Михаил Якушев
Необоримая стена

Глава 1

Курт почему-то думал совсем не о том, о чем надо было бы думать по логике вещей в такой момент. Он лежал в луже воды, перемешанной с грязью, и то и дело нырял в эту лужу лицом, пропуская над головой пули и осколки мин. Память извлекала из своих архивов и упорно подсовывала ему образ его собаки, которая осталась в его бесконечно далеком доме. Он вспоминал именно ее и очень отчетливо представлял, как она воет.

Этот русский пулеметчик положил его взвод в грязь и держит целый час. Уже пятерых он отправил в мир иной, а его никак не удается достать. На такой позиции он еще покуражится, поваляет в грязи и без того натерпевшихся сегодня ребят. Скорее всего, это кончится через час-полтора само по себе. Пулеметчик уйдет. Можно будет подняться и идти дальше к небольшой железнодорожной станции, расположенной в этих бесконечных мокрых подмосковных лесах. Но есть приказ – захватить эту станцию как можно скорее, чтобы не дать русским вывести с нее эшелон с продовольствием. Накануне авиация разбомбила пути, лишив их, таким образом, возможности увести его.

Основные силы русских, боясь окружения, отошли к востоку километров на пять, оставив несколько пулеметов и миномет в арьергарде, да ремонтную бригаду, которая, не считаясь с постоянным артиллерийским обстрелом, спешно исправляла пути. Промедление было чревато тем, что русские уведут эшелон из-под носа у замешкавшейся пехоты, и приказ будет не выполнен.

По сравнению с другими парнями из своего взвода Курт еще не плохо устроился. Он лежал в небольшой канавке, проточенной лесным ручьем, и стригущим над землей пулям было, видимо, не так легко зацепить его. А что касалось осколков, так они вообще бессильны что-либо с ним сделать.

Связист, которого более получаса назад послали за огневой поддержкой, как в воду канул, и взводу приходилось обходиться своими силами. Пара пулеметов занимала не очень удобные позиции и их, в общем-то, плотный огонь не сильно мешал русскому, который диктовал сейчас свои условия, не давая маневрировать и атаковать.

Миномет русских не очень докучал. Видно он работал на несколько направлений и бросал серию мин в пять-десять минут. В этом-то и состояло все его коварство. Только солдаты успевали забыть о нем и поднимали головы, чтобы сориентироваться, как по расположению ложилась очередная серия. Появилось много раненых: кто в спину, кто в руки и ноги. Курту пока везло: на нем не было ни царапины, если не считать шишки на лбу, которую он набил, падая в ту ложбинку, в которой сейчас лежал.

Он уже начал ориентироваться в ситуации и, переждав очередную серию мин, стал прикидывать, как можно было бы подобраться к русскому на верный бросок гранаты, которых у него было две, и которые он умел бросать чуть ли не лучше всех во взводе. Эти гранаты на длинной деревянной ручке были очень удобны для метания на большое расстояние, хоть и имели по сравнению с русскими существенный недостаток – большую (пять секунд) задержку взрыва, что снижало ее эффективность.

Воспользовавшись моментом, когда русский пулеметчик перенес огонь правее – на позицию одного из пулеметов, Курт несколькими мощными ящериными движениями продвинулся к нему и существенно улучшил свою позицию, укрывшись от пулемета за большим пнем недавно срубленного русскими саперами дерева. Теперь его отделяли от пулемета каких-то двадцать-двадцать пять метров, и он мог, наконец, перевернуться на спину и достать первую гранату. Граната, вставленная за поясной ремень, после долгого валяния в глинистой грязи, выглядела, что называется, как «дерьмо на палке». Не удивившись пришедшему в голову сравнению, Курт обтер ее ладонями, отвернул предохранительный колпачок, повернулся на левый бок и, примерившись взглядом к пулеметному гнезду, дернул за шнур детонатора. Счет пошел на секунды. От нервного напряжения, Курт на мгновение забыл о русском пулемете, о станции, о своей воющей собаке, осторожности и приподнялся на левом локте над пнем.

Русского пулеметчика он не видел: тот был скрыт веткой дерева, но он увидел, как вороненый ствол пулемета с раструбом на конце, медленно, точно пленку в кино пустили медленнее в два раза, повернулся в его сторону и остановился, глядя ему прямо в душу. Что-то толкнуло его, как ему показалось, помимо его воли, опять лицом в землю между растопыренных корней большого пня. Казалось, что время тянется очень медленно и вот-вот остановится совсем. На самом же деле мгновения неслись с бешеной скоростью, как несутся снежинки в лютую пургу за окном курьерского поезда.

Курт опередил смерть, выплеснутую из вороненого ствола с раструбом на тысячную, нет миллионную долю секунды. Ему даже показалось, что он услышал, как пули задели его по каске, когда он падал. Ему хотелось вжаться в землю и замереть, переждать этот шквал смерти, но что-то мешало ему, что-то зудело в голове высокой противной нотой. Вдруг он понял: это граната!!! которую он машинально поджал под себя вместе с руками. Он мгновенно перевернулся на спину и движением, схожим с движением распрямляющегося кончика бича во время удара, швырнул ее через пень в русский пулемет.

Взрыв ухнул буквально через секунду. Курту показалось, что взрыв прогремел намного дальше русского пулемета, и он посчитал уже, что промахнулся, как вдруг пулемет замолчал. В этот момент прогремело еще несколько взрывов. Это Отто, ближайший сосед Курта, и кто-то за ним тоже бросили гранаты. Пулемет молчал. Взвод пришел в движение: хлестко ударили винтовки, затрещали редкие автоматы. Через минуту солдаты, поднявшиеся в атаку, были уже у пулеметного гнезда.

Курт с удовольствием вскочил и тоже побежал в атаку, почему-то не очень беспокоясь о том, заработает ли пулемет снова. Петляя, как заяц, Курт подбежал к пулемету почти вплотную и из осторожности, которая выработалась у него за несколько месяцев этой войны, закончил атаку сильным прыжком влево. Упав, он перекатился еще левее, моментально и как-то резко остановился, раздвинув ноги. После этого он вскинул винтовку и несколько раз выстрелил в упор по гнезду. Пулемет по-прежнему мертво молчал. Он также резко, как упал, вскочил и в одно мгновение перемахнул через бруствер сильно обвалившегося русского окопа, на дне которого была навалена целая гора стреляных гильз и круглых пулеметных дисков. Еще не видя противника, Курт занес винтовку для сокрушающего удара штыком, но удар так и не состоялся. Перед ним лежал, откинувшись на спину, русский солдат с широко раскрытыми глазами. Эти глаза не излучали ни ненависти, ни страха, а только безысходное страдание. Правый бок его был разорван, и шинель набрякла кровью. Трудно было определить его возраст, так он был перепачкан землей и гарью. На вид ему было лет около сорока, но его очень старили пышные рыжие усы, которые закрывали добрую треть лица. По вискам его к затылку тянулись два тоненьких ручейка слез, сдерживать которые у него не было больше сил. Он глухо мычал и не слушающимися руками зажимал продолжающий кровоточить бок.

Курт замер с поднятой винтовкой. Он как-то сразу забыл, что минуту назад он сам мог бы также лежать у того пня, если бы судьба не распорядилась иначе. Злость прошла. Перед ним лежал полумертвый человек, который никак не подходил под определение «ВРАГ», и страдания его не давали Курту нанести последний и все разрешающий удар штыком. Сколько бы Курт еще стоял так, не известно, но тут в окоп спрыгнул кто-то из соседей и, выстрелив умирающему русскому прямо в лицо из автомата, схватил его за плечо:

– Что с тобой? Ты ранен?

Автоматная очередь вывела Курта из состояния нерешительности. Он крикнул солдату, что все в порядке, кивнул головой и побежал дальше к маячившей за редким лесом станции, на которой надрывно гудел паровоз, матеря и подгоняя ремонтников. Перед глазами его стояли рыжие усы русского солдата, да два ручейка, сбегавшие по его вискам.

После этого русского пулемета сопротивления уже не было. Миномет продолжал еще стрелять, но уже не успевал за наступающими. Они стремительно подходили к станции, обтекая ее с севера.

Посланный за огневой поддержкой связист, как оказалось, никуда не пропал и выполнил поручение. К наступающему взводу Курта подтянулись, отставшие на болотистой местности, средний танк и бронемашина. Это придало солдатам уверенности и они, наконец, вышли к станции.

Здесь их ждал сюрприз. Медленно, извиваясь, как змея, эшелон уходил, втягиваясь в лес. Не зря и паровоз подгонял ремонтников, они успели-таки восстановить путь, и пулеметчик, имени которого никто не узнает, выполнил свою задачу.

Пехота была не в силах остановить уходящий поезд. Была одна зыбкая надежда, что подошедшая бронетехника сможет что-нибудь сделать, хотя паровоза уже не было видно, и остановить состав, подбив его, было не возможно. Оставалось одно: поджечь несколько хвостовых вагонов.

Техника рванулась вперед, как бы стараясь искупить свою вину за задержку наступления. Бронемашина шла немного впереди и поэтому первая выскочила к станционным постройкам, готовая открыть огонь из крупнокалиберного пулемета по уходящему поезду. Мотор бронемашины после резкого броска уже сбросил обороты, колеса и гусеницы, схваченные тормозами, остановились, заставив всю машину колыхнуться на рессорах, пулемет повернулся в сторону набирающего скорость эшелона. Еще мгновение и очередь трассирующих пуль ударит по хвостовым вагонам, но в этот момент из-за станционной будки гулко прогремел артиллерийский выстрел сорока пяти миллиметровой пушки.

Никто не ожидал такого поворота событий. После долгого утомительного боя в лесу, все почему-то сразу решили, что русские больше ничего не смогут противопоставить их наступлению, ну разве что очаги вялого сопротивления деморализованной пехоты. А тут орудие, да еще с такой выгодной позиции и так внезапно, когда все внимание наступающих было приковано к уходящему эшелону.

Это был последний «спрятанный в рукаве козырь» русских. Орудие было хорошо замаскировано в проломе забора. Как раз в центре сектора его обстрела находилась дорога, выходящая из леса к станции, на которой и появилась бронемашина. Расстояние до нее было не больше пятидесяти метров. Чтобы промахнуться с такого расстояния, надо было сильно постараться.

Курта обдало жаркой волной, и какая-то неведомая сила мощным толчком бросила его вперед. Он почувствовал, что не может удержаться на ногах, и выставил вперед руки, как всегда делает, падая человек.

Через несколько мгновений, придя в себя, Курт оглянулся. Бронемашина нещадно чадила, ствол пулемета безжизненно свисал с турели вниз и немного набок. Выброшенный взрывом пулеметчик в неестественной позе лежал метрах в трех от нее и не подавал признаков жизни. Комбинезон на нем дымился. Не успел Курт осмыслить все происходящее, как раздался второй взрыв, и бронемашина превратилась в груду искореженного металла: взорвался бак с горючим.

Русская пушка, как с цепи сорвалась. Место, на которое вышел взвод, покрылось небольшими, но дымными взрывами. Курт услышал крики раненых. Он видел, как падали его товарищи, и злость закипала в нем. О поезде, казалось, все забыли.

Прогремевший вдруг очень близко орудийный выстрел, заставил Курта опять оглянуться. Это выстрелил танк. Он не стал выходить из леса, как бронемашина, а стрелял из-за деревьев, будучи скрытым от русской пушки.

Перед пушкой встал высокий столб земли и дыма. Когда он рухнул, как срубленное дерево, стало видно, что у станционной будки снесен угол. От забора не осталось и следа. Доски и фанерки, из которых он был сколочен, разлетелись очень далеко, а некоторые из них планировали еще долго. Орудие русских было как на ладони, и только станционная будка закрывала его справа.

Было видно, как русские, заметившие танк, бешено вращают маховички наводки. Никто из них не пострадал: орудийный щит спас всех от осколков и взрывной волны, хотя сам его сильно тряхнуло.

Пехота залегла и открыла беглый огонь. Теперь все решала артиллерия, да к тому же обозначился русский миномет, который редко, но все же стрелял откуда-то из-за станции, поэтому солдаты не спешили подниматься.

Пушка выстрелила. Ветви, которые скрывали танк, подкинуло взрывом, а часть из них переломало, открыв лобастую с короткой пушкой башню. Курт замер. Казалось, что из-под башни вот-вот поползет черный дым, люк откроется и из него начнет выбираться оглушенный экипаж, если вообще кто-то остался в живых. Но танк стоял, как ни в чем не бывало. Он замер, как напряженный охотничий пес. Чувствовалось, что внутри его шла напряженная работа.

Русский наводчик поторопился, выбирая точку прицеливания, и снаряд, попав в броню под острым углом, срикошетил. Танк выстрелил осколочным, с небольшим перелетом. Взрыв поднялся прямо за орудием. Все было кончено. Курт видел, как разметало расчет, как подпрыгнуло оно само, как со звоном разлетелись стреляные гильзы.

После этого выстрела башня танка стала быстро разворачиваться в сторону уходящего эшелона, который уже почти весь скрылся в лесу. В зоне видимости оставался один последний вагон. Танк опять замер на несколько мгновений и выстрелил. Вагон буквально разорвало. Полетели какие-то мешки, ящики, доски, щепки, а сам он быстро и жарко загорелся и исчез за деревьями.

После этого, как-то сразу замолчал и русский миномет, видимо минометчики ушли, выполнив задачу. Бой закончился. На станцию опустилась тишина, нарушаемая стонами раненых, да гудением огня в окнах станционной будки.

Курт присел на попавшийся ему ящик и положил винтовку на колени. От пережитого напряжения руки его дрожали, а легкие работали, как кузнечные мехи. Сердце стучало где-то в горле и, казалось, вот-вот прорвав его, выпрыгнет вон. Он опять остался жив и еще не до конца верил в это.

Глава 2

Лиза сидела у окна колхозной конторы и задумчиво наблюдала, как два петуха наскакивали друг на друга на пыльной деревенской дороге. Ни один из них не хотел уступать. Распустив перья на вытянутых шеях, наподобие испанских воротников, они безжалостно клевались и бились шпорами.

– Вот, дураки.

Подумала Лиза и вспомнила, как еще в школе, Володька из соседнего класса – ее страстный поклонник, подрался из-за нее с ее одноклассником, противным Сережкой Звонковым.

Они так же беспощадно дубасили друг друга по чем ни попадя, пока физкультурник Андрей Александрович, в прошлом тяжелоатлет, не взял их за шкирки и не отвел к директору школы. Ох, и влетело им тогда и от директора и от родителей. Зато Лиза была горда, что из-за нее дерутся мальчишки. Не каждая девчонка могла похвастаться этим.

Вообще те времена она вспоминала с легкой грустью. Тогда она с родителями жила в Москве. Жизнь была легка и беззаботна. Отец ее был инженером строителем. Он всегда хорошо зарабатывал, и их семья никогда ни в чем не нуждалась. Он руководил большой стройкой и бывал дома очень редко. Лиза и ее младшая сестра Катя в основном всегда были дома с мамой и бабушкой – папиной мамой. Дома всегда было прибрано. Их домработница, Глафира Терентьевна, деревенская женщина лет сорока пяти, была очень аккуратна и прекрасно готовила. Те редкие часы, когда отец бывал дома, он все свое время посвящал дочерям. Он очень любил их, баловал и называл принцессами. И Лиза с сестрой очень любили его.

В праздники они выходили всей семьей на демонстрации и народные гуляния. Отец покупал им мороженное, воздушные шарики, леденцы и еще много всего, что составляет для детей понятие «счастье». Жизнь казалась легкой и безмятежной.

Но в тридцать шестом внезапно умерла бабушка. Лиза очень любила бабушку и безутешно прорыдала несколько дней, прежде чем кое-как успокоилась. Через полгода, как умерла бабушка, заболела Катя. Как-то, гуляя с друзьями, она сильно промочила ноги, но сразу домой не пошла, а вернулась только к вечеру. Мама сильно отругала Катю, напоила ее молоком с медом и уложила в постель. Но Катя все-таки заболела. Врач, которого пригласил отец, осмотрел ее, тщательно прослушав маленькой трубочкой и, сняв пенсне, сказал:

– Ничего хорошего. Воспаление легких.

Отец покупал самые дорогие лекарства, мама день и ночь сидела у Катиной кровати, но той становилось все хуже и хуже. Катя умерла через три недели. Лиза навсегда запомнила каменное, посеревшее лицо отца и красные, распухшие от слез, глаза мамы, когда те стояли у свежезарытой могилы ее сестры. Сама Лиза очень переживала смерть сестры – ее милого «котика». С ней даже случилась истерика, и мама долго качала ее, усадив на колени и прижав к груди. Она успокаивала Лизу, говорила, что такова судьба и нечего с этим поделать, а у самой из глаз беззвучно катились слезы и падали Лизе на щеку. Казалось, что от этих ударов невозможно оправиться, но судьба готовила ей еще более страшные испытания.

В июне тридцать седьмого у отца на работе произошел конфликт с вышестоящим начальством по поводу, какой-то новой концепции в строительстве. Как-то на совещании он отчаянно отстаивал свою точку зрения. И в один из моментов, когда один из высокопоставленных чиновников сказал:

– Вот товарищ Сталин не одобрил бы вашу инициативу.

Отец в запальчивости выкрикнул:

– Да что товарищ Сталин может понимать в современном строительстве?

Через мгновение он уже понял, что случилось непоправимое, и осекся, но в зале уже стояла мертвая тишина. Некоторые из присутствующих даже втянули головы в плечи, будто должен был вот-вот обрушиться потолок.

Тишина, провисев несколько минут, была нарушена все тем же чиновником. Он несколько раз кашлянул и, недобро посмотрев на отца, сказал, что это совещание следует немедленно прекратить и продолжить позднее. Все члены совещания быстро поднялись и покинули зал. Никто не подошел к отцу и не попрощался с ним. Все старались держаться от него подальше.

После этого инцидента отец был всегда хмур и задумчив. Часто, посадив Лизу на колени, он гладил ее по голове, но мысли его были далеко. Лиза ничего не знала, но видела, что родители чем-то озабочены. На ее вопросы мама всегда отшучивалась, но Лиза видела ее грустные, встревоженные глаза и сердце ее трепетало. Она чувствовала приближение беды, и каждый день готовилась к ней. Но все приготовления ее были тщетны, беда застала ее врасплох.

Однажды среди ночи, когда ей снился радужный сладкий сон, она почувствовала, как кто-то трясет ее за плечи и, сдерживая рыдания, повторяет:

– Лизонька, доченька, проснись…, вставай скорее.

Лиза, находясь еще во власти сна, никак не могла понять: зачем маме понадобилось будить ее среди ночи, но послушно поднялась и, шлепая босыми пятками по полу, пошла за мамой, которая тянула ее за руку в гостиную.

В гостиной ярко горела люстра. Посреди комнаты стоял отец, почему-то одетый, и двое военных. Лиза никак не могла собраться с мыслями и понять: зачем здесь эти военные и почему отец одет так, будто собрался уходить. Да еще этот яркий свет, который заставлял закрываться и без того слипавшиеся глаза. Взглянув на маму, Лиза поняла, что это беда. Что-то подсказывало ей, что она видит отца последний раз. Сердце ее сжалось в маленький дрожащий комочек, и сон слетел с глаз в одно мгновение.

Она кинулась отцу на шею и жалобно, роняя слезы, запричитала:

– Папочка, куда ты? Я не хочу, что бы ты уходил.

Отец обнял ее, как всегда погладил по голове и тихо спокойно сказал:

– Ну что ты, принцесса? Я скоро вернусь. Просто я уезжаю в командировку. Иди спать. Помогай тут маме, пока меня не будет.

Его слова звучали убедительно, и Лиза начала было успокаиваться, как вдруг мама с рыданиями бросилась к отцу и обняла его вместе с Лизой.

Тут один военный сказал, что пора идти и довольно грубо отстранил маму, которая продолжала цепляться за френч отца. Отец в сопровождении военных пошел в прихожую и на пороге обернулся, как бы говоря:

– Прощайте.

– Папа!

Закричала Лиза. Этот последний крик долго потом стоял у нее в ушах. Они с мамой уже не могли заснуть и всю оставшуюся ночь просидели, крепко обнявшись, на диване в гостиной.

Вскоре по дому, двору и школе распространился слух, что отец Лизы – враг народа, что он проповедовал вредные для социалистического строительства – буржуазные идеи и оскорбительно отзывался о самом товарище Сталине. Недавно самые преданные друзья, теперь стали сторониться Лизы. На все ее обращения отвечали односложно, и с какой-то натянутой вежливостью, за которой сквозили враждебность и страх. Учителя, еще недавно ставившие ее всем в пример и по учебе и по отношению к товарищам, теперь старательно игнорировали и при каждом удобном случае старались придраться к любой мелочи в ее поведении и учебе. Из отличницы Лиза очень скоро превратилась в троечницу. При этом она вовсе не стала плохо учиться. Она так же усердно делала домашние задания и прекрасно отвечала на уроках. Просто оценки, которые ей ставили, стали ниже. Кроме того, по некоторым предметам в журнале напротив ее фамилии стали появляться двойки, происхождение которых она не могла объяснить.

Сначала Лиза боролась, но очень скоро поняла, что ей не справиться с этой стеной отчуждения. И она смирилась с судьбой, превратившись из фаворитки, из-за которой дрались мальчишки, в серенькую замкнутую девчушку, на которую никто не обращал внимания.

Денег в семье сразу поубавилось. Маме пришлось давать уроки музыки и заниматься репетиторством, чтобы как-то сводить концы с концами. Глафира Терентьевна, боготворившая Сталина, уволилась сразу после ареста отца. Нагрубила маме, применив при этом такие выражения, смысла которых Лиза даже не поняла. Соседи на улице перестали здороваться и в довершение всего, вскоре их выселили из шикарной государственной квартиры в комнату в большой коммуналке.

Изменения в жизни были столь стремительны, что Лиза пребывала в шоке, но сносила все тихо, плача лишь в душе, да по ночам в подушку, чтобы мама не слышала. Она понимала, что маме приходится гораздо тяжелей, чем ей и не хотела расстраивать ее еще и своими переживаниями. От этих внутренних рыданий душа ее выгорала, обугливаясь и растрескиваясь, что не могло не сказаться на ее внешнем виде и поведении. Лицо ее приобрело строгое и тревожное выражение, а движения стали резкими, как будто она всегда была готова уклониться от удара. Она стала молчаливой и замкнутой, никогда не принимала участия в групповых обсуждениях, в художественной самодеятельности, в праздниках.

Почти никогда она не отвечала на ядовитые выпады и насмешки против нее, но никогда и никому не спускала выпадов против ее отца. Она очень любила его, особенно теперь, когда его не было рядом, и свято верила в его невиновность. Она также верила в то, что там, куда его забрали, обязательно разберутся во всем и отпустят его. Отец вернется, и они опять заживут той (хоть и не полностью той) но прежней счастливой жизнью.

Единственным человеком, которому Лиза могла доверить абсолютно все, и к которому могла прижаться в минуты тоски и одиночества, была ее мама. После всех ударов судьбы, та стала относиться к ней особенно нежно. Нежность, которая раньше распределялась на всю ее семью, и запасы которой были неиссякаемые, теперь обрушилась на Лизу. Теперь, когда злой ветер выдрал все остальные ростки, она была готова оберегать свой последний росточек руками, телом, дыханием и в борьбе за него была готова в любое мгновенье погибнуть сама.

Лиза теперь сама занималась домашним хозяйством: наводила порядок, готовила, мыла полы. Мама, возвращаясь с работы, частенько поругивала ее за это, пытаясь делать все сама, но Лиза была непреклонна и та скоро сдалась.

Мама не оставляла попыток узнать что-нибудь о судьбе отца. Она писала в разные, иногда очень высокие инстанции, но ответы либо не приходили вовсе, либо, что случалось довольно редко, содержали расплывчатые сведения, которые еще больше усиливали тревогу. Но мама не сдавалась и продолжала разыскивать отца. Ее непреклонность вызывала в Лизе чувство гордости за ее стойкость и мужество. Она была для Лизы тем источником, от которого можно было заряжаться энергией, когда все представало в черном цвете и опускались руки. Так, поддерживая друг друга, они прожили еще два года.

В декабре сорокового мама получила известие, в котором скупым машинописным текстом говорилось, что ее муж умер от болезни в одном из лагерей где-то на севере. Это известие скосило маму. Прочитав письмо, она молча опустила его, открыв, таким образом, лицо с неподвижными, будто стеклянными глазами. Все время до этого письма в ней жила надежда, помогая ей жить и питая силой противостоять судьбе. И вот теперь, надежда умерла, унося с собой и весь источник жизненной силы. Она никогда не читала такие письма вслух, чтобы, если в них будет содержаться что-то ужасное, не травмировать Лизу. Вот и теперь Лиза ждала, когда мама прочитает письмо и расскажет ей его содержание и, как всегда под сердцем кто-то дергал за тонкую тревожную струнку, заставляя по выражению маминого лица улавливать суть написанного.

А суть написанного очень скоро стала понятна Лизе, и она, охваченная чувством беды, вскочила со стула и кинулась к маме. Мама стояла посреди комнаты не чувствительная ко всему происходящему вокруг. Лиза выхватила из ее опущенной руки листок казенной бумаги и стала лихорадочно перечитывать его. Несколько скупых строчек, отпечатанных на машинке, никак не хотели складываться в единую смысловую группу. Лизе пришлось пробежать их несколько раз, прежде чем ужасный смысл их безжалостно ударил ее по голове. Поняв, наконец, суть этого письма, Лиза почувствовала, как пол качнулся под ногами под мощными ударами крови в висках, а глаза стали неудержимо наполняться тихими и горькими слезами безнадежности.

Не естественно было то, что все это происходило в жуткой, могильной тишине, без единого всхлипа и стона. Через несколько минут Лиза очнулась и, оглянувшись, увидела, что мама сидит на кровати в неестественной позе и держится за левую грудь.

Мама заболела и слегла. После смерти ее мужа и утраты последней надежды, мужество, казалось, покинуло ее. Она постоянно плакала и, обняв Лизу, гладила ее по голове, приговаривая:

– Бедная моя девочка, бедная моя доченька.

Лиза, склонясь над маминой кроватью и тоже роняя слезы, думала уже о том, что ее учеба в школе подошла к концу, и ей уже пора было брать на себя тяжелое бремя кормильца. Так она и сделала: ушла из школы, взяв справку о девятилетнем образовании, и стала подрабатывать, как и мама, уроками музыки.

Маме становилось все хуже и однажды она, подозвав Лизу, сказала:

– Лизонька, доченька, я очень больна и боюсь, что скоро умру.

– Мама… – попыталась было возразить Лиза, но мама заставила ее замолчать, приложив к ее губам свои холодные бледные пальцы.

– Послушай. У меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что ты останешься здесь совсем одна, среди этих враждебных людей. Я написала тете Маше в деревню, чтобы она приехала и забрала тебя к себе. С ней ты не пропадешь. Очень тебя прошу – не перечь мне и сделай, как я прошу. Тогда я смогу спокойно умереть.

Лиза онемела от такой суровой откровенности. Потом она что-то возражала, но чувствовала, что слова ее звучали не уверенно и что все, что сказала мама, неотвратимо, как сама судьба. В конце концов, она расплакалась, а мама, гладя ее по голове, уже не утешала, как в детстве, а говорила:

– Теперь крепись, дочка. Ты уже не маленькая. Я верю, что у тебя все еще в жизни сложится. Помни все, чему мы с папой учили тебя и всегда верь в себя.

Вместо истерики, казалось бы, неизбежной в такой ситуации, Лизой вдруг овладело какое-то серьезное, не по возрасту тяжелое чувство, которое овладевает человеком, оказавшемся в сложной жизненной ситуации и не дает ему сдаться судьбе. Она распрямилась, со злостью вытерла слезы и сказала:

– Мама, я так люблю тебя. Я сделаю все, как ты скажешь, только не говори больше о смерти. Давай пить чай. – с этими словами она встала и пошла на кухню, ставить чайник.

Потом они пили чай, разговаривали о прошлой жизни. Вспоминали веселые и грустные эпизоды. Грустили, смеялись, плакали. Мама, глядела на Лизу и удивлялась: как быстро ее маленький Лизок превратился во взрослую и такую красивую девушку. Вдруг мама встрепенулась, вспомнив что-то и, подняв вверх указательный палец, сказала:

– Сейчас дочка, я сейчас… – и, встав из-за стола, направилась к комоду.

Лиза с интересом наблюдала за ней. Порывшись несколько минут в комоде, мама, наконец, повернулась к Лизе и сказала:

– На, дочка, возьми это. Оденешь их в свой самый счастливый день, а он у тебя обязательно будет.

И протянула Лизе маленький из красного бархата мешочек.

Лиза, заинтригованная мамиными словами, взяла у нее из рук мешочек и, ослабив пальцами удавку на его горловине, высыпала его содержимое себе на ладонь. Едва она сделала это, как почувствовала, что ей не хватает дыхания, а сердце забилось в груди с такой частотой, что, казалось, оно не бьется, а дрожит. Это были золотые с рубинами серьги, изумительные по красоте. И не надо было быть специалистом, чтобы сразу понять, что они сделаны очень давно.

– Мам, откуда это? – с восторгом прошептала она, не в силах отвести от подарка глаза.

Мама подошла к Лизе и, погладив ее по голове, сказала:

– Эти серьги подарила мне моя мама – твоя бабушка и я одевала их, когда выходила замуж за твоего папу. Один единственный раз в жизни. Но я помню этот день, как самый счастливый в своей жизни.

Лиза почувствовала, как, говоря эти слова, мамин голос дрогнул. В данный момент эти воспоминания были для мамы тяжелым испытанием, но она выстояла, и не омрачила их слезами. Лиза, очарованная красотой маминого подарка, не удержалась и, подбежав к зеркалу, быстро одела их, сняв свои простенькие. Она не могла наглядеться на свое отражение, поворачивая голову то влево, то вправо, то, закидывая волосы за уши, то снова выпуская. Наконец, насмотревшись, она повернулась к маме и в восторге прошептала:

– Мам, как же я должна быть счастлива, чтобы надеть такую красоту?

– Очень, дочка. Сердце тебе подскажет, когда наступит этот момент. – сказала мама и, грустно улыбнувшись, добавила:

– А потом передай их своей дочке или невестке.

Лиза кинулась к маме в приливе чувств и крепко обняла ее. Потом они снова сели за стол и стали говорить о счастье, детях, любви. Так они засиделись до позднего вечера. Ночью маме стало плохо, и ее увезли в больницу. Через два дня она умерла. Лиза была убита горем и не знала, что делать, но в это время приехала тетя Маша и взяла на себя все хлопоты по похоронам.

Тетя Маша – двоюродная сестра мамы была одинокой пожилой женщиной. Жила она в небольшой деревеньке под Нарофоминском. Когда-то она была замужем, но муж ее был серьезно покалечен гражданской войной. Брак их был недолгим, и детей они не нажили. В двадцать шестом муж умер, а тетя Маша так и не вышла больше ни за кого.

Лиза с родителями несколько раз бывала у нее в гостях. Как правило, это было летом. Теперь Лизе казалось, что этого никогда не было, а то, что она помнит, ей приснилось. Тогда они купались, загорали, собирали цветы и плели из них венки. Солнце палило нещадно, в небе надрывались жаворонки, где-то далеко в лесу куковала кукушка. Лиза вспоминала, как однажды, упав в траву, она наблюдала за маленькой желтой мушкой, стоявшей в воздухе, будто ее кто-то держал за невидимую ниточку. Теперь она понимала, что счастье на то и счастье, чтобы быть недолгим.

Стол у тети Маши всегда ломился от простой и здоровой деревенской пищи. Одного молока выпивали неимоверное количество. Молоко было парное, от Ночки – тетимашиной коровы. После таких поездок некоторое время городская пища казалась Лизе пресной и не вкусной, но потом это проходило. Тетя Маша всегда, почему-то, называла Лизу с Катей дочками. Видимо ей очень не хватало своих детей, и она баловала их куда больше, чем их собственные родители.

Тетя Маша и Лиза сидели за столом, теперь уже, в Лизиной комнате друг напротив друга. Разговор не клеился. После того, как зарыли мамину могилу, Лиза никак не могла прийти в себя. На нее то накатывала раздражительность, то, ни с того ни с сего, начинали течь слезы, то нападала мрачная угрюмость. Тетя Маша долго с тоской наблюдала за Лизой, не решаясь начать серьезный разговор. Но вот сегодня она решила его начать, так как видела, что надо было выводить Лизу из этого состояния.

– Лизонька, доченька моя… – начала, было, тетя Маша, как вдруг Лиза вздрогнула и быстро взглянула на нее.

Эти слова вызвали у нее совсем свежие ассоциации. Так мама всегда начинала серьезный разговор. Вот и теперь эти слова тети Маши кольнули ее сердце из недавнего прошлого, заставив глаза повлажнеть. Тетя Маша заметила это, но все-таки продолжала:

– Послушай меня, доченька. Посмотри на себя. Как исхудала, как высохла. Нельзя надрываться столько. Давай бросим все это и поедем ко мне в деревню. Поживешь там немного, оклемаешься, душу свою полечишь. Работать там будешь, я уже говорила с председателем колхоза. Он дал добро, что бы ты в конторе работала, бухгалтеру подсобляла. Откормлю тебя, отпою молоком парным, а там видно будет: захочешь, обратно вернешься. Воздух там целебный, тишина – первое дело для успокоения души.

Лиза не в силах была ни о чем говорить и поэтому только молчала, непрерывно глядя на тетю Машу. Та, истолковав это, как колебания, еще упорней стала ее уговаривать, приводя разные примеры из своей жизни и жизни своих родных и знакомых. Но Лиза все молчала и, наконец, не выдержав, тетя Маша воскликнула:

– Ну не молчи, Лизонька, скажи мне что-нибудь.

Лиза чувствовала, что ее душа находится в очень неустойчивом состоянии. Противостоять кому-либо или чему-либо она сейчас не могла, и она согласилась, сказав каким-то низким и хрипловатым от долгого молчания голосом:

– Поедем, теть Маш, куда скажешь, только подальше отсюда. Я не могу больше здесь находиться, здесь пахнет смертью, здесь одни враги…, поедем скорее.

Тетя Маша обрадовалась и сразу радостно запричитала:

– Вот и умничка, вот и славная девочка, вещи только соберем и поедем. Вот умница, вот хорошая моя…, завтра же и поедем.

В деревне никто не знал о том, что Лизин отец враг народа и на это тетя Маша тоже возлагала большие надежды. Она сказала, уезжая в Москву, что хочет взять к себе племянницу, так как та заболела, и нуждается в покое и здоровом питании. А теперь выходило, что она ее и вовсе удочеряет.

Когда они приехали в деревню, никому не пришлось доказывать, что девушка больна. Увидев ее, односельчане все, как один восклицали:

– Что, так плоха? А как это для жизни? Ну, уж очень худа – одни глаза.

Лиза была очень удивлена, но тетя Маша, не дав ей долго удивляться, быстро провела ее в дом, и закрыла дверь.

Три дня Лиза ничего не делала, просто сидела в саду на скамейке. Был уже конец марта. Снег еще лежал, но был уже не тот, что в январе, а грязноватый, похожий на соль крупного помола. Прилетели грачи, и днем сад не был уже таким тихим, как зимой. Синицы и воробьи прыгали по еще голым веткам, смешно крутя головами, и вносили суету в мудрое молчание безлистого сада. Все это вместе действовало умиротворяюще и Лиза, в самом деле, на некоторое время забывала о суровости жизни и предавалась грезам, которые так давно не посещали ее.

Лизе очень не нравилось, что тетя Маша просила никому ничего не рассказывать об аресте отца. Это казалось ей предательством, ведь она знала, что он ни в чем не был виноват, но, немного поразмыслив, она, согласилась с тем, что лучше будет, все-таки, не говорить об этом. На том и порешили.

На четвертый день она сама попросила тетю Машу отвести ее на работу. Та сразу согласилась. Председатель колхоза с нетерпением ждал, когда Марья Васильевна привезет свою племянницу, так как дела колхоза шли «в гору», бухгалтерия разрасталась, а грамотных людей в помощь бухгалтеру взять было не откуда. Он тоже не стал исключением и прошелся насчет ее худобы и бледности, усомнившись, скорее для порядка, позволит ли ей здоровье работать в бухгалтерии. Потом он нахмурился и, покачав головой, с сожалением и искренним сочувствием, сказал, что все смертны, но жизнь продолжается, и что некогда долго горевать – надо строить социализм на селе.

Так Лиза и попала в ту колхозную контору, у окна которой она сейчас сидела и смотрела, как петухи дубасили друг друга. Заканчивался май месяц. Все цвело, птицы пели, солнце грело уже по серьезному. Над цветами порхали бабочки. Не смотря на вечную колхозную запарку, у Лизы, иногда, выдавалась свободная минутка, как сейчас. И всегда. В такие минуты она любила смотреть в окно, в котором была видна деревенская улица, поле и лес вдалеке.

Глава 3

Олег проснулся внезапно, будто с него сдернули сон, как теплое одеяло. Он всегда так просыпался, если не считать тех дней, когда бывал в состоянии, именуемом, как «с бодуна» после вечеринок с друзьями. Тогда вставать приходится тяжело, заставляя себя, разлепляя глаза, тряся головой. Но такие дни случались не часто, и вводить их в какую бы то ни было систему, не стоит. В обычные дни он еще минуту-другую лежал с закрытыми глазами, а затем, открыв их, глядя в потолок, начинал копаться в памяти и анализировать свои сны. Он любил толковать свои сны и считал, что он в этом что-то понимает.

В детстве сны представлялись ему художественными фильмами или мультиками, которые не зависели от его переживаний. Ему казалось, что их показывают, как по телевизору, какие-то невидимые люди, которые знают когда какой фильм пустить. Но, взрослея, он начинал понимать, что со снами не все так просто, и что они представляют собой какое-то интересное природное явление. Он стал относиться ко снам уважительней, что вызывало насмешки со стороны его друзей. Но Олега это не смущало, он всегда был самостоятельным и если чем-то увлекался, то не слушал ни чьих уговоров и отговоров. Он стал покупать в магазинах сонники и собирать любую информацию, какая ему попадалась о снах. Современная специальная литература по сомнологии – науке о снах, ему не нравилась, так как она изобиловала специальными малопонятными терминами, которые придавали снам технический материальный вид. И напротив – сонники, особенно древние, делали из снов непостижимые и увлекательные сказки, от которых веяло волшебством и космической бездной.

Заканчивая школу, он составил свой сонник, основанный на его собственном опыте и ассоциациях. Друзья уже не очень-то посмеивались над ним, а частенько просили, конечно, втайне от других, истолковать тот или иной сон. И он никому не отказывал. Довольно часто его толкования попадали в точку, и к нему «приклеилось» уважительное прозвище: астролог, что, честно говоря, было не совсем точно, зато говорило о его связи с космосом, в которую все как-то быстро поверили. Окончив школу, Олег, не раздумывая, пошел в армию.

Не смотря на свое необычное увлечение и прозвище, он вовсе не был хлюпиком, годным только для сидячей бумажной работы. В свои восемнадцать лет он выглядел великолепно: рост сто восемьдесят пять, вес семьдесят пять килограммов, фигура пусть не как у Поддубного, но и не как у Густава из старенького чешского мультика. В общем, девушкам он нравился, а это был самый крутой показатель в его возрасте. Если добавить ко всему сказанному еще и то, что он был природным блондином с голубыми глазами, то необходимость продолжать объяснения отпадает сама собой.

Олег иногда задавался вопросом: в кого же он такой уродился? Откуда эти белые волосы и голубые глаза, ведь ни у отца, ни у матери даже в родне не было ничего подобного, не говоря уже о них самих. Этот вопрос всегда оставался без ответа, а сомневаться в верности матери отцу никогда не приходило в голову ни самому Олегу, ни кому бы то ни было из родственников. Все дружно приписывали это шутке природы. Сам отец никогда не относился к этому серьезно и часто безобидно шутил по этому поводу, а вот матери эта тема не очень нравилась и при разговорах об этом, она начинала заметно волноваться. Она безумно любила отца и сильно страдала оттого, что долго не могла родить ему ребенка, и когда, наконец, после долгого лечения, у нее родился Олег, она почему-то вместо, казалось бы, естественной в этом случае радости, выглядела скорее растерянной и подавленной. Видимо она не могла еще поверить в то, что преодолела-таки этот барьер и боялась, что все эти необычные, неизвестно откуда взявшиеся черты у ее сына, являются отклонениями от нормы.

В армии Олегу, как и всем, пришлось столкнуться с определенными трудностями, такими как: жесткая дисциплина, малокалорийное питание, большие физические нагрузки и, естественно, дедовщина. Дедовщина или неуставные взаимоотношения военнослужащих, как ее еще называют, из всего этого списка, пожалуй, самое интересное явление. Если сказать еще проще – это угнетение молодых солдат, которых так и зовут «молодые», старослужащими, которых в свою очередь тоже так и зовут «старики» или «деды» с ударением на последний слог. Обычно этот порядок воспринимается подавляющим большинством молодых прямо с приходом их в часть, и они беспрекословно слушаются дедов, не зависимо от своего и их звания, воспринимая это как традицию. Это становится возможным потому, что молодые, пришедшие с разных мест, сильно разобщены, а когда они, наконец, сплачиваются, то уже выходят из этой категории. С теми же, кто не слушается, поступают просто, их бьют в каптерке или в спальном помещении за двухъярусными койками. И редко какой военнослужащий избежал этой участи, потому что от стариков может «обломиться» и просто без всякой причины. Однажды испытал это на себе и Олег.

Он и еще несколько молодых разгружали на складе обмундирование. Один из дедов, видимо обделенный властью в гражданской жизни, расхаживал между работающими и постоянно осыпал то одного, то другого крепкой бранью, а некоторых даже пинал. Он очень надоел всем, но воспротивиться никто не решался. Тем временем дед пристал к одному из молодых, отличающемуся хилостью и сутулостью. Хоть ростом он был и высок, но смотрелся, как гнутый гвоздь и именно этим вызвал особый интерес деда. Подойдя к молодому сзади, дед с размаху влепил ему гулкую затрещину по спине. Не ожидавший удара молодой подался вперед и врезался лбом в стенку автофургона. С минуту он тер лоб, приходя в себя, а затем затравленно посмотрел на своего обидчика. Губы его заметно тряслись, и было видно, что ему очень трудно сдерживать обиду, и он вот-вот расплачется. Дед, заметив это, продолжал:

– Ну, что, зеленый? Плакать будешь? Здесь тебе не «гражданка», мамы нету. Некому тебе сопли утереть.

Остальные приостановили работу и напряженно следили за происходящим, не вмешиваясь.

– Чё застыли, зелень косопузая? – гаркнул на них дед и опять замахнулся на сутулого, больше картинно, чем серьезно.

Молодой боязливо шарахнулся и поспешно передал следующему по цепи комплект ХБ. Освободив руки, он поспешно смахнул выступившие-таки слезы, стараясь, чтобы никто не заметил. Этот жест был настолько жалок, а сам вид молодого был настолько удручающе тосклив, что сердце у Олега не выдержало и он, отдав комплект ХБ, который держал в руках, шагнул к деду.

Но выяснение отношений не состоялось: в этот момент деда позвал кто-то из офицеров, и тот полубегом направился к зовущему, даже не обернувшись на Олега. Не ожидая такого поворота событий, Олег, настроившийся, если надо, то и на драку, подойдя к тому месту, на котором только что стоял дед, остановился, посмотрел ему в след, затем оглянулся на сутулого, подумал немного и вернулся обратно. Молодые, у которых сорвалось интересное зрелище, как-то быстро, даже суетливо принялись за работу. На этом дело, казалось и кончилось.

А вечером молодой позвал Олега в каптерку. Войдя в подсобное помещение, он увидел, человек пять, дедов и среди них того, с которым он собирался выяснять отношения.

– Так ты, что же, зелень белобрысая, на меня баллоны катить вздумал? – Начал дед, вставая навстречу Олегу.

Надо заметить, что таким «расстройством» зрения страдают, в большей или меньшей степени все военнослужащие второго года службы. Все им кажется зеленым, зеленью, зеленкой и так далее в различных вариациях и интерпретациях.

Неся подобную ахинею, он подошел к Олегу вплотную. Олег понял, что за этим последует, но к драке он был не готов и поэтому постарался расслабиться и уйти в себя. Он и раньше, случалось, погружался в такое состояние, и тогда его лицо принимало какой-то отрешенный вид, а глаза становились абсолютно прозрачными, и где-то в их глубине была видна неземная бездна, сродни океанской или космической.

Увидев эту бездну, дед осекся. Он не привык видеть такие глаза у людей, а особенно у молодых. Неожиданно для него самого желание проучить молодого куда-то испарилось, а его место занял непонятный страх, который бывает у людей, когда они смотрят на огромную волну, смерч или извержение вулкана. Он даже замолчал на несколько мгновений, чем вызвал у других дедов недоумение. Одна за другой на него посыпались подначки, и он снова вошел в свой начальный образ. Ему не хотелось ронять авторитет перед своей компанией, но одновременно он чувствовал, что ударить этого молодого по лицу не сможет. Он вышел из положения, ударив Олега открытой ладонью в плечо и, сказав, стараясь придать своему голосу как можно больше раскованности и прежнего апломба:

– Вали отсюда. Еще раз дернешься, урою.

Компания дедов, настроившаяся учить молодого, просто обалдела от такой быстрой развязки, и в каптерке повисла напряженная, готовая вот-вот рухнуть, тишина. Олег, воспользовавшись замешательством, повернулся и вышел в спальное помещение.

Выйдя, он направился было в ленкомнату, как вдруг почувствовал, что кто-то положил ему руку на плечо. Олег вздрогнул и оглянулся. Перед ним стоял тот сутулый солдат, из-за которого и заварилась вся эта каша. Он виновато мялся с ноги на ногу, не зная, как начать разговор. Наконец он вытащил из нагрудного кармана ХБ начатую плитку шоколада и протянул Олегу:

– Хочешь?

Где-то «на гражданке», дома, Олег, может быть, еще и подумал: есть или не есть шоколад, тем более, что в его детстве шоколада всегда было в избытке, но в казарме, где живешь от завтрака до обеда, от обеда до ужина, а от ужина снова до завтрака, и во сне по несколько раз видишь, что ты уже завтракаешь, желания отказаться от шоколада как-то не возникало. Он посмотрел на сутулого, потом на плитку шоколада, добродушно потянутую ему и, отломив кусок, сунул весь его в рот.

Сутулый очень обрадовался и, считая, что «мосты наведены», спросил:

– Что, били?

– Да нет… – почему-то пожав плечами, ответил Олег.

– Поорал и сказал, чтобы я валил оттуда. Только не пойму, откуда он знает, что я хотел с ним разбираться, ведь он не видел, как я к нему подходил?

– Якут настучал, – отвечая на его вопрос, сказал сутулый, – он все видел, стоял недалеко.

Олег сразу вспомнил этого низкорослого ефрейтора из Якутии, который тоже был дедом. Он несколько раз пытался показать свою удаль перед молодыми, но почему-то те не воспринимали его так, как ему хотелось. Один раз молодой сержант даже врезал ему по уху. Другие деды не стали за него заступаться: видимо не хотели ронять своего достоинства, так как во времена их «молодости» якут вел себя не очень «чистоплотно», и они его недолюбливали. Теперь он был отдан ими на поругание молодым.

Якут быстро смекнул, чем это может для него обернуться и поменял тактику. Теперь он следил за молодыми и подставлял их старикам в самый неудобный момент. Таким образом он удовлетворял свои амбиции. Он-то и нашептал тому деду на Олега.

Чем больше Олег думал об этом, тем сильнее было у него желание набить морду якуту, но чувство брезгливости взяло верх и он, махнув рукой, сказал:

– Да черт с ним. Когда-нибудь он за это поплатится.

Сутулый, подождав, когда Олег выплеснет эмоции, протянул ему руку и сказал:

– Меня Сергеем зовут. А тебя?

– А меня Олег.

Познакомившись, они поболтали о дедах, об офицерах, о жрачке, и незаметно разговор перешел на доармейские времена. Олег рассказал Сергею о школе, о семье, о своих увлечениях, об Ольге – девчонке, с которой он дружил дольше, чем с другими и думал, что влюблен. Он рассказал даже о том, как целовался с ней и гладил ее грудь. Первые месяцы в армии такие воспоминания особенно сладки и дороги и не вызывают ни у кого «жеребячьего» хохота. Каждый, слушая рассказ своего товарища, вспоминает свою девчонку ту, которая его провожала. В такие моменты накатывает светлая грусть вперемешку с неистовой нежностью, под гипнозом которой «ржать» над воспоминаниями своего товарища, а значит и над своими собственными, становится абсолютно невозможно. Конечно, есть и такие, которые начинают хвалиться своими «подвигами», выставляя себя героями-любовниками, а девчонок, с которыми у них были любовные приключения, дурами. Но с такими никто не откровенничает, поэтому они становятся единственными рассказчиками, а все остальные – слушателями, думающими о своем, которое они ни за что не выставят на посмешище. Единственное, о чем Олег не спешил рассказывать Сергею, так это о снах, так как не знал, как тот отреагирует на это.

Сергей рассказал, что с пятого класса увлекался радиотехникой. Он не любил физкультуру и всячески от нее отлынивал. Зато в шестом он уже собирал серьезные приемники, усилители и еще много всякой всячины, от чего одноклассники, учителя и родители приходили в неописуемый восторг. Он рассказал, что паял даже ночью, от чего, собственно, он такой и сутулый. Правда, зрение, слава богу, испортить не успел – забрали в армию. Девчонки у него не было, ему не хватало на это времени. Хотя была одна – отличница из соседнего класса, которая нравилась ему, но она не обращала на него внимания – слишком он был неказист по сравнению с одним красавчиком из ее класса. Да он не очень и переживал по этому поводу. Куда больше он расстроился, когда «провалился» в институт, в который готовился два года и был уверен, что поступит. После этой неудачи он пошел на радиозавод, где работала его мать. В бухгалтерии там работала молоденькая девчушка с такой же «трагедией». Они подружились, но никаких более или менее серьезных отношений у них не было. Так он и ушел в армию один-одинешенек. Они долго еще проболтали, благо было личное время перед отбоем, и когда, казалось, все темы были исчерпаны, Сергей вдруг встрепенулся:

– Знаешь, мне третий день снится один и тот же сон, как я уезжаю, а мне машет рукой незнакомая девчонка. Ну, знаешь, не совсем незнакомая, а где-то я ее видел, но вспомнить не могу. Я все думаю: что бы это значило? Ты веришь в сны, в то, что они говорят нам о каких-то тайнах или событиях? И если уметь их разгадывать, то можно заглянуть в будущее.

Олег уже давно насторожился, как только зазвучали первые слова о снах. Так бывает, когда разговор касается животрепещущей для человека темы. Он уже автоматически проанализировал сон Сергея и теперь размышлял над деталями. Помолчав немного, Олег сказал:

– Ты кого-то оставил на «гражданке», кто очень хотел бы с тобой встретиться. Скорее всего, это девчонка. И она наверняка тебя провожала, только ты ее не видел.

– Да брось ты…, – отмахнулся Сергей. – Какая еще девчонка? Нет у меня никакой девчонки.

Он хотел привести еще несколько возражений, как вдруг прозвучала команда: приготовиться к отбою.

Спустя несколько дней Олег шел по коридору казармы и думал, что он напишет в очередном письме родителям, как вдруг на пути ему попался Сергей с удивленно расширенными глазами:

– Ты что, ясновидящий? Вот, письмо от матери получил. Она пишет, что Анюта, ну та девчонка, что в бухгалтерии работала у нас на заводе, помнишь, я рассказывал, подошла к ней и попросила мой армейский адрес. Ну, она и дала!

– Теперь жди письма, – весело сказал Олег и пошел дальше, а Сергей так и остался стоять, с удивлением и восхищением глядя ему в след.

После этого ничего особенного не произошло, только стали то один, то другой подходить молодые и просить растолковать свои сны. Дело было даже не в том, что они сразу уверовали в его магические возможности, а в том, что это было своего рода интересное занятие, такое, как послушать историю или анекдот, только очень необычное. В большинстве случаев это была какая-то белиберда, основанная на пережитых за день событиях, но попадались и такие, которые приходили к ребятам из астрала.

Олег давно заметил, что сны бывают двух видов: первые – это переработка дневных впечатлений и вторые, которые представляли для него особый интерес, приходили откуда-то извне, являясь предвестниками хороших или плохих событий. Он уже довольно хорошо мог разбираться в знамениях, приходивших из снов, но что-то все-таки мешало ему полностью расшифровать их и читать открытым текстом, будто где-то в мозгу стояла защитная мембрана, предохраняющая его от мощного потока информации, который опасен для обычного смертного. Олег понимал, что эта мембрана отделяет его от чего-то огромного, от попытки осознать которое, может и «крыша поехать», но он не боялся этого. Наоборот, он многое отдал бы за то, чтобы переступить этот порог и узнать, как там на самом деле. Но кто-то великий и мудрый не торопился снимать этот предохранитель, хотя было ясно, что долго это продолжаться не может и вот-вот произойдет что-то потрясающе грандиозное и таинственное.

Как-то раз, проходя по коридору мимо ряда коек, Олег услышал из глубины спального помещения негромкий разговор, который, непонятно почему, сразу насторожил его и заставил прислушаться. Тот дед, с которым у него была стычка в каптерке, рассказывал свой сон товарищу.

По мере того, как тот говорил, Олегом овладевало чувство беспокойства, которое все росло и росло, пока не превратилось в чувство острой опасности. Откуда она исходила, и кто подавал этот сигнал, было неясно, но то, что это реальность, никаких сомнений не вызывало.

Олег отчетливо вспомнил, как этот парень вел себя на складе и в каптерке, и в его сознании искрой проскочила мысль: самое время поквитаться, не сказать, не предупредить об этом и пусть будет, как будет.

Но совесть в то же мгновенье оборвала эту мысль и забила в набат. Неужели та провинность или недостойное поведение заслуживает того, чтобы покарать его смертью? А то, что смерть уже витала над ним, у Олега не было ни малейшего сомнения. И как потом жить на свете ему – Олегу, если на его совести будет человеческая жизнь, которую он не захотел спасти из-за своих мелких, теперь он понимал, что мелких, амбиций. Он настолько рассердился на себя, что даже тряхнул головой, скидывая подлые мыслишки с мозгов, и направился прямо к закончившему свой рассказ деду.

Тот прибывал в каком-то задумчивом состоянии, из которого его вывели шаги приближающегося Олега. Он вскинул голову и, увидев перед собой молодого, уже хотел было пустить одну из своих дежурных фраз, связанных, как всегда с зеленью, но необычно серьезный вид Олега не дал ему это сделать. Он неожиданно для себя ждал, когда молодой скажет, зачем пришел.

Олег сказал, что хочет поговорить с ним наедине. С кем-нибудь другим, дед тот час бы «встал на дыбы», да еще, чего доброго, сходу накостылял бы по шее, но этому молодому он как-то подсознательно боялся перечить. Он встал и последовал за Олегом.

– Ну, чё те? – спросил дед, когда они отошли в более – менее уединенное место.

– Послушай, я случайно слышал твой сон и смогу тебе его растолковать, поскольку разбираюсь в этом. Я не стал бы говорить об этом, если бы тебе не грозила опасность. Ты можешь не верить мне, но мой долг тебя предупредить. Теперь поступай, как знаешь, но будь осторожен – это не шуточная опасность, а серьезная, смертельная. – сказал Олег, и при этом глаза его были еще более бездонными и пугающими, чем тогда в каптерке.

Сказав это, Олег повернулся и пошел прочь, оставив деда в смятенном и растерянном состоянии, из которого его вывел подошедший сзади товарищ, тронув за плечо.

– Что он тебе сказал? Может ему ввалить хороших, а, Жень? – спросил он, не понимая, чем вызвано такое состояние друга.

– Нет, ничего не надо, – ответил тот. – Все в порядке.

– Ну, как знаешь. – сказал товарищ, не до конца понимая, что происходит и пошел по своим делам.

Дед был полностью сбит с толку и никак не мог привести мысли в порядок. Почему он так робеет перед этим молодым, почему у того такие глаза? После этого разговора все стало вставать на свои места, но от того не становилось понятней. Ведь с детства он знал, что мир материален, что всякая чертовщина существует только в сказках. И к такой встрече с этим он совсем не был готов. Даже если во все это поверить, не смотря на то, что «все это» было несоизмеримо шире рамок его понимания, он не мог понять, почему молодой, который, по всему, должен был бы его ненавидеть, предостерегает его. Этот хаос продолжал клубиться в его голове еще с полчаса, как вдруг он почувствовал, что мысли начинают проясняться и упорядочиваться.

– Опасность. О какой опасности он говорил? Какая опасность может мне грозить? Какие события должны произойти в ближайшее время? Завтра суббота. Увольнение, – пролетали и укладывались мысли в его голове, подобно тому, как из груды беспорядочно наваленного кирпича, опытным каменщиком укладывается аккуратная стена.

– Увольнение, вот о чем он говорил. Но что там может быть? Переедет трамвай, как Берлиоза? – размышлял он.

И чем больше он размышлял, тем сильнее становилась его уверенность в том, что именно увольнение грозит ему опасностью. Вдруг что-то щелкнуло в его голове, как будто кто-то включил тумблер, и он четко вспомнил прошлое увольнение три недели назад.

Тогда он и его сослуживец Синицын познакомились с одной молодой женщиной, с которой гуляли по парку отдыха, ели мороженое, катались на аттракционах. Что говорить, после постоянного мужского общества присутствие любой женщины, красивой или не красивой, молодой или не очень, действует на нормального мужчину, как гипноз. Ради того, чтобы прикоснуться к ее руке, он готов на многое, а ради поцелуя, он готов уже на все. А Марина, так ее звали, была очень мила, хоть ей было уже около тридцати. Она была весела и не жеманничала. А когда он довольно откровенно обнял ее, кокетливо скосила на него глаза и сказала:

– Ах, Евгений, вы прямо, как поручик Ржевский, такой же пылкий.

Немудрено, что у них с Синицыным «поехала крыша» от запаха ее духов и накрашенных губ.

Марина больше благоволила к нему, но иногда заигрывала и с Синицыным. Они, совершенно обалдевшие, чуть не прозевали окончание увольнительной и еле успели проводить ее домой. Около дома она с обворожительной улыбкой сказала:

– Ну, мальчики, вот я и дома. Моя квартира номер девять на третьем этаже. Может зайдете, чаю выпьем?

Им так хотелось зайти, но эта чертова увольнительная.…В другой раз они бы решились и на самоволку, но как раз в этот день дежурным по батальону был старший лейтенант Козлов. Его, конечно «за глаза», называли фашистом за то, что он любил, прохаживаясь вдоль строя, постукивать по голенищам своих хромовых сапог прутиком, похожим на стек. Это был настоящий зверь в офицерской форме. Однажды он запустил табуреткой в замешкавшихся в казарме только что прибывших молодых солдат, а уж дать дневальному «в зубы» при недостаточно четком докладе, было у него вообще в порядке вещей. Его боялись и молодые и деды, и сама мысль о том, что он может поймать их в самоволке, вселяла неподдельный ужас. Поэтому чаепитие решено было перенести на следующий раз. На том и расстались.

Надо ли говорить о том, что для них обоих ожидание следующей увольнительной превратилось в изощренную пытку. Так как в нормальной любви участвуют два человека, то третий, естественно, становится лишним. Исходя из этого правила, у них с Синицыным началось скрытое соперничество, выражающееся в тщательном замалчивании своих планов в отношении Марины. Такой дружбы, как раньше, уже не было. Они стремились отдалиться друг от друга, чтобы, не приведи господи, им не пришлось пойти в следующее увольнение вместе. Но богу было угодно опять свести их. Завтра, в субботу, им опять вместе давали увольнительную. Отказаться от увольнительной может только дурак, поэтому им предстояло хитрить и изворачиваться, чтобы отделаться друг от друга, в то время, как каждый из них рассчитывал быть у Марины в гостях, естественно без товарища.

– Марина? Какая опасность может исходить от нее? – напряженно думал Евгений.

Так как чаепитие должно было кончиться весьма недвусмысленно постелью, и одна мысль об этом приводила в трепет солдатское сердце, он думал о венерических болезнях, но причем тут смерть, было не понятно. После того, как он не видел женщин почти два года, венерические болезни казались ему простудой, и в расчет не принимались. Да и вспоминая Марину, он никак не мог себя заставить думать о том, что она может быть чем-то таким больна.

– Нет, это не она грозит мне опасностью. – твердо решил он и даже тряхнул головой, как бы откидывая эти бредовые мысли. Но в этот момент в его памяти всплыли глаза того молодого и слова, звучащие, как из загробного мира:

– Мой долг тебя предупредить.

Он посидел немного, снова приходя в себя, и с горечью подумал:

– Что же мне теперь не идти в увольнение? Черт побери, этот молодой меня психом сделает. И зачем только я с ним связался?

Страх, какой-то непонятный и животный, поднимался со дна его души и медленно поглощал образ Марины, который исчезал в черной клубящейся бездне, подобно картине, тонущей в черном омуте.

На следующий день в наглаженных кителях и начищенных ботинках они с Синицыным вышли за КПП и направились в город.

– Знаешь, я в кино пойду. – сказал Евгений Синицыну.

У того даже челюсть отвисла от неожиданности. Он рассчитывал, что ему придется что-то врать, чтобы отделаться от попутчика, а тут он сам отваливал. Что-то тут не «лепилось» и обалделое выражение на его лице сменилось хитроватой ухмылкой.

– На какой же фильм пойдешь? – спросил он.

Но Евгений опять «выбил его из седла», махнув рукой и сказав, с каким-то трагическим выражением лица:

– Какой будет, на такой и пойду.

На том они и расстались.

Евгений действительно пошел в кинотеатр на первый попавшийся фильм, который, кстати сказать, оказался совсем неинтересным и даже скучным. Глядя на экран, он думал о том, что Синицын сейчас, наверное, уже целует Марину, валит ее на кровать, а она, обвив его шею руками, смеется или шепчет ему на ухо какую-нибудь любовную чушь. Был момент, когда он хотел встать и рвануть к Марине, но что-то крепко «приклеило» его к креслу и он остался на месте.

Когда кончился фильм, он не мог вспомнить из него ни одного эпизода. В зале зажегся свет, Евгений встал и вышел на улицу. Выйдя из кинотеатра, он, не отдавая себе отчета, побрел в парк отдыха. Купив там мороженое, он сел на скамейку и стал рассеянно есть его, не замечая, как оно, тая капает ему на китель.

Закончив с мороженым, он долго бродил по городу, пока увольнительная не подошла к концу.

– Нет, я все-таки дурак, – подумал он, подходя к КПП.

– Если Синицын «накувыркался» там с Мариной, а я зря прослонялся по городу, я все-таки урою этого молодого, какие бы у него ни были глаза. – решил он, отдавая увольнительную дежурному.

Он хотел поскорее увидеть Синицына, чтобы проверить свои предположения, но тот что-то задерживался, хотя должен был уже давно вернуться.

– Конечно, на его месте я бы тоже опоздал, да еще как. И плевать мне на наряды и даже гауптвахту. – думал Евгений.

Но когда на вечерней проверке Синицын тоже отсутствовал, Евгений начал беспокоиться. Начавшиеся поиски окончились на следующий день, когда из милиции пришло сообщение, что тот находится в местной больнице в реанимационном отделении с ножевым ранением в область сердца.

* * *

Расставшись с Евгением, Синицын был озадачен, но, подумав немного, пришел к выводу, что тот хитрит, чтобы обвести его, Синицына, «вокруг пальца».

– Даже пошел в другую сторону, будто в кино. – с чувством полного превосходства над соперником, подумал он. – Ну, а я напрямик, так быстрее будет.

Купив по дороге букетик цветов, через пятнадцать минут он был уже у дома Марины. Не в силах сдерживать себя он «взлетел» на третий этаж и остановился у двери с табличкой № 9. Постояв несколько секунд и приведя в порядок мысли, он нажал кнопку звонка. Немного погодя, за дверью послышалась возня, щелкнул замок, и дверь открылась. Расплывшаяся было, в ожидании Марины, улыбка на лице Синицына быстро сбежала, как мыльная пена под душем. Перед ним стоял приземистый и широкий в плечах мужик, лет около сорока. Его внешность не оставляла сомнений насчет его уголовного прошлого, а может быть и настоящего. Он был «под градусом» и смотрел на Синицына мутным и далеко недружелюбным взглядом. Из-за его плеча, с полными ужаса глазами, выглядывала Марина. Она выглядела совсем не так, как в день их знакомства. Ее волосы были растрепаны, из-под легкого халатика, который она все старалась натянуть на обнаженные плечи, а тот все не давался и закручивался, выглядывала порванная комбинация, а под глазом красовался безобразный синяк. У Синицына второй раз за сегодняшний день отвисла челюсть, и он успел только подумать:

– Ну, влип…

– Чё надо? – первым начал мужик.

Синицын не сразу нашелся, что сказать, и пролепетал что-то насчет того, что не туда попал, но получилось неубедительно, да еще этот букетик, который он купил для Марины…

– А-а-а, любовничек. Ну, проходи, проходи. – с каким-то садистским злорадством прошипел мужик и, ловко схватив Синицына за грудки, сильным рывком втащил в квартиру.

Протащив, таким образом, Синицына до спальной комнаты, мужик резким движением бросил его на кровать.

– Что, жену мою трахать пришел? Ну, давай, а я посмотрю, как это у вас получится. – сказав это, он вытащил из-за спины Марину, которая была настолько перепугана, что не могла что-либо членораздельно сказать, а только повторяла, как молитву:

– Вася, Вася, Васенька…

Поставив Марину перед Синицыным, который так и продолжал лежать на кровати, как его бросили, лишь поднявшись на локтях, мужик со злорадной улыбкой схватил ворот ее халатика и сильно рванул его вниз. Марина осталась, в чем мать родила. Не зная, куда деться от стыда, она повернулась к Синицыну спиной и вся сжалась. Ее спина затряслась от рыданий. Синицына как подкинуло с кровати. Он вскочил и стал выбирать маршрут, по которому можно было бы скорее «смыться» отсюда, так как теперь стало ясно, что добром это не кончится. В его распоряжении было только окно, но прыгать с третьего этажа ему не хотелось, а другой выход – через дверь – был полностью перекрыт разъяренным мужиком. И тут вдруг им овладело чувство, которое овладевает людьми, да и животными, когда их загоняют в угол – чувство отчаянной храбрости. Он схватил стоявшую около трюмо табуретку-пуфик и замахнулся ею на мужика. Замахиваясь, Синицын увидел, как в руке у того что-то блеснуло. Мгновением позже он четко, даже как бы замедленно, увидел, что это был нож. Нож был не простой, а бандитский, раскладушка с пружиной и фиксатором. Раздался щелчок, лезвие освободилось и пошло раскрываться по дуге, стремясь вытянуться в одну линию с рукояткой. Через долю мгновения ему это удалось и оно замерло, крепко схваченное фиксатором.

Медлить было нельзя, Синицын швырнул табуретку, целясь в голову противнику, но тот ловко увернулся, и табуретка улетела через открытую дверь в прихожую, угодив, очевидно, в зеркало, так как послышался звон битого стекла. А мужик, неожиданно быстро, оказался очень близко к Синицыну.

– Это опасно. – пронеслась запоздалая мысль у того в голове, и тотчас он почувствовал, как в грудь его входит инородный предмет, раздирая сознание адской болью.

Последнее, что зафиксировалось в его сознании, был угол потолка, который покачнулся и быстро, как санки с ледяной горы, поехал вниз, расплываясь и меняясь в размерах, пока не пропал вовсе. На этом его сознание отключилось.

Эта история произвела сильное впечатление на весь личный состав части, особенно на Евгения. Он не находил себе места и считал себя виновным в случившемся. Он мог предупредить Синицына, но не сделал этого. Только теперь он понял, что опасность, о которой ему говорил молодой, исходила именно от того знакомства с Мариной, а следовательно угрожала им обоим: ему и Синицыну. Тогда это не пришло ему в голову, а теперь ничего изменить было нельзя. Через несколько дней пришло известие о том, что Синицын умер. На Евгения больно было смотреть. Он до самого «дембеля» слова больше никому не сказал и был всегда задумчив и угрюм. Только уже идя к автобусу, который должен был отвезти демобилизованных на вокзал, он, взглянув на попавшегося ему на пути Олега, положил ему руку на плечо и сказал:

– Извини, брат, если что не так. Спасибо тебе…, Прощай.

– Прощай. – ответил Олег.

* * *

За работой и ученьями служба летела быстро. Незаметно Олег тоже стал дедом и, бывало, тоже покрикивал на молодых, но к дедовщине относился с отвращением. Суть ее противоречила его сути, и он не мог заставить себя бить молодого за то, что тот был в военном деле еще бестолковым и что-то делал не так.

Как-то за два месяца до его, Олега, «дембеля», командование округа устроило учения в масштабе дивизии. На специально подготовленном полигоне развернулась настоящая война. Танки с ревом шли в атаку, пушки с заранее подготовленных позиций отражали их напор, пехота занимала и оставляла населенные пункты. Грохотали взрывы, стрекотали автоматы и пулеметы, с наступлением темноты в небе расцветали разноцветными огнями осветительные ракеты и мины.

Олег служил в саперных частях. На их долю выпало немало работы. Они то расчищали завалы на лесных дорогах, то ремонтировали взорванные мосты, то наводили понтонные переправы. В один из моментов учений к понтонерам, которые только что сбросили на воду понтоны и начали их скреплять, вышло до взвода условного противника. Еще минута и задание по наведению переправы было бы сорвано. Олег со своим отделением был ближе всех к противнику. По штатному расписанию его отделение с пулеметом заняло оборону в небольшой канавке, оборудованной под окоп. Дружным огнем они заставили противника залечь, и началась яростная перестрелка. В обе стороны полетели взрывпакеты, имитирующие гранаты. Цинк со взрывпакетами стоял в метре за спиной у Олега. В нем еще оставалось около двух десятков штук. Взрывпакеты бросали только он и еще один ефрейтор, так как только у них были зажигалки. Остальные, в подавляющем большинстве молодые, лупили из автоматов, что, несомненно, доставляло им удовольствие.

Вдруг Олег услышал позади себя звук, похожий на удар еловой шишки по пустой кастрюле. В горячке боя он уже готов был пропустить этот звук, но что-то в нем насторожило Олега, и он обернулся. От того, что он увидел, глаза его округлились. Из цинка, куда залетел брошенный противником взрывпакет, поднимался тоненький сизый дымок. Заглядывать в цинк и искать там горящий пакет уже не было времени и Олег, что было мочи заорал:

– Все из окопа!!!

Этот крик был настолько силен и раскатист, что все из оборонявшегося отделения без размышлений рыбкой вылетели из окопа, а последнего, замешкавшегося молодого, Олег спровадил вслед за остальными мощным пинком. Сам он находился в полете, когда за спиной ухнул взрыв, настолько необычно сильный, что даже солдаты условного противника прекратили огонь и стали вытягивать шеи, пытаясь узнать, что произошло. Понтонеры тоже оглянулись и чуть не упустили понтон.

Выпрыгивая из окопа, Олег почувствовал, что к энергии его собственного прыжка добавилась еще какая-то жаркая сила, которая добавила ему ускорение, переворачивая в полете вверх ногами. Он, пытаясь сохранить стабильное горизонтальное положение, закрутил руками и ногами, подобно плывущей собаке, но это ему плохо удалось, и он рухнул на землю совершенно не так, как ему хотелось: правым плечом и головой. Перевернувшись на спину, он застыл в распластанной позе.

На этом перестрелка прекратилась. И свои и чужие подбежали к Олегу и стали приводить его в чувства. Его посадили, прислонив спиной к небольшому деревцу, и стали, как в таких случаях принято, хлестать по щекам. Через несколько минут он начал морщить лицо и отстраняться, не открывая глаз. Чуть позже он, еще неосознанно, стал пытаться закрывать лицо руками, а через десять минут уже полностью пришел в себя и поднял, съехавшую на глаза каску.

Плечо ныло, видимо было выбито, в голове стоял необычный музыкальный звон, напоминавший ноту «соль», а к горлу подкатывала тошнота. Олег осторожно покрутил головой, затем попытался встать. Но, облокотившись на правую руку, вскрикнул и, потеряв равновесие, упал на бок. Острая боль прожгла плечо.

– Все-таки выбил. – с тоской подумал он, когда несколько солдат поспешно возвращали его в исходное положение.

– Хорошо еще, что разорванный цинк отлетел в другую сторону, а то я не знаю, что было бы. – сказал ефрейтор, с которым они вместе бросали взрывпакеты.

Через несколько минут подбежали офицеры. Началась суета, посыпался мат. Олега посадили в шестьдесят шестой и отправили в санчасть. Там ему вправили плечо и, поставив диагноз: сотрясение мозга средней тяжести, оставили, как сказали, на неделю. В санчасти или, как ее называли солдаты, в лазарете было тихо и Олег, изрядно приуставший от всей этой суеты, быстро заснул.

Олег проснулся неожиданно от резкого внутреннего толчка, который заставил его открыть глаза. Он почувствовал, приходя в себя, как потревоженное сердце, мечется внутри, тоже постепенно успокаиваясь. Через несколько секунд он уже полностью стряхнул с себя сон и стал различать очертания потолка и кроватей. В окне удивительно ровным, слепяще-белым кружочком висела луна. Она была настолько яркой и чистой, что затемнения на ее поверхности были едва заметны. Ее ровный серебристый свет придавал примитивной обстановке больничной палаты таинственность и волшебность.

Олег, с каждой минутой все больше привыкая к темноте, стал осматривать палату. Неожиданно взгляд его остановился на двери. Она была открыта, и в дверном проеме стоял темный силуэт. Он был точно таким же, как окружающая его темнота и выделялся из нее только тонким абрисом, который горел холодным лунным светом. Олег протер глаза, стараясь прогнать галлюцинацию, но, открыв их, опять увидел ту же картину. Он пытался разглядеть этот силуэт, но это у него не получалось. Единственное, что он смог для себя уяснить – это то, что тот принадлежал стройной девушке, но ни лица, ни одежды ее не было видно. Тонкая светящаяся линия, которая выделяла ее силуэт из темноты, пребывала в постоянном, почти не заметном глазу, движении, что создавало ощущение зыбкости и самого силуэта и даже дверного проема. Стараясь доказать самому себе, что он не спит, Олег еще раз обвел палату взглядом. В ней не было ничего необычного. Кровати, тумбочки, потолок и даже луна в окне – все было на своих местах.

– Здорово, все-таки, я жахнулся башкой. – подумал он, на всякий случай еще тряся головой и переводя взгляд опять на дверь.

Силуэт стоял на том же месте, только стал намного реальней: исчезла та первоначальная зыбкость.

– Это медсестра, – даже с каким-то разочарованием подумал Олег. – Наверное, принесла какую-нибудь гадость, которую надо выпить.

Он приподнялся на локтях, решив встать, чтобы подойти к девушке и выпить любое, пусть самое горькое лекарство, а если повезет, то и познакомиться.

Неожиданно девушка, до этого неподвижно стоявшая в дверях, подняла руки и сделала несколько плавных вращательных движений кистями, как бы зовя его к себе, но при этом не издала ни звука. Олег, насколько мог быстро, поднялся и сделал шаг к ней, с удивлением отметив, что той уже нет в проеме двери. Не смотря на то, что его сильно качало, он быстро подошел к двери и выглянул в коридор. В дальнем конце коридора у лестницы на первый этаж он вновь увидел ее. Она теми же плавными движениями звала его к себе.

Когда он двигался по коридору, в памяти его всплыл эпизод из далекого детства. Как-то он смотрел фильм про нечистую силу, полный волшебства и мистики. Смотреть было страшно, и он ни за что бы не стал смотреть, если бы рядом не сидели друзья, а то, что происходило в фильме, не было бы отделено от него экраном. По спине ползли мурашки, руки судорожно впились в коленки, а сердце каждый раз, когда на экране происходил всплеск эмоций, сопровождаемый резкой страшной музыкой, рушилось куда-то в пятки и долго сидело там, боясь высунуться. Тогда, видя, как главный герой идет по мрачному тоннелю к зовущей его ведьме в образе прекрасной девушки, Олег молча кричал ему:

– Не ходи!

А про себя точно знал, что уж он-то ни за что не пойдет так беспечно за коварной ведьмой, будь она в каком угодно обличье.

Не смотря на то, что память подсунула ему ассоциации из далекого прошлого, сейчас он не ощущал ни страха, ни тревоги. Его единственным желанием было догнать и рассмотреть, наконец, эту таинственную девушку. Его не останавливало также и то, что, идя по коридору, он не увидел ни одной живой души. Хоть была и ночь, там должен был быть дежурный санитар. Да и свет почему-то не горел. Выручала только луна, света которой хватало только на то, чтобы не переломать себе ноги да видеть силуэт девушки, плывущий впереди. Все эти странности он отмечал про себя, не обращая на них никакого внимания.

Дойдя до лестницы на первый этаж, Олег, перегнувшись через перила, взглянул вниз. Она стояла внизу и звала его безмолвно и грациозно. Олег спустился на первый этаж и, не обращая внимания на то, что был одет в больничную пижаму, вышел на улицу. Был сентябрь, погода стояла теплая – настоящее «бабье лето». Оглянувшись по сторонам, он увидел, как незнакомка медленно идет по аллее вдоль батальонных казарм по направлению к КПП.

Лунный свет, вырвавшись из тесноты лазарета, разлился, как снежная лавина по военному городку, придав ему необычный, мистический, пугающе фантастический вид. От всего этого у Олега захватило дух, едва он выскочил на улицу. В мозгу у него даже промелькнула мысль:

– Может не идти дальше? Куда она меня зовет?

Но смешанное чувство любопытства, одержимости и отсутствия тревоги отшвырнуло эту мысль куда-то на задний план, и Олег кинулся за плавно удаляющейся девушкой. Пройдя КПП, в котором также никого не было, он увидел железнодорожную станцию и стоящий на ней поезд, почему-то очень похожий на подмосковную электричку. Девушка стояла на платформе и махала ему рукой, уже не зовя его, а как бы прощаясь. До станции было рукой подать, и Олег прибавил шагу, но уже чувствовал, что не успеет. Движения его вязли в упругом, как вода, воздухе, но он упрямо старался преодолеть это сопротивление.

Он добрался до платформы, когда мимо него промчался последний вагон, поблескивая стеклами пустой кабины машинистов. Поезд растаял в темноте, а вместе с ним пропала и незнакомка. Перед глазами Олега стояла только кабина машинистов с окошками, напоминающими пустые глазницы человеческого черепа, да светящаяся табличка над ними с надписью «Нарофоминск».

Неожиданно он почувствовал, что темнота медленно рассеивается и его начинает сильно трясти. Затем свежий воздух теплой, почти летней ночи сменился резкой, колющей ноздри, вонью аммиака. И прямо перед ним, откуда ни возьмись, появилось перепуганное лицо санитара. Он тряс Олега за плечи, в то время, как второй санитар водил у него, Олега, перед носом ваткой, смоченной в растворе аммиака. Придя в себя, чем несказанно обрадовал санитаров, Олег заметил, что был разгар дня и в палате полно народу. Скоро прибежал врач и принялся щупать у него пульс и смотреть на белки глаз, слегка оттягивая нижние веки. По мере того, как проводил свои медицинские манипуляции, он все больше озадачивался и, наконец, не очень твердо произнес:

– Так, ясненько, ясненько.

Но закончил он свою фразу так:

– Постараюсь вставить вас в список первого потока демобилизующихся.

Было видно, что ему ничего не ясненько, и он хочет поскорее избавиться от пациента, у которого не все в порядке с головой и который, судя по всему, нуждается в более серьезном лечении, чем может ему предложить военная санчасть.

Как позже Олег узнал, он проспал больше суток. В конце концов, его решили разбудить. Когда санитар потряс его за плечо, Олег, лежащий на боку, откинулся на спину, никак не реагируя на прикосновение. Оторопевший санитар так шарахнулся назад, что повалился на стоящую за ним койку. Через мгновение он вскочил и с криками бросился в коридор, чем и переполошил весь этаж. Врача как раз не оказалось на месте, и на помощь первому санитару пришел второй, более опытный, который и организовал приведение Олега в чувство.

Санчасть «гудела» по этому поводу два дня, а затем потихоньку все стало утихать и забываться, тем более, что ничего подобного у Олега больше не повторялось, и чувствовал он себя лучше день ото дня. Через неделю его выписали из лазарета, а еще через три наступил и день, когда группа демобилизующихся, а в ней был и Олег, в парадной форме, с чемоданчиками, села в автобус и отправилась на вокзал.

Так закончилась служба Олега в Советской Армии. Несмотря ни на что, он вспоминал эти дни как одну из самых ярких страниц в своей жизни. И действительно, он чувствовал себя уже не пластилиновой колбаской, а стальным клинком, который прошел процесс ковки и закалки. Теперь предстояло попробовать себя в «рубке» жизни. А жизнь, как известно, даже в благополучных странах и в благополучные времена обязательно подсунет испытание, из которого во что бы то ни стало надо выйти победителем. А если не выйдешь, сломаешься, то тебя просто выбросят на помойку, что, порой, хуже смерти.

После прихода из армии, на Олега сразу свалились неприятности, связанные с его травмой. За него взялось сразу несколько медицинских учреждений. Чего с ним только не делали, каких только тестов и обследований не проводили. Порой ему казалось, что лучше бы его уже поместили в «психушку», только бы все это кончилось. Через полгода интенсивных исследований, благодаря чему пропустил подготовительное отделение авиационного института, в который собирался поступать, ему неожиданно поставили диагноз: здоров, без ограничений. По этому поводу он первый раз после армии как следует напился.

Послеармейская жизнь понеслась вскачь. В институт он все-таки поступил, хоть и набрал минимальный проходной балл. Правда специальность ему досталась не та, которую он хотел изучать, но все равно он был на «седьмом небе». Затем была учеба: лекции, семинары, стройотряды, «картошки», зачеты, экзамены, каникулы, пирушки…

Глава 4

– Вставай, сынок. – ласково сказала мать, подходя к проснувшемуся Косте. В руках у нее была крынка с молоком и кусок свежего хлеба. Хлеб был настолько свеж, что Костя издалека чуял его тонкий, мутящий разум, ржаной аромат. Мать подошла ближе и села на кровать.

– Что-то ты заспался, сынок, пора вставать…, пора вставать…, пора вставать…, вставать…, вставать – вать – вать. – голос матери странно вибрировал и, казалось, что он доносится из какой-то гулкой, неестественной дали, отдаваясь эхом в голове. Лицо матери стало расплываться, а светлая спальня меркнуть и исчезать.

– Мама! – крикнул Костя. – Мама, не уходи! Мама!

Он рванулся к ней в надежде удержать ее, но острая боль резанула его по позвоночнику, прошлась вверх до шеи и остановилась в затылке, несколько раз мощно ударив в висках. Костя застонал, застигнутый болью врасплох, и сначала даже подумал, что свалился с кровати, но действительность не дала ему долго заблуждаться. В ноздри настойчиво и даже как-то навязчиво лез запах сгоревшего тола, заставляя морщиться и то и дело прерывать дыхание: так густ и тошнотворен он был.

Костя открыл глаза. Но, сделав это, сразу почувствовал, что они наполнились песком и пылью. К боли, что привела его в чувство, добавилась еще боль в глазах, которая, видимо, была намного резче и агрессивней, потому что заставила его вскочить на локти и перевернуться вниз лицом, скинув с себя килограммов десять земли.

Приведя в порядок глаза, Костя огляделся вокруг, еле ворочая головой на непослушной, и, казалось, ставшей в два раза толще шее. Сначала он не понял, где находится. Он лежал на дне большой ямы, наполненной металлоломом, обрывками каких-то тряпок и обломками досок. Изрядно потрудившись, он кое-как сел и стал вспоминать, что произошло, и как он очутился в этой яме. Мозги, казалось, распухли, как и шея и отказывались работать. Спина уже не болела, а ныла, зато голова, начав слегка кружиться, сейчас все быстрее и быстрее «набирала обороты». В ушах появился неприятный звон, который заглушал все остальные звуки и вызывал сильную тошноту. Костя несколько раз тряхнул головой. Недовольная его действиями боль, кольнула его несколько раз в шею, и, хоть и неохотно, но все же отступила, ворча и обещая скоро вернуться.

Сознание и резкость в глазах медленно, но верно возвращались. Руки, хоть и дрожали, но уже довольно сносно слушались. Оставалось проверить ноги, и он встал. Земля качалась, как будто была не землей, а плотом на неспокойной воде. Встав, Костя, наконец, вдохнул свежего воздуха, и «качка» постепенно улеглась.

Только теперь он до конца пришел в себя и, оглядевшись, все вспомнил. Их батарею батальонных минометов накрыла немецкая артиллерия. Артналет был настолько неожиданным, что никто ничего не успел понять. Так бывает: иногда стараешься, прицеливаешься, задерживаешь дыхание, делаешь массу ухищрений, а попадания все нет и нет. И наоборот, иной раз, не целясь, по лихости даже не глядя, стреляешь и сносишь мишень, чем заставляешь ахнуть восхищенных товарищей. Так было и в этот раз, немцы засекли батарею и, дав несколько пристрелочных выстрелов, угодили прямо в нее. Снаряды были тяжелые и разнесли все в клочья. Костя был наводчиком на крайнем миномете, который находился из-за складок местности немного дальше двух других, что и сыграло такую важную роль в его жизни, но в жизни остальных членов расчета, это не сыграло никакой роли – все они погибли.

Костя увидел, что ямой была огромная воронка, металлоломом – недавно стрелявшие минометы, обломками досок – ящики от мин, а тряпьем – его недавно живые товарищи. Глаза его остановились на руке, торчавшей из земли. Подумав, что это может быть один из его товарищей, также засыпанный замлей, как и он, Костя упал на колени и стал быстро разгребать вокруг нее землю. Он работал с остервенением и выбросил уже прилично земли, но тело товарища все не появлялось. Это показалось ему странным и он, схватив руку, потянул за нее. Вопреки его ожиданиям, она легко подалась и, выскользнув из земли, повисла обрывками гимнастерки у него в руках. Костя, почувствовал, как волосы зашевелились у него на голове и в ужасе отшвырнул руку. Не соображая, что делает, он на четвереньках бросился прочь, но через несколько метров споткнулся и ткнулся лбом в кучу железа. Трудно было представить, что теплая живая рука одного из его товарищей может быть такой белой и холодной. Наверняка он много раз пожимал ее, не зная, что придется пожать ее и такую.

Через несколько минут он почувствовал, что успокаивается, и мысли начинают приобретать более плавное течение. Прислушавшись, он постарался определить, где свои, где немцы, чтобы решить, что делать. С момента, как в его батарею угодил снаряд, прошло не меньше четырех часов, так как солнце уже клонилось к закату. Задачей было: задержать продвижение немцев на два часа, чтобы дать оторваться нашим отступающим частям, обремененным санбатом и беженцами. Примерно час батарея вела огонь по немецким мотоциклистам, которые преследовали по шоссе колонну наших войск. Позиция была хорошая: на обратном склоне холма, на вершине которого сидел наблюдатель корректировщик. Немцы долго не могли определить, откуда по ним ведут огонь русские минометы. Это дало возможность батарее продержаться целый час и остановить мотоциклистов.

Костя прокручивал в памяти эпизоды последнего боя, как прокручивает пленку киномеханик, стараясь найти интересующий его момент фильма. Он очень отчетливо помнил, как работали расчеты, как с их разгоряченных лиц капал пот, как блестели зеленой краской каски, как сверху, корректируя огонь, кричал, надсаживая голос, командир батареи младший лейтенант Сурков.

Огонь велся по движущимся целям, поэтому постоянно приходилось корректировать наводку. Работы у Кости было много, он едва переводил дух от одной наводки, как тут же поступала новая команда, и он снова таскал лафет вокруг опорного шарнира и ловил в перекрестие ориентир, прильнув глазом к окуляру прицела. В какое-то мгновение он поднял глаза по направлению к командиру, ловя смысл его команды.… В этом месте память, как оборванная кинопленка, несколько раз дернулась, выхватив пару молниеносно пронесшихся кадров и оборвалась, оставив в отличие от белого киноэкрана, только черную, совершенно непроглядную темноту. Костя силился вспомнить что-нибудь еще, но перед глазами стояло только дерево, на котором сидел командир.

* * *

Младший лейтенант Сурков был командиром «от бога». Не зря он гонял своих людей в мирные дни до седьмого пота. Как знал, что скоро придется воевать с настоящим противником. Помимо дара предвиденья в нем сочетались: математический ум, лошадиная выносливость, понимание обстановки, умение ориентироваться на местности, владение любым оружием от ножа до орудия. А минометом он вообще владел, как бог. На спор он с трех мин разбивал ростовую фигуру с пятисот метров, при этом не пользуясь прицелом и даже лафетом. Он держал ствол руками и пользовался исключительно глазомером и интуицией. Никто из командиров минометов, да и командиров батарей не мог даже близко соперничать с ним, и поэтому все уважали его. Из-за своей любви к дисциплине он бывал иногда излишне строг и мог «сунуть» разгильдяю в зубы, за что несколько раз получал взыскания от начальства. Но за высокий уровень боевой подготовки в его батарее, который был на порядок выше, чем в других подразделениях, ему почти все сходило с рук. Да и подчиненные любили его, как любят отца, который может, в случае чего, до синевы надрать задницу, но и в обиду своих детей не даст никому.

Костя служил под его началом почти год и кое-чему уже научился. Он был лучшим наводчиком на батарее. Сурков сразу заметил в нем способности наводчика и лично пестовал его, уделяя ему несколько больше времени, чем остальным, так как чувствовал отдачу от своих трудов. Костя стремился не просто научиться обращаться с минометом, что для некоторых является уже достижением, а почувствовать его: как тот реагирует на те или иные действия наводчика, на те или иные заряды, на ветер, на мороз. Так бывает, когда стирается грань между человеком и предметом, и человек начинает ощущать предмет, как часть себя, а уж чего ждать от себя, понять намного проще.

Способности Кости не остались незамеченными и для личного состава батареи. Командир минометного расчета собирался скоро демобилизоваться и ни у кого не было сомнений насчет того, кто его заменит. Но все спутала война. В первом же бою батальон попал в окружение и лишился половины своей матчасти. Рассеянный и деморализованный, он мелкими группами прорывался к своим. Многие полегли в том бою, но были и такие, которым посчастливилось уцелеть и выйти из окружения. Среди них был и Сурков со своей батареей. Именно с батареей потому, что он сохранил не только своих бойцов, но и все три миномета. Правда, когда батарея и несколько прибившихся к ней пехотинцев вышли к своим, то оказалось, что ни у кого не то, что мины, но даже и патрона нет. Все, на что они могли рассчитывать в случае встречи с врагом, это два ножа и три граненых штыка на винтовках у пехотинцев.

Костя помнил, как Сурков гнал свой небольшой отряд, навьюченный разобранными минометами по непролазным дебрям. Дальние и изнурительные марш-броски в недалекой мирной жизни, во время которых некоторые из солдат начинали роптать на командира, теперь приносили свои плоды. Минометов за плечами никто не замечал. Страх остаться в окружении придавал силы легким и резвости ногам. Пехотинцы едва поспевали за минометчиками и с удивлением и восхищением переглядывались между собой.

Во втором бою в батарее уже были потери. Это была контратака наспех собранными частями, вышедшими из окружения. Их насчитывалось около двух полков. Немцы неосмотрительно выдвинулись вперед, оголив свой левый фланг. И хоть контратака такими силами не могла принести никакого более или менее серьезного успеха, решено было провести ее для того, чтобы задержать продвижение немцев, которые наступлением своих моторизованных частей, опять создали угрозу для линии обороны армии. Нужно было дать ей время перегруппироваться и ввести в бой резервы. Немцев удалось задержать на два часа, но они дались сводному отряду очень дорого. Контратака захлебнулась в самом начале, натолкнувшись на танки, которых наспех проведенная разведка не обнаружила. Все смешалось и потонуло в грохоте рвущихся снарядов. Контратакующие вынуждены были залечь и сами подверглись мощнейшему давлению со стороны противника, который в свойственной ему манере блицкрига, стал охватывать отряд с двух сторон, стараясь взять его в кольцо. На батарею Суркова вышло до взвода пехоты и пришлось занимать круговую оборону. Приказ об отходе спас тогда батарею от полного уничтожения. Тогда она потеряла половину своего личного состава. Третий бой стал для нее последним.

* * *

Посидев минут двадцать, бестолково тряся головой и тщетно стараясь вспомнить что-нибудь еще, Костя, наконец, вернулся к действительности.

– Надо поискать, может быть еще кто-то жив. – подумал он и стал осматривать дымящиеся останки своей батареи.

Она, недавно такая грозная, теперь представляла собой жалкое зрелище. Все, что недавно называлось минометной батареей, теперь лежало под его ногами, смешанное с землей. Странно было смотреть на мощную опорную плиту одного из минометов, которая была изогнута и покорежена какой-то непостижимой силой, от попытки осмыслить которую начинало холодеть под сердцем. От одной мысли, что эта сила направлена на то, чтобы искрошить и превратить тебя в пыль, хотелось зажать уши ладонями и броситься бежать.

– Надо подняться на гору, может, командир жив. – неожиданно прожгла сознание мысль.

Костя бросился вверх, преодолевая мелкий, но густой кустарник. Бежать было тяжело, все тело ныло, но он упорно продолжал карабкаться к дереву, с которого командир корректировал огонь. Через несколько минут он был у цели. Дерево, с которого командир подавал команды, старая мощная береза, вопреки русским песням очень корявая, была мало похожа на ту, которую сохранили последние кадры его памяти. Она была почти голой. Ее густая лиственная шевелюра была сорвана сильным взрывом, сучья и ветки безжалостно обломаны и разбросаны, а кора ствола опалена. Командира нигде не было видно. Костя собрался, было искать его, как вдруг взгляд его упал на дорогу, которая была видна отсюда, как на ладони. Она выбегала из леса где-то далеко, почти у горизонта и снова ныряла в лес, не доходя полкилометра до подножья высотки, на которой стоял Костя. Он знал, что эта дорога ведет на север к райцентру, который находится километрах в десяти отсюда. Сейчас оттуда доносился грохот боя, видно немцы снова догнали отступавших и заставили принять бой.

По дороге двигалась колонна техники: тягачи с орудиями, танки, мотоциклисты, грузовики, подводы. Костя уже бывал в окружении и выходил из него, но тогда рядом были товарищи и командир, с которым было не так страшно. А теперь он был один и принимать решение ему надо было самому. На мгновение он показался себе маленьким и беспомощным, как букашка, рядом с этой армадой и почувствовал, как пробежал по спине и спрятался в сердце неприятный холодок. Первым желанием было рвануть отсюда и зарыться в землю где-нибудь в чаще леса, но что-то удержало его от этого и заставило лихорадочно соображать, как быть дальше.

– Надо быстрее найти живых, надо осмотреть минометы, надо найти оружие, – проносились мысли в его голове. – Надо спешить, пока немцы не нагрянули.

Тщетно поискав командира около опаленной березы, Костя вернулся к месту гибели батареи и принялся тщательно осматривать все, что попадалось ему на глаза. Ему показалось, что погибших меньше, чем было живых, и в его сердце закралась надежда, что он не один. Вдруг его слух уловил легкий шорох. Костя бросился на шум, даже не задумываясь, что это могли быть враги. Он остановился перед густым кустом, из которого, как ему показалось, донесся этот шорох. Не долго думая, он вломился в него, закрывая глаза от хлещущих по лицу тонких веток. Но не успел он сделать и двух шагов, как получил сокрушительный удар по голове чем-то тяжелым и почувствовал, как земля качнулась и ушла из-под ног.

Когда он открыл глаза, то увидел над собой перепачканное лицо красноармейца в расплющенной пилотке, по щекам которого текли слезы, а губы были растянуты в гримасе безутешного горя и, как заводные бормотали:

– Что я наделал, что я наделал. Очнись же, братишка, ну… очнись же. – и опять сначала.

Возвращение к Косте сознания произвело на него такой эффект, как если бы он увидел явление Христа. Он, подняв к небу лицо, произнес:

– Слава тебе, Господи, очнулся.

И обмяк.

Костю тоже вместо, казалось бы, справедливого в этой ситуации гнева, стало обволакивать чувство радости, граничащее со счастьем.

– Значит я не один, значит живем, значит повоюем…, теперь повоюем. – одна за другой проплывали в опухшем мозгу мысли.

– Ты кто? – спросил Костя слабым голосом, но тот сидел не шевелясь.

– Что это с ним, неужели «кондрашка» от радости хватила. – подумал Костя и тронул красноармейца за рукав. – Эй…

Тот встрепенулся и с виноватым видом пододвинувшись, закричал, как кричат люди, не слышащие своего голоса:

– Прости, браток, за немца тебя принял. Слава Богу, что не зашиб, в последний миг рука дрогнула. Удар и не получился. Слава Богу, слава Богу… Ты не удивляйся, что я громко говорю – я почти ничего не слышу. Контузило меня. Это пройдет. Пройдет, я знаю. У моего командира было такое, но потом прошло, через неделю.

Только сейчас Костя заметил, что под носом и в ушах у него запеклась кровь. Он продолжал бормотать и причитать, размазывая все продолжающие течь слезы по, и без того, грязному лицу.

Взгляд Кости упал на лежащую рядом корягу, похожую на палицу, которой, очевидно, его и приложил красноармеец.

– Этой бы точно зашиб, – неожиданно радостно подумал он. – Если бы рука не дрогнула.

Костя еще немного полежал, предаваясь радостным мыслям, что теперь он не один, но вдруг его, как подкинуло с земли:

– Что он орет, немцы рядом. Если услышат – конец.

И резко подскочив к красноармейцу, ладонью заткнул ему рот:

– Не ори…, – прошипел он, озираясь по сторонам, как затравленный зверь. – Немцы рядом. Не равен час нагрянут.

Красноармеец замолчал, испуганно тараща глаза, а Костя продолжил:

– Расскажи-ка лучше, кто ты такой и есть ли еще кто живой.

Красноармеец напряженно смотрел на Костю, и не надо было быть слишком проницательным, чтобы догадаться, что он ничего не понимает – не слышит.

– Вот черт, глухарь! – в сердцах чертыхнулся Костя и стал помогать себе жестами, так как не хотел кричать.

Дело пошло быстрее. Красноармеец заулыбался и снова заорал:

– Я Карпенко, заряжающий с первого орудия.

Дальше Костя не дал договорить, снова зажав ему рот. Когда он отнял ладонь, тот продолжал уже громким заговорщическим шепотом, то и дело, забываясь и повышая голос, и Костя опять заглушил его ладонью. Карпенко рассказал, что в момент артналета потянулся за очередной миной к ящику, но тот стоял несколько в стороне, и ему пришлось сильно нагнуться. После этого момента он ничего не помнил. Очнулся совсем недавно. Начал искать живых. Нашел наводчика второго орудия, который еще дышал. Сделал ему перевязку, но тот через несколько минут все равно умер. Потом услышал чьи-то шаги, испугался и спрятался. Что было дальше, Костя уже сам знал: тот принял его за немца и огрел по голове, чуть не вышибив мозги. Выговорившись, Карпенко замолчал.

Только сейчас Костя узнал того молоденького паренька, которого вчера прислали на замену убитого снайпером заряжающего первого миномета. Теперь все встало на свои места.

– Ладно, давай, как сможем, похороним ребят, соберем, что уцелело, да и ходу отсюда, пока немцы не «чухнулись». – сказал Костя, опять прибегая к жестикуляции.

Они стащили останки своих товарищей в одну из воронок и засыпали их рыхлой землей, которой вокруг было в избытке. Карпенко орудовал каской, а Костя саперной лопаткой, которая очень кстати попалась ему на глаза. Она торчала в крышке ящика от мин, с такой силой загнанная туда взрывом, что прорубила брезентовый чехол.

Закончив работу, они несколько минут постояли над этой импровизированной братской могилой и пошли собирать, что осталось из снаряжения. Обойдя груду металлических обломков, Костя заметил, что из трех разбитых минометов можно собрать один исправный. Вдобавок, на одном из них каким-то чудом уцелел и прицел. Карпенко тем временем нашел пару винтовок и несколько подсумков с патронами.

– Теперь живем! –

Опять забывшись, заорал он, потрясая находками над головой.

Карпенко как-то сразу стал называть Костю командиром, так как знал, что тот был наводчиком и, следовательно, при выходе из строя командира миномета, занимал его место. Костя тоже, почему-то сразу, почувствовал себя ответственным за этого парня и стал вести себя соответственно.

Вдвоем они быстро собрали из неповрежденных частей миномет. Костя решил взять его с собой. То, что тащить шестьдесят килограммов помимо другого необходимого снаряжения и оружия для двух полуживых солдат было очень тяжело и вряд ли стоило, даже не пришло ему в голову. Он, посмотрев несколько минут на лежащие перед ним безжизненные закопченные и выпачканные в земле части миномета, отправился искать вьюки. Найдя их неподалеку, как ни странно, в целости и сохранности, он быстро, почти машинально, завьючил миномет, как неоднократно делал это на ученьях, получая отличные оценки. Только уложив прицел в футляр, из которого предварительно высыпал горсти две земли, и щелкнув патефонным замком, он, наконец, поднялся над всей этой грудой металла и задумался. Он колебался: стоит ли брать все это, и смогут ли они с Карпенко дотащить столько до своих. Но он прекрасно помнил, как Сурков вывел их из окружения после первого боя, сохранив минометы, а он всегда стремился походить на своего командира.

Пока он пребывал в задумчивости, Карпенко опять отличился, притащив чей-то вещмешок с прекрасно сохранившимся сухим пайком. Он поставил его на землю возле кучи собранного полезного снаряжения и стал развязывать, выведя тем самым Костю из состояния размышлений. Глядя на банку тушенки и сухари, извлекаемые Карпенко из вещмешка, Костя почувствовал в животе движение кишок и услышал их недовольное урчание. Он вспомнил, что не ел уже часов восемь и решил прервать сборы, чтобы «заморить червячка».

Первым желанием было проглотить все, что доставал Карпенко, но, подумав, Костя решил не отдаваться целиком голоду, а поэкономить содержимое вещмешка. Неизвестно сколько еще придется идти до своих, а в деревнях уже так свободно не подхарчишься – там немцы.

Бросив в рот последний осколок выделенного на обед сухаря, Костя вдруг почувствовал, что время, выделенное ему свыше для того, чтобы «оклематься» после чудесного воскрешения, подходит к концу. Внутри его будто зазвенел противный электрический звонок, воспаляя сначала спинной, а затем и, немного расслабившийся, головной мозг.

Первой реакцией на это было: дожевать спокойно «сухпай», посидеть полчасика, да и пойти догонять своих, но звонок гудел с каким-то отчаянным надрывом, пока, наконец, не подкинул Костю с земли.

– Опасность! – кольнула его тревожная мысль. – Быстрее.

Свистящим из-за вылетевшего изо рта сухаря шепотом бросил он Карпенко и тут же заткнул ему рот, так как тот хотел что-то проорать в ответ.

Быстро завязав вещмешок, он жестом показал Карпенко на винтовки, предварительно тоже жестом и умоляющей физиономией, попросив того не шуметь, а лучше вообще помолчать.

Костя прислушался. Ничего не было слышно, но он чувствовал, что из-за холма к ним приближается опасность. Схватив винтовку, он кинулся на вершину холма. Через минуту он был уже наверху и осматривался. В полукилометре от своего наблюдательного пункта, он заметил группу немецких солдат, человек десять, направляющуюся, судя по всему, к его батарее.

– Минут через десять они будут здесь. – прикинул Костя, «катясь» обратно с холма.

Карпенко, не смотря на контузию, быстро смекнул, что от него требуется и «на полусогнутых» кинулся к винтовкам. Костя, подбежав к нему, объяснил с помощью жестов, что нужно уносить ноги. Они стали лихорадочно распихивать по карманам найденное ими имущество. Особо раздумывать было некогда и, перекинув через плечо винтовку, вещмешок, Костя кинул взгляд на миномет. Постояв несколько мгновений над завьюченными его частями, он махнул рукой, и стал натягивать вьюк с лафетом себе на спину. Карпенко в одно мгновение понял, что командир решил взять миномет с собой и тоже стал натягивать себе на плечи завьюченную плиту. Через минуту все было готово. Навешав все остальное себе на шеи и схватив вдвоем ствол, они бросились через кусты в сторону, куда ушли свои.

Бежать было очень неудобно, но Костя подбадривал себя мыслью, что надо только оторваться от немцев, а потом они подгонят все, как следует.

– Ничего, – думал он. – Через день-два догоним своих, да еще миномет исправный принесем, винтовки. Жаль, немцы не дали собраться, как следует. А, может и лучше, что шуганули нас. И так, сколько времени потеряли, догоняй теперь своих.

Глава 5

Солнце село, и лишь горизонт был очерчен слабо-розовой полоской его последних, самых неугомонных лучей. На озеро опустились сумерки, а вместе с ними и гулкая околоводная тишина. Тростник потерял свою дневную яркость и превратился в темно серую колышущуюся пелену. Он напоминал Олегу толстое верблюжье одеяло, главным образом из-за похожего шуршания. Туман, выползающий из-под этого одеяла, придавал всему окружающему таинственный и причудливый вид, стирающий грань между реальностью и небытием.

Вдруг эту тишину прорезал свист, знакомый каждому охотнику и заставляющий учащенно забиться сердце. Это свист крыльев летящих уток. Олег щелкнул предохранителем своего ИЖа и почти инстинктивно вложил приклад в плечо. Через мгновение на слабо голубеющем небе возникли силуэты крякв, летящих с кормежки. Кто хоть раз охотился на уток, знает, что это за мгновения. Сердце начинает колотиться, как молот, заставляя стволы ружья ходить ходуном. Все эти мгновения очень скоротечны, но сколько в них спрессовано положительных и отрицательных эмоций. Палец, лежащий на спусковом курке, не в состоянии сдержать их напор и гнется, выпуская всю эту гремучую смесь в темное небо громоподобным дуплетом.

Разрядив оба ствола, Олег почувствовал, что его тело, освободившись от сильного эмоционального напряжения, дрожит, а руки медленно опускаются, увлекая за собой ружье. Через несколько мгновений, метрах в пятидесяти дальше по берегу, прогремел еще дуплет. Это Серега, его друг, с которым они всегда ездят на охоту, тоже выпустил из себя эмоции. Намного дальше, где-то в километре от того места, где стоял Сергей, грохнул еще дуплет, за ним еще и еще. Начался вечерний лёт.

Лёт кончился так же внезапно, как и начался, и Олег, все еще стоящий на своем месте, услышал шаги приближающегося Сереги. Олегу повезло больше: к концу лёта у него было три кряквы, в то время как у Сереги всего одна.

– Сегодня плохо летели. Да еще ружье не пристрелянное. А патроны…, ну что это за патроны. – причитал он, когда они с Олегом шли к шалашу, в котором им предстояло скоротать ночь до утренней зорьки.

С Серегой они познакомились в институте. Их связывала общая любовь к романтике. Серега был более живой и всегда выступал инициатором различных мероприятий. Вокруг них сбилась небольшая компания, в составе которой они весело провели студенческие годы. Они объездили полстраны: ходили пешком, плавали на байдарках, ездили на автобусах и даже летали на самолетах. Но по мере того, как учеба подходила к концу, по тем или иным причинам компания стала распадаться и к диплому распалась совсем. После защиты жизнь развела всех в разные стороны и неизвестно, как бы сложилось все дальше, если бы в один из вечеров в комнате Олега не зазвонил телефон. Конечно же, это был Серега. Так через несколько лет их пути снова пересеклись. Оказалось, что у них появилась общая страсть – охота. Это увлечение очень корректно вписывалось в их характеры и очень скоро вытеснило все остальные, целиком завладев их досугом.

Серега в свойственной ему манере владеть инициативой, постоянно звонил Олегу и сообщал о новых местах, где можно отлично поохотиться. Долго не раздумывая, в ближайшие выходные они собирали свои нехитрые охотничьи пожитки и мчались по предложенному Серегой маршруту. Олег привык, что если звонит Серега, то речь обязательно пойдет об охоте. Но, позвонив однажды, Серега повел речь о не совсем обычном мероприятии.

– Слушай, – начал он после обычного приветствия, сразу переходя к делу. – Я тут познакомился с очень интересными ребятами. Представляешь, они занимаются раскопками на местах боев Великой Отечественной войны. Ну, ты, наверное, слышал про отряд «Поиск». Так они такие интересные вещи рассказывают, порой просто невероятные. Каждое лето ездят в экспедиции. Меня приглашали с собой. Я думаю: может, съездим, а? Там и рыбалка, и охота, да и покопаться интересно.

– Не знаю, – раздумчиво протянул Олег, хотя почувствовал, что предложение ему по душе. – А куда они собираются ехать и когда?

– Этим летом, куда-то под Нарофоминск. Я подумал: это недалеко. Собираться не долго, да и вернуться можно всегда, если что. – ответил Серега.

Слово «Нарофоминск» насторожило Олега, сразу воскресив в его памяти таинственное видение, которое явилось ему в медицинской палате. Он отчетливо вспомнил силуэт девушки, гробовую тишину и электричку с табличкой «Нарофоминск». Про себя он уже решил, что поедет туда. Почему, зачем, когда, ему было не важно, но поедет обязательно.

Серега, не рассчитывавший на быстрое согласие, да и вообще на согласие, даже слегка обалдел, когда в телефонной трубке прозвучало:

– Я бы не прочь поехать, а как это сделать?

– Ну, жди звонка. Я тебе сообщу, когда подъехать к ним в клуб. У них часто собрания проходят где-то на Таганке. Подъедем, там со всеми познакомишься, а потом решим: что, где, когда. Ладно? – внезапно оживился Серега после короткой паузы.

– Ладно, жду. – ответил Олег и повесил трубку.

После этого разговора жизнь Олега изменилась. Нельзя сказать, что она стала совершенно другой, но прежней размеренности и скуке пришел конец. Он постоянно находился в ожидании чего-то, чего не мог себе объяснить. Ощущение приближения какого-то события росло и крепло в нем, не имея, казалось бы, на то никаких оснований. Наконец, через неделю, вечером, когда Олег после трудового дня сидел на диване и смотрел телевизор, в его комнате раздался телефонный звонок. Это был Серега.

* * *

Олег, следом за Серегой, войдя в полуподвальное помещение клуба «Поиск», сразу ощутил легкое волнение, сродни тому, которое охватывает человека, стоящего перед тайной, готовой вот-вот упасть к его ногам. И вместе с тем, все здесь источало живой запах приключений. В сильно изрезанном мелкими комнатами длинном помещении коридорного типа, толклось много народу. Хотя все они выглядели по-разному, их объединяла, и это бросалось в глаза, одна идея: это любовь к путешествиям, приключениям, истории и к судьбам людей, которые в силу обстоятельств не смогли обрести покой на этой земле.

Стены клуба сплошь были завешены фотогазетами, на которых были изображены полуголые парни с лопатами и металлоискателями в руках, некоторые из которых сидели на только что раскопанных танках, броневиках, автомобилях, мотоциклах и даже самолетах. Были и фотографии погребения останков солдат. Несмотря на то, что в помещении было не так много места, в нем все-таки было установлено несколько раскопанных экспонатов. Среди них были проржавевший процентов на восемьдесят «максим», немецкий «MG», советские и немецкие каски и еще кое-какое снаряжение.

Идя за Серегой, Олег со все возрастающим интересом крутил головой. Он заметил, что народ здесь тусовался не одной сплошной толпой, а небольшими группами, которые занимались каждая своей программой. Поэтому, переходя от комнаты к комнате, Олег слышал обрывки разных разговоров. Одни обсуждали прошлые свои походы, другие намечали новые, третьи говорили о снаряжении для раскопки блиндажей. Проходя мимо одной из таких групп, он ощутил необычные колебания внутри себя, похожие на колебания струны, которую дергают пальцем.

Вдруг Серега резко обернулся и сказал:

«Ну, вот, наконец, нашли. Знакомься, это Паша – командир отряда «Реабилитация», о котором я тебе рассказывал».

Олег повернулся к вставшему ему навстречу высокому крепкому парню и как-то рассеянно протянул ему руку:

– Олег.

Паша крепко пожал ее и пригласил принять участие в обсуждении, как показалось Олегу, очень важной темы, так как ее обсуждение проводилось довольно эмоционально.

– Это Саша, это Вася, это Гоша, —

Стал представлять Паша своих товарищей, которые вставали и тоже пожимали Олегу руку.

– Это Валера, а это…, —

Паша сделал почтительную паузу.

– Маша – наш фотограф и художник. —

Олег повернул голову в указанном Пашей направлении и увидел стройную девушку, которая сидела в углу и, судя по всему, не принимала такого активного участия в дискуссии, как все остальные.

– Маша.

Не вставая, протянула она руку Олегу. Олег взял ее и почувствовал, как она тонка и почти невесома. От длинных тонких пальцев исходили какие-то флюиды, что не хотелось их выпускать.

– Олег, очень приятно. – машинально ответил он, не сводя с нее глаз.

– Присаживайтесь здесь. – пригласила Маша, пододвигая ему свободный стул.

Олег сел, отведя, наконец, взгляд от Маши.

– Мы тут обсуждаем детали предстоящей экспедиции. Слушайте и принимайте участие. – без лишних предисловий ввел в курс дела новеньких Паша.

Речь шла о каком-то сооружении, заваленном мощным взрывом. Разведка, в лице Паши, обнаружила в системе траншей и ходов сообщения, которые от времени стали похожими на неглубокие канавки, заполненные водой, не совсем обычный холм, находящийся в самом ее центре. При первом же обследовании с металлоискателем стало ясно, что в чреве этого холма полно железа. Что это за сооружение? Чье оно: наше или немецкое? Что находится в нем? На все эти вопросы должна была ответить экспедиция.

– Гоша, ты покопайся, пожалуйста, в литературе и определи поточнее, какие части стояли в этих местах с нашей и немецкой сторон в период с августа по декабрь сорок первого, Саш, а ты проработай все возможные варианты минирования блиндажей, как нашими, так и немцами. Возможны сюрпризы. Валера, тебе придется съездить в тот район и поговорить с населением. Может быть, кто-то что-то знает. А ты, Вась, составляй смету на провиант и снаряжение. – отдавал распоряжения Паша.

– Ну, как тебе тут? – неожиданно прозвучал над ухом Олега голос Маши, отрывая его от ребят и их проблем. – Я не люблю их споры и совещания. Вот когда приезжаем на место, тогда да, а здесь скучновато. Не люблю теорию. А что тебя привело сюда? Ты кто, чем занимаешься?

– Да вообще-то меня товарищ сюда привел, а в жизни я инженер. Так, ничего особенного. А здесь, я вижу, ребята живут не скучно. Чем больше я слушаю, тем интереснее. Я уже чувствую, что очень хочу поехать с вами в экспедицию. Может, и я на что сгожусь, как говорится в одном фильме.

– А-а-а, Серега! Так это он о тебе рассказывал?

– Что рассказывал? – насторожился Олег.

– Ну, что ты можешь предсказывать будущее или видеть потусторонний мир. – Неохотно раскрыла суть своей реплики Маша, чувствуя, что в какой-то степени, подставляет Серегу.

– Да ну, трепач он, этот Серега, – тряхнул головой Олег, давая понять, что эта тема не самая лучшая из тех, которые они могли бы развернуть.

– Ладно, – поспешила замять этот разговор Маша. – Как тебе наши ребята? Хочешь, я расскажу тебе о них, да и вообще о наших делах?

– Очень хочу, – обрадовался такому повороту Олег.

Маша придвинулась ближе к Олегу и, когда ее губы поравнялись с его ухом, начала полушепотом рассказывать.

Слушая ее, Олег понял, что Гоша был в отряде ответственным за историю и архивы, так как имел связи в историко-архивном институте. Он выискивал в архивах интересную информацию, которую потом пускали в разработку. Правда, далеко не каждая информация доходила до конкретных находок, но все же эта часть работы отряда являлась одной из самых основных и возводилась в ранг фундаментальной науки.

Саша был специалистом по оружию. Он имел на это право. В прошлом ему пришлось иметь дело с этим самым оружием не понаслышке. Он был прапорщиком ВДВ в Афганистане. На своей собственной шкуре он испытал действие этого оружия, и сотни раз применял его сам. Он был знаком с новейшими образцами взрывных устройств, минных и других заграждений, ловушек и многого другого, чего напридумывало человечество само против себя. Кроме того, он неплохо знал историю их создания и был не заменим в отряде по вопросам безопасности.

Валера был ответственным за связи с общественностью. От него требовалось подтверждать, полученную от Гоши информацию у местного населения, нахождение конкретных ориентиров на местности. Иногда объекты для экспедиций предлагал именно он, а не Гоша. Валера имел подход к людям и обладал недюжинным здоровьем, так как очень часто люди, к которым он обращался, без стопаря неохотно шли на контакт. Но после того как Валера доставал бутылку «Столичной», начинали припоминать кое-какие случаи. Потом, когда «Столичная» кончалась, они доставали свои заначки, становились «в доску» своими и отправляли его к своим знакомым, которые, по их увереньям, обязательно должны были знать что-то еще. А там начиналось все сначала. Пожалуй, Валере приходилось труднее всех, но он не жаловался и не был забулдыгой. Просто чтобы захмелеть, ему надо было выпить полведра.

Вася был из новеньких. Он не обладал никакими специальными навыками и, в основном, использовался на подхвате. Он на это не обижался, а наоборот, гордился тем, что его взяли в отряд.

Маша рассказывала о ребятах с такой теплотой, с которой может говорить любящая сестра о своих братьях. Олег видел, что взаимоотношения ее с ребятами в отряде были чисто деловые и товарищеские. Все было подчинено идее поиска и приключений. Он неожиданно для себя вдруг почувствовал облегчение оттого, что это так. Эта встреча с Машей, прикосновение ее пальцев, с первых мгновений заставили его сердце трепетать. И теперь, слушая Машин голос, он ощущал, что начинает расслабляться и таять. Ему все здесь нравилось: и его новые друзья, и Маша, и даже это душное, переполненное народом помещение.

Но, одновременно с чувством общего комфорта, в нем продолжали звучать, хоть и отдаленно, но, все же, давая о себе знать, те колебания невидимой струны, которые он услышал в себе, подходя к этой комнате. Олег вдруг обратил на них внимание и стал разбираться в своих ощущениях. Он настолько увлекся, что мысленно унесся далеко от этой комнаты и даже Машиного рассказа. Из этого состояния его вывело прикосновение к его плечу.

– Вот такие у нас ребята. А знаешь, чем занимаюсь я? – услышал он Машин голос.

– Расскажи, – как-то поспешно произнес он.

– Я все фиксирую на пленку: видео и фото, – начала она, доставая из кармана фотоаппарат «мыльницу».

Олег не успел задать ни одного вопроса, как «мыльница», сверкнув ему в лицо вспышкой и прожужжав что-то невнятное, опять ловко прыгнула в карман Машиной куртки.

– Теперь и этот новый фрагмент в наших архивах, – улыбнулась Маша. – Вообще-то у меня есть аппаратура посерьезней, но эта «Минольта» удобна в таких случаях: чик, и все.

– А где же ты хранишь свои архивы, ведь их должно быть много. Или они все на стенах этого помещения? – спросил Олег, пытаясь сморгнуть зеленое пятно, повисшее в глазах от вспышки.

Маша, как ни в чем, ни бывало, продолжала:

– Нет, здесь на стенах моих фотографий мало. Это фотоотчеты других групп. Свои архивы я храню дома. Как-нибудь я покажу их тебе. Среди них есть даже мистические.

– Какие, ты сказала? Мистические? Что это значит? – заинтересовался Олег.

– Это значит, что я снимала одно, а на фотографии получилось другое и не совсем понятное. Ребята говорят, что это технический брак. Ну, что кадры наложились друг на друга. Так бывает, когда барахлит перемотка или рвется перфорация, или случайно используешь уже отснятую пленку. Но у меня таких проблем не было. Только Паша заинтересовался, показывал ее каким-то специалистам. Ее даже напечатали в газете, но после этого все стало затихать, да так и осталось без объяснения, – вкратце пояснила Маша свои слова.

Олег, чувствуя, что к этому делу у него просыпается неподдельный интерес, снова спросил Машу:

– А что конкретно было на фотографиях? Можно на них взглянуть?

– Конечно, можно, – ответила Маша, подвигая к себе свою сумку.

– У меня есть с собой одна. Все валяется по сумкам да карманам, как будто что-то мешает мне ее выкинуть.

С этими словами она вытащила из внутреннего кармана сумки сильно потертую (сразу было видно – прошедшую через руки многих специалистов и неспециалистов) фотографию.

Как только этот кусочек фотобумаги выпорхнул из кармана Машиной сумки, Олег почувствовал, что в его груди зазвучала не то, что струна, а целый струнный оркестр. Он почти физически ощутил, что его грудь вот-вот порвется, как маломощный динамик, когда на него подают слишком большой импульс. Он даже вздрогнул и уронил какую-то историческую железяку, чем наделал немало шума, заставив ребят прервать свои обсуждения и повернуться к нему.

– Извините… – поспешно произнес он и, подняв железяку, зачем-то пару раз дунул на нее, как бы приводя в первоначальный вид, хотя после падения она стала только краше.

После того, как ребята вернулись к своим делам, Олег, наконец, взял фотографию. На ней был изображен фрагмент раскопок. Паша, Саша и Валера с голыми спинами и перепачканными землей лицами, поднимали из ямы какой-то металлический ящик, очень напоминавший сейф. Яма находилась на опушке леса. Прямо над ней возвышался небольшой, поросший кустарником, холмик, за которым начинались деревья. Все было обычно и никаких мистических ощущений не вызывало, как вдруг Олег увидел на вершине этого холмика облачко, очень напоминающее фото брак. Но что-то мешало ему назвать это браком. Он внимательнее присмотрелся к фотографии и чуть не ахнул. Это облачко представляло собой не что иное, как силуэт девушки. Она стояла над, ничего не подозревающими ребятами, скорбно подперев ладонями опущенную голову, как бы наблюдая за их действиями. Этот силуэт был настолько знаком ему, что в памяти сразу всплыло видение, пригрезившееся ему в армии. Он поднял глаза на Машу и спросил:

– Где это было?

– Под Нарофоминском, два года назад, – ответила Маша, немного удивляясь тому интересу, который Олег проявил к этой фотографии.

– Ребята там откопали сейф с документами немецкого батальона, в котором было много интересного.

Надо отдать должное Паше: он, как вожак и руководитель, всегда знал, в каком месте должен находиться командир и какие распоряжения отдавать. И сейчас Олег, находящийся во власти воспоминаний и размышлений, вдруг увидел перед собой его лицо. А также заметил, что все ребята стоят уже вокруг них с Машей, и фотография идет по рукам.

Саша, взглянув на фотографию, сказал:

– А, это тот сейф, который лежал на мине, – и передал ее Гоше.

Гоша, в свою очередь, посмотрев на фотографию, произнес:

– Да, благодаря тем документам мы узнали много интересного. Об этом даже в газете писали, – и передал ее Валере.

Тот, посмотрев на нее, мечтательно улыбнулся, и добавил:

– Это все Тимофеич. Самогонка у него классная. Я до сих пор не знаю, что лучше «Столичная» или его самогонка, да еще с картошечкой и солеными грибочками.

Говоря это, он так чмокнул языком, что у всех присутствующих навернулась слюна. Затем фотография перекочевала к Паше. Он долго смотрел на нее, освежая воспоминания, а затем повернулся к Олегу и сказал:

– Мне, как и Маше, кажется, что тут не все ясно. Специалисты долго над ней кумекали, но так ничего и не решили. Потом мне показалось, что они просто тянут время, и я решил закрыть это дело. А ты, что скажешь? Серега говорил, что ты имеешь какие-то экстрасенсорные способности, – и он поднял глаза на Олега, ожидая ответа.

Олег, прежде чем ответить, взглянул на Серегу, который всем своим видом показывал, что ничего такого особенного не говорил, а так, самую малость.

– Трепло, – беззлобно подумал он и повернулся обратно к Паше. – Не знаю, какие – такие у меня особые способности, но чем смогу, тем помогу, – сказал он, уже точно зная, что он поедет с этими ребятами на раскопки, тем более что все это будет происходить в районе Нарофоминска.

Он уже не думал, а твердо знал, что с этим городом связана тайна, которая имеет к нему непосредственное отношение, и которую он обязательно должен раскрыть.

Глава 6

Костя и Карпенко, связанные стволом миномета, пробежав с километр, не сговариваясь, остановились и опустились, почти рухнули на землю. Сердце и легкие метались у Кости по груди, ища выхода, то и дело ударяясь о ребра, надежно удерживающие их. Из-под пилотки тек пот, лицо было красным, как после хорошей парной. Он хотел что-то сказать Карпенко, но из горла вырывались только бессвязные свистящие звуки и он, махнув рукой, решил, что сможет это сделать и через несколько минут, тем более что тот его все равно не услышит. Карпенко выглядел не лучше его и тоже нуждался в нескольких минутах, чтобы перевести дух.

Чувствуя, что сердце и легкие потихоньку успокаиваются, Костя достал принадлежащий когда-то командиру планшет, который он нашел на месте гибели батареи и предусмотрительно взял с собой. Очевидно его сорвало с командира тем роковым взрывом и отбросило, по счастливой случайности, к батарее, где его и подобрал Костя. Сыромятный ремень, на котором он висел на плече командира, был варварски оборван и Косте пришлось сунуть планшет в вещмешок.

Развернув карту, Костя стал, сначала бессознательно, затем все больше вникая, водить по ней пальцем, постигая ее закодированный смысл. Через несколько минут ему удалось привязаться к местности. Но результаты этой привязки заставили его сердце, до этого бушевавшее внутри, замереть, а спину покрыться холодным потом.

Тогда, заметив с горы приближающихся немцев и наспех схватив собранное снаряжение, он машинально побежал в ту сторону, в которую ушли отступающие советские части, рассчитывая рано или поздно догнать их. Теперь он увидел, что этим намерениям не суждено сбыться, и что они с Карпенко бегут навстречу своей гибели. Они находились в полосе леса между двумя дорогами, которые были запружены войсками противника и сходились через несколько километров. Костя почувствовал, как по спине его пробежал озноб, когда он представил, что через какие-нибудь час-полтора они с Карпенко будут убиты или попадут в плен. Вся эйфория, которую он испытывал, представляя, как они с Карпенко выйдут к своим, мгновенно улетучилась, а на месте ее в мозгу забилась одна тревожная мысль:

– Что делать? Что делать? Что делать?

Карпенко чувствовал себя вполне комфортно. Он был не один, у него был командир, да и в конце концов, у него была винтовка с патронами и штыком. Окажись сейчас в преисподней, он бы и глазом не моргнул, а выполнил бы приказ командира, даже если бы это был приказ: взять дьявола живым. Чувствуя, как дыхание приходит в норму, а дрожь в ногах стихает, он повернул голову в сторону Кости с немым вопросом: «Что делать, командир?» Но вид Кости, склонившегося над картой, заставил его встревожиться и он, поднявшись, подошел к нему. Глядя то на Костю, то на карту, Карпенко не спешил задавать вопросы, разумно полагая, что командир сам скажет, в чем дело.

– Карпенко, мы в западне. Если немцы уже нас обнаружили, то самое позднее через час-полтора нас, как бреднем, выкинут из леса на дорогу и уничтожат, – сказал Костя, чувствуя какое-то облегчение оттого, что мысли в его голове стали упорядочиваться по сравнению с тем «броуновским движением», в котором они пребывали вначале.

Карпенко, не слыша его слов, стал догадываться по его сосредоточенному и встревоженному виду о том, что они во что-то влипли, и что положение очень серьезное. Но он не чувствовал страха, он только ждал приказа.

Костя оторвал взгляд от карты и поднял глаза на Карпенко. Он увидел, что на лице того лежит напряжение ожидания и надежда, надежда на его, командира, мудрое решение. Вдруг он почувствовал ответственность за этого парня, который верит в него, как в командира, как в отца, как в бога. Внезапно на смену хаосу в его душе и сознании, пришли хладнокровие и рассудительность, и он стал сортировать свои мысли, подобно костяшкам на счетах.

– Их было человек десять. Они наверняка не рассчитывали на то, что им придется прочесывать лес. Но, обнаружив наши следы, они обязательно послали за подкреплением. Значит, времени у нас в обрез. Если мы его упустим, то нам ничто уже не поможет, – рассуждал Костя, продолжая смотреть на карту.

Он видел, что если двигаться обратно на запад, то дороги очень скоро расходятся. Дорога местного значения уходит в лесной массив на юг, где легко можно спрятаться и, оценив обстановку, принять решение о дальнейшем движении. На севере, куда шла дорога в райцентр, шансов было намного меньше.

– Пойдем обратно, – решил для себя Костя и жестом показал Карпенко, чтобы тот брал ствол миномета.

Тревожное выражение на лице того сразу сменилось выражением сосредоточенного спокойствия.

Они, схватив свое снаряжение и миномет, бросились обратно, забирая к югу, надеясь на благосклонность к ним судьбы. Но судьба не торопилась благоволить к ним. Не пробежав и трехсот метров, Костя почувствовал, что впереди кто-то есть и с разбегу повалился на землю. Рядом упал и Карпенко, не ожидая от командира такого маневра. Костя осторожно поднял голову и стал прислушиваться. Они упали в молодом, но густом ельнике, который дальше вперед становился еще гуще. Через плотную поросль молодых и пушистых елок ничего не было видно, и рассчитывать приходилось только на слух. Через несколько секунд Костя четко услышал приближение звуков, издавать которые могла только цепь солдат, прочесывающая лес: разговор, хруст веток под ногами, сдержанное покашливание. Враг был совсем рядом, до него было не больше пятидесяти метров.

Костя видел, что боя не избежать, но теперь не было времени на отчаяние и робость. Он быстро, стараясь не шуметь, снял со спины завьюченный лафет, показав знаками Карпенко, чтобы тот делал то же самое. Миномет беспомощно, как погибший товарищ, сполз с их спин на землю. Костя, взглянув на него, понял, что его придется оставить здесь. Ему было до слез обидно оставлять его, но обстоятельства были непреодолимы. Взять его сейчас с собой означало бы погибнуть. Костя не был уверен, что и оставив его, они прорвутся, а уж с ним-то шансов совсем не оставалось. Костя колебался, не зная, что предпринять. Вдруг его осенило, и он торопливо достал гранату. Выдернув чеку, он сунул ее под плиту, найдя ее наиболее подходящей для смертельного сюрприза, аккуратно придавив рычаг. Теперь в душе что-то отпустило, и он отвернулся, тут же забыв о ней.

Карпенко понял – будет бой. Больше ему ничего не требовалось. Он взял винтовку, зарядил ее, не очень беспокоясь о соблюдении тишины. На Костю это произвело ошеломляющее воздействие. Ему показалось, что из листа железа вытащили ржавый гвоздь. Он со свирепым выражением обернулся на Карпенко, но тот не заметил этого, будучи полностью поглощен приготовлением к бою.

– Будь, что будет, – махнул рукой Костя и прижал к щеке холодный приклад винтовки.

Мгновения тянулись в напряженном ожидании. Немцы приближались, не очень заботясь об осторожности, видимо не рассчитывая на сопротивление. Костя уже рассортировал приближающиеся звуки на отдельные источники – солдат, которые их издавали. Он насчитал троих непосредственно напротив себя и Карпенко и еще несколько в отдалении. Судя по всему, их с Карпенко позиция находилась не в середине цепи противника, а на правом ее фланге.

Внезапно цепь замерла. Звуки, издаваемые ей, прекратились. Костя почувствовал, что до боя осталось всего несколько мгновений. Времени не осталось даже на то, чтобы обернуться на Карпенко. Он впился глазами в ельник, который был сейчас единственным их преимуществом и защитой, боясь пропустить момент решающего броска.

Вдруг между елками мелькнула каска. Костя взял ее на мушку и повел, выжидая благоприятного момента для выстрела. Но каска не торопилась выходить из-за ветвей, а, мелькнув несколько раз, пропала. В какой-то момент Косте даже показалось, что это была не каска, а плод его напряженного воображения, и он запаниковал. Ему казалось, что он потерял контроль над ситуацией, и их с Карпенко преимущество сведено к нулю. Он был готов уже выстрелить просто в ту сторону, где мелькала вражеская каска, но что-то мешало ему нажать на курок.

Через несколько секунд напряженной тишины каска показалась вновь и не одна, а вместе с головой, на которую была надета. Голова медленно поворачивалась, не замечая Костю и того, что она находится на прицельной планке с подведенной мушкой, как яблоко в тире.

– Пора, – пронеслась мысль в Костином мозгу. И, как бы в подтверждение ее, слева с оглушительным, как показалось Косте треском, сломался сухой сучек. В ту же секунду почти над ухом у него хлестко ударил выстрел, заставивший его тоже нажать на курок.

В ельнике послышался хруст ветвей и в то же мгновение, заглушая его, загремели выстрелы. Костя прижался к земле. Мысли работали быстро и четко. Он вытащил вторую – последнюю гранату и, выдернув чеку, бросил ее вперед. Прижавшись щекой к прохладной и колючей от сброшенной хвои земле, Костя услышал взрыв и крик, переходящий в стон.

Медлить было нельзя. Костя вскочил и рванулся вперед. Он слышал, как сзади бежит Карпенко, но оглянуться не было времени, он опасался немцев, которые могли оказаться еще на пути.

Немецкие пули резали ельник чуть в стороне, производя много шума и создавая хаос, играющий на руку Косте и Карпенко. Костя чуть не споткнулся о тело распластавшегося на земле немца. Перепрыгивая через него, он машинально отметил, что это был командир.

Пробежав уже метров тридцать и, начиная верить в то, что вырвались, они услышали окрик, из которого поняли только:

– Хальт!

– Влипли, – первое, что пришло Косте в голову.

Он, не целясь, выстрелил в сторону окрика и упал на землю. Карпенко упал рядом, чуть не огрев его прикладом своей винтовки. Немец, на которого они вышли, тоже выстрелил и залег.

– Черт бы побрал этого немца! Теперь нас догонят. Надо с ним быстрее кончать, но как? – лихорадочно соображал Костя. Гранат больше не было, а перестрелка ничего хорошего не сулила, нещадно урезая шансы на прорыв. Показав Карпенко, как всегда жестами, куда бежать и, скорчив при этом свирепую физиономию, так как опасался, что тот не подчинится, Костя мощными, схожими с крокодильими движениями, пополз в сторону немца. Медлить было нельзя. Костя еще не знал, как будет действовать, но знал одно: сейчас надо было сблизиться с немцем для решительного боя и, желательно, не схлопотать при этом пулю.

Карпенко, поколебавшись мгновение, бросился в ту сторону, куда указал командир. Костя с удовлетворением подумал о том, что немец дал Карпенко несколько секунд, так необходимых для того, чтобы скрыться. Слыша, как удаляется Карпенко, производя столько шума, сколько производит напуганный лось, Костя осторожно поднял голову и посмотрел в ту сторону, откуда был сделан окрик. Как только он это сделал, сразу понял, что Карпенко, производя весь этот шум, спасает ему, да и наверное себе жизнь. Немец тоже поднял голову, но все внимание его было поглощено удаляющимся треском ломаемых ветвей.

Костя, не раздумывая, взял его на мушку. Это был тот самый шанс, не использовать который значило бы погибнуть. Костя нажал на курок…, но выстрела не последовало. То ли патрон попался некондиционный, то ли он не перезарядил винтовку. Но разбираться в причинах этого, сейчас не было времени. Если он начнет «клацать» затвором, то немец переключится на него, и кто выйдет победителем из этой дуэли, было не известно. До немца было не более пятнадцати метров – расстояние смешное для винтовки, но слишком большое для ближнего боя.

– Если я сейчас поднимусь, он, как пить дать, меня ухлопает, – Жалея себя, подумал Костя.

Мысль, что немец может промахнуться, прозвучала как-то неубедительно. Ситуация была критической. Костя чувствовал, что мгновения его преимущества тают, как снег на мартовском солнцепеке. Его колебания внезапно оборвала какая-то неведомая сила, подкинувшая его от земли. Скорее всего, это был его ангел, который решил, что тянуть больше нельзя, и придал его телу ускорение мощным пинком. Костя вскочил и бросился вперед. Он успел пробежать уже половину этого расстояния, когда со стороны немца прогремел выстрел. Костя подумал, что он уже убит, только еще не понял этого и бежит по инерции. Но эта инерция все не кончалась и не кончалась. Только оказавшись в метре от немца, он увидел, что тот стрелял по Карпенко.

Для немца было полной неожиданностью появление перед ним еще одного русского. Он стрелял по уже почти невидимой цели, больше для острастки, так как уверенности в том, что он попадет, не было никакой. Когда Константин через две три секунды оказался перед ним, тот как раз выбрасывал затвором своего маузера стреляную гильзу. Рука, передергивающая рычаг затвора дрогнула, патрон перекосило, превратив тем самым карабин из огнестрельного в лучшем случае в холодное оружие, которым он все равно не успел, как следует, воспользоваться.