Алекс БГраСС
Вехи жизни

13.02.2023г.

Всё, что было написано в рифмованном виде – было спровоцировано

появлением в моей жизни Мещеряковой Светланы Ивановны.

От автора

Вехи жизни

Родители: отец – Жушман Иван Гордеевич (село Зелёное, Украина); мать – Жушман (Осташевская) Евгения Евгеньевна (деревня Крутые Горбы, Украина). Родина отца – казацкое поселение времён Екатерины I, Новороссия 1726 г. О его родителях сведений у меня нет. Детей было трое. Старшая Полина 1901г, и два брата Иван и Василий. Василий после войны жил и работал в Сталинграде. О нём тоже ничего неизвестно. А вот с Полиной Свиридовной Смилык мы со старшим моим братом общались чаще. Но на все мои вопросы о судьбе её родителей и её брата Ивана отвечала скупо и неохотно. Во время поголовной коллективизации Иван был репрессирован и сослан на Соловки, но вдвоём с другом сумели сбежать и подделать паспорта. Так он стал Гордеевичем (т.е. Гордым, сумевшим обвести вокруг пальца тогдашнюю репрессивную машину). Работал на шахтах Кривбасса, где и встретил весёлую певунью Женьку – такой в то время была моя мама. В моей памяти она и осталась такой. Одна из её любимых песен о партизане, который убит на опушке леса, постоянно звучит в моём сознании…

…он лежит не дышит

Он как будто спит.

Золотые кудри ветер шевелит…

Она даже как – то прозвучала недавно по радио уже в XXI веке. Об их совместной жизни я ничего не знаю. У них было трое детей: Анатолий, родился 27. 01. 1938г, место рождения г. Кривой Рог, рудник им. Артёма; Александр (автор этих строк), тоже Кривой Рог – 21.07. 1939 г. и Николай, 13.08.1942, рождённый в селе Недайвода, недалеко от города Кривой Рог. Если исходить из наших с братом дней рождения, то до войны отец работал в шахте. С ноября 1941 по февраль 1944 года город был оккупирован. Как они жили, Вернее, выживали можно только гадать. На руках трое детей…!? Но выжили. Зачем? Только для того, чтобы сберечь рабсилу для построения светлого будущего. Для них же жизненный путь подходил к финишу. Для отца это туберкулёзный барак Карлага. Письмо в 1947 году пришло от брата Ивана сестре Полине. Обычный треугольник со штампом цензуры и следами чёрной туши на некоторых строчках. Судьба матери была такой же трагичной. Оставшись одна с тремя детьми, вынуждена была менять место жительства. У нас был двухколёсный транспорт. Ящик на колёсах. Внутри вещи и среди них сидит младший брат Коля, а я сзади подталкиваю, верней держусь, чтоб не потеряться. Основная тягловая сила – мама и старший брат Толик и… вперёд. Но куда? Семья врага народа. А с таким клеймом в то время выжить…? Вот и двигались мы от рудника к руднику в поисках крыши над головой. У родителей мамы – Осташевских Евгения и Анны было семь детей. Три дочери: Фаина, Мария, Женя, и четыре сына – Михаил, Тимофей, Николай и Григорий. Отец их пропал без вести ещё в 1931 – 1933 годы. Предполагают, что он, и ещё много других людей, стал жертвой каннибализма, распространённого тогда на Украине из-за повального голода. При расследовании исчезновений людей по оврагам было обнаружено много человеческих останков. А он часто ходил на заработки и пропал. Братья и сёстры разбрелись кто куда. Было время первых пятилеток, и рабсила требовалась в неограниченных количествах. Большая часть их оказалась в Кривбассе. Сёстры – Фаина и Мария обосновались в селе Рахмановка, а брат Николай с мамой, в селе Красная Поляна. Вот там мы и оказались. Никаких подробностей в моей памяти не сохранилось. Первые проблески сознания, вернее, осознанности себя, появились с появлением демобилизованного приемного сына дяди Коли Андрея. Сам по себе он был необычным. По утру, раздетый по пояс, делал зарядку, обливался холодной водой, в любую погоду. Нас тоже пытался приобщать. Были попытки подражать ему. Но слабые и неуверенные. Главное было то, что он привёз автомобильную камеру да ещё красного цвета. Мы с братом тайком брали её на пруд, и конечно это добром не кончилось. Кто-то её пробил. Как узнала об этом мама, не помню. Но разборки были бурными. Виноватым как всегда, оказался я. Мне повесили через плечо сумку с куском хлеба, и иди куда хочешь, с глаз долой из сердца вон. Ну, я и пошёл, куда глаза глядят. Вот и иду восьмое десятилетие с сумой через плечо неизвестно куда. Это была просто очередная веха на моём жизненном пути. Сума оказалась роковой. А вся жизнь – работа ради куска хлеба. Лето 1946 года. Мама с группой женщин работали в поле на прополке свеклы. Во время отдыха все уселись, а она стояла, облокотившись на тяпку и как всегда пела. День был ясный и солнечный. Слева вдалеке две небольшие чёрные тучки. Я сам его хорошо запомнил. Перед этим она мне сшила штанцы из немецкой плащ – палатки и я умудрился их порвать. Стоял я возле вкопанного в землю рельса, придерживая свисающий сзади лоскут. Мне немного грустно. И вдруг грохот и взрыв. Ударной волной меня отбросило и я, кувыркаясь, приземлился на навозную кучу. Это было моё первое удачное приземление, да ещё на такую экзотическую площадку приземления. Пока я приходил в себя и отряхивался, прошло наверно немало времени. Подойдя к рельсу, на котором когда то висели ворота, воздух был необычный, как во время грозы. Вдруг, какой то шум послышался со стороны прудов, а их было четыре. Деревня стояла по двум сторонам оврага, а для сообщения насыпали дамбы – дороги и скотный двор был возле первого пруда. Шум исходил от всадника машущего руками и что – то кричащего. И только когда он подъехал поближе, стало понятно, что он повторяет одну короткую фразу – Женьку убило! Нет, её не убило. Она ещё три дня пролежала дома. Половина лица её была тёмно синей. Похоронили её, а вскоре мы со старшим братом Анатолием оказались в детдоме. Название – «Весёлые Терны». Это в Кривбассе, в районе сегоднешнего СевГОКа (Северный горно-обогатительный комбинат). От Красной Поляны больше 100 км. Чтобы освободить место для учебного полигона, потом деревню перенесли. Теперь там танкодром. Вот так, чтобы изменить, чью либо судьбу, достаточно одного грозового разряда. Детдом «Весёлые Терны» был переполнен вдвое, втрое печальный урожай войны, с пожарищ собранный страною. Ведь те ростки, что в нас таились, в нас, тех голодных и худых, пройдут года и сами станут опорой всходов молодых. Самый младший из нас Николай, тогда ещё дошкольник, остался жить у маминой сестры Марии. У неё своих было двое, чуть постарше нас, а где два там и третий прокормится. После смерти мамы никто из многочисленных родственников не стал брать на себя такую обузу. Дети врага народа. А Мария, постоянно была под хмельком, вначале могла и не заметить, что у неё появился «лишний рот». Коля прожил с ними почти три года, но никогда не говорил о тех годах ни слова, только однажды, на рыбалке, на Малом Анюе (это на Чукотке), в шутку сказал: «Главное было не попадать ей под пьяную руку». Правда, один раз весной 1949 года ему пришлось долго искать под дождём сбежавшую корову, когда он, мокрый и продрогший присел перед раскалённой дверцей печки, чтобы согреться, внезапно появившаяся Мария, ударила его сзади по голове. Обожжённый и окровавленный он свалился возле печки, а Мария ушла доить корову. Вернувшись, и всё также ругаясь, занялась хозяйством. Её детей дома не было. Вскоре и сама она ушла. Она редко спала дома. А Коля пошёл к самой старшей сестре мамы, Фаине. И его, через милицию, отправили в детский дом. Но уже в другой, где – то под Днепропетровском. Там и вырос. Потом было ремесленное училище №11, в Днепропетровске. Работал на военном заводе Южмаш – фрезеровщиком. Затем 25 лет на Чукотке (Певек, Билибино, Кепервеем, Омолон) в системе Аэрофлота в службах спец автотранспорта и МЧС в качестве водителя. В 1992 году, он на машине Зил – 130 выехал из аэропорта Омолон в сторону Колымской трассы. Через два месяца финишировал в городе Алексине, Тульской обл. Три года эта машина и её напарник провели в трудной и неравной борьбе за выживание. Лихие девяностые они не пережили. 9 декабря 1995 года поздним вечером, вернувшись из поездки в Москву, сказал устало: «Всё, двигатель на машине похоже умер». Жена его, Валентина Александровна, посмотрела на его усталый бледный вид, тихо сказала: «Да тебе самому скорая помощь бы не помешала». А что, пожалуй, вызови – прошептал он. Вызвали. Через сутки, в понедельник 11 декабря в шесть часов утра в кардиологии города Алексина был обнаружен очередной труп. (Нам бы понедельники взять и отменить, вроде не бездельник был, мог бы ещё жить). Если бы предыдущий день не был выходным. Если б да кабы… Мы же со старшим братом в детдоме пробыли недолго. Осенью 1948 года, переполненный детворой детдом решили сократить, из – за большой смертности. Я на себе всё испытал. (Читайте стихотворение «Страницы памяти».) Часть детей, на двух открытых машинах, отправили по колхозам. Нас привезли в райцентр села Широкое. Возле райкома, в сквере нас уже ждали представители колхозов. Я, со своим товарищем Тарасом, уже садились в пролётку колхоза «Надия», и вдруг увидел, что мой брат тоже здесь и едет в другой колхоз. Подняли шум. Охи, ахи! Дяденьки сбились в кучку и вот уже Толика ведут ко мне, а Тараса на его место. Поехали. И так очередная веха, резко изменившая нашу жизнь. Село Надия – три ряда домов и до полутора км длиной. Правда, домов было два – три десятка, а остальные, халупы да развалины. Мужиков очень мало. Да и те одни инвалиды. Нас привели в домик без крыши, где жила вдова майора СА, погибшего в Берлине 9 мая 1945 года, так и не увидев дочь, которая родилась незадолго до этого. Он в 1944 году был после ранения дома и привёл в порядок то, что осталось от крыши. Хозяйка этого жилища – Мария Фисько. После гибели мужа долго болела. На руках двое детей. Сын Володя – 6 лет и дочь Люба – 3 года. Она согласилась принять в свою семью и нас. У нас сложились хорошие отношения со всеми. С Володей мы нашли общий язык сразу. Так сложилось, что мне пришлось стать сказочником поневоле. Любовь к чтению стала определяющей. Вечерние чтения вслух сроднили всех. После того как малыши засыпали, их мама разрешала читать просто для себя. Иногда мы просто беседовали. Судьбы у нас были схожими. Она потеряла мужа, а мы мать. А вот отношения со старшим братом были сложными. Он старше меня на полтора года и по идее должен стать опорой и защитой. На деле всё было наоборот. Откровенная грубость, хамство, и не только по отношению ко мне. То же самое в школе на уроках. Я не помню такого, чтобы он держал в руках книгу. Короче так – по крови братья, антиподы по характеру и по отношению к окружающему миру. Вот под таким прессом мне пришлось жить все пять лет на вольных хлебах. В детдоме мы с ним общались очень редко. И то если я сам приходил к ним в корпус. Здания были далеко друг от друга. У них воспитательница, по вечерам, читала желающим послушать на украинском и русском языках рассказы, стихи и сказки. Дверь в комнату всегда была открыта, можно тихо войти и выйти, никому не мешая. Однажды подойдя к двери как раз в то мгновение, когда прозвучали слова: «Чуден Днепр при тихой погоде, когда вольно и плавно мчит сквозь леса и горы полные воды свои. Ни зашелохнет; ни прогремит. Глядишь, и не знаешь, идет или не идет его величавая ширина, и чудится, будто весь вылит он из стекла и будто голубая зеркальная дорога, без меры в ширину, без конца в длину, реет и вьется по зеленому миру». Я был буквально потрясён. Все мои предыдущие злоключения, державшие меня в напряжённом состоянии, вдруг исчезли. Огромное облегчение и раскрепощение. Появилась внутренняя светлая радость. На глазах появились прозрачные слёзы счастья. В душе поселилась поэзия. Она вела меня с тех пор по трудному жизненному пути. Выручала и вдохновляла, направляла и удерживала от отчаяния.

Веха первая – страницы памяти

СТРАНИЦЫ ПАМЯТИ

Вы еще не читали моих стихов,

Вы не видели мир моими глазами

Но должно быть, знаете, каких стоит трудов,

Чтоб простые слова стали стихами.

Жизнь, во всём своём многообразии,

Предъявляет нам свои счета.

Ненаписанная строчка в погашение,

Беспокоит пишущих сердца.

С каждым днём долги растут всё больше

Строчки камнем на сердце легли,

Надо в них вдохнуть дыханье жизни,

Чтобы люди их принять могли.

Для кого стараются поэты

Гранят мыслей грани как алмаз?

Думается мне, чтобы читатель

Правды слово видел без прикрас.

Я пишу тогда, когда в груди теснится

Вся вселенная и рвётся на простор.

Творчества минуты как награда

Раздвигают жизни горизонт.

***

Но жизнь живём мы не по нотам

А в трудной, яростной борьбе.

Сегодня терпим пораженье,

А завтра в бой назло судьбе.

Судьба, судьба…мы этим словом

Определяем жизни ход,

Считаем предопределённым,

Как бы решённым наперёд.

И самое простое дело

Во всем ссылаться на судьбу

Мол, бесполезно трепыхаться,

Против судьбы, что я могу?

Один, конечно, воин слабый

Поддержки – где её искать,

А если мал и несмышлёныш

То одному не устоять.

Судьба она ведь бестелесна

И ей не важно мал, иль стар,

Определяет беспощадно

Кому-то раннее сиротство,

Кому-то молнии удар.

То смерть от пули, от снаряда,

От бомб погибших не учесть,

Повешенных, сожженных в топках…

Не только это в списках есть.

Есть дверью стук ночной порою

Потом неправый скорый суд,

Потом останки безымянных

Потомки в ужасе найдут.

Другим, всю жизнь на задних лапах,

А тем, по-волчьи выть в тайге,

И даже тот своё получит

Кто приучал народ к ноге.

Короче, каждый, непременно!

Мне обо всех не написать…

О детстве. Днях послевоенных

Сын меня просит рассказать

***

Оживает в памяти детство

Самый сложный, трагичный год.

Не с обидой, не с назиданием,

Не с попыткой предъявить счет.

Воскрешая страницы жизни

И своей, и страны тех лет,

Проступает среди пожарищ

В дымке маленький силуэт.

Я хочу, чтобы те кошмары

Были только в моей судьбе,

Чтоб последующие поколения

Не смогли испытать на себе

Свиста бомб и дымящих развалин,

Долгих жутких сиротских ночей,

Где мечтали о корке хлеба

О тепле материнских очей.

***

Родился я в тот год далекий,

Ещё до грозных дней войны,

Но был судьбой зачислен сразу

Я, в пасынки, а не в сыны.

Когда в огне страна сражалась

И защищался Кривой Рог,

Я слишком малым оказался

И уберечь отца не смог.

Почти три долгих мрачных года

Стервятник город мой терзал,

Но не насилием, не казнью

Шахтёрский дух он не сломал.

Врывались дни войны кровавой

Народы уходили в прах,

И город мой ушёл в подполье

Громить врага в его тылах.

Мне не пришлось бросать гранаты,

Был штык тяжёлый не по мне,

Но только то, что дети рядом

Людей держало на земле.

За них, за крошечных, народы

На всех фронтах вели бои,

И миллионы душ невинных

В той бойне страшной полегли.

Без громких слов, но верой страстной

Что бой последний недалёк,

Ушёл мой дядя в партизаны

Простой шахтёрский паренёк.

Пойди, измерь те километры,

От Ингульца до Жёлтых Вод,

Когда связным (и чаще ночью)

И сам и с Верой он пройдёт.

А Верочка его подруга

Жена и мать его детей

Была ему во всём опорой

И презирала палачей.

Для них в условиях террора,

Приказ подполья был закон,

И с дерзкой выдержкой, терпеньем

Могли пройти любой заслон.

А на руках ещё и дети

Свои, чужие…– все свои.

И ради них и ради жизни

Они себя не берегли.

Теперь, спустя десятилетия,

Нате дороги лег асфальт.

Тогда же, каждый шаг,– последний

И стынет кровь от крика «Хальт!»

***

Войну я помню очень смутно

Лишь эпизоды – танк, солдат…

На берегу отлогом дети,

А сверху, с кручи, автомат.

Нас двое в санках и, преградой

Вдруг пуля встала на пути.

Мы на снегу и он не дышит

С пятном кровавым на груди.

А после строчки автоматной

С высокой кручи хохот, гам,

Они, видать, шутили просто

И разошлись все по домам.

Но хохот их и шутка эта

Мне долго снились по ночам,

А им тогда прекрасно спалось,

Фашистам, детским палачам.

Для них потом придёт похмелье,

Для тех, кто ноги унесёт,

Тогда и кровь детей и слёзы

Им всё история зачтёт.

***

Еще одно воспоминание

Осталось в памяти моей,

Я был разбужен утром рано

Рычаньем яростным зверей.

С конца в конец нашей деревни

В пыли, в дыму, под стук катков

«Пантеры», «Тигры», «Фердинанды»

Ползли дорогой без стволов.

Они несли нам смерть и голод

И холод стужи ледяной.

Ох, как хотелось им в параде

Пройти красавицей Москвой.

Преданья старины забыли,

Забыли Невского слова

О том, что меч на нас поднятый

Падёт на голову врага.

Забыли предостереженья предков,

А смысл их ясен и простой

– Воюйте, немцы, с кем угодно,

Только в Россию, ни ногой.

Так нет! Простора захотелось.

– Германии весь шар земной-

Но все мечты их, обернулись

Металлоломом под Москвой.

И вот теперь толпой унылой

Ползут не танки – просто сталь,

Идут как пища для мартенов,

Чтоб завтра тракторами стать.

***

Война прошла и только эхо

Ещё гремело тут и там

И нас, не осторожных, жизни

Еще лишала. Матерям

И, просто взрослым, надо было

Всю нашу прыть прибрать к рукам,

А нам хотелось на свободу

Пусть даже с кровью пополам.

Снаряды, мины, автоматы,

Штыки, винтовки, ПТР,

Патроны всех мастей и наций

Наш брат хранил не без потерь.

В землянках, ДОТах и окопах

Мы проверяли всё подряд.

И каждый день их сбоем брали

В таких как сами же ребят.

Мы несмышленые сапёры,

Исследовали каждый ров

Когда на выпас выгоняли

В войну не съеденных коров.

И было, что в разбитом танке

Мы вновь вели неравный бой

Гранаты рвались боевые

Треск автоматов, минный вой…

Всё было. Были и потери.

И были слёзы матерей

Когда их сына или внука

Везли в больницу поскорей.

И стон стоял тогда в деревне,

Сапёров вызывали вновь,

Но взрывы долго не стихали,

Война пила людскую кровь.

А сколько после на планете

Было загублено людей,

А кровь и боль Афганистана?

Где гибли дети тех детей,

Что уцелели в той далёкой

В жестокой бойне, в голод, в стынь…

…прости малыш, я, отклонился

От повести. Ну, слушай сын.

У матери нас было трое

И в круговерти той поры

Мы уцелели, но от взрывов

Погибло много детворы.

***

Беда в наш дом пришла другая

И в ясный летний мирный день

Вдруг над судьбой троих мальчишек

Беды нависла злая тень.

…На чистом небе сошлись две тучи

И от разряда дрожит земля.

Умолкла песня на полуслове,

Осиротела наша семья.

Обидно право; войну проживши

Дождавшись мира, хлеба, тепла…

Ударом молнии убита мама,

Как тут не скажешь: «Судьба взяла»

Осталось трое детишек малых

В послевоенный голодный год.

Ах, мама Женя! Куда ж ты, мама?

Стал твоим домом мрачный погост

Давно забыты детские слёзы

И безысходный сиротский плачь,

Но боль утраты не утихает,

Что нанесла нам судьба-палач.

В другое время пошли б по миру,

Просили б корки в домах чужих,

Но возрождалась страна из пепла

И не оставила детей своих.

Родне своей мы были в тягость.

Разруха, голод. И двоих

Меня и старшего братишку

В детдом. Кормить ведь нечем и своих.

***

Детдом «Весёлые Терны»

Был переполнен вдвое, втрое…

Печальный урожай войны

С пожарищ собранных страною.

Ведь те ростки, что в нас таились

В нас тех голодных и худых,

Пройдут года и сами станут

Опорой всходов молодых.

Мы, с братом старшим, в разных группах

Он в третий класс, я во второй

И слёзы стыли на подушке

Голодной долгою зимой.

Скрипят солдатские кровати

На каждой четверо мальцов

В сердцах и в мыслях: «Мама, мама!»

Слова о подвигах отцов.

А мы ведь их почти не знали

Но верили, что подвиг был!

Ведь как фашисты удирали

Оставив множество могил.

Мы видели и толпы пленных

Бредущих хмурой чередой,

Нас в этом убеждали песни

Их дух, навеянный войной.

Из репродукторов салюты

Гремели в честь фронтовиков,

А грудь солдат переливалась

Блестящим звоном орденов.

Для нас война не прекратилась,

А зримей стала и страшней

И не от пуль, от истощения

Мы умирали и теперь.

За далью лет, десятилетий

То время видится иным,

Уж не таким кровоточащим

И не таким уж и страшным.

Как будто и не я в медпункте

Лежал с пробитой головой,

И умирал не от ушиба,

От голода, сыночек мой.

И не забыть тот страшный голод

Послевоенной той весны,

Он как бомбёжка был жестоким,

Был продолжением войны.

Он властвовал тогда над нами

Тиранил детские тела,

И только дружба и сплочённость

Нам силы выстоять дала.

Мы как умели, помогали

Ослабленным своим друзьям

И эту дружескую помощь

Ни с чем другим сравнить нельзя.

***

В медпункте я пробыл не долго

Нас не лечили. Чем лечить?

Там таяли как свечи дети

Нас не кормили. Чем кормить?

Мы проходили три порога.

За первым дух надежды жил,

Там ждали помощи от взрослых

Кто б напоил и накормил.

А за вторым – пустые койки

И я один без сил, без слов.

В безлюдном мраке, без надежды,

В последний путь почти готов.

В последний? Господи, так рано!

Ведь сколько есть других дорог.

И я без памяти, раздетый,

За третий выброшен порог.

За ним лишь нары с досок грубых

И трупы детские в рядок,

Я среди них, пока не мёртвый,

Но видно больше не ходок.

Во мне жило только сознание

Как позже скажут: «Божий дух».

А в памяти оскал крысиный

И гул от крыл огромных мух.

И долгий день, и блики солнца,

Невнятный говор за стеной

И голоса детей за дверью

Зовут меня, пришли за мной

То брат с мальчишками, проведать…

Но не пустили, нет в живых.

Ни просьбы детские, ни слёзы

Не тронули сердец глухих.

Ушли мальчишки. Поздний вечер,

Как с пулемёта трель сверчка.

И в душной тишине мертвецкой

Как гром скрип ржавого замка.

Со скрипом отворилась дверца

Вполроста (это был сарай)

Здесь мелкий скот видать держали

Теперь вот смерти урожай.

Вошли могильщики. Их двое

С ворчанием крайний труп берут

И за порог четвёртый – скотский

Остывшие тела несут.

Сколько их было, я не знаю.

Дошёл черёд и до меня

– «А этот теплый»– слышу голос

И прекратилась их возня.

Стоят, молчат. Запахло дымом

От самокрутки. Спички свет.

Глаза в глаза. Спиртного запах.

– Пускай лежит. Берём вон тех-

Закончив скорбную работу

Они ушли. Вновь я и ночь.

Но мне не страшно и не больно.

Ребят увидеть бы не прочь.

Вновь шум какой-то только в доме

Открылась дверь, ещё несут.

Заохали меня увидев, две женщины,

– О господи, как дети мрут!

Одна сказала. И затихла

Прижав к глазам угол платка.

– Живой ещё не умирает.

И отшвырнула паука.

Запричитала. Призывая

Христа Спасителя помочь.

Другая слушала вздыхая

Да пауки в углах сарая

Сидели сторожили ночь.

***

И отошли они в сторонку

Заговорили о своём,

О своих бедах, детях, внуках…

Стоят и сетуют вдвоём.

Что немцев нет, и не стреляют,

А жизнь сложнее и сложней.

Сироты-дети умирают,

Своих кормить всё тяжелей.

А муж-калека тяжко болен,

Всё по ночам кричит: «Ура!»

И плачет горькими слезами

Коль не похмелиться с утра

Другая молвила со вздохом:

«-Пропали карточки. Беда.

Как прокормить свою ораву

Голодною почти всегда.

Затем о чём-то пошептались

На дверь взглянули раз, другой.

Приблизившись, открыть пытались,

Послышался удар ногой

И ночь пахнула в душном склепе

А женщины метнулись в дом.

Обратно быстро прошмыгнули

И в ночь ушли почти бегом.

Вернулись, дверь назад воткнули

С коробкой двигалась она

Стоят в мертвецкой. Отдышались

И вспомнили про пацана.

Сначала покормить пытались

Но даже воду пить не смог…

И всё же я живым не мёртвым

Четвёртый пересёк порог.

***

Ты хочешь знать, что было дальше,

От лап костлявой как ушёл?

Меня в сараюшке ночью

С друзьями старший брат нашёл.

Лежал я сутки среди трупов

И когда начало темнеть

Услышал голоса мальчишек

И дверь вдруг начала скрипеть.

Вновь вынули её с коробкой

Меня по имени зовут.

Нашли, при свете слабой спички

С трудом на улицу несут.

Перенесли меня в конюшню

Складировали сено в ней.

И вот в отсутствии хозяев

Я жил там вместо лошадей.

Моим пристанищем и домом

Будет просторнейший чердак,

Но в памяти моей остался

Только пронзительный сквозняк.

Он был хозяин своенравный.

То дико выл, то грохотал,

То ласковым и нежным вздохом

Меня, чуть тёплого ласкал.

А дальше всё. Как не бывало.

Провал. Не помню ничего.

Всё лето как одна минута

Минута детства моего.

Не помню, как и чем лечили,

Не помню кто меня кормил,

И пусть дышал, и сердце билось

Но вроде как бы и не жил.

***

Уж осень набирала силу

Меняя цвет густой листвы

Когда рукой я вновь коснулся

Покрытой инеем травы.

И начиналась жизнь сначала.

Я сделал первый трудный шаг,

Потом ещё… земля качнулась…

Стена конюшни… шум в ушах…

Передохнул, и вновь в дорогу

Вдоль длинной каменной стены

На мне лишь старая рубаха

Такие ж рваные штаны.

Да, что одежда! Жив и ладно.

И все невзгоды за спиной

Иду, качаясь по тропинке

Раскачивая шар земной.

И в новой обретенной жизни

Упрямо двигаюсь вперёд,

А за углом слышна команда

Построится, детей зовёт.

А в той давно забытой жизни

В детском строю и я ходил

В кино, в столовую и в школу

Со всеми песню выводил.

Опять команда, дружный топот

Всё ближе за углом стены,

Стою и жду в изнеможении

Держась рукою за штаны.

Никак держаться не хотели

На тощем впалом животе.

Кому охота показаться

Пусть даже в детской наготе.

А шум шагов и детский говор,

Вся эта детская возня,

Затихла вдруг, и строй распался.

Они увидели меня.

Смешалась первая шеренга

И задние прошли вперёд,

Застыл безмолвно удивлённый

Лихой детдомовский народ.

Стояли мы друг против друга

Мне легче было их узнать,

В той первой жизни, приходилось

В одном строю с ними стоять.

Они меня не узнавали

В худом обросшем пацане.

Давно видать похоронили

И крест поставили на мне.

Но вот один пошевелился

И сделав робкий шаг вперёд

Вдруг шёпотом с большим сомнением

Меня по имени зовёт.

А воспитатель, что застыла

На полувскрике, в стороне:

«-Так ты же умер ещё летом!» -

Она вдруг выпалила мне.

Живой! И круг мальчишек тощих

Как в хороводе заходил

Но рук детей прикосновение

Команды голос прекратил.

Тогда команда была в моде

Не только в воинском строю,

А голос с примесью металла

В цене, куда там соловью.

Он и сейчас со сталью властной

Надменно, тупо правит бал.

В строю как в стаде все послушны

Лишь бы команду кто подал.

***

И вновь построилась та группа

Где-то в хвосте стоял и я.

Страшилу, гадкого утёнка

Вновь приняла к себе семья.

Но воспитатель к сожаленью

Для нас как мачеха была.

И мокрым била полотенцем,

Да по лицу, чтоб кровь пошла.

Однажды, взбунтовавшись, дети

На неё бросились молчком.

Она ругалась, дралась злобно

Пока не стукнули ведром.

Схватившись за голову, в страхе

К дверям рванулась и бежать.

А битва та случилась ночью.

Мы в страхе положились спать.

Нас всех томила неизвестность,

Тревога плетью души жгла.

В который раз мы убеждались,

Что в жизни ждёт нас много зла.

И что бы выстоять, и выжить

В сиротской, горестной судьбе

Держаться надо друг за друга.

Не думать только о себе.

Тогда в конце сорок седьмого

Нам было восемь-девять лет,

Каждый, в отдельности, заморыш,

А если тридцать человек?

И говорят не зря в народе,

Что утро вечера мудрей.

Проснувшись с первыми лучами

Шутили, были веселей.

И не сговариваясь прямо

Уверен каждый был из нас,

Чтоб не случилось с нами дальше

Друг друга в группе не предаст.

***

Потом другой был воспитатель

Видать служил в НКВД,

Поставив нас по стойке смирно

Ждал уважения к себе.

Снимет ремень, пройдёт вдоль строя

И вспомнит все грехи за день.

Наметит жертву для расправы и…

Дальше в ход идёт ремень.

Кто плакал, кто просил пощады,

Кто лишь стонал зубы сцепив.

Но в душах зрело возмущенье

Нас в комок нервов превратив.

Уверовав в непогрешимость

И в безнаказанность свою,

Творил расправу наслаждаясь

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.