Виктория Иванова
Утренний дом

Трамвай

Желтоглазый трамвай, погромыхивая, тревожил полудрёму туманного летнего утра. Он укачивал в себе кондуктора Светку, молодую крепкую женщину с наливной тёмно-пшеничной косой. Светка сонно клевала вздёрнутым носом. Ночь дала ей четыре часа сна в плоской постели общежития. Утро бессилием сдавило большую пухово-тёплую грудь. Сердце где-то в дремучей глубине тяжело ухало.

Светка привыкла добирать остатки сна в пять утра – когда пассажиров почти нет. Но к концу вахты работа становилась невыносимой. Дни медленно переваливались с ноги на ногу. Короткие ночи придавливали цементным сном, утром еле выбиралась из него. Светка становилась рассеянной. Мысли её улетали далеко, к родной хате. Только штрафы за безбилетников всё-таки приводили в чувство. Кто захочет последнюю копейку отдавать? «Не для того, дурёха, ребёнка с мужем оставила и в город умчалась без выходных две смены в сутки пахать», – ругала она себя.

В первый раз приехала осенью колосом золотистым, спелым. К трудной работе привыкла быстро. Но зима её подкосила. Холод собачий. Туалетов не было. Терпела до конечной. А конечные позакрывали, и одна ей дорога – в кусты. Вот и свалилась с циститом. Но домой не вернулась раньше срока – все свои смены отработала. Устала Светка, потускнела.

Весной-летом – иное дело. Хорошая погода – так и у людей настроение расцветастое. То пассажир какой доброе слово скажет, то девчата что-нибудь выдумают. В коллективе Светку любили. Там, где она, – там и женский хохот. Только всё же тяжело было дышать городским воздухом. Да и руки скучали по делу да по земле. А сердце домой просилось и дни считало.

Затренькал трамвай – Светка разлепила махровые ресницы: кто там с утра на дорогу лезет? Остановились. Через заднюю дверь заполз бесформенный мешок в прорехах. Светка тряхнула головой. Пьяный плешивенький мужичок плюхнулся на сиденье.

– Что запёрся-то? – грозно бросила с места Светка больше для порядку, чем для проку. – Алкаа-ашня-а! Платить-то думаешь? Мужичок уткнулся в соседнюю спинку кресла. Светка махнула на него рукой и снова закрыла глаза. Грузный сон опустился ей на плечи, она даже не почувствовала ядрёно- кислого запаха единственного пассажира. Так и проспала до румяного поджаристого рассвета.

Проснулась Светка неожиданно и резко, словно её кто толкнул. Трамвай взбудоражился, встряхнулся и стал дышать городом, вдыхая и выдыхая на каждой остановке его мысли и настроения.

«А сдачу я чем сдавать должна?.. Чего сидим-то! Как истуканы!.. Оплачиваем за проезд!.. А ну, брысь отсюда!» – хозяйски командовала кондуктор. Светка то проворно пробиралась через пассажиров, прикладывая свою карточку к валидатору и отрывая билеты, то задумчиво сидела в полупустом вагоне, раскладывая деньги по кармашкам рабочей поясной сумки.

Ближе к полудню в центре перекрыли проезд, Светке пришлось предупреждать каждого вошедшего пассажира: «Трамвай едет через депо! В объезд!» Пассажиры после объявления о новом маршруте выскальзывали из вагона.

Трамвай нырнул во двор стоянки. Светка, не дожидаясь своего водителя, Наташку, сразу побежала в столовую – редкий случай, когда можно вкусно поесть. Обычно их маршрут через депо не проходил, и обедать приходилось на оставшихся конечных. Там всегда в распоряжении были микроволновки и электрические чайники. Женщины разогревали принесённую в баночках еду, но чаще обходились просто чаем: весной и летом на жаре еда быстро скисала.

В столовой было тихо и солнечно. Быстро проглотив горячую лапшу, Светка выпила бульон – жар разлился по телу. Стало душно. Она отхлебнула чай и вскочила. Но не успела вылезти из-за стола, перед ней на рыжем блюдечке оказался ломтик хлеба с маслом и малиновым вареньем. Наташка молча поставила тарелочку перед напарницей и, мягко покачивая бёдрами, направилась к двери. Светка вслед улыбнулась и откусила хлеб. Она ощутила на языке вкус родного дома. Мягкий, сладкий, выдержанный.

Светка прикрыла глаза.

– Самохина! – окликнул её кто-то. – Чего расселась? На маршрут выходите!

Дожёвывая хлеб, Светка выбежала из столовой. На улице благодарно махнула Наташке рукой, улыбнулась и вскочила в вагон.

Снова зазвонил трамвай по городу, ожившему, предвкушающему воскресные развлечения и приятные дела. Трамвай заполнялся свежим, оживлённым гомоном, сочным смехом, шелестом душистых платьев, шорохом воздушных шаров, хрустом цветочных обёрток… Светка тихо грелась на солнышке, гладящем её спину и щёки, вглядывалась то в пассажиров, то в прохожих за окном.

На остановке у сквера Победы вагон затопила толпа. Шустро загалдела стайка совсем юных студенток, у которых детство сияло на неизмятых щеках и в незамутнённых глазах. Прикладывая их карточки к терминалу, Светка нечаянно уткнулась носом в пышную охапку тёмно-фиолетовой наливной сирени в руках одной красноволосой попрыгуньи.

Яркий, сладкий аромат душистого живого солнца растёкся внутри, отворив двери старых, давно позабытых надежд. И вспомнились Светке рассыпанные лучики волос на её юных плечах, свежесть утра, благоухание только проснувшихся кустов сирени, открывших глазки вишен и яблочный вкус поцелуев…

– Иха-а-а! Надёргали! И не стыдно! – забрюзжала крючковатая сухонькая старушка.

Светка удивлённо посмотрела на бабульку, огляделась. Вспомнила, где она. И устало заступилась:

– Не ворчи, старая, не убудет добра.

Вдруг остановились. У центрального парка авария обещала долгую задержку. Светка заскочила к Наташке. Впереди выстроились ещё пять трамваев. В первом собрались водители и кондукторы, судачили, махали возмущённо руками.

– Вот ведь паразиты! – засмеялась Светка, хлопнув руками по бёдрам. – Опять на путях гоняют! Ох, ну что за народ такой!

Наташка пожала плечами и открыла двери, пассажиры высыпали на пряно-тёплую улицу. Впереди остался только один. Светка мельком взглянула на него – смоляная борода и чуть тронутые сединой курчавые волосы. Священник раскрыл книгу и погрузился в чтение.

Светка подошла к своему сиденью и увидела на пыльном полу веточку сирени, которую обронили девчушки. Подняла, отряхнула и поднесла к лицу. Сладко-спелый аромат смешался с удушливой пылью. Светка присела. Она стала вертеть в руках увядшую веточку. Разглядывала цветочки. Больше не искала горький пятилистник желания.

Вдруг перехватило дыхание, и Светка беспокойно вскочила. Бросила веточку на своё рабочее место и постучала к напарнице в кабину:

– Пойду сбегаю, у баб повыспрашиваю, что тут случилось.

– Иди, – пожала равнодушно плечами Наташка, поправляя прядь выцветших непрокрашенных волос так, чтобы прикрыть синяк.

Светка собралась было что-то сказать, но только выдохнула воздух, сжала губы. Чиркнула взглядом по книжке, которую читала Наташка, и загорелась:

– Нашла что читать! Ты ещё скажи, что в прынца Грэя веришь или в чудо, – она подняла и бросила замусоленную рвано-грязную книжку Натальи. – Баба взрослая, а всё о ерунде думаешь. Ну, мать! Говорю тебе! Чудес не бывает!

– Не всем ведь быть такими практичными и умными, – улыбнулась добродушно и конфузливо Наташка.

– Не изменится твой, – чуть помолчав, задумчиво и тихо добавила Светка.

Наталья подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Дрогнуло Светкино сердце. Похолодело. Положила она всё своё рабочее снаряжение и молча вышла в вагон.

У дверей трамвая взглянула на священника. Он держал прикрытую книжку в жилистых крепких руках и смотрел в окно. У него было ещё молодое, красивое, но какое-то худое и острое лицо. Священник медленно перевёл взгляд на Светку.

Его бледно-голубые глаза смотрели внимательно и глубоко. Сколько знакомой боли и света в них она нашла… Светка вздрогнула и испугалась, но не смогла сдвинуться с места.

– Самохина! Ты что, оглохла! Дверь долго открытой держать? – раздался голос Наташки.

Светка очнулась и выскочила из вагона. Сделала несколько шагов и обернулась. Растерянно посмотрела на напарницу. Та подняла глаза. Светка хотела вернуться, она уже сделала движение вперёд. Но Наташка, не понимая её, махнула, мол, добро, беги. И улыбнулась так тепло, по-детски. Добрая она, Наталья. И Светка поплелась к соседнему трамваю.

Она не слушала бабью болтовню в чужом вагоне, долго переминалась в нерешительности и временами потерянно оглядывалась на свой трамвай. Наконец решила вернуться. Сжала губы и выскочила на дорогу. Ей посигналила машина, но Светка даже ухом не повела. Когда поднялась в трамвай, священника уже не было.

– А где этот?.. Пассажир? – тревожно и тихо спросила она напарницу.

– Ушёл.

– Слушай… Бабы говорят, ещё не скоро… Гаишников ждём… Я сбегаю за мороженым в парк? Долго же стоять…

– Иди, – отпустила Наташка, – купи мне с шоколадной крошкой.

Светка вылетела из вагона, будто сбежавшая юная пассажирка. Вошла в парк, а там музыка. Грустная, за душу берущая. Тонкая, тихая, как шёпот занавески пустым покинутым утром. Светка постоянно оглядывалась, искала что-то глазами. Она купила мороженое и стала бродить по парку. Вокруг было многолюдно, шумно. Всё кипело бодрой, настоящей жизнью! Дети катались на игрушечных пони, кормили голубей, фонтан брызгал, пенился искрящимся шампанским, в воде веселились подростки. Люди, люди, люди… и всё пёстрое, живое.

Первый день лета щеголял ещё в весеннем наряде. И аромат от яблонь и вишен витал вокруг.

За оградой звякнул трамвай, пришлось поспешить к дороге. Двери вагона были открыты. Светка отдала размякшее мороженое Наташке и распечатала своё. Оно легко и податливо таяло, не принося прохлады, но отдавая сладость.

– Ты чего растрёпанная такая?

– Всё нормально, – сдавленным, не своим голосом ответила Светка.

Наталья нахмурилась и хотела уже что-то сказать.

– Нечего глазеть! Ешь, растает, – нарочито громко выпалила Светка и вышла из кабины.

Когда она приблизилась к своему креслу, её сердце отчаянно застучало в невидимую, но крепкую стену. На сиденье лежал свежий букет из наломанных веточек сирени и яблони. Светка прикрыла рот ладонью и разрыдалась.

Наташка переполошилась. Выскочила из кабины в вагон. Она впервые видела подругу плачущей. Светка не просто ревела, она выла, прижав руки к груди и согнувшись:

– О-о-о-о-ой… О-о-о-о-о… О-о-о-ой…

Наташка в растерянности засуетилась.

– Мужик твой, что ли, звонил? Опять набедокурил? С сыном что? – выспрашивала она.

Светка в ответ только мотала головой и ещё громче голосила. Наташка посадила её на первое попавшееся место.

Светка, красная и мокрая от слёз, сжала губы. Вытерла слёзы рукавом и выпроводила Наташку в кабину книжку свою читать. Когда подруга ушла, она подняла букет и опустила лицо в медовый аромат желтоглазых цветов. Светка пила этот аромат, прикрыв глаза, жадно и нежно держа пушистые воздушные веточки. В голове зазвучал далёкий ласковый голос, словно вырвавшийся из какой-то старой тёплой книги: «Света! Слушай, что бы ни случилось… Слышишь? Что бы ни случилось, пожалуйста, оставайся такой, какая ты есть!»

До самого вечера её душа примеряла разношёрстное: грусть, удивление, тревогу. Часто Светка в течение дня замирала, ныряла глубоко в себя, оставляя мелкие редкие веснушки на носу загорать на солнце, мурлыкала что-то своим мыслям, убаюкивала их.

Оставался последний ночной рейс. Светка устало плыла вместе с трамваем. Вечер укутывал в тёплое душное одеяло.

В вагон вошла молодая, несозревшая, как зелёное яблоко, парочка. Девушка и парень встали в конце и смотрели на железный хвост дороги. Смеялись, шептались. Молодой человек держал руку своей спутницы и ни на минуту её не отпускал. Девушка в коротенькой юбочке и полосатых гетрах склонила голову ему на плечо. Рюкзаки низко свисали на спинах. И на них болтались крошечные деревянные медведи. Ребята придумывали сказку про медвежий сон. И столько юной жизни и любви было в одних только затылках, в звенящих голосах, в слившихся ладонях!

Идя от них, кондуктор тихо улыбалась этой льющейся через край жизни: у неё тоже все тёплые сказки юности начинались с ладоней… Защемило в груди: Светка снова вспоминала невозвратимое. Поёжилась, обхватила себя руками и отвернулась к окошку.

Трамвай, пиликнув, остановился. В вагон с трудом, при помощи маленького востренького мальчика, поднялся седой сухопарый старик в коричневой шляпе.

Они уселись впереди. Мальчик протянул деньги, и Светка отдала ему билеты. Она остановилась недалеко, наблюдая за мальчонкой, который прилип к окошку. Чернявенький затылок с торчащими вихрами… Заполнилось сердце тревожной материнской нежностью, заскучало по дому. Там тоже в окне торчит мордашка и выглядывает мамку.

Мальчик прижался к деду.

– Деда, а ты больше не уедешь?

– Та ни, вернусь до дому, а як же ж.

– А мама сказала, что у тебя нет дома, и ты теперь с нами останешься.

– У дидуси есть дом, Данилка. Ох, хлопчику, лучче б тоби не знати, шо то таке – война!..

Что-то оборвалось внутри Светки. Она вздрогнула и тряхнула головой. А затем внимательно и тревожно посмотрела на старика…

Желтоглазый трамвай выдохнул сначала сказку про медведей, потом и рассказ о войне. И только аромат сирени и яблонь нескоро вылился из него.

Рейс закончился. Светка вышла из депо, сжимая в руках чуть сникший букет, хвостик которого был бережно спрятан в разрезанную пластиковую бутылку с водой. Вдохнула свежую влагу созревающей черничной ночи. Рядом зашуршали от лёгкого дыхания ветра листочки и тут же смолкли.

– Как дышится легко! Наташка! Как дышится легко! Как жить хорошо!

– А знаешь, – оживилась Наташа, – я молодой красивая ведь была. Ох, какая была! За мной всё один студентик бегал и про звёзды рассказывал; говорит, новую звезду нашли, и самую яркую. Я смеюсь: как я, что ли. Он говорит: как вы. Всё выкал. И где вот эта звезда, а? – подняла голову. – Какая самая яркая из всех?

Светка тоже взглянула на тёмно-синий бархат неба. Остро блестели начищенные мундирные пуговицы на нём.

– Раз, два, три – чтобы не было войны, – прошептала она.

– Что? – не расслышала напарница.

– Отец воевал в Афганистане, домой вернулся контуженный. Летом всё время по двору слонялся, голову прикрывал и шептал, будто спорит с кем-то: раз, два три, чтобы не было войны, раз, два три, чтобы не было войны! И прихлопывал так…

– Ох… – вздохнула Наталья, глядя на соседку.

– Вот я и думаю, Наташка, как хорошо, что нет войны. Как хорошо жить и дышать. Это ведь чудо. Просто жить и дышать. Ох, Наталья! – вскочила с лавки Светка. – Вот приеду домой, всё поменяю, слышишь? Всё изменю! Будут нам яркие звёзды.

Наталья искоса посмотрела на подругу и тяжело вздохнула. Но ничего не ответила. Хорошо ведь сейчас. Просто жить и дышать.

Август

Под лесистым увалом шуршала ещё густая, но уже огрубелая от летнего солнца поляна. Здесь, среди пожухлых цветков клевера и ромашки, обманчиво яркой льнянки и цепкого вьюнка, дёргал траву долговязый подросток. Рядом в зарослях мышиного горошка возилась его четырёхлетняя сестрёнка. Она уговаривала резинового крокодила Тузика вылезти из шалаша, построенного ею из стебельков и цветов.

Разморённый усталостью и жарой, Сёма сгрёб в кучу траву, и, подоткнув под голову холщовый мешок, вытянулся на самом угреве. Вдыхая горьковато-ржаной аромат догорающего лета, он закрыл глаза и растянул длинные губы в довольной улыбке. Вокруг разливался мерный стрёкот и шелест, рядом журчал голос Катюшки, а из рощи доносилась отрывистая перекличка птиц.

Зная, что скоро надо будет собирать траву в мешок и нести его домой, а потом идти продавать рыбу, Сёма наслаждался выкраденными минутками покоя и тишины. «Только бы не уснуть…» – лениво подумал он и приоткрыл глаза. В слепящей белизне он увидел расплывающиеся солнечные пятна – и крепче смежил веки. Кто-то пополз по его указательному пальцу. Сёма поднял руку – это была божья коровка. Щурясь, он медленно пропел:

– Божия коровка, лети на небко, принеси нам хлебка, чёрного да белого, только не горелого…

– А шоколадка сойдёт? – ответила божья коровка сильным, звонким голосом.

Сёма быстро приподнялся на локтях и радостно заулыбался. Перед ним, скрестив руки, стояла невысокая девчонка в модном джинсовом комбинезоне и ослепительно белых кроссовках. Длинные тёмные волосы свободно лежали на плечах и блестели на солнце, а над синими лучистыми глазами топорщилась чёлка – всё это в портрете Женьки было новым для Сёмы. Присвистнув, он то ли с сочувствием, то ли с насмешкой сказал:

– С возвращением в родные пенаты.

Женька только закатила глаза и, ничего не ответив, подошла к замершей в любопытстве Катюшке.

– Привет, Котя! – ласково обратилась она к малышке, и присев на корточки, поправила синие бантики на тонких пшеничных косичках. – Не забыла меня за лето?

Катюшка радостно залепетала и повисла на Женькиной шее. Девочка откинула волосы назад и взяла Котю на руки.

– Как поживаете?

– Мы с Сёмой постлоили Тузику летний домик!

– Ого, какие вы молодцы! Тузик, наверно, теперь очень довольный?

– Нет, он невольный… – поморщила носик Катюшка и восторженно спросила: – У тебя есть шоколадка?

Кивнув, Женька отпустила Котю на землю. Порывшись в своём новом бархатном рюкзаке, она достала подтаявшую молочную плитку и отдала Катюшке.

– Ну чё, как вы?

Сёма вытер грязные от травы, зеленовато-жёлтые руки о шорты и потянулся к шоколадке. Деловито опустив кусочек в рот, он прикрыл глаза и промурчал:

– М-м-м…Тепе-е-е-ерь шокола-а-а-адно…

Женька прыснула и села рядом с другом.

– А я тебе тоже кое-что привезла, – она достала из рюкзака бумажный свёрток, перевязанный жёлтой ниточкой, и протянула его Сёме. – С прошедшим юбилеем!

– Спасибо, детонька, – прокрякал Сёма, поглаживая невидимую бороду. – Не забываешь старика…

Женька грубовато толкнула его плечом.

– Стыдоба кака! Кака стыдоба-то! Пятнадцать лет живу на белом свете, а не видал ещё таких грубиянок, – тем же старческим голосом проворчал друг, – Деточка, вы все городские такие али нет? – расхохотавшись, он взял из рук Женьки подарок и уже без кривляний добавил: – И тебя с прошедшим! Паспорт покажешь?

– Ага, щас! – язвительно отозвалась Женька.

Сёма со смесью удивления и любопытства посмотрел на неё.

– Да бабушка, блин, задолбала! Потащила в парикмахерскую, мне там чёлку фиганули!

– Неудачная фотка? – догадался Сёма. – Да ладно, это у всех так! У меня вообще вот такая моська, – он втянул щёки, выпучил глаза и уставился перед собой не мигая. – Как будто меня Фредди Крюгер фоткал.

Она улыбнулась.

– Что тебе подарили? – Сёма развязал ниточку на свёртке.

– Бабушка купила вещи, обувь в школу, – Женька свела и развела носки, демонстрируя новые кроссовки, – рюкзак, тетрадки там всякие. Крёстная опять книжку какую-то привезла. «Хроники Нар… Нарнии», что ли… Да я её не читала, один фиг на базе забыла. А тебе?

– О-о-о, – иронично протянул Сёма, медленно разворачивая подарок. – Всего и не перечислить! Репертуар прошлого года… – вдруг он осёкся.

В руках у него оказался небольшой плотный блокнот с матовым сизым небом и тонкими блестящими звёздами на обложке.

– Это называется скетчбук, это такой блокнот для рисования, у него корочка твёрдая, удобно носить с собой и делать всякие наброски, – объяснила довольная его реакцией Женька. – Ещё я купила набор карандашей, они разной твёрдости.

– Спасибо, Женя… Это лучший подарок!..

– Погоди! Самый лучший – вот, – Женька достала из рюкзака старую книгу. – Я её стырила у бабушки. Мне название понравилось, «Айвенго» – звучит так… как ветер. Ты такую, точно не читал.

– А бабушка тебя не убьёт?

– Не-е-е, ей они на фиг не нужны, только пылятся. Она всё лето полоскала мне мозг, чтобы я «хоть одну книгу в руки взяла», – Женька, выпучив глаза и понизив голос, смешно передразнила бабушку.

– А ты её не читала?

– Ну, я попробовала в машине, когда мы сюда ехали, но уснула – скукатища. В твоём стиле, короче, – довольная своей остротой, она хихикнула. – Тебе сто пудов понравится.

– Ещё бы, – усмехнулся Сёма. – Это про рыцаря книга, а не про ветер.

– Так ты читал её?.. – сникла Женька.

– Ну, да. Это про испытания и подвиги рыцаря Айвенго. Но мне только еврейка Ребекка там понравилась, – Сёма отвёл от Женьки глаза и посмотрел на книгу. – Она яркая и сильная, – повертев томик в руках, он добавил: – Жалко, что ты «Хроники Нарнии» забыла. Я такую в библиотеке ещё не видел… Ладно, летс гоу, а то поросята корыто на обед сожрут.

Пока Сёма сгребал траву в мешок, Женька очищала от шоколада Катюшку и Тузика. Скоро они двинулись в сторону глухой, обмелевшей деревни. О том, что в прошлом это был крупный богатый колхоз имени Чапаева, купить в котором крепкий дом со всем прилегающим щедрым хозяйством, приезжим было за счастье, – ребята знали только со слов учителей. Но они с трудом в такое верили: в настоящем это была быстро обрастающая развалинами деревня Воскресеновка. Её тонкие, щербатые улочки тянулись кривыми рядами вдоль заглохшей реки, и никакие прелести в виде сараев и сеновалов, вспаханных огородов и картофельных участков не привлекали новых жителей. Другой ребята её не знали.

По пути домой Женька рассказывала Сёме о том, как прошли её каникулы у бабушки: она ездила на базу отдыха, ходила в парк на аттракционы, смотрела сериал «Зачарованные», познакомилась с соседской девочкой Юлей и играла у неё в приставку. Сёме нечем было поделиться, Женька и без него знала, что такое каникулы в деревне: всё лето надо поливать и полоть огород, окучивать картошку, собирать колорадских жуков, рвать траву поросятам, чистить стайку, ходить в табун за коровой… Из развлечений: речка, тарзанки и качели в старом сеновале, вечерние прогулки и (для Сёмы, конечно) книги.

– Я недавно нахватался всяческих умных, но в то же время простых вещей. Для меня они по размеру, – поделился юноша.

Женька не успела спросить, что это за вещи. Ребята остановились рядом с запущенным участком соседа Сёмы, одинокого старика, которого они считали полоумным. Их привлёк странный глухой звук…

– Тс-с-с! Слышишь? – застыла на месте Женька. – Вот, опять! – она отпустила руку Катюшки и направилась к искорёженной засохшей яблоне.

– Как будто пищит кто-то… – догадался Сёма.

– Кто пищит? – воодушевлённо подхватила Катюшка.

Женька, разводя руками кустистую высокую траву, прошла к яблоне и присела.

– Тут, – она принялась рыть влажную рыхлую почву.

Сёма опустил мешок на землю и шагнул ближе, сестрёнка последовала за ним.

– Женя, не надо, – вдруг бесцветным голосом промолвил Сёма.

Но она не послушала. Не обращая внимания на испачканные кроссовки и руки, Женька продолжала исступлённо рыть. Иногда она замирала, чтобы прислушаться, после чего с ещё большей энергией принималась разгребать мягкую землю. И только когда звук стал сильнее, стоящая на коленях Женя остановилась и медленно подняла руки. Сёма резким движением развернул сестру лицом к себе – в ладонях Жени, скуля, копошились грязные слепые щенки.

Катюшка, вертясь на месте, боролась с братом:

– Я хочу посмотлеть! Покажи! Покажи!

Когда его хватка ослабла, она сумела повернуться к яме.

– Ах, вы сукины дети! Вы что там делаете?! – раздался на участке свирепый голос хозяина.

Все вздрогнули. Катюшка хватанула ртом воздух и залилась истошным плачем.

– Женя, идём! – сердито крикнул Сёма, подхватывая сестрёнку на руки.

Но Женька как будто оцепенела.

– Идём! – он попятился.

Раздалась новая порция брани. К ним, ковыляя, приближался старик в засаленных рваных трениках и майке. Сёма поспешил унести плачущую Катюшку. Оказавшись на своём картофельном участке, он почти бежал.

– Где трава, добытчик? – встретил его на заднем дворе хриплый голос отца, разбирающего рыболовные сети.

– Женька разрыла могилу! – выпалил Сёма.

Пётр недоумённо посмотрел на сына, не понимая сказанного им.

– Дядя Рома кутят закопал, а Женька их вырыла. Он ей щас всыплет.

Бросив своё занятие, Пётр, привычно ссутулившись и шаркая галошами, побежал через огород к соседскому участку.

На плач дочери выбежала из дома мама Сёмы – Тамара, маленькая сухонькая женщина с большими, когда-то яркими глазами, под которыми давно залегли тёмные круги.

– Что случилось? – обеспокоенно и в то же время раздражённо спросила она, забирая дочь у сына.

– Да дядя Рома напугал… – только и смог ответить растерянный Сёма.

– Что значит дядя Рома напугал? Ты где шлялся? – разгорелась Тамара. – Я тебя спрашиваю или кого? Почему Катька грязная? Где ты её таскал?

– Нигде, – нахмурился Сёма. – Я траву свиньями рвал.

– Траву, – передразнила сына Тамара. – А помидоры кто полоть будет? Почему воды на стирку не натаскали? Лбы здоровенные и все на моей шее! Дождёшься от вас помощи!

Что-то снова было не так… Сёма настороженно проводил мать взглядом до веранды. Когда дверь захлопнулась, он сел в подвешенный у летней кухни гамак. Но Сёма не успел обдумать свои тревожные мысли, во дворе появился отец. Он тащил по земле мешок с травой. Позади плелась бледная Женька.

– Брось поросятам, – велел Пётр сыну. – Садись, Женя, ну, – ласково обратился он к девочке, подводя её к гамаку.

– Что случилось-то? – во дворе снова показалась Тамара.

– Да, – махнул рукой муж. – У Палыча, помнишь, Найда сбежала? Нагуляла щенков. А куда их девать? Так-то Фаина их, если что… А теперь некому, вот он и недотопил, – Пётр вытер рукой пот с рябого лба.

– Он их бросил! В ведро с водой! – зло крикнула Женька, в глазах у неё блестели слёзы, но она не плакала.

– Ну, Жень, перестань, ты же взрослая уже! Айда домой, умоешься! – сипловатый голос Тамары сделался мягким.

Приобняв девочку за плечи, она повела её в дом. Сёма с мешком понуро потащился в стайку кормить поросят.

***

Слепое утро щупало бледными руками восток, и, увязая в топком тумане, не находило солнце. Под тяжестью этой серости вокруг онемели деревья, оцепенела истерзанная ночной грозой трава. На щербатых улицах неподвижно спали тихие дома. И только мычание послушно бредущих по задворкам коров и сонные голоса их хозяев иногда нарушали эту холодную тишину.

– Ну! Пошли! – сердито крикнула Женька, кутаясь в вязаную материну кофту. – Шевели копытами! – хлестнула она прутом неторопливую Малину.

Корова, нелепо переваливаясь, пробежала пару метров и, нагнав годовалую тёлку Дымку и соседскую старушку Зорьку, нетороплива зашагала рядом.

– Расшаперились, дурёны рогатые! – не унималась девочка.

С самого утра на душе у неё было тяжело. Вот ещё «расшаперились» из бабушкиного лексикона полоснуло сердце.

– Не успеете в табун – голодные весь день простоите в са-ра-е! – смягчившись, объяснила она.

На берегу сонной реки маленький юркий пастух Нажип перехватывал у хозяев коров и сгонял их в стадо. Вверив ему Малину и Дымку, Женька зашагала обратно, но возле заброшенной водонапорной башни её окликнул Сёма. Лохматый, с мешками под глазами, он подбежал к ней, оставив свою тощую Каркушу щипать траву.

– Привет! – улыбнулась Женька, поправляя волосы, убранные в привычный длинный хвост.

– Привет! А чего, теперь ты выгоняешь коров?

Женя помрачнела.

– Она не встала утром. Болеет. Пришлось бабу Нюру просить. Одна я не успела бы обеих выдоить.

– М-м-м, понятно… Придёшь сегодня?

– Вряд ли. Дел выше крыши.

Друг понимающе вздохнул.

– Ну ладно, пока тогда.

Ребята попрощались и разошлись. Сёма жил на окраине деревни, поэтому идти ему было всего ничего. А Женька поплелась домой той же росистой дорогой, пролегающей между сараями и навозными кучами, сеновалами и картофельными полями.

Дома Женька бросила на остывшую постель покрывало и как была в спортивных брюках и кофте легла, свернулась калачиком. Слушая, как осторожно тикают часы, она погрузилась в плотный, глубокий сон.

Когда в окно уже светило солнце и во дворе бодро кудахтали птицы, Женька вздрогнула, открыла глаза. Полежав с минуту, она потянулась всем телом и поднялась. В коридоре вылила в умывальник ковш прохладной воды, проверила под ним ведро, не переполнено ли. Когда стала умываться, услышала сдавленный голос матери, та звала её. Девочка не откликнулась. Не спеша она вытерла лицо полотенцем, пригладила чёлку перед треснутым, забрызганным зеркальцем и молча пошла на кухню.

Здесь за шатким столом у окошка сидела мать Женьки – стремительно отцветающая, рано поседевшая женщина с красивыми, как у советской куклы, глазами. Алёна, укутавшись в покрывало, курила.

– Же-е-е-нь… – бессильно протянула она.

Дочка, сжав губы, принялась собирать грязную посуду в чашку.

– Ну, не дуйся. На обиженных воду возят, – Алёна попыталась улыбнуться, но Женька громко бросила рюмки в чашку.

– Дочь? Пожарь картошку, а? Жрать охота, – попросила мать, массируя виски.

– Мне огород полоть надо!

– Никуда огород твой не убежит.

Женя подвинула на плите чугунную сковороду с замёрзшими в жиру остатками макарон и поставила на единственную рабочую конфорку чайник.

– Сделаешь? – Алёна потушила сигарету и встала. – Видишь же, мне плохо, дочь, я болею…

– Пить меньше надо! – сорвалась Женька.

– Не твоего ума дело! Тебя забыла спросить… Что сказано, то и сделаешь! – требовательно заключила Алёна, и, остановившись в дверном проёме, добавила: – И попробуй только не сделать – я отцу скажу.

– Скажи! – прошипела вслед матери девочка и села на освободившийся стул.

Отодвинув гранёную пепельницу, она налила в стакан простоквашу из стоящей на подоконнике пузатой банки, бросила пару ложек сахара, достала хлеб и, глядя в окошко на заросший огород, не спеша позавтракала. А после её снова затянула бытовая деревенская рутина. Женька перемыла всю посуду, аккуратно сложила её на чистое старенькое полотенце, вылила помойное ведро, накопала картошки, пожарила её с луком и укропом, выбросила очистки курам.

Пообедав, девочка переоделась в рабочие шорты, повязала белую косынку и пошла в огород. Полуденный зной уже истаял, погода портилась. Колючий ветер волок на крюках исполосованные тучи. Когда солнце пряталось, становилось прохладно. Но Женьке некогда было следить за погодой, она неистово боролась с сорняками, успевшими не только заполонить огород, но и рассыпать семена.

Освободив помидоры от бурьяна, Женька собрала траву в ведро и понесла её поросятам. На заднем дворе остановилась у чана с водой, чтобы погладить сидящего в его тени Пирата. Пёс радостно запрыгал, срываясь с цепи и подымая пыль. Ероша жёсткую старую шерсть, девочка услышала мужские голоса и оглянулась. На лавочке у веранды сидел её отчим, Женька узнала его курчавый тёмный затылок. А напротив, на крылечке, незнакомый мужчина в очках-половинках.

Бросив поросятам траву, девочка вернулась к грядкам и принялась за огурцы.

– Припахали, да? – услышала она незнакомый сочувствующий голос.

У плетёной изгороди, идущей вдоль грядок с зеленью, стоял мужчина. Женьке он показался странным – мягким и нелепым. Оттопыренные уши, маленькие, вдавленными в череп глаза, пухлый нос, смущённая, как будто детская улыбка и седеющие виски.

– Ничего ты протаранила! – заискивающе продолжил он, оценивая проделанную работу. – Молодец! А я вот ненавидел эти все огороды, отлынивал, как мог. А зря, родителям, конечно, надо помогать, – елейно закончил он.

Женька продолжила ощипывать неподдающийся ковёр мокричника.

– Тебя Женя зовут? Я Виталик…

Она в недоумении подняла глаза. Но из дома вышел отчим и мужчина, пожелав удачи, поспешил к веранде.

– Хорошая у тебя дочка, помощница! – нарочно громко обратился Виталик к Михаилу.

Женька не стала слушать, что ответит отчим, отряхнула руки и пошла за ведром, чтобы сразу в него траву бросать.

Когда она закончила прополку капусты, во дворе уже никого не было. Девочка бессильно села на лавочку напротив крылечка, и, откинувшись на спинку, подняла голову. Над ней зашелестели ещё зелёные тонкие листочки молодой берёзы.

– Хозя-а-а-айка-а-а! – трубно позвал кто-то Женьку.

Девочка вздрогнула от неожиданности, но тут же расхохоталась, увидев навалившегося на кособокую калитку Сёму и сидящую на его шее Катюшку.

– Хозяка! – повторяя, радостно пропищала его сестрёнка. – Купи лыбу!

– Да, купи «лыбу», хозяка! – согласился с ней Сёма и, приподняв полинялый пакет, встряхнул его.

– Ну не знаю… Залетайте, я подумаю, – подыграла гостям Женька.

Сёма опустил сестрёнку на землю и отворил калитку. Катюшка с весёлым писком бросилась к лавочке.

– Привет, Котя! – подхватила её Женька. – Как торговля?

Сёма мрачно махнул рукой и сел рядом с девочками.

– Полола?

– Ну. Трава дурит одна! – раздражённо бросила Женька.

– Женя, купи лыбу? – не унималась Катюшка.

– Давай я в следующий раз возьму, хорошо?

– Нет, давай сегодня! А то лыбы обидятся!

– Я ей обещал чупа-чупс, если всю «лыбу» продадим, – объяснил шёпотом Сёма. – Денег нет? Мы можем в долг оставить…

– Не надо, – покачала головой Женька. – Я не буду для этих готовить. Обойдутся!

– Праздники затянулись? – понимающе спросил Сёма.

– Угу. Поскорей бы уже закончились. Как бабушка уехала, не просыхают. Я так и знала, что так будет! Хорошо хоть к школе всё есть! А то было бы, как в прошлом году.

– М-м-м. Слушай, я дядю Мишу с мужиком каким-то видел. Это кто?

– Без понятия, – раздражённо бросила Женька и тут же припомнила: – Очкастый? Да, придурок какой-то.

– Я думал, может, кто-то в гости к вам приехал.

– Ага, очередные алкаши или зэки. Кто к нам ещё приедет?

Сёма пожал плечами.

– Думал, родственники.

– Никто, кроме бабушки, к нам не приедет. А её не жди раньше следующего лета. Вы зайдите к бабе Нюре, может, ей «лыба» нужна.

– Ну ладно, попытаем счастья, – бодро улыбнулся Сёма, беря Катюшку за руку. – За коровами вместе пойдём?

– Как всегда, – ответила Женя, провожаю друзей до калитки.

Вечером под моросящим липким дождём Женя встретила из табуна коров. Когда она вернулась домой, то обнаружила на кухне за весёлым застольем отчима и Виталика.

– Женечка, мы тут тихонько посидим, – подмигивая, как своей, попросил последний.

Она молча прошла в дальнюю спальню. Там в тошнотворно-едкой мути на панцирной кровати, раскинув ноги и руки, спала мать. А на второй, плотно придвинутой к ней койке, кучей громоздилась грязная одежда и одеяло.

– Понятно, – Женька стиснула зубы.

Ей снова пришлось обратиться к соседке. Баба Нюра никогда не отказывала и даже с удовольствием учила Женьку доить коров. Только делала старушка всё очень медленно. Долго гладила корову, приговаривая ласковые слова, угощала яблоком и лишь потом садилась на скамеечку. Она всегда терпеливо объясняла Женьке, что спешка корове вредит, растолковывала, почему нужно омыть вымя и сдоить первые струйки, почему важно забрать всё молоко, не оставив ни капли. За полупустое ведро баба Нюра не ругала Женьку, сама бралась доделать работу, знала, что и тут нужна своя сила.

Так и в этот раз соседка сперва обласкала и неспешно подоила свою Зорьку, затем управилась с поросятами, и лишь потом пришла на выручку Женьке. Провозились с коровами до самой темноты. Оставив вспотевшую девочку с двумя ведрами парного молока на крылечке веранды, баба Нюра, отгоняя назойливых комаров, в густых сумерках засеменила домой.

Едва Женька переступила порог, как до неё из глубины долетели крики и брань. Девочка разулась и понесла одно ведро на кухню. Ругались там. Отчим с красными, залитыми злобой глазами, по-гусиному вытягивал шею в сторону матери и кричал на неё. Она уничижительно посмеивалась над ним, отвечая что-то едкое. Виталик тихо сидел в углу у печной стены и не вмешивался. Когда в комнате появилась Женька, он уставился на неё.

Стараясь не слушать родителей, она стиснула зубы и под тяжёлым взглядом Виталика поставила ведро на боковой стол. Когда она потянулась за марлей и трёхлитровой банкой, раздался хлёсткий шлепок. Женька обернула и посмотрела на мать. Та от удара слетела с табуретки. Прикрыв ладонями лицо и пьяно ругаясь, она заплакала.

– Ты!.. – задыхалась Женька, глядя на отчима, она не находила слов. – Ты!.. Не трогай её!

– Ты на кого пасть разинула?! Сопля! – выпучил глаза отчим.

– Ты урод! – не помня себя закричала Женька, на глазах у неё выступили слёзы беспомощной злобы. – Не трогай маму!

– С-с-с-сука… – отчим ринулся к ней, но посреди кухни его успел перехватить Виталик.

– Миха! Миха, всё! Ты чо быка врубил. Успокойся, – он попытался усадить своего товарища на табурет.

Но тот, изрыгая грязные и вязкие слова, сопротивлялся и тянулся к вжавшейся в угол Женьке. Тогда в схватку вступила Алёна. Поднявшись с пола, она бросилась на мужа с кулаками. Завязалась свалка. С глухим грохотом опрокинули ведро. Молоко, потрескивая нежной пенкой, растеклось по полу… Пьяные вопли матери, грубая брань отчима, усмиряющий тонкий голосок Виталика – всё слилось в единую чудовищную какофонию.

Женька выскочила через вторую дверь в кочегарку, тесную, закопчённую комнатку с печкой и «чёрным» выходом из дома. Оттуда босиком вылетела на улицу. Прижавшись спиной к двери, девочка закрыла лицо трясущимися руками и, съехав на корточки, разрыдалась. Ей хотелось закричать или впиться зубами в свою руку – чтобы до крови! Но она только плакала – отчаянно, зло и горько. Горячие солёные слёзы стекали по щекам и попадали в рот. Она захлёбывалась, задыхалась и горела одновременно. Обида, страх и ненависть жгли её, жгли. А она никак не могла сгореть, переплавиться и превратиться наконец в ничто. Она хотела не жить.

Но она жила. Она чувствовала острые камешки под стопами, чувствовала спиной облезлое крашеное дерево, чувствовала ночной ветер. Огонь в Женькиной груди становился слабее и глуше. Девочка почти совсем стихла, когда к ней подошла облезлая старая кошка. Ткнувшись влажным носом в ногу хозяйки, она потёрлась боком и замурлыкала. Судорожно всхлипнув, Женька открыла лицо и тихонько погладила её. Взяв на руки Муську, прижав её тощее тёплое тельце к груди, она совсем успокоилась.

Чувствуя кошачье дыхание на шее, девочка выпрямилась. Воздух уже тяжелел от ночного подползающего тумана и пах землёй, но небо было ясным. Оно напоминало чистую тяжёлую ткань, какую прибивают к гробу блестящими гвоздиками. Женька вспомнила отца. Не лицо, не голос. А единственную оставшуюся в памяти картинку. Ей три, Новый год. В коридоре стоит Дед Мороз с посохом. Женька прижимается к плечу мамы и голосит, что есть силы. Тогда папа смеётся, берёт её на руки и говорит:

– Женечка, это же я, папа!

Что-то такое помнила Женька. А может, придумала. Ведь больше ничего не осталось. Когда-то потом ещё горел их дом, они жили напротив Сёмы. Папа побежал в огонь за трусливой огромной собакой Цилолой. Там и остался вместе с ней. Это она знала от матери. И последнее, что помнила Женька – закрытый гроб с гвоздиками.

Женя гладила соскучившуюся по ласке кошку и смотрела на безразличное к ней, холодное звёздное небо. Она думала о том, что когда-нибудь обязательно уедет из Воскресеновки и будет только вспоминать это место и эту минуту: дверь кочегарки, небо, урчащую Муську и ещё что-то неуловимое… Неясное и тонкое, как ниточка, протянутая от неё в настоящем к ней же в будущем. Смутным, далёким, но обязательно реальным казалось ей это будущее, и Женька тихо улыбалась, представляя, как когда-нибудь будет уже другой и нащупает эту ниточку, возьмёт её в руки и скажет: «Я помню, Женя, и передаю тебе привет в прошлое!»

***

Несмотря на обилие хлопот, Сёма очень любил лето, и потому на его исходе всегда испытывал что-то тягуче мутное и тяжёлое. Последние дни августа выдались тусклыми и сырыми. Дотлевая, они не давали того пышного тепла, которым полнятся первые цветущие месяцы. И от этого ощущение грядущей потери и обречённости перед ней, не давало юноше покоя. В октябре оно всегда рассасывалось, и становилось легче, светлее на душе. Но перед этим нужно было принять грязную, жадную осень, свыкнуться с сумраком, холодом и её нищетой. Потому каждый обманчиво яркий час лета приносил надежду. Казалось, ещё не время, не все силы растрачены.

Погружённый в свои мысли, Сёма лежал в гамаке и смотрел на пастельно голубое небо, обрамлённое редкими тонкими паутинками. Он слушал мерное жужжание стиральной машинки, совсем позабыв про книгу, которую держал открытой. Его размышления прервал голос матери, зовущей его. Бросив книгу в гамак, Сёма поспешил к веранде летней кухни.

– Помоги отжать, – велела склонившаяся над небольшой ванной мать: она полоскала пододеяльник.

Солнечный и ветреный день – лучшее время для большой стирки, а в многодетной семье Кузьминых маленькой она никогда не была. Поэтому с утра вытащили на улицу старенькую «Сибирь», тазы, ванночку и тюки грязного белья, натаскали воды из колодца. И теперь по всему двору на верёвках раздувались, похожие на привидения выстиранные пододеяльники и наволочки, мужские, женские и детские вещи.

Отдав сыну отжатый пододеяльник, Тамара тяжело разогнула спину и вдруг застыла, глядя на горизонт за рекой. Там над мирно пасущимся стадом коров тесно сгрудились круглобокие ленивые облака.

– Смотри-ка, тащит!

– Может, раздует? – щурясь, ответил сын.

– Дождя нам только не хватало. Развесь! – Тамара кивнула на таз с чистым бельём. – Фёдора не пора будить?

– Восстань, пророк, и виждь, и внемли, – продекламировал Сёма с усмешкой протянув руку в сторону дома. – Он сам, сказал, встанет. Ему сегодня снова в ночь.

– Тогда проверь, где Катька. В доме пусть не шастает, разбудит.

– Ага, если только она: «Забилай меня скалей, увози за сто молей…»

Тамара, взявшаяся за полотенца, рассмеялась. И правда старший сын отличался крепким сном. Но стоило кому-то даже тихо включить ненавистную с детства музыкальную группу или затянуть её песню, как Фёдор тут же вскакивал с постели и учинял расправу.

Развесив чистые вещи на верёвке, Сёма пошёл на задний двор в летний домик Катюшки. Она играла в старой худой лодке в тени изгороди, на которой висел старый пыльный палас.

– Что делаешь? – спросил брат.

– Тузика колмлю, – ответила Катюшка, накладывая в золотистую тарелочку песок.

– А чего крыжовник не собираешь?

– Я уже обколючилась.

– Пойдём поедим? – улыбаясь, предложил Сёма. – Времени уже много.

– Не хочу!

– Ну мне скучно одному. Посиди хотя бы со мной?

– Ладно, – цокнув, закатила глаза сестрёнка и добавила: – Раз ты такой обжолчивый.

Предупредив шёпотом мать, что накормит Катюшку и вернётся, Сёма завёл сестру в дом. Внутри было необыкновенно тихо, только стрекотали настенные часы в коридоре и мурлыкал холодильник на кухне.

Усадив сестрёнку за стол у окна, Сёма смёл крошки с потерявшей рисунок, местами изрезанной клеёнки. Пока Катюшка отвлеклась на цветущую герань, он налил в две кружки смородиновый чай и поставил на стол тарелку с большой запотевшей горкой оладий.

– Не сладкий, – пожаловалась девочка на пустой чай.

– Сейчас, – Сёма принялся искать сахар.

Но вместо него в нижнем отделе рыжевато-коричневого буфета он нашёл чекушку. Бутылку нарочно спрятали за мукой и макаронами, поэтому он не сразу её увидел. В груди у Сёмы вдруг проснулось и зашевелилось что-то холодное и склизкое.

– Тащи валенье! Каалсон сказал.

– Варенья нет, – отрезал Сёма и захлопнул шкаф. – Ешь так.

Катюшка надулась. Но увидев, что брату не до неё, принялась за оладьи. Пытаясь совладать с тревогой, Сёма приподнял кружевную короткую занавеску и посмотрел на мать – изнурённую, совсем худую в своём линялом широком халате. Во дворе появились отец и брат в болотниках, они протащили надувную лодку к гамаку. Сёма, оставив Катюшку, вышел к ним.

– Ну что, Семён, нынче понесёшь в народ окуньков, – довольно улыбнулся Пётр, протягивая сыну ведро с рыбой.

– А это на чердак – сушить! – важно заявил загорелый Серёга, демонстрируя свой улов.

– Сушите сами, мне сегодня не до рыбы! – вспыхнула Тамара.

– Ну и засушим, – обиделся Серёга и почесал вихрастый затылок. – Ты траву свиньям нарвал? – раздражённо обратился он к младшему брату.

– Сегодня твоя очередь, – спокойно ответил Сёма.

– Когда ему нарвать? – вступилась мать. – Весь день со стиркой промаялись.

– Так и мы не на курорте загорали, – огрызнулся Серёга.

– Ты поговори мне ещё, – угрожающе глянула на сына Тамара.

– Ладно, мир, трудяги, – добродушно отозвался Пётр. – Сёма пойдёт рыбу продавать, Серёга траву рвать. Никто без дела не останется. – увидев босую дочурку на пороге, он добавил: – А Котя будет со мной рыбу сушить.

В этот раз Сёме повезло больше: он смог довольно быстро сбыть свой нехитрый товар. На заработанные деньги он купил две булки хлеба, сахар, «Приму» отцу и пошёл домой. Не успел он отойти от магазина, как кто-то свистнул ему в спину и крикнул:

– Эй! Рыжий? Слышь?

Сёма удивлённо остановился и обернулся. Его догнала компания пацанов, на год-два младше его. Все знакомые лица, но ни с одним из мальчишек он никогда не общался.

– Есть десять рублей? – спросил низкорослый по кличке Кукуша.

– Нет, – ответил Сёма и зашагал вперёд.

– Эй, бичевня! – снова крикнули ему вслед.

Сёма, стараясь не замечать свист и улюлюканье, шёл дальше. Но мальчишки, раззадоренные его молчанием, кривляясь и смеясь догнали его. Кто-то, скача рядом, пытался подставить подножку, кто-то бросал на дорогу репейник. Пара колючек так и прилипла к спортивным штанам Сёмы.

– Вам заняться нечем? – растерянно спросил парень.

Мальчишки в ответ загоготали.

– Э! – угрожающе раздалось позади. – Попутали, щеглы?!

Это был Серёга. Его маленькие блестящие глазки сверкали злобой, а руки были сжаты в кулаки. Увидев его, шпана посыпала, кто куда. Сёма облегчённо выдохнул.

– А ты чё молчишь? Ответить им не можешь? – рассерженно спросил Серёга, поравнявшись с братом.

– А что им ответить? Надо просто не обращать внимания, они и не будут приставать.

– Тогда они тебя зачмырят. Не знаешь, что сказать, дай в рыло – и всё.

– Ты говоришь, как Женька, – улыбнулся Сёма.

– Ещё бы! – усмехнулся Серёга и достал из кармана пачку сигарет. – Жека боевая… Один раз отпинала Кукушу, он к ней больше не суётся. Замутить что ли с ней… – довольно щурясь, прикурил он.

– Жене не интересна твоя компания…

– Ладно, не ной. Знаю, что она с тобой таскается…

– Мамка узнает, уши тебе открутит, – переменил тему Сёма.

– Ты ей скажешь? – сделав ударение на первом слове, откликнулся Серёга.

Сёма обиженно посмотрел на брата, тот в ответ примиряюще ухмыльнулся.

– Батя знает.

Во дворе братьев встретила Женька. Едва они отворили калитку, как услышали знакомый удивлённый голос.

– «Идиот»? – спросила Женька, взглянув на Сёму.

– Он-то? Ещё какой, – загоготал Серёга.

Девчонка смерила его уничижительным взглядом и показала Сёме старенькую книгу, которую нашла в гамаке.

– До-сто-евский, – прочёл Серёга и снова захохотал. – Сёма тот ещё Достоевский, достанет так…

– У меня для вас новость, – перебила парня Женька. – Зевс сбежал.

Сёма недовольно присвистнул, Серёга ругнулся.

– Тётя Тома отправила Федю напоить его. А на поле никого. Зевс, кажется, оторвал верёвку и слинял. Федя спустился к речке, там его нет, – объяснила Женька. – Сказал, чтобы вы шли искать.

– Пусть сам ищет, деловой, – ощетинился Серёга.

– А на работу ты за меня пойдёшь, – раздался за спинами ребят раскатистый голос Фёдора.

Высокий и рябой, как отец, но широкоплечий и осанистый, он подошёл к ребятам. Обхватив шею Серёги, он прижал его голову к груди. Младший брат, обзываясь, попытался вырываться, но безуспешно.

– Меньше умничать будешь, – объяснил Фёдор и обратился к Сёме. – Мамке скажите, что я к Машке ушёл, у них поем и на работу.

Когда Фёдор отпустил брата и, размахивая пакетом с ужином, скрылся из вида, тот назвал его нехорошим словом. Но деваться некуда, телёнка всё же пришлось идти искать. Серёга обещал от реки пройти к поляне, на которой они обычно рвали траву, и посмотреть в березняке. Сёма, оставив на подоконнике веранды книгу и продукты, вместе с Женькой пошёл в противоположную сторону.

– Я всё хотела спросить, – заговорила Женька, когда миновали чересполосицу картофельных полей. – А где Бабай?

– Умер, – сухо ответил Сёма и добавил: – Ещё в июне. Есть перестал. Он уже старый был. Болел много.

– Ммм… – сочувственно промычала Женька.

Ребята шли через кустистые заросли к брошенным племенным и молочным фермам, на которых в советское время работал весь колхоз. У некоторых построений уцелели ещё стены и крыша, а внутри иногда можно было найти загородки и сёдла для автоматической дойки. Поэтому ребятам пришлось разделиться, чтобы обойти все длинные коровники, в которых мог затаиться Зевс.

Когда Женя юркнула за одну из уцелевших построек и скрылась за её глухими стенами, Сёма увидел впереди длинные ряды практически полностью разрушенных конструкций. Они напоминали ему выброшенных на берег огромных рыб, от которых остались одни позвоночники и рёбра.

Чем дальше заходил Сёма, заглядывая в коровники и слыша только тишину и своё собственное дыхание, тем больше тревожился. Он пытался держать в голове всю дорогу, чтобы не забыть и по своим следам вернуться назад. Ему казалось, что, если они с Женей не воротятся к деревне ровно теми же тропинками, они потеряются среди пустых и забытых развалин. Это был суеверный страх, который Сёма сам себе придумал.

И лишь, когда Женька выскочила из-за развалин и бойко прокричала: «Его тут нет!», парень вздохнул свободно.

– Давай вернёмся? А то за коровами опоздаем…

– Может, пройдём в сторону кладбища и по задам вернёмся? – предложила Женька. – Вдруг этот козёл где-то рядом пасётся?

Сёма неохотно согласился. Рядом с Женькой его страх стал бледнее, и теперь о нём можно было рассказать с пренебрежением и усмешкой.

– Можно представить, что это книга, – небрежно начал Сёма, – а мы герои, которые шли, шли вперёд, но заблудились. В таком странном месте, где время умерло. Здесь если потеряешь дорогу, то никогда уже не вернёшься обратно. Типа придёшь другой дорогой домой, но окажется, что твоя душа так и потерялась там, в прошлом.

– Ого, прикольно… – неопределённо ответила Женька и вдруг воскликнула: – Слушай! А давай создадим банку прошлого? Ну, такой привет в будущее? Соберём всякие важные мелочи, напишем письма, сложим в пакетики – и в банку? У нас дома есть большая из-под кофе. Закопаем её в поле? Представляешь, если её кто-то потом найдёт? – с восторгом закончила она.

– Хм… Ну давай, – пожал плечами Сёма.

– Завтра? Днём? Свалим из дома.

Сёма посмотрел в сияющие Женькины глаза и улыбнулся.

– Хорошо.

– А ещё можно взять с собой еды… Типа в поход пошли?

– Можно. Жень, постой. У тебя репейник… – Сёма неловко приподнял растрёпанный хвост подруги и снял с кофты три колючки. – У тебя красивые волосы и чёлка, – вдруг брякнул ни с того ни с сего он.

– Очень смешно! – Женя заправила за уши выбившиеся пряди и подтянула сползшую резинку.

– Вообще-то я серьёзно, – нахмурился Сёма.

Женька испуганно посмотрела на него.

– Давай наперегонки до кладбища? – вдруг предложила она.

И не успел Сёма ответить, как она бросилась вперёд.

Оставив кладбище позади, добежали до первой куцей улицы. Переводя дыхание и смеясь, перешли на шаг. И тут услышали крики, доносившиеся со двора одного из трёх жилых домов.

– И чтобы духу твоего тут не было! – кричала молодая женщина, выталкивая кого-то за калитку. – Не смей даже приближаться к моим детям! Я тебе всё сказала! Не посмотрю, что брат, – я Пашке всё скажу!

– Это новая англичанка, – прошептал Сёма подруге.

Плотно сжав губы и сощурившись, Женька внимательно следила за упавшим у калитки мужчиной.

– Это знакомый дядь Миши?

– Да. Идём отсюда быстрее, – сказала Женька, отводя глаза от Виталика.

На следующей улице, увидев бредущих с табуна коров, они разбежались встречать своих.

Пригнав домой Каркушу, Сёма закрыл её в стойле и заглянул в загонку, по которой разгуливал пойманный Серёгой Зевс.

– Вернулся с Олимпа? Нагуля-а-ался! – парнишка радостно погладил чёрную морду телёнка.

Когда Сёма вышел из сарая, то увидел на заднем дворе мать с ведром в зимнем рабочем ватнике и разных галошах на босу ногу. Медленно, стараясь идти ровно, она брела в его сторону. Но у пустой будки Бабая запнулась о колышек, на котором когда-то крепилась цепь, и повалилась на землю, расплескав воду. Сёма попытался ей помочь, но Тамара только посмотрела на него мутными глазами и зло оттолкнула:

– Уйди!

Пока она пыталась встать, а Сёма подбирал отлетевшую в сторону галошу, из курятника вышел отец. Он с грохотом бросил пустые вёдра у двери. Не глядя ни на жену, ни на сына молча сполоснул руки в уличном умывальнике и зашагал домой. Мать, наконец поднявшись, поплелась доить корову. Сёма так и остался один стоять у пустой будки с галошей.

***

Сёма всю ночь проворочался в зыбкой, неясной дрёме. Тиканье часовой стрелки, гудение холодильника и похрапывание спящего на соседней койке Серёги успокаивали. Он проваливался в сон, но скоро снова выныривал из него и с тревогой прислушивался к дому. Одно из таких пробуждений заставило юношу подняться и выключить будильник, который должен был прозвенеть через десять минут. Сёма приоткрыл шторку у изголовья своей кровати. На улице было пасмурно и тихо, небо ещё спало под непроницаемым суконным покрывалом. Только зелёные веточки бузины, окроплённые алыми ягодами, подрагивали от ветра и цеплялись за окошко.

Сёма надел шерстяной зелёный свитер и вытянутые в коленках штаны, нашарил рукой под кроватью носки и вышел из комнаты на кухню. Слушая непрерывное жужжание мухи, попавшей в липкую ловушку под потолком, Сёма натянул носки и в ожидании матери отщипнул кусочек от холодного поджаренного в яйце ломтика хлеба.

– Ты чего так рано встал? – шёпотом спросил его вошедший в комнату растрёпанный сонный отец.

– Мамке помочь, выгоню Каркушу в табун, – стараясь говорить будничным голосом, монотонно протянул Сёма.

– Иди спать, – Пётр зачерпнул ковшом воду из фляги, – я сам.

Напившись, он вернулся в коридор, там медленно надел куртку, обулся и вышел на веранду. Сёма приник к окошку и взглядом встретил отца во дворе. Наклоняясь под верёвками с высохшим свежим бельём, Пётр направился к летней кухне. Когда он снял с изгороди эмалированное ведро для дойки коровы, что-то оборвалось внутри Сёмы и ухнуло в пустоту.

Стараясь тихо ступать по скрипучему полу, он через коридор прокрался к спальне родителей. В нерешительности замерев у входа, прислушался – ни звука. Осторожно толкнул дверь. В сонном полумраке на маленькой боковой кровати тихонько сопела Катюшка. В центре пустовала холодная родительская постель – матери не было. Сёма прикрыл дверь и воротился в свою комнату.

Лёжа на кровати и глядя на потускневший белёный потолок, он думал о матери. Она сорвалась и ушла. А ведь обещала, что закодируется, что никогда не оставит их. Плакала, избитая и грязная на коленях стояла и клялась, когда отец в последний раз вернул её. И где сейчас она? В городе или пока у Кушкиных, этих беспробудных алкашей. Что-то горькое, мешая выдохнуть, болью стянуло горло Сёмы. Все слова снова оказалось неправдой, какой были до и после рождения Катьки. Сестре соврут, скажут, что когда-то говорили ему. И Сёме надо постараться отвлечь её. В глазах защипало, Сёма моргнул и тыльной стороной ладони зло вытер щёку, повернулся на бок.

Пролежал так в мутных тошнотворных мыслях до размытой белизной зари. В пустом забытьи слышал из кухни разговор отца и вернувшегося с ночной смены Фёдора.

– Славка сказал, что у Кушкиных её видел, – рассказывал старший брат. – Пойдёшь за ней?

Отец в ответ только выругался.

– Давай я притащу её домой?

– Не лезь, – строго приказал отец. – Нечего туда соваться.

– Чего нечего? – горячился Фёдор в ответ.

– А то, что знаю я тебя! – вскипал и отец. – Чтоб Машка потом на зону передачки таскала? Я тебе сказал, не лезь туда, значит, не лезь. Сколько раз ей было говорено? Сколько!

– Пацанов разбудишь, – усмирил отца Федька. – Не полезу, сами разбирайтесь.

Скрипнул стул – Федька ушёл к себе. Сёме стало жутко. А вдруг на этот раз мать уже не вернётся. Он сел, посмотрел на неподвижную спину Серёги и понял, что брат тоже не спит. Сёма хотел выйти к отцу, но из родительской спальни донёсся звонкий голосок сестры, зовущей маму, и он не осмелился. Так начался сжатый в напряжённый серый комок предпоследний день лета.

Когда к Кузьминым прибежала Женька, ветер уже понемногу раскроил тяжёлую серость и растащил в разные стороны неровные отрезки, открыв золотистый, ясный простор. Сёма в это время жарил рыбу, а Серёга пил чай с оставшимися гренками.

– Как у вас вкусно пахнет! – влетела на кухню разгорячённая Женька. – Привет! – она бросила на пол тяжёлый рюкзак и села рядом с Серёгой. – Тётя Тома рыбку жарит?

– Тётя Сёма, – буркнул в ответ парень.

Девчонка удивлённо перевела взгляд с него на друга – Сёма обваливал рыбу в муке и следил за той, что, разбрызгивая жир, уже трещала в сковородке.

– А где тётя Тома? – осторожно спросила Женя.

– Где, где? – встал из-за стола Серёга. – В дальнем плавании!

– Кате мы сказали, что она уехала к бабушке, так что ты лучше… – Сёма не договорил, потому что на кухне появилась косматая Катюшка в майке и длинных, волочащихся по полу колготках.

– Женя, я лохматула! – заявила девочка.

– Айда, я заплету тебя? – выдавила из себя улыбку Женя. – И ты не будешь лохматурой.

– У меня просто волосы кудлатые! – показывала на кудряшки Катюшка.

Когда девочки ушли, Серёга молча собрал посуду в раковине засаленного умывальника и отправился чистить стайку. Вспотевший и всклокоченный Сёма поставил на вторую конфорку закоптелый алюминиевой чайник и попробовал поджечь её, огонь лишь слабо затрепыхался. Сложив последнюю рыбу в сковородку, парнишка отряхнул от муки руки и достал баллон. Чтобы газа хватило на чай, пришлось его раскачивать.

Тем временем Женька нашла для Катюшки тёплое платье и колготки по размеру. Вот только отыскать одинаковые ленты так и не смогла, поэтому заплела косички с жёлтым и голубым бантиками. Проводив Котю на кухню и усадив за стол, она принялась очищать от костей горячую рыбу.

– Это мне? – спросила девочка. – Ты как будто плочитала мои мысли наизусть. Женя, мы пойдём в тайник?

– В тайник? А-а-а, ну да! – Женька достала из буфета тарелки. – Сём, ты собрал вещи для банки?

– Нет ещё, – отмахнулся он, разливая чай. – Поедим и соберу.

– А письмо? Ты не будешь писать?

– Напишу. У тебя найдётся гусиное перо? И скляночку чернил пожалуйте, сударыня.

– Ха-ха-ха, – съязвила в ответ Женька.

После обеда Сёма под строгим надзором Женьки долго копался, выискивая непременно «важные и памятные», как того требовала подруга, вещи. В эту категорию попали заброшенные фишки с покемонами, завалявшиеся в ящике записки «дай списать», закладка из фантиков, открытка от одноклассниц на 23 февраля и связанный Женей на трудах, изношенный синий браслет.

– Ну, это точно памятная! – размахивал фенечкой Сёма. – Твоё чистосердечное мне в любви!

За последнее предположение он получил тычок в спину.

– Вот тоже тема, – Сёма развернул вкладыш от жвачки «Love is…» и хохоча прочитал: – «Любовь – это позволять ей класть лук в бутерброды». Ты взяла с собой бутерброды? Обещаю не возмущаться, если там схоронился лук.

Женька обиделась.

– Ладно, не дуйся, – Сёма шутливо приобнял её за плечи. – Обещаю сочинить письмо по пути. Ну? Хочешь, выбери рисунок из скетчбука?

Она приободрилась и, скинув руку Сёмы, прищурилась.

– Ловлю на слове.

– Зуб даю. Ну или голову. Что хочешь, бери. Только не сердце, оно мне ещё пригодится.

Женька сделала вид, что её сейчас стошнит.

Наконец собрались. Прихватили с собой лопату, резинового крокодила Тузика и отправились в путь. Решили идти по задворкам, чтоб никто не пристал с вопросами, куда они и на что им понадобилась лопата.

Пока шли за огородами по пыльной дороге, девочки играли в слова, а Сёма пытался сочинить письмо. Он смотрел на неподвижную, кроткую реку и вспоминал, что о ней рассказывал отец: когда-то вольная и непокорная, она подмяла под себя эту дорогу и попыталась сгрести ближайшие картофельные участки. А теперь она стара и немощна, а на бесполезной неровной дамбе растут кустарники.

– Котя, смотри, собаки! – звенящий голос Женьки вывела Сёму из задумчивости. – Давай им помашем?

Она показала Катюшке на проезжающую мимо машину, в окошке которой торчали мокрые морды овчарок.

– Они помахали мне зубами! – обрадовалась Катюшка.

Сёма и Женя рассмеялись.

Миновав картофельные участки, ребята свернули к просёлочной дороге. Какое-то время шли по сухим колеям. У покосившейся вывески с названием их деревни и облезлым гербом – золотистым колосом на голубом фоне, – остановились. Здесь заканчивалась Воскресеновка. Решили спуститься в заброшенное поле и здесь на границе спрятать банку прошлого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.