематствованным монахом Филаретом. Филаретовцы, чтобы поощрить приходящих к ним, принимают к себе всех желающих и дают им высокие чины. Священник сразу может стать епископом и проч. Итак, совершенно реальный случай: батюшка из канонической украинской Церкви выпивает вместе с епископом филаретовской церкви, бывшим когда-то священником соседнего села, но уволенным за штат за пьянку. Когда выпили порядочно, тот встает, качаясь, хлопает ладонью об стол. Летят рюмки и бутылки.

– Все! Сейчас же едем в Киев, к Филарету! Там тебя, отец Иван, тоже быстренько в епископы рукоположат.

На службе в украинском селе настоятель благодарит администрацию поселка:

– В ваших усилиях по благоустройству села – людям дают зерно для посева, дают землю, поощряют фермерство – мы видим несомненное исполнение заповеди Божией: «Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю и обладайте ею».

Наши дочери, Ульяна и Катя (6 и 8 лет), решили достойно подготовиться к Причастию. Встали в 6 утра, читают акафист. По очереди. Зашла Лиза и рассмеялась. Пока Катя читает свою часть акафиста, Уля делает зарядку для глаз. C детской простотой совместила два полезных дела.

Были в Киеве. Великолепная погода, прекрасное настроение. Много впечатлений. Впервые в Киево-Печерской Лавре.

Приехали в Киев около половины шестого утра. Оставили вещи в камере хранения – и сразу в Лавру. Дожидаясь открытия, пили кофе с булочками в открытом кафе под стенами монастыря. Наконец открывают врата, и мы самыми первыми посетителями входим в святые стены.

Конечно, потрясли пещеры, в которых лежат подвижники, но самое потрясающее – замурованные кельи затворников. Для преступника нет страшней наказания одиночным заключением. Люди просто сходят с ума от одиночества. А тут человек сам уходит в затвор на всю жизнь! Его замуровывают и оставляют только маленькое отверстие – иногда со спичечный коробок, для того чтобы передавать еду, забирать отходы. И он остается там на десятилетия. Стиснутый стенами, погруженный во тьму. Без свечей и духовных книг, даже без Евангелия. Только с краткой молитвой, которую он повторяет и бодрствуя, и во сне.

А когда умирал – монахи просто закладывали это отверстие камнем.

В наше время камни вынули, вставили стекло.

В киевских пещерах много таких келий затворников. К одному стеклу мы приставили видеокамеру с инфракрасным лучом, и она сняла внутренность кельи: каменная лежанка, человеческие кости в полуистлевшем монашеском облачении.

Почему эти отшельники в своем одиночестве не сошли с ума? Потому что они не были одиноки! Их тело было в темной пещере, но душою они были на небесах, во свете, с Господом, Богоматерью, сонмом святых и Ангелов. Вот их собеседники, их друзья.

Ужинали на скамейке, на Владимирской горке. Рядом собрались баптисты на свое собрание. Как у них принято, громко молились. Грустно было, что на том месте, с которого св. князь Владимир обозревал берега Днепра во время Крещения Руси, теперь место собрания баптистов.

И еще из этой же серии. Во время нашего пребывания в Киеве на Украине происходил всемирный конгресс Свидетелей Иеговы. Говорят, в Киев приехало до 200 тысяч иеговистов. В каждом магазине, вагоне метро – словом, везде иеговисты с характерной биркой на груди. Спросишь:

– Как пройти?..

Они, улыбаясь:

– А как имя нашего Бога?..

Говорил у отца Вадима в храме на эту тему проповедь: что бы сказал князь Владимир, если бы оказался сейчас здесь, с нами? Отступление от православия в секты, неверие украинцев, магизм, колдовство. А какая в народе душевная скверна – осуждение, сплетни, зависть…

Возвращаемся в Петербург.

«Окно в горний мир»

Духовное откровение старца Софрония (Сахарова), ученика преп. Силуана Афонского. Однажды о. Софроний целую ночь молился о страждущих, страдающих людях. И вот ему пришла мысль: если я так, всею силою моего сердца сострадаю человечеству, то как понять Бога, безучастно смотрящего на страдания людей, многих миллионов им же созданных людей? «Где Ты?!» – возопил о. Софроний к Богу. И услышал в сердце слова: «Разве ты распялся за них?»

…

Сделали ремонт, поклеили новые обои. Прекрасные голубые обои с тонким белым рисунком. Комната приобрела строгий, аскетичный вид. Но надо повесить иконы, снятые на время ремонта. А от икон отвыкли – кажется, что они будут лишними на этих стенах. Но, конечно, решили повесить. Я вытер от пыли одну большую икону, внес в комнату, поставил на пол, пошел за другой. Возвращаюсь – и вижу, что икона преобразила комнату. Она внесла в голубую элегантную, но, как вдруг очевиднейшим образом показалось, безжизненную, пустую комнату – жизнь. Вынеси икону – и, кажется, комната «умрет», хотя еще пять минут назад мы не могли бы в это поверить. Поистине, в нашей комнате появилось «окно в горний мир».

Сделал вывод: икона никогда не может повредить никакому дизайну.

(Правда, сделаю оговорку. Речь идет не о современных ярко раскрашенных в живописном стиле бумажных иконах, а о иконе, писанной на дереве в согласии с православными канонами иконописания.)

…

У одной нашей прихожанки были проблемы с 15-летней внучкой. Плохая компания, неприятности в школе, плохо учится и проч. Она спросила:

– Можно к вам прийти с внучкой, побеседовать?

Я пригласил. Но они все не идут и не идут, откладывают, хотя собираются. Сегодня утром звонит и плачет в телефонную трубку: внучка вчера сбита машиной. Насмерть.

Нельзя откладывать дело спасения! Диавол, как голодный лев, ходит и ищет, кого поглотить, на кого наброситься! А мы об этом забываем, проявляем небрежность в деле спасения. Это как если бы человек был смертельно болен, но время лечения все откладывал бы на потом.

…

И опять на тему, что нельзя жизнь с Богом откладывать на потом.

Эта загадочная история, свидетелями которой стало больше десятка людей, произошла осенью прошедшего года. Прихожу в храм. Девять утра, то время, когда зажигаются первые лампады и свечи, когда храм готовится принять людей. Перекрестившись, прикладываюсь к иконе. Поворачиваюсь и вижу, как из глубины храма ко мне идет женщина. Съежившаяся, с искаженным лицом. Сразу видно, у нее какое-то горе или боль. Ее опережает сторож:

– Батюшка, женщина ждет вас с восьми утра. А пришла еще раньше, сидела у закрытых дверей храма.

Женщина подходит ко мне, начинает плакать. Но слез у нее уже нет, выплакала все. Она как-то цепляется за меня, потому что стоять ей трудно.

– Что случилось?..

Я беру ее за плечи, заглядываю в глаза.

И вот какую поистине страшную историю она мне рассказывает. Вчера вечером пришли с прогулки с трехлетним сыном, Ванечкой. Она разула в прихожей сына и сама разувалась. А Ванечка – на кухню. А там у подоконника – стул, так что залезть на подоконник легко. На окне – москитная сетка. Малыш залез и облокотился на сетку. И вместе с ней… вывалился в окно. Пятый этаж, внизу асфальт. Она ничего и не поняла, только услышала крик и стук. Такой стук, который не дай Бог кому-то из нас услышать… И все, больше ни звука. Шагнула на кухню и задохнулась: пустое окно и нет ребенка.

Ванечка еще дышал, но был без сознания. Конечно, скорая, реанимация… Врачи никаких шансов не дают. «Если верующая, – говорят, – молитесь». И она ночью – в храм. Он закрыт. Стояла и плакала под дверью, а как открыли, бросилась искать отца Константина.

«Если верующая!..» Конечно, верующая! Два с половиной года назад этого малыша крестили у нас в соборе. Крестил я. И перед Крещением взял слово с родителей и крестных, что будут ребенка приносить и приводить в храм и причащать.

– Батюшка, мы же так и не выбрались за это время!.. – плачет мама, цепляясь за меня. – То одно, то другое. Все откладывали. И вот, самое-то ужасное, что вы, батюшка, приснились мне за несколько дней до этого. Раньше не снились. Я не думала про вас, чтоб вы снились. А тут приснились. В облачении. Стоите и смотрите так строго. И я во сне думаю: зачем батюшка так смотрит? А потом понимаю, что это оттого, что Ванечку не причащаем. И тут же решаю: все, утром пойдем в храм.

Проснулись, в храм не пошли. Решили пойти завтра, но… как это обычно бывает, проспали. А потом выветрился сон, мало ли что, в самом деле, приснится, не ломать же привычный уклад жизни. «Как-нибудь сходим…» Так и не сходили.

– Миленький батюшка, помогите… Не знаю как, помогите!..

Мне было отчаянно жалко ребенка, родителей, но ведь я не знал планов Бога…

– Мы можем молиться, чтобы Господь спас малыша, если на то будет Его воля, – говорил я маме. – Мы не можем требовать: обязательно исцели, вылечи…

– Да, да, давайте, умоляю, давайте молиться!

– В таком случае отпустите меня на службу, – сказал я мягко, потому что женщина так вцепилась в мою куртку – я как вошел в храм, так и был в уличной одежде, – что оторвать ее руки было невозможно.

– Да, да, конечно…

Она отпустила меня, как было очевидно, с неохотой. Так тяжело в одиночку переносить это, так хочется ухватиться за кого-то и держаться…

Я подвел женщину к большой иконе Пресвятой Богородицы.

– Стойте здесь и молитесь.

– Я не умею…

– Как умеете. Просите своими словами Богородицу помочь вашему малышу. Я скоро выйду на исповедь. Подойдите ко мне и исповедуйтесь. Попросите у Бога прощения за все свои грехи. Когда начнется служба, отойдите от иконы и встаньте вот здесь. Слушайте службу, все, что диакон говорит, что поется, и молитесь. Потом причащайтесь.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Окормлять происходит не от слова кормить, а от слова корма, кормчий. Окормлять – значит направлять, рулить.

Вернуться