Ольга Арнольд
Агнесса среди волков

Эта книга написана в конце прошлого века, когда наша жизнь была похожа на зебру, черные полосы сменялись белыми, по улицам бродили бандиты, а инженеры и ученые уходили в коммерцию. Нищие становились миллионерами и в один день разорялись в пух и прах, но не отчаивались. Иномарки еще были предметами роскоши, а счастливыми обладателями сотовых телефонов были только очень богатые люди. Но был оптимизм, и, как всегда, была любовь. И еще одно – меня нельзя обвинить в гомофобии, сейчас бы я не стала писать скверно о людях нетрадиционной ориентации, они в наше время в положении гонимых, но тогда случилась одна история, которая побудила меня вывести некоторых персонажей в неприглядном виде.

Все события, описанные в данной книге, – плод фантазии автора, а персонажи никогда не существовали в действительности и не имеют ничего общего с реальными людьми.

Главные действующие лица:

Агнесса Ивлева

Петя, ее любовник

Аркадий Шипелов, ее вечный поклонник

Марк Крутиков, ее бывший муж

Юрий Ивлев, ее двоюродный брат

Николай Ильич Аргамаков, банкир

Виолетта Аргамакова, его жена

Сергей Крутиков, сводный брат Марка, вице-президент детективного агентства "Ксант"

Евгений Войтенко, команьон Юрия

Екатерина Войтенко, жена Евгения и лучшая подруга Агнессы

Мила, секретарша Юрия.

Алла, жена Юрия

Действие происходит в 90ых годах прошлого века

* * *

"Волк – свирепый и опасный хищник. Среди всех зверей, известных человеку, волк занимает одно из первых мест по тому страху и ненависти, которые он, с вполне достаточными основаниями, к себе внушает."

Старинное руководство

…Освященное веками общечеловеческое представление о характере волка – чистая ложь. Трижды на протяжении недели моя жизнь целиком зависела от милости этих "беспощадных убийц". И что же? Вместо того чтобы разорвать меня на куски, волки каждый раз проявляли сдержанность, граничащую с презрением, даже когда я вторгся в их дом и, казалось, являл собой прямую угрозу детенышам.

Ф.Моуэт "Не кричи: "Волки!"

Я хочу рассказать вам об одном месяце, который круто изменил мою жизнь. Я оптимистка и считаю, что все изменения – к лучшему, и так оно и получилось – а то ведь я вообще могла свою собственную жизнь, такую драгоценную для меня потерять!

Вся эта история началась в один из таких знакомых каждому москвичу дней ранней осени, когда ждешь бабьего лета, а вместо этого хмурое серое небо вот-вот прольется дождем. В тот день я проснулась с мыслью о том, что нужны деньги. Где бы их раздобыть? Я потянулась в постели и тихо рассмеялась. Давным-давно прошли те времена, когда я занимала десятку до получки и ее едва хватало на хлеб и колбасу. Мне были нужны деньги, потому что накануне я позарилась на роскошный итальянский костюм. Соблазн был слишком велик, и я его купила. Я посмотрела на часы – девять. Встала, накинула халат, пошла на кухню, приготовила себе яичницу. Пока закипал кофе, я стояла у плиты, то и дело поглядывая в окно. Дождь все-таки начался – тоскливый осенний дождь.

Как хорошо, что у меня в кошельке вчера оказалась только пятитысячная бумажка! Я отдала ее Пете, когда он накануне вечером уходил от меня. Мне было бы трудно отказать ему, если бы там было еще что-нибудь. Конечно, я бы все равно ему больше не дала, но возникла бы неловкость. Он собрался вчера уходить раньше обычного и на прощанье, уже в дверях, обернулся и произнес со своей очаровательной улыбкой:

– Да, кстати, ты сегодня при деньгах?

– А сколько тебе надо?

– Двадцатка бы меня выручила.

– А, может быть, тебе нужен ключ от квартиры, где деньги лежат?

– Ключ-то у меня есть, вот только деньги в этой квартире что-то не лежат…– и он расхохотался.

От кого-то я слышала, что любая женщина, познакомившись с Веничкой Ерофеевым, тут же, немедленно готова была бежать в магазин и притащить ему бутылку водки. Петя принадлежит к той породе донжуанов, для которых обычная баба готова не только бежать в магазин за водкой (Петя, кстати, предпочитает дорогие коньяки), но и отдать все, что у нее есть. От него исходит какое-то особое обаяние. Не скажешь, что он писаный красавец, хотя внешностью его Бог не обидел – рост метр восемьдесят пять, шапка каштановых вьющихся волос, мягкие усики под когда-то тонким, но увы, слегка изуродованным еще в школьной драке носом, большие карие глаза, бархатный взгляд которых проникает женщине прямо в душу. Когда он на тебя так смотрит, то кажется, что ты единственная на свете, и самая невзрачная дурнушка ощущает себя желанной красавицей. Наверное, в этом и заключается секрет его успеха у женщин. Женщины в его жизни занимают особое место, они значат для него куда больше, чем работа или деньги. По крайней мере, значили до тех пор, пока он не встретил меня. Я думаю, что он привязался ко мне именно потому, что на меня его чары не действовали, и когда он бросал на меня самые томные взгляды из-под длинных темных ресниц, я только смеялась и его передразнивала. Во всяком случае, наши отношения длились уже два года, и он даже говорил о браке. Петя – и брак – да это просто смешно! И я высмеивала его каждый раз, когда он заявлял, что хочет переселиться ко мне окончательно.

Увы, на самом деле у меня нет никакого иммунитета против него. Я всего лишь играю в равнодушие, а внутри таю, когда он на меня так смотрит. Я давным-давно в него влюбилась по уши, и меня спасает только то, что я прекрасно понимаю, что он не из породы мужей. Мне не нужен муж-гуляка, даже самый очаровательный, я для него не пожертвую своей свободой, которую ценю больше всего на свете. Мои тридцать четыре года меня этому научили. Когда-то у меня был муж, и очень неплохой, и любовь была – и все равно из этого ничего не вышло.

Но интересно, куда же он отправился от меня так рано, в семь часов вечера? У Пети всегда есть алиби. Он живет за городом вдвоем со старенькой мамой, у которой больное сердце, и телефона у них нет. Но я уже давно научилась различать, когда он действительно едет к маме, а когда собирается гульнуть с друзьями (а, может быть, с бабами), хотя врет он классно. Но ведь это моя профессия – видеть, когда человек говорит ложь, а когда правду. Вернее, одна из моих профессий. А вчера, когда он мне сообщил, что едет домой, он так нервничал, что даже отводил взгляд. Это странно, потому что обычно он врет, уставясь прямо тебе в лицо своими правдивыми глазами, так что стыдно даже его в чем-то подозревать.

Пока я пила кофе и размышляла о Пете, прошло еще полчаса. Я взяла записную книжку и села на телефон; через полчаса мне удалось выяснить, что на гонорары в ближайшее время рассчитывать совершенно нечего. Я очень люблю переводить хорошую литературу, особенно рассказы и эссе – для больших форм мне не хватает усидчивости. В конце концов, когда-то я окончила Институт иностранных языков, моя специализация – французский. Но за такие переводы мало платят, во всяком случае, если заниматься только этим, то на итальянскую одежду лучше не заглядываться. Поэтому мне в данный момент нужна была более серьезная, хотя и менее интересная работа.

Я позвонила брату в офис, но там было занято. Дозваниваться я не стала, а вместо этого начала приводить в себя в порядок. И уже через полчаса была готова: одета, накрашена, причесана. Конечно же, я надела на себя тот самый костюм, который проделал такую брешь в моем бюджете. Темно-зеленый, очень строгих линий, он подчеркивал талию, и я сама себе в нем казалась стройной. Уже схватив сумочку, я остановилась перед зеркалом в передней, чтобы бросить на себя последний взгляд перед тем, как выйти на улицу. Из глубин слегка замутненного стекла на меня смотрела молодая женщина с ямочкой на левой щеке, и эта женщина мне в данный момент нравилась. Серые глаза, в которых отражались жакет и блузка цвета морской волны, приобрели зеленоватый оттенок (когда я ношу синее, то они кажутся голубыми). Волосы собраны на затылке в узел, это немодно, но зато подчеркивает изгиб шеи и посадку головы, над этим я немало работала. Макияж почти незаметен, зато неразличимы подушечки под глазами – они совсем недавно стали появляться у меня по утрам, и я прихожу от них в ужас, чувствуя, что старею. Но сегодня лицо казалось если не детским, то вполне гладким и молодым, и, напевая, я набросила на себя плащ и выскочила на лестничную клетку. Заперев дверь, я вприпрыжку, несмотря на высокие каблуки, бросилась вниз по лестнице, не дожидаясь лифта – столько я чувствовала в себе энергии и сил!

Но мое настроение, увы, долго не продержалось. Забравшись в потрепанный оранжевый москвичок, стоявший в углу двора, я с грустью убедилась, что он не заводится. Это машина моего брата – он дал мне на нее доверенность, когда дела его пошли в гору и он пересел на вольво. Ей уже тринадцать лет, и что еще можно от нее ожидать… Кляня все на свете, я вышла, от злости сильно хлопнув дверцей, и с гордым видом направилась к метро.

* * *

Офис моего брата расположен в старинном купеческом особняке на Большой Ордынке. Я коренная москвичка и больше всего в своем родном городе люблю Замоскворечье. Именно мимо этого дома на Большой Ордынке проезжали "такси с больными седоками", как вечерами тут когда-то пели под гитару молодые, но уже бородатые младшие научные сотрудники. Я всей душой привязана к этому дому, я люблю его закоулки и темные закутки, его деревянные лестницы со скрипучими ступеньками, его комнаты абсолютно неправильной формы, со сглаженными углами. Снаружи он выглядит совсем как обычное здание, в нем даже можно насчитать три этажа, но изнутри он кажется каким-то запутанным лабиринтом; темный подвал его незаметно переходит в низкий первый этаж, а находится ли контора фирмы "Компик", которую возглавляет Юрий, на втором этаже или на третьем, мне даже сейчас трудно сказать.

Так случилось, что когда-то, много лет назад, еще до перестройки, а при "перестройке и ускорении", я тут работала. Сейчас, когда ты входишь в поросший заброшенным кустарником дворик, идешь к парадному подъезду и открываешь широкие двустворчатые двери, уже отреставрированные, перед тобой открывается великолепная белокаменная лестница, ведущая на второй этаж. Раньше эта лестница была тоже каменной, но ступеньки ее так стерлись от времени, что сотрудники НИИ, который здесь тогда располагался, то и дело с них падали, получая трудовые увечья. Но, по счастью, парадная лестница – это единственное, что "Компик" и еще несколько поселившихся здесь фирм успели заменить. Конечно, в особняке идет ремонт, но как-то лениво, и о нем свидетельствует в основном пара работяг с ведром и лестницей в руках, внезапно появляющаяся ниоткуда и исчезающая в никуда, как привидения. Но черные лестницы, два запасных выхода, откуда рукой подать до боковых флигелей, и люки в полу первого этажа, откуда деревянные сходни-трапы, как на корабле, ведут в глубокие подвальные помещения, полные крыс, сохранились. Кстати, крысы здесь тоже особенные – не только серые, но и белые с розовыми хвостами, белые с черными хвостами и даже чепрачные. Это потомки сбежавших обитателей вивария, который располагался в одном из флигелей в те времена, когда эти помещения занимал Научно-исследовательский институт Экстремальной психологии человека и животных.

Институт не выжил в новых условиях, которые оказались для него чрезмерно экстремальными. Сначала он начал сдавать свои помещения различным фирмам и кооперативам, потом распался на составные части, некоторые отделы тихо вымерли, а часть сотрудников вместе с оборудованием нашла себе другую крышу и переехала куда-то на окраину, в громадное здание из стекла и бетона. Остались коммерсанты, которые так же энергично начали делить полуприватизированный особняк, как когда-то враждовавшие между собой "человечьи" и "животные" отделы. Впрочем, то, что происходит на Большой Ордынке сейчас, касается моего брата, а не меня. Я устала от этих войн мышей и лягушек – хватит того, что я присутствовала здесь тогда, когда врачи, психиатры, психологи, физиологи и просто биологи воевали за комнаты и переделанные в экспериментальные камеры туалеты с такой страстью, какую никогда не вкладывали в свою работу. Я тогда здесь работала сначала секретарем директора, потом – лаборанткой. Это было не самое лучшее время моей жизни, я только что рассталась с мужем и на некоторое время замкнулась в себе. На работу я ходила, как автомат. Собственно говоря, я служила здесь только потому, что мне для института (я училась тогда на вечернем отделении психфака) требовалась справка о работе по специальности, к тому же той малости, что мне платили, хватало на то, чтобы не умереть с голоду и даже изредка покупать себе колготки.

Больше всего я в то время любила проводить здесь зимние вечера, когда сумерки наступали еще днем и приятная полумгла окутывала все дальние закутки. Я не боюсь темноты, с детства я воспринимаю мрак как то, что защищает и укрывает от злых людей и недобрых духов. Научные сотрудники редко оставались допоздна, и мне казалось, что весь особняк, со всеми его темными комнатами, зигзагообразными переходами, которые язык не поворачивался назвать коридорами, и узкими скрипучими лестницами, ведущими то ли на третий этаж, то ли на чердак, принадлежит мне, и я здесь одна. Конечно, это было не так – в здании оставались дежурные, в звукоизолированных камерах на первом этаже какие-нибудь отчаянные экспериментаторы продолжали свои опыты, но мне это не мешало. Собственно говоря, я оставалась здесь якобы для того, чтобы не болтаться на улице до начала лекций на Моховой и позаниматься – спешить мне было некуда – но на самом деле меня манил этот таинственный полумрак, и я бродила по пустынным этажам, поднималась и спускалась по рассохшимся лестницам, представляя себе, что я – дочь обширного семейства, когда-то обитавшего здесь, и выдумывая биографии этих привидевшихся мне людей, которые порой казались мне более реальными, чем окружавшие меня живые современники.

Теперь забор починили и покрасили в ярко-зеленый цвет, фасад подновили, но суть дома осталась, и я по-прежнему люблю здесь бывать. Собственно говоря, я могла бы здесь проводить все рабочее время каждый божий день, и мне тогда не пришлось бы думать о деньгах, но на это я никогда не соглашусь – слишком мне дорога с таким трудом завоеванная свобода.

Открыв отделанную под старину дверь, я кивнула швейцару, погруженному в чтение какого-то журнала и не поднявшего головы (на самом деле швейцара держали лишь для видимости, из глубины холла меня внимательно оглядели два охранника в камуфляже и, узнав, пропустили без звука) и быстро поднялась на второй этаж. Там я повернула налево, еще раз налево, поднялась на пол-этажа и оказалась прямо перед дверью, на которой мерцала табличка с крупными буквами АО "КОМПИК", в точности такая же, как у парадного подъезда, а чуть пониже – надпись "Ю.А. Ивлев, Генеральный директор". Я толкнула ее и вошла в приемную, где за столом, заставленном телефонами, двумя мониторами и заваленном ворохом бумаг, восседала новая секретарша – с ней я почти не была знакома.

– Привет, Мила. Юрий у себя?

– Здравствуйте, Агнесса Владимировна, – произнесла она, делая акцент на моем отчестве, как будто подчеркивая мой возраст, давно, по ее мнению, переваливший за ту грань, когда женщина еще может на что-то рассчитывать. – Я узнаю, свободен ли он.

Я взглянула на нее с некоторым интересом, отметив про себя и пустой взгляд круглых глаз на хорошеньком личике с пухлыми губками, и деловой костюм с явной претензией на нечто большее, и туфельки с блестками – туфельки явно не из той оперы, как будто они попали сюда из бальной залы. Она была очень похожа на девушку из одной известной рекламы – ту, которой молодой человек долго объясняет суть одной деловой операции, а потом спрашивает, поняла ли она, на что красотка отвечает: "Не-а".

Мила взялась за трубку внутреннего телефона, но тут открылась дверь кабинета, и появился Юрий. Он расплылся в улыбке и, облапив меня, затащил внутрь.

Собственно говоря, мы с Юрием не родные, а двоюродные, но так близки, что кажется, будто мы не кузены, а настоящие брат и сестра. Мы выросли фактически вместе, нас воспитывала бабушка, и я не могу вспомнить, чтобы мы с ним когда-нибудь ругались или дрались. Он на три года старше меня и всегда вел себя со мной именно так, как полагается старшему брату – и при этом никогда не доводил меня до слез. Зато мне хорошо помнится, как я ревела, когда он расшибался до крови – а такое случалось с ним часто, потому что он всегда был по натуре искателем приключений, а я, само собой разумеется, принимала активное участие в его эскападах. И сейчас мне приятно вспомнить, как замечательно скакать верхом на баране, воображая себя индейцем, или какое счастье испытываешь, перелетев через речку на тарзанке и промокнув при этом только до пояса. В детстве мы были два сапога пара, и он ласково прозвал меня "авантюристочкой". В память о тех счастливых днях нашего детства я ношу на безымянном пальце правой руки кольцо с авантюрином, которое Юрик подарил мне на восемнадцатилетие. Впрочем, зеленый искрящийся камень из амазонской сельвы говорит не только о юношеских увлечениях – я и сейчас в душе авантюристка, да и Юрий любит рисковать не меньше, чем в детстве, только область применения сил теперь у него другая – сейчас он увлечен бизнесом так же, как увлекали его проказы и буйные игры в школьные годы или байдарочные походы и горные маршруты в студенческой юности.

Внешне мы с ним совсем не похожи – я многие свои черты унаследовала от матери, в которой смешалась украинская, румынская и еврейская кровь, к тому же в детстве и юности я отличалась склонностью к полноте, так что меня даже называли "Пышечкой"; Юрик же поджар, долговяз, худ, со светлыми волосами и таким курносым носом, что самый ярый патриот не смог бы приписать ему происхождение от Богом избранного народа – а есть, есть у нас с ним такая общая прабабушка родом из Одессы! Наши отношения всегда давали и дают много пищи для пересудов – еще бы, люди, которые живут на ножах с родными братьями и сестрами, не могут себе представить, как можно так обожать родственников "дальних" – если, конечно, тут действительно родственные связи, а не нечто совсем другое… Тут голос "доброжелателя" обычно понижается до шепота, и выразительная мимика досказывает то, чего не в силах выговорить язык. Но мы с братом только смеемся над этими блюстителями морали, и их грязные намеки нас не раздражают, а забавляют. О нас рассказывают небылицы, нам завидуют – значит, есть чему завидовать.

– Я тебя не видел вечность! – заявил он, закрывая за мной дверь. Теперь эта комната казалась в два раза просторнее, чем в те времена, когда тут сидел ученый секретарь института; тогда стены были окрашены мрачноватой серо-зеленой масляной краской, теперь же они отделаны светлыми панелями, которым соответствует светлая, почти белая, офисная мебель.

Я сняла плащ, небрежно бросила его на стул и уселась на столе, болтая ногами; он развалился передо мной в кресле и окинул меня критическим взглядом.

– Прекрасно выглядишь, Пышка! Ты похожа скорее на плоскую лепешку, чем на пышку! Неужели соскучилась?

Разве можно дождаться комплимента от любимого братца?

– Когда соскучусь, приду к тебе домой. Я здесь по делу.

– Догадываюсь. Ты на мели?

– И на очень большой.

– Слушай, давай я тебя оформлю консультантом по договору, а на работу ты будешь ходить только тогда, когда будешь нужна.

Юрий предлагает мне это при каждой нашей встрече, и я каждый раз отказываюсь. Я поклялась себе, что не буду ни на кого работать: ни на государство – оно уже съело у меня несколько лет жизни – ни на хозяина, ни на мужа, ни даже на брата – только на себя. Я хочу сама собой распоряжаться. Уж такая у меня натура – я индивидуалистка.

– Нет уж! Знаю я тебя – я тогда тебе буду нужна каждый день. Тебе ничего не надо перевести?

– Нет, переводить пока ничего не требуется, но ты удивительно вовремя. У меня для тебя есть работа. Я уже собирался тебе звонить.

И он принялся рассказывать мне, что завтра из Нижнего Новгорода к нему приезжают потенциальные партнеры из одного очень богатого и солидного банка и через неделю, если они обо всем договорятся, у них состоятся переговоры с французами – для этой цели он уже снял загородный пансионат. Я ему жутко нужна во всех своих ипостасях – и в своем обычном качестве, и как переводчица, и как женщина, потому что банкир из Нижнего всюду таскает за собой свою очаровательную жену и уже намекнул, что та нуждается в компании – или в компаньонке.

Я вздохнула. "Мое обычное качество" – это наблюдать за партнерами во время переговоров, составлять о них свое мнение и потом сообщать его Юре. Он говорит, что я уже несколько раз спасала его от больших неприятностей, может быть, даже от банкротства, вовремя предупредив, что с данными людьми не стоит иметь дела – они ненадежны. Я знаю, что во многих фирмах есть такие же, как я, специалисты по человеческим отношениям, консультанты-психологи. Но мне кажется, что мои способности – а я действительно неплохо различаю истинное лицо человека под маской (и, кстати, вижу саму маску) и определяю, когда собеседник врет, когда он сомневается, когда он внутренне не согласен, но держит свое мнение при себе – совсем не связаны с полученным на вечернем психфаке образованием и уж конечно никак не основаны на каком-нибудь нейролингвистическом программировании. Кажется, это звучит чересчур самонадеянно. Но это правда. Просто я всегда, еще с детства, отличалась наблюдательностью и к тому же наделена фотографической памятью – это мне дано от Бога.

Наморщив нос, я заявила:

– Это мне не подходит.

Юрий прищурился:

– А как поживает наш "Москвич-бенц"?

Всегда он находит у меня самое уязвимое место!

– Кстати, я договорился насчет него со знакомыми работягами со станции техобслуживания.

Тут постучали, и в дверях появилась Мила. С преувеличенно деловым видом она заявила, что шофер уже приехал из аэропорта и ждет.

– Ты бы, Мила, могла догадаться принести нам с Агнессой по чашечке кофе.

Мила, насупившись, окинула меня недобрым взглядом, и на губах у нее появилась деланная улыбка. Но прежде чем она успела что-нибудь сказать, я поспешила заявить:

– Нет, спасибо, ничего не надо, я только на минуточку. Не хочу тебя задерживать.

Дверь за Милой закрылась, и я в упор посмотрела на Юру. Он покраснел. Для меня обычно не составляют тайны отношения между мужчиной и женщиной, я всегда вижу те невидимые нити, которые соединяют двоих и притягивают их друг к другу – даже тогда, когда они сами еще этого не замечают. Но уж своего-то братца я вижу насквозь!

– Так, значит, это она?

– Хороша, правда?

– Ничего. Молода и свежа, но это быстро пройдет. Кстати, в каком медвежьем уголке ты ее откопал?

– А откуда ты знаешь, что она из провинции? Ведь говор у нее московский.

Пора бы ему уже усвоить, что я все всегда знаю!

– Увы, это видно невооруженным глазом. Кстати, ты как работодатель и просто как близкий человек мог бы ей объяснить, что с деловым костюмом не носят бальные туфли.

Юрий по натуре не волокита и не бабник. Просто он женат на идеальной женщине. Его жена Алла настолько совершенна и правильна, что с ней страшно общаться. С таким подавляющим совершенством жить просто невозможно, и чтобы немножко от нее отдохнуть, Юрий и заводит романы на стороне. Это ему необходимо, чтобы чувствовать себя мужчиной. Впрочем, сердце его в этих увлечениях почти не участвует.

Он покраснел еще сильнее и поспешил перевести разговор на другое:

– Слушай, мне действительно пора ехать, у меня совещание в банке. Жду тебя завтра к двенадцати. Мне интересно узнать твое мнение об Аргамакове, к тому же познакомишься с его женой.

– Я еще не сказала "да".

– Мысленно уже сказала. Я не такой провидец, как ты, но тоже кое-что умею определять. Чао, – и с этими словами он поднялся, вытащил из внутреннего кармана бумажник, вынул оттуда крупную купюру и сунул мне в руку. Потом схватил дипломат и, обняв меня за плечи, повел, чуть ли не понес, к двери – таким стремительным был его шаг. Я еле-еле успела забрать со стула свой плащ.

– Тебя подвезти куда-нибудь? Я в центр.

– Нет, спасибо, не надо.

1.

В приемной нам пришлось остановиться – из кресла перед столом Милы поднялся высокий темноволосый молодой человек и сделал шаг нам навстречу. Юрий нахмурился:

– Я же сказал, Аркадий, что ничего не выйдет. Извини, мне сейчас некогда.

Аркадий замялся и неуверенным тоном проговорил:

– Я думал, что стоит еще раз обговорить этот вопрос…

– Нет, не стоит… – Юрий был категоричен, почти груб, что на него не похоже. Впрочем, он никогда не питал слишком нежных чувств к моим поклонникам, а именно к этой категории мужского населения страны относился Аркадий Шипелов.

Он быстро пришел в себя после неприлично резкого ответа и, улыбнувшись, произнес:

– Ну, тогда я поговорю с твоей сестрой и на более приятные темы, если ты не возражаешь, – и с этими словами он взял меня за обе руки.

Юра, конечно, возражал, но вслух этого произнести не посмел. Он прекрасно знал мой бунтарский нрав и понимал, что если он сейчас утащит меня с собой, то я не устрою никакой сцены – это не в моем духе – а просто завтра не появлюсь. Я ему действительно была очень нужна, и он вынужден был оставить меня буквально в руках у потенциального неприятеля.

* * *

Аркадия, как мне кажется, я знаю всю свою жизнь. Я его называю "мой вечный жених", потому что на протяжении последних пятнадцати лет он делал мне предложение раз двадцать. Он предлагал мне руку и сердце за неделю до моей свадьбы с Марком и на следующий день после развода; он терпеливо пережидал мои очередные увлечения; он регулярно, по крайней мере раз в полгода, просил меня выйти за него замуж, так что это у него превратилось просто в привычку. И, надо сказать, бывали времена, когда я от отчаяния и одиночества чуть было не соглашалась, но потом трезвый разум брал верх. Я отдаю себе отчет в том, что даже для брака по расчету необходим не просто расчет, но и кое-какие чувства, а их и не было. То есть я всегда относилась к Аркадию с нежностью: он в любую минуту был под рукой, при этом умудряясь не слишком мне надоедать. Полупрезрительное отношение к нему моего брата и его друзей меня не слишком трогало. Хуже было другое: я не испытывала к нему абсолютно никакого влечения, не чувствовала в нем мужчину, его холодные влажные поцелуи меня не волновали, хотя и не отталкивали. Но разве может идти речь о супружестве без секса?

Кстати, другие женщины очень даже видели в нем мужчину. У него хороший рост, правильные – на мой взгляд, слишком правильные – черты лица. Портит его малоподвижная мимика. Впрочем, некоторым такие лица, похожие на лица античных статуй, нравятся. Он даже два раза был женат, правда, совсем недолго, с девочкой Тамарой они даже не успели расписаться – расстались перед самым походом в ЗАГС. Но никакие жены и никакие романы не мешали ему ухаживать за мной и ждать того момента, когда он все-таки добьется своего.

На фоне блестящих "звездных" мальчиков из компании моего брата, окончивших, как и он, Физтех, Аркадий выглядел неудачником – выпускник всего лишь Станкина, простой инженер на 120 рэ, "перекладывающий на своем столе бумажки". Но и он два года назад организовал свою фирму, и, как ни странно, дела у него пошли. Правда, в отличие от Юрия и его друзей он занялся не компьютерным бизнесом, а торговлей сникерсами и прочей дребеденью. Но факт остается фактом: теперь он стал преуспевающим бизнесменом и мог предложить мне не просто совместное проживание под единым кровом с совместным же добыванием пищи и других необходимых для жизни вещей, а уютное гнездышко, куда он будет таскать в клювике все, чего я не пожелаю, а я могу при этом позволить себе нежиться в тепле и праздности. Временами эта перспектива казалась мне очень даже заманчивой…

– Привет! Ты сегодня великолепна! Никогда не думал, что тебе так идет зеленое!

Чего у Аркадия не отнять – это умения видеть не только саму женщину, но и ее обрамление. Девять из десяти мужчин никогда не смогут сказать, в чем сегодня из дома вышла жена. Мой брат сумел заметить, что я неплохо выгляжу, но оказался не в состоянии определить, почему. Аркадий же сразу оценил мое последнее приобретение, и я почувствовала, как в моей груди пробуждаются теплые чувства. Я улыбнулась ему, и эта улыбка была действительно искренней:

– Ты умеешь делать комплименты – в них всегда есть частичка правды, поэтому им хочется верить. А что ты здесь, собственно говоря, делаешь? Вот уж не знала, что у тебя есть общие дела с "Компиком"!

– Никаких общих дел, как видишь, нет. И вообще никаких дел сейчас нет – просто я сегодня не завтракал и умираю с голоду, а голодный мужчина не может думать о делах. Но еще больше, чем есть, я хочу пообщаться с тобой. Поэтому мне хотелось бы совместить приятное с полезным и пригласить тебя на обед.

Я вздохнула, вспомнила о неоконченном переводе для издательства "Греза", о том, что дома мне нечем будет кормить Петю, если он соизволит сегодня явиться – и согласилась.

Он повернулся к Миле, нервно вертевшей в руке только что подаренную им же шоколадку, очень сердечно с ней распрощался, взял меня под руку, и под ее пристальным взглядом мы направились к лестнице.

2.

На улице мы остановились и посмотрели друг на друга. На лице у Аркадия появилась улыбка, очень медленно распространявшаяся от губ к щекам, но до глаз она так и не дошла. Он сказал:

– Сегодня я безлошадный. Куда направимся?

Честно говоря, есть мне совсем не хотелось. Но не пропускать же такой случай – не в Макдональдс же мне с ним идти!

– Конечно, к Яру!

Он поймал машину, и мы поехали в гостиницу "Советская". Было еще рано, только несколько бизнесменов деловито поглощали пищу, да в углу сидела группа "качков". Официант принес нам меню, но я и так знала, что выберу – лангет с салатом. Когда-то, еще в студенческие годы, меня пригласил сюда один поклонник, и меня поразило, как вкусно здесь готовят вырезку. В те годы, которые теперь называются "застойными", я иногда бывала в ресторанах, и у меня сложилось твердое убеждение, что прилично кормят только в "Советской". От десерта, естественно, я отказалась, попросив только чашечку кофе. Я уже давно внушила себе, что не люблю сладкое. Ко всяким гербалайфам и прочим срествам для похудения я отношусь с подозрением и предпочитаю просто не позволять себе лишнего.

Мне очень нравится это старинное помещение – с высоченными расписными потолками и колоннами. В нем создается ощущение огромного пространства, но это пространство не холодное, а какое-то теплое. Может быть, тут виновато мое воображение – именно днем, в полупустом зале, мне легко себе представить, как тут когда-то гуляли купцы и цыгане с песнями подходили к каждому столику, как надрывалась гитара… Но, впрочем, это все мои фантазии. Я отвлеклась от них и переключилась на своего спутника. Мне показалось, что сегодня он не такой, как всегда. Впрочем, я давно его не видела. Несомненно, его дорогой фирменный костюм-тройка очень ему шел. Раньше он всегда ходил в свитерах и потертых джинсах, сейчас же он был одет как новый русский. И вел себя он тоже по-другому, все его движения казались более замедленными, чем раньше, во всем облике сквозила какая-то солидность. С этой недавно приобретенной солидностью контрастировало какое-то внутреннее напряжение. Внезапно он посмотрел на часы, извинился и пошел позвонить. Мне показалось, что он нервничает. Пока его не было, я пыталась понять, что же в нем действительно переменилось, но так и не нашла ответа. Да, конечно, он набрал вес, от юношеской худощавости уже ничего не осталось, но ведь он давно уже зрелый мужчина. Интересно, сколько ему сейчас лет? Тридцать пять, тридцать семь?

Аркадий вернулся с помрачневшим лицом и сел за столик. Но, очевидно, что-то для себя решив, отбросил мрачные мысли в сторону и принялся меня развлекать. Нельзя сказать, чтобы он был блестящим собеседником. Подливая в бокалы чересчур кислое, на мой вкус, вино, он рассказывал о каких-то своих, абсолютно мне неинтересных делах, о том, что у него сейчас, только что, сорвалась выгодная сделка, и добавил при этом:

– Ты знаешь, я нисколько не жалею, что недонажил сегодня эти триста тысяч. Зато мне не надо никуда лететь. Давай проведем этот день с тобой вдвоем. Помнишь, как нам раньше было хорошо вместе?

Я прыснула. Я не помнила, чтобы мне когда-нибудь с ним было слишком хорошо, но "недонажил" – это уже кое-что! Но он не понял, почему я рассмеялась, и перевел разговор на свою квартиру. Как он ее обставил, какую он достал по случаю мягкую мебель – со скидкой, как у него сейчас уютно. Какой он недавно приобрел альбом Ренуара. Как он мечтает жить своим домом, и чтобы в этом доме его встречала хозяйка, улыбаясь и радуясь его приходу – такая женщина, как я.

Тут я удивилась. Конечно, меня поразили не него слова насчет хозяйки в доме – просто я не могла припомнить, чтобы Аркаша когда-нибудь увлекался искусством. Может быть, это сейчас модно среди новых русских? Но его слова навели меня на одну мысль, и я произнесла вслух:

– Кстати, сейчас в новой Третьяковке выставка Сальвадора Дали. Пойдем?

– Конечно, если ты хочешь!

После того, как разговор перешел на живопись, Аркадий оживился. Он сказал, что я ему напоминаю ренуаровских женщин. Мне стало совсем смешно, я рассмеялась вслух, а он захохотал в ответ. Я вообще смешлива и к тому же смеюсь очень заразительно. Иногда во время переговоров, когда партнер ляпает с чрезвычайно серьезным и умным видом очередную глупость, мне очень трудно сдержать себя и не рассмеяться. Во всяком случае, остаток обеда прошел более оживленно, и, расплатившись, мы отправились на Крымскую набережную.

Билетов, как всегда бывает в таких случаях, не было, а очередь людей с билетами была часа на три. Я заставила Аркашу купить билеты у перекупщиков за двойную цену и, вспомнив студенческую юность, отправилась к служебному входу. Там стоял очень симпатичный молоденький милиционер в новой форме; я состроила ему глазки, улыбнулась, вытащила из сумочки какое-то старое удостоверение, помахала им перед его носом, заявила, что я представитель прессы, и паренек не смог устоять. Аркашу я протащила с собой как фотокорреспондента; мальчишка-милиционер (мне даже не хочется называть его ментом) остался стоять с раскрытым ртом – у фотокорреспондента не было с собой аппаратуры, да и на выставках такого рода фотографировать запрещено. Впрочем, чем абсурднее, тем убедительнее.

В деловых строгих костюмах среди разношерстной публики, одетой кто по-богемному красочно, кто по-интеллигентски небрежно, мы с Аркадием выглядели неуместно. Впрочем, Аркадий этого просто не заметил, а я об этом сразу же позабыла. Выставка меня захватила. Я вообще люблю атмосферу музейных залов, вернисажей. Но тут было другое. Дали для меня значит больше, чем просто гениальный сюрреалист. Испанская речь, которая звучала в зале, рисунки и картины на стенах вызвали у меня острый приступ ностальгии. Дело в том, что мой бывший муж, Марк, был "испанцем" – он учил в нашем институте испанский язык. Я давно о нем ничего не слышала, знала только, что он много мотался по Латинской Америке, а несколько лет назад уехал в Испанию. Его гордостью был роскошный альбом Сальвадора Дали, который он когда-то за бешеную цену достал у спекулянтов. Когда я с ним рассталась, то мне пришлось распрощаться и с этим альбомом.

Я сделала по залам три полных круга, таща за собой уставшего и слегка обалдевшего Аркадия. Наконец он нерешительно потянул меня за руку и направился к выходу, и я молча последовала за ним. Я все еще была под впечатлением от увиденного, и мне не хотелось говорить. Он тоже молчал. На улице начинался дождь, и он вытащил из дипломата зонт и раскрыл его.

– Куда теперь, Аркадий? – спросила я ласковым тоном.

Мне почему-то не хотелось возвращаться к себе домой, в пустую квартиру, и ждать, придет или не придет Петя. Я не хотела расставаться сейчас с Аркадием – он как бы вписался в атмосферу Дали. К тому же что такое наши отношения, как не сплошной сюр? Пятнадцать лет ухаживать за женщиной, за все пятнадцать лет получить от нее только несколько поцелуев и при этом упорно желать на ней жениться – на это способен либо романтик, либо импотент, либо глупец. Мне хотелось думать, что Аркадий – романтик.

По лицу Аркадия было видно, что он колеблется. Наконец он медленно произнес:

– Вообще-то я хотел повидать свою тетушку. Я договорился с ней, что заеду сегодня вечером. Уже седьмой час…

Тетушка Аркадия – вернее, сестра его бабушки Анна Сергеевна – давно овдовела и жила одна в роскошной трехкомнатной квартире на Ленинском, оставленной ей покойным мужем-академиком. Как-то раз несколько лет назад мы с Аркадием к ней заходили, и она очень мне понравилась. Родом из старинной дворянской семьи, прошедшая через испытания лагерями и ссылками, она не склонилась и даже в старости сохранила царственную осанку. К тому же она говорила на изумительно правильном и чистом русском языке – качество, которое меня, нередко делающую элементарные ошибки в ударениях, всегда восхищало.

– Пойдем к ней вместе!

Он замялся, как будто хотел отказать, но было видно, что ему неудобно сказать "нет" мне, которой он только что в завуалированной форме сделал очередное предложение, и нехотя ответил:

– Хорошо, пойдем!

– А она не больна ли часом?

– Нет, она на ногах, но сердце у нее плохое, стенокардия. Мы за нее беспокоимся. Врачи говорят, что положение серьезное. Впрочем, ей ведь уже восемьдесят.

Разговаривая, мы дошли до Ленинского, сели на троллейбус и через двадцать минут были уже на месте. Зашли в булочную, расположенную в том же доме, где жила Анна Сергеевна, купили кое-какие гостинцы и поднялись на третий этаж. Дверь нам открыла сама старушка; на ней был какой-то невообразимом наряд из потерявшего от ветхости всякий вид коричневого шелка, на морщинистой сухой шее висела нитка крупных янтарных бус. За то время, что я ее не видела, она как-то сморщилась и пожелтела, и даже спина ее не казалась больше прямой. Самое поразительное, что она меня тут же узнала, хотя видела меня только раз. Видно, я произвела на нее тогда сильное впечатление.

– Агнесса, вы ли это, детка? Проходите, проходите! – и она отступила, пропуская нас в мрачную и заваленную какими-то ненужными вещами огромную прихожую. Мы разделись и прошли не на кухню, как это принято в современных домах, а в захламленную и очень темную гостиную; недалеко от двери, наполовину загораживая проход, стояло древнее пианино, о которое я чуть не споткнулась. Хозяйка усадила нас за старинный антикварный круглый столик с витыми ножками; стулья тоже были настолько старинными, что я боялась, как бы они под нами не рассыпались. Все в этом доме дышало какой-то затхлостью, заплесневелостью; впрочем, такой запах часто бывает в квартирах старых людей, какими бы чистюлями они не были. Может, так пахнет старость?

Анна Сергеевна между тем суетилась, накрывая на стол: она расстелила какую-то пожелтевшую и кое-где продранную ажурную скатерть, вытащила чашки из тончайшего китайского фарфора, старинный чайничек явно из дрезденского сервиза, сахарницу, отделанную почерневшим серебром, и серебряные же щипчики для сахара. Интересно, неужели же есть еще дома в Москве, где подают щипчики для сахара?

После этого она направилась на кухню; я поднялась, чтобы ей помочь, но она заставила меня сесть на место:

– Нет, молодые люди, сидите и отдыхайте, – и при этом окинула любимого племянника таким взором, что мне стало ясно, что он для нее как свет в окошке.

Наконец она поставила на стол нарезанный кекс, с помощью Аркадия разлила чай, уселась и принялась щебетать, обращаясь ко мне, как будто Аркадия вообще не было в комнате. Я узнала, какой Аркадий замечательный, какой он внимательный, как он ухаживает за скучной и немощной старой теткой, как прекрасно он разбирается во всем – от политики и спорта до бизнеса, какой из него выйдет домашний и работящий муж, как часто он ей обо мне рассказывает. Как она мечтала выдать меня за своего племянника! Старушка очень любила поболтать, а Аркадий хмурился, явно считая, что она говорит лишнее, и украдкой посматривал на часы.

Мы просидели у нее почти полтора часа и наконец встали, собираясь уходить; Анна Сергеевна жалобным голосом умоляла нас выпить еще чашечку, но Аркадий был непреклонен, по нему чувствовалось, что он исполнил свой долг, и на сегодня с него хватит. Перед уходом он открыл свой дипломат и вынул оттуда бутылку золотистого "Чинзано" с испачканной этикеткой – на ней была то ли чернильная клякса, то ли небрежно поставленный торговый знак в виде небольшой асимметричной звездочки – небось, подделка.

Анна Сергеевна в восторге всплеснула руками:

– Милый, как приятно, когда молодой человек так заботится о старой тетке! Именно такой вермут мы пили в Италии, когда мы там были с Мишей в шестьдесят восьмом… Нет, в шестьдесят седьмом году. Нас тогда угощал сам принц, владелец всех этих виноградников… А как его звали, я позабыла.

Она взяла бутылку в руки и очень выразительным жестом прижала ее к себе. Я с удивлением поняла, что она радуется вермуту, как дитя. Что ж, могу ее понять – я тоже люблю хороший вермут.

Пока мы спускались вниз по лестнице, Аркадий рассказывал мне о неожиданной слабости своей старой тетки:

– Я специально не вытаскивал бутылку до тех пор, пока мы не ушли. Тетушка, конечно, не алкоголичка, но перед итальянским вермутом она устоять просто не может. Для нее это как валерьянка для кошки. Уверяю тебя, сейчас она уже раскупорила бутылку и потягивает помаленьку чинзано… Не уверен, что у нее хватит духа остановиться на нескольких рюмках, а не выпить сразу полбутылки.

Мы вышли в темный двор, нырнули в арку и тут же попали на залитый светом Ленинский проспект; по контрасту он показался нам особенно ярким.

– Куда теперь? – спросил Аркадий, пристально глядя мне прямо в лицо.

В обычно тусклых, нет, выразимся изящнее – матовых – глазах его появился подозрительный блеск. Я почувствовала, как сердце запрыгало у меня в груди – я испугалась. По тому, как крепко он сжал мне руку, по его повлажневшим ладоням я поняла, что он явно намеревался проводить меня домой и там остаться. Пригласить меня к себе в такое время он не мог – к нему приехала погостить мать. Я ему надавала сегодня столько авансов… Но пойти на близость с ним я была не готова. К тому же ключ от моей квартиры у Пети. Хотя интуиция мне подсказывала, что мой любовник сегодня не придет, но все же… Идиотка! Нашла кому давать ключи!

Я взяла себя в руки, улыбнулась ему и сказала:

– А чем мы хуже твоей тетушки? Почему бы нам с тобой тоже не выпить? Не знаю, как ты, но я тоже не против чинзано, хотя предпочитаю кампари.

Оказалось, что я сделала гениальный ход, который сохранил мне и моего вечного поклонника, и наши отношения в их изначальной целомудренности. Аркадий не смог проводить меня до дома. Вместо этого через два часа я с трудом запихала его в машину и отправила его к домой; он лыка не вязал, и я сама заплатила шоферу из тех денег, что выдал мне брат в качестве аванса, несколько раз для верности повторив ему Аркашин адрес. Я даже попыталась отобрать у Аркадия дипломат, чтобы он не потерял его по дороге, но он совершенно инстинктивно так вцепился в ручку, что разогнуть его пальцы не было никакой возможности. Тогда я добавила шоферу еще пятерку, чтобы он доставил пассажира домой в целости и сохранности и, достав из сумочки блокнот и ручку, демонстративно записала номер машины.

Меня удивило, насколько быстро Аркадий умудрился напиться в маленьком баре, недавно открывшемся поблизости от универмага "Москва". Собственно говоря, мы просто наткнулись на него, когда шли по Ленинскому в поисках чего-нибудь подходящего. Вроде бы мы выпили только по два коктейля, когда я почувствовала, что ему трудно фокусировать взгляд на каком-нибудь одном предмете, даже если этот предмет – я. Он внезапно разговорился; он обещал мне, что скоро станет миллиардером и построит для меня такой же замок, как Дали построил для своей Галы; в этом замке я буду бродить по залам и для души переводить поэзию трубадуров. Он целовал мне руки; он говорил мне, что любит меня всю жизнь. Меня бы это тронуло, но он слишком часто и слишком красиво говорил мне о своей любви, так что я на это уже давно не реагирую. Тем более что, подвыпив, с развязанным галстуком и расстегнутой у ворота рубашкой он потерял свой презентабельный вид, и когда его влажные губы касались чувствительной кожи у меня запястьях, внутри у меня что-то сжалось, и я испытала отвращение. Может, мне просто вообще не нравятся пьяные мужики? А он был действительно пьян, и я бдительно следила за тем, чтобы его бокал не оставался пустым. Хотя могла бы и не стараться: его развезло на удивление быстро.

Довольная и немного подшофе, я поздно добралась до дому – мне пришлось долго идти до метро. Естественно, после таких трат я не могла позволить себе разъезжать на такси. Но настроение у меня все равно было прекрасное. Отличный день, размышляла я: Юрий предложил работу, которая, возможно, будет не столь уж обременительной и дал аванс; я пообедала в ресторане, что не так уж часто со мной случается, побывала, главное, на выставке Дали, получила очередное предложение руки и сердца…

Пети дома, разумеется, не было. Судя по его настроению, он не появится еще несколько дней. Мне начинали надоедать эти его настроения…

А что если действительно выйти замуж за Шипелова? Тогда я смогу не думать о деньгах и заниматься любимым делом – переводить с французского стихи, за которые не платят… Скорее всего, из Аркадия получится хороший муж, как и предсказывала Анна Сергеевна. А уж сохранить себя, свою независимость и индивидуальность я с ним сумею, не тот у него характер, что у моего бывшего мужа… С такими мыслями я разделась, залезла под душ, легла в постель и мгновенно уснула, как провалилась.

3.

На следующее утро я встала раньше, чем обычно, чтобы привести себя в форму – и физически, и морально. Вообще-то я привыкла держать себя в форме всегда, но два последних дня я ленилась и с утра не танцевала, как я это делаю уже не помню сколько лет – почти с момента нашей с Мариком свадьбы. Собственно говоря, это он приучил меня заниматься собой – и с тех пор мне практически всегда доставляет удовольствие смотреть на себя в зеркало.

В особняке на Ордынке я была ровно в двенадцать, как и просил Юрий, но тем не менее опоздала – финансист из Нижнего уже сидел у него в кабинете. Гостей из Нижнего Новгорода было двое, но я сразу поняла, кто из них главный. Аргамаков был невысоким мужчиной лет пятидесяти, интеллигентного вида, седые длинные его волосы были зачесаны назад; глаза внимательно смотрели на меня из-за круглых стекол очков в немодной оправе, подстриженные седые же усики очень шли к его округлой физиономии; он был бы похож на профессора, если бы не энергия и сила, которая угадывалась в его холодном взгляде. Жесткая складка у рта говорила не только о силе воли, но и о том, что ее обладатель может быть при случае груб и беспощаден. В общем, именно таким и должен быть в наше время процветающий банкир.

Его спутник, молодой человек лет тридцать с небольшим, не вызвал у меня интереса. С нашей стороны присутствовали Женя Войтенко, старый друг Юрия и его компаньон, к тому же муж моей лучшей подруги, и главный экономист, по совместительству бухгалтер Эльвира Львовна – женщина необъятных размеров и очень ярко и пестро одетая, что придавало ей весьма забавный вид; спасало ее только великолепное чувство юмора.

На этот раз Юрий представил меня как консультанта, я села и приготовилась молчать, слушать и наблюдать. Речь шла об очень большом и выгодном заказе – нижегородский финансовый магнат, глава Верхневолжского банка был настроен организовать свою компьютерную сеть, соответственно ему нужны были компьютеры и программное обеспечение к ним; до меня очень быстро дошло, что этот заказ, если его не упустить, сделает владельцев "Компика" настоящими миллионерами – то есть теперь надо говорить миллиардерами. С нижегородской стороны говорил один Аргамаков; слова его, произнесенные тихим голосом, звучали очень веско. Предварительные переговоры были уже проведены и теперь дело было за малым – а именно, за окончательным решением.

Но вскоре нас прервали – дверь распахнулась, и в дверь вошла молодая женщина замечательной красоты. В каждом романе непременно действует поразительно красивая героиня, но эта женщина действительно была так красива, что у Юрия и Жени перехватило дыхание.

Ей – а это была жена Аргамакова – суждено будет сыграть важную роль в моем повествовании, поэтому я постараюсь описать ее подробнее. Она была младше мужа лет на тридцать; с первого же взгляда я поняла, что она относится к той категории красавиц, которые весьма выгодно вкладывают свой основной и единственный капитал, внешность, под очень большие проценты. У этих дам в головке изумительно изящных пропорций вместо мозгов – компьютеры; они улыбаются, расточают свои чары, а внутри счетное устройство беспрерывно рассчитывает варианты; то, что мужчины принимают за выражения искренних чувств – не больше, чем запрограммированные "эмоции" роботов.

Не думайте, что я так сурова к ней потому, что сама не отличаюсь излишней привлекательностью. Конечно, я бы ни за какие деньги не вышла замуж за человека настолько старше меня, но при этом я никогда не была обделена вниманием мужчин, в том числе и богатых. Просто я органически не выношу хищниц, которые своего ни за что не упустят – ни светских дам в такой элегантной упаковке, ни шумных толстых баб из торговой мафии.

Говорят, сейчас в моде блондинки, но эта брюнетка была так хороша собой, что могла бы посрамить любую длинноногую модель с подиума. Она была не слишком высока – около ста шестидесяти пяти сантиметров, как я оценила на глазок, то есть примерно моего роста, и очень стройна – но при этом не выглядела худой. Нет, у нее все было на месте: и тонкая талия, и крутой изгиб бедер, и загадочная ложбинка меж грудей, видневшаяся в глубоком V-образном вырезе ее элегантного и слишком тонкого для холодного осеннего дня платья – такой она предстала перед нами, когда скинула пальто прямо на руки вошедшему вслед за ней охраннику.

Но, конечно, самое лучшее в ней было – лицо. Идеальный овал его напомнил мне знаменитый портрет шумерской царицы Шуб-ад из Ура, какой ее увидела жена археолога Вулли. Но вместо парадного парика и диадемы ее украшали собственные живые волосы – блестящие и пышные, как с рекламы шампуня, они как бы сами по себе укладывались в модное каре, так что кончики их загибались внутрь. Черты ее лица были почти совершенно правильны, как у какой-нибудь мисски с конкурса красоты: нос, рот, лоб – все это укладывалось в классические каноны, но индивидуальность ей придавали глаза: огромные, черные, обрамленные пушистыми ресницами. Такие глаза, злобно заметила я про себя, индусы называют "глазами коровы".

Неудивительно, что наши мужчины остолбенели при виде ее, а когда она улыбнулась и, по очереди окинув их томным взором и совершенно при этом проигнорировав меня и бухгалтершу, произнесла:

– Коля, может быть, ты нас познакомишь? – то все они невольно сделали шаг ей навстречу.

Аргамаков – его звали Николай Ильич – слегка нахмурился: еще бы, она ворвалась в кабинет в самый неподходящий момент – но и он не смог противостоять ее чарам и сказал, как бы заранее не сомневаясь в нашем снисхождении:

– Это моя жена Виолетта. Она думает, что ей все позволено, и почему-то все мои знакомые против этого не возражают. Надеюсь, и вы не будете исключением.

Неловкую последовавшую за тем паузу прервала сама Виолетта:

– Понимаю, что я появилась в самый неподходящий момент. Но что делать, мне было так скучно! В Москве у меня нет ни родственников, ни друзей, это не Рим, – тут она засмеялась, и совершенно непонятно было, шутит она или говорит всерьез: наверняка Аргамаков, при его-то капиталах, купил ей виллу где-нибудь на Апеннинах, к тому же я сразу поняла, что она с ног до головы одета именно во все итальянское: все на ней, от закрытых осенних туфелек на пряжках до дорогой заколки в волосах, так выгодно подчеркивало ее внешность, что казалось неотъемлемой ее принадлежностью, а на русских женщинах так могут сидеть только итальянские вещи.

Аргамаков, казалось, был в затруднении – если банкиры могут быть в затруднении – но тут я перехватила взгляд Юрия и внутренне приготовилась. Мы с братом научились понимать друг друга без слов еще с детства. Я сделала несколько шагов вперед и, надев на лицо самую сердечную улыбку, вплотную подошла к Виолетте, а Юрий при этом произнес:

– Рекомендую вам, Виолетта: Агнесса не только член нашей компиковской семьи, но и на самом деле моя сестра. Собственно говоря, у нее сейчас в офисе нет срочных дел. Насколько я знаю, она собиралась сегодня пробежаться по магазинам. Не хотите ли к ней присоединиться?

Тут красотка наконец обратила на меня внимание. Когда она улыбнулась, обращаясь ко мне, даже я прочувствовала на себе обаяние этой улыбки:

– Я всегда говорила, что мне везет! Подумать только, встретить среди этих зануд интересную женщину! – она говорила со мной, чуть ли не как с давно пропавшей и вдруг объявившейся подругой, как будто признавая за мной кое-какие достоинства и включая в свой интимный круг и тем самым причисляя Эльвиру к лишенным пола занудам.

– Что вы можете делать здесь, в таком унылом месте! Поедемте со мной! – и тут она протянула ко мне обе руки якобы умоляющим жестом: на самом деле этот жест был явно рассчитан на мужское внимание – она таким образом продемонстрировала свои изящные, очень тонкие запястья; браслеты только подчеркивали грациозность ее жестов, не выделяясь сами по себе.

Когда она повернулась к выходу, все мужчины потянулись вслед за ней, как бы притянутые магнитом; за столом осталась сидеть одна только побагровевшая от злости Эльвира – я никогда не видела ее такой, сегодня чувства юмора ей явно не хватило.

Как только я увидела эту сексапильную красавицу с томным взором, до меня сразу дошло, какая роль мне предназначена – быть при ней дуэньей! Теперь понятно, почему Аргамаков заранее обговорил этот вопрос с Юрием еще по телефону – как можно оставлять без присмотра эту молодую своевольную дамочку, уверенную, что все в мире существует для удовлетворения ее прихотей! Что ж, придется все это вытерпеть – хотя бы ради брата.

Куда я с ней поеду? В какие еще магазины? Что за унизительное положение – у меня-то нет ни гроша. Кстати, что может найти в наших магазинах эта Виолетта, у которой есть все! И на чем мы поедем?

В растерянности я остановилась у парадной лестницы, поджидая банкиршу. Я заметила, что мы остались втроем – две женщины и охранник, который держался на полшага позади хозяйки. Это был симпатичный светловолосый парень лет тридцати в цивильном костюме, в руках он держал "выключатель" – тяжелую дубинку в виде старомодного зонтика, которая на первый взгляд казалась совсем легкой, но на самом деле весила немало (такая была у тренера в моем фитнесе). Он все время старался держаться в тени, но я успела заметить, что на его слегка веснушчатой физиономии видны проблески интеллекта.

– Я сейчас выясню, где наш шофер, – сказала я.

– Не беспокойтесь: Витя, – она кивком головы показала на охранника, – все сделает.

Витя молча направился к лестнице, а мы с Виолеттой остались в полутьме на втором этаже. Она, подняв голову, обвела взглядом высокий потолок с лепниной, кое-где по углам осыпавшейся – до него еще не добрались реставраторы – и, понизив голос, сказала:

– Какое странное место для фирмы! Вам не кажется, что тут должны жить люди, а не компьютеры? Мраморная лестница, такие высокие потолки… Наверное, прямо над нами когда-то был расписной плафон… И в то же время, – тут она импульсивным движением схватила меня за руку и потащила направо, в темный коридор, который из освещенного новомодной люстрой холла вел в противоположное от нашего офиса крыло здания, – посмотрите на эту темную лестницу на чердак! Деревянная, почерневшая, изъеденная временем! И половицы скрипят – я пробовала. Она как будто из другой оперы – так и кажется, что здесь водятся привидения.

Она смотрела на меня в упор; в темноте зрачки ее глаз казались бездонными. Мало сказать, что она меня удивила – она меня просто поразила: подумать только, она знает, что такое плафон! Может быть, в ее хорошенькой головке действительно что-то есть? А что касается привидений – значит, я ошибалась, считая, что никому, кроме меня, не могли прийти в голову такие фантазии.

По-видимому, я невольно улыбнулась, потому что она спросила нетерпеливым тоном:

– Разве я сказала что-нибудь смешное?

– Нет, что вы, я просто улыбнулась своим воспоминаниям. Видите ли, мне тоже часто приходило в голову, что этот особняк – прекрасное место для привидений.

Мы дружно расхохотались, и между нами протянулась какая-то тонкая ниточка взаимопонимания. Очень хорошо – ведь в ближайшее время нам с ней придется провести много времени вместе. Тут откуда-то снизу раздался голос Вити, зовущего нас, и мы с Виолеттой осторожно двинулись на свет, стараясь не споткнуться о расшатанные и кое-где выступающие половицы.

* * *

Мы сидели за столиком в итальянской пиццерии на Кутузовском, и я с тревогой всматривалась в Виолетту, с ужасом осознавая, что моя задача оказалась гораздо более сложной, чем я себе это представляла. Виолетта пьянела на глазах.

Отправились мы в поход по магазинам на опеле с нижегородскими номерами; за рулем сидел Витя. Целый день Виолетта без устали носилась от прилавка к прилавку и измотала меня в конец. Надо отдать ей должное: она отличалась безупречным вкусом и покупала только очень дорогие вещи – но такие, которые и я сама бы с радостью приобрела для себя. От всех этих бутиков и фирменных магазинов, от шума и бесконечных диалогов с продавщицами у меня разболелась голова. К тому же за это время мы выпили только по чашечке кофе в каком-то захудалом кафетерии. И когда она, наконец, заявила, что не прочь перекусить, то я в пику ей предложила эту пиццерию, где когда-то мы вдвоем с подругой не раз потягивали сухое, а проще сказать – кислое – кьянти, посмеиваясь над переодетыми неаполитанцами пузатыми официантами. К моему удивлению, Виолетта без звука согласилась.

И вот теперь я поняла, почему. Элегантная красавица, венец создания, существо, которое создано было для того, чтобы повелевать – эта женщина после первой же рюмки не владела сама собой. Если бы я только знала об этом заранее! Но как я могла знать?

Мы подъехали прямо ко входу, и Витя должен был отъехать подальше, чтобы припарковаться. Виолетта прошла мимо швейцара, как королева, и небрежным жестом сбросила пальто на руки подбежавшему гардеробщику. Потом она направилась в зал и выбрала столик на двоих в углу за кадкой с каким-то растением. Официант с выпирающим из-под пиратского красного шарфа-пояса брюшком подошел к нам, ускорив шаг – в этом кафе это означало высшую степень почтительности. Я совершила ошибку, не обратив внимание на то, что она заказала водку со льдом в качестве аперитива – сама я выбрала мартини. В начале все было нормально, мы вели с ней легкую светскую беседу; пиццу все не несли, и она небрежным жестом подозвала официанта и попросила принести еще водки. Увы, за короткое время от второй рюмки до прибывшего вместе с пиццей кьянти ее развезло окончательно. В ее глазах появился нездоровый блеск, она заговорила так громко, что все немногочисленные посетители пиццерии тут же обратили к нам головы. Боже, о чем только она не говорила! Позже я убедилась, что в пьяном виде она почти всегда возвращается к одной и той же теме: ей надо было сообщить всем окружающим, что ее муж – сволочь, каких мало, и испортил ей жизнь. Странно при этом было то, что в трезвом виде она вела себя по отношению к нему совершенно лояльно, чуть ли не ласково, называла его нежно "Коля" (в состоянии опьянения он был исключительно "Аргамаков") и казалась если не преданной женой, то довольной жизнью наложницей.

Когда она говорила, было плохо, но еще хуже, чем ее монолог (меня она уже совершенно не слушала), был ее смех – громкий, визгливый, истерический. К тому же юбка ее почти вечернего платья задралась так, что ноги были видны чуть ли не до трусиков, что немедленно превратило ее из элегантной дамы в вульгарную девицу. Опьянение придало ее жестам какую-то развязность, и меня очень обеспокоило пристальное внимание двух мужчин весьма подозрительного вида, стриженных ежиком и с перекачанными бицепсами, сидевшими у окна. Я нервничала, и, судя по всему, Витя, занявший место за стойкой бара недалеко от выхода, тоже чувствовал себя неспокойно. Он не отрывал от нас взгляда; я надеялась, что он вот-вот подойдет и выручит меня. Но развязка оказалась совсем иной.

Внезапно Виолетта вскочила и потребовала, чтобы я пошла с ней в дамскую комнату. Она направилась к выходу, но походка ее показалась мне неверной, и я быстро догнала ее и подхватила под руку. Я боялась, что ей будет плохо, но ничего страшного не произошло; она умудрилась даже не только намазать губы помадой, но и обвести их контуром – это мне обычно не удавалось сделать с первого раза даже в самом трезвом виде.

Перекалывая заколку перед зеркалом, она вдруг обратилась ко мне:

– Агнесса, а не хотите ли вы прогуляться пешком?

Я посмотрела на ее элегантные осенние туфельки и хмыкнула – они явно не предназначались для прогулки по московским лужам. Хотя кто знает – может быть, десять минут на свежем воздухе, и она более или менее придет в себя?

– Хорошо, давайте предупредим Витю и выйдем подышать.

– Причем здесь Витя? – и она уже тащила меня к выходу. Гардеробщик кинулся к ней с пальто, и как выяснилось, не прогадал: я видела, как она, открыв кошелек, сунула ему зеленую бумажку (в магазинах за нее расплачивался Витя). Я тоже оделась, и мы вышли.

К моему ужасу, в намерения Виолетты отнюдь не входило продефилировать взад-вперед на пятачке перед пиццерией. Оказывается, ей захотелось удрать от охранника. Я забеспокоилась и пыталась уговорить ее вернуться, но она меня и слушать не желала. В конце концов я поняла, что если я не хочу шумного скандала, то лучше всего мне смириться и проводить ее до дома, где Аргамаков снимал квартиру специально для своих наездов в столицу. Конечно, совсем небезопасно идти по вечерним московским улицам столь разодетой красавице с бриллиантами в ушах и на пальцах – в таком виде дамы могут только ездить в иномарках – но если держаться освещенного пространства и людных мест, то все еще может кончиться благополучно. К тому же я надеялась, что она скоро устанет и позволит мне поймать машину. Тем более что Аргамакова, казалось, протрезвела. Мокрый снег кончился, но воздух все еще был насыщен влагой. Мы бодро шагали по лужам, направляясь к набережной Москвы-реки; оказывается, квартира Аргамаковых находилась в очень престижном месте, неподалеку от гостиницы "Славянская". Было еще не очень поздно – чуть больше восьми, в сентябре как раз в это время темнеет, и я надеялась, что мы доберемся до ее дома без приключений. Виолетта, казалось, приходила в себя на глазах, походка ее становилась все более уверенной, а голос – все тише.

Увы, надежды мои оказались тщетны. Когда мы уже подходили к гостинице "Украина", со стороны Украинского бульвара на проспект вдруг высыпала толпа цыганок. Очевидно, они как раз окончили трудовой день и возвращались домой со своего рабочего места на Киевском вокзале. В мгновение ока нас окружила галдящая толпа женщин и чумазых ребятишек; с криками: "Постой красавица, погадаю!" и "Позолоти ручку" – они хватали нас за рукава пальто. Инстинктивным движением я крепко зажала свою сумочку под мышкой, но больше всего меня волновала Виолетта – в том состоянии, в котором она находилась, она была очень доступной добычей. Я знала, что у нее в кошельке есть доллары – видела в пиццерии. Дама в сверхмодном пальто и бриллиантах – какая находка для этих попрошаек!

Но тут вперед выступила пожилая цыганка, видно, главная среди них – ее товарки попритихли и перестали за нас цепляться. Черты лица ее в резком свете уличных фонарей казались особенно заостренными, а подол длинной юбки весь был забрызган грязью.

– Дай я тебе, красавица, погадаю, всю правду расскажу, – цыганка обращалась прямо к Виолетте, не обращая на меня внимания – она совершенно точно почувствовала, кто из нас слабое звено.

Виолетта еще не слишком хорошо соображала и только захихикала. Я сама дернула ее за рукав:

– Виолетта, пойдемте быстрее!

Но в ней взыграл дух противоречия, и она заартачилась:

– Я все равно собиралась идти к ясновидящей – так пусть она мне тут погадает, раз встретилась на дороге!

Дальше мы услышали стандартные призывы позолотить ручку; Виолетта уже собиралась открыть висевшую у нее через плечо сумочку, но я успела перехватить ее руку и сунула старухе смятую десятку, которую я на всякий пожарный случай положила в карман пальто (не люблю, когда все деньги лежат в одном месте).

Цыганка смерила меня презрительным взглядом и снова переключилась на Виолетту; мельком взглянув на ее ладонь, она речитативом завела обычную речь:

– Вижу, красавица, ждет тебя червонный король, и будет у тебя с ним взаимная любовь, но кто-то черный стоит на вашем пути… – тут она исподтишка снова оглядела Виолетту с головы до ног и добавила:

– Это твой муж, он из ревности причинит тебе много зла.

При этих словах Виолетта заметно вздрогнула, и обрадованная прорицательница, попавшая в точку, продолжала:

– Не скупись, красавица, позолоти еще ручку – я расскажу тебе, чем все это закончится.

Виолетта не сделала даже попытки дотронуться до сумочки; вместо этого она расстегнула золотой браслет на левом запястье и протянула его цыганке; старая гадалка протянула уже за ним руку, но не успела его схватить – я оказалась быстрее и выхватила дорогую вещицу у нее из-под самого носа. Реакция у меня до сих пор превосходная – недаром я в юности неплохо стреляла по тарелочкам.

Мне, естественно, было плевать на драгоценности Аргамаковой, но кто их знает, этих богатеньких буратино! Что ей взбредет в голову завтра, что она расскажет о сегодняшнем вечере своему мужу -"злодею" и как он посмотрит на то, что его жену ограбили при моем попустительстве? Нет, я не имела права рисковать. Я вцепилась в Виолетту и с силой потащила ее за собой назад, поближе к мостовой и к свету, одновременно показывая левой рукой куда-то вглубь проспекта и не слишком убедительно, на мой взгляд, приговаривая:

– Не приставайте к нам и убирайтесь, вон идут милиционеры!

По счастью, мимо действительно проходили какие-то молодые ребята в форме; цыганки их испугались и отступили в темень скверика. Не не отстала от нас только старуха в заляпанной юбке. Она оставила Виолетту, и теперь уже я стала объектом ее "благосклонного" внимания. Крепко и больно ухватив меня за руку, она зашипела:

– А ты думаешь, что умнее всех? Думаешь, что ты все знаешь? Я тебе и бесплатно предскажу судьбу: тебя ждет смерть, и скоро. И причинит ее тебе тот, кого любишь. Ты примешь смерть от любимого. И когда ты будешь мучиться, умирая, ты вспомнишь меня и пожалеешь, что пожадничала…

Лицо старой цыганки было искажено злобой и ненавистью; она, казалось, не собиралась дожидаться предсказанной мне кары и готова была испепелить меня взглядом. На нее действительно было страшно смотреть, и Виолетта, не выдержав напряжения, громко вскрикнула; несколько прохожих повернули к нам головы, и гадалка поспешила ретироваться. Я потащила Виолетту к краю тротуара и отчаянно замахала, не зная, чего опасаться больше: того, что никто не остановится, или того, что остановится развеселая компания на иномарке. По счастью, к бордюру подъехали жигули-шестерка; водитель только спросил "Куда?" и "Сколько?" и потом молчал, как в рот воды набрал, пока я затаскивала внутрь Виолетту, и весь короткий путь – пять минут до ее дома на набережной. Виолетта тоже молчала – она действительно была очень напугана. Позднее я узнала, что она почти по-детски верила в возможности разных экстрасенсов, ясновидящих и прочих шарлатанов. Она совсем присмирела, и мне удалось без приключений доставить ее до дверей квартиры; на мой звонок дверь открыл сам Аргамаков. Выражение его лица, когда он нас увидел, показалось мне странным; я быстро распрощалась, повернулась и ушла, впрочем, войти меня и не пригласили.

Так прозвенел первый звонок, но я тогда этого не поняла; я не из тех людей, кто придает значение словам какой-то злобной цыганки, да еще и рассерженной из-за того, что от нее ускользнула богатая добыча. Примешь смерть от любимого? Какая чушь! Как она могла только придумать такое?

Только много позже я вспомнила об этом пророчестве.

4.

Я стояла на берегу Москвы-реки и всматривалась в воду. Наконец-то настало бабье лето, которого мы так заждались. Неспешным шагом я пошла по тропинке вдоль реки. В голове у меня пробегали отрывочные образы; в моей жизни многое связано с этими местами – много хорошего, и ностальгические мысли отвлекали меня от не столь блестящего настоящего.

Петя за неделю, прошедшую с момента приезда в Москву нижегородских партнеров до нашего отъезда в Звенигород, появился только один раз. Он явно был не в настроении и даже не просил у меня денег; вид у него был какой-то отчужденный, рассеянный, он не смотрел мне в глаза и только все время посвистывал. В конце концов он сообщил мне, что у него неприятности на работе, что мама его чувствует себя плохо и чтобы я к нему не приставала. Я, конечно, ему не поверила. То есть мама у него действительно не отличается крепким здоровьем, но она находится в болезненном состоянии более или менее постоянно, в течение по крайней мере десяти последних лет, и Петя давно к этому привык, а неприятности на работе его раньше никогда не волновали. Охотно верю, что на работе у него несладко, но разве есть сейчас хоть одно научное учреждение, где дела идут хорошо? Петя по образованию химик и после менделеевки все время работал в каком-то НИИ, где числится и сейчас. Но когда-то, когда он поступал в вуз, а потом в аспирантуру, которую так и не закончил, наука была престижным занятием; да и сейчас считается, что настоящие интеллигенты, не променявшие служение истине на служение Мамоне, остались только в таких богоугодных заведениях. Я лично с этим категорически не согласна, но не об этом сейчас речь. Факт тот, что люди, оставшиеся в НИИ, должны либо погибать с голоду, либо искать подработку. И Петя с одним приятелем организовали свою фирму и при этом совершенно уверены, что скоро будут "вот-такими миллионерами!", не прикладывая для этого никаких усилий. А пока они занимаются какими-то непонятными аферами, но так как денег у них нет и никто им ничего не дает, то просаживают они совсем немного.

Так как безденежье – хроническое Петино состояние, то это никак не может служить причиной его дурного настроения. Нет, тут дело было совсем в другом. Скорее всего, наш роман клонился к закату. Он даже попытался спровоцировать ссору; если бы я была чуть-чуть моложе, ему бы это удалось, но в последнее время я очень хорошо научилась держать себя в руках – повзрослела, видно.

Даже в постели что-то изменилось. Как любовник Петя, конечно, великолепен – он принадлежит к той породе донжуанов, которые действительно любят женщин и умеют доставлять удовольствие и себе, и партнерше. Но в этот раз техника превалировала над эмоциями – блестящая техника, блестящий секс, но мне показалось, что я в постели не с любимым человеком, который со мной вот уже два года, а с незнакомцем, которого я только что встретила и вряд ли еще когда-либо увижу. Смешно, но я даже вздохнула с облегчением, когда он утром наконец ушел – мрачный, потому что так и не нашел повода ко мне прицепиться, пробормотав на прощание: "До скорого".

Я даже не сказала ему, что еду в командировку – не хотелось. И вот я здесь, погода великолепная, сегодня у меня выходной, мне остается только радоваться жизни, а я переживаю из-за Петьки! Ведь когда все только начиналось, то я прекрасно понимала, что долгим этот роман быть не может. наконец момент расставания настал – так неужели я буду по этому поводу плакать! Что толку вздыхать о прошлогоднем снеге? У меня есть более важные дела.

Мы жили здесь уже почти неделю, и мне приходилось трудиться по своей первоначальной специальности – в качестве переводчицы. На этот раз Юрий и Женя затеяли альянс с некоей французской фирмой; чтобы поразить предполагаемых партнеров, они арендовали целый этаж в бывшем элитном санатории "Кедр" "в лучшем уголке подмосковной Швейцарии, на высоком берегу древней Москвы-реки" (пока я переводила эту фразу в адресованном в Париж факсе, меня передергивало).

На самом деле, все было гораздо проще: намного дешевле снять номера в подмосковном санатории с полным пансионом, чем тратиться на приличную гостиницу, транспорт, рестораны и каждодневную культурную программу в Москве. Поэтому французов во главе с некой мадам Одиль Альтюссер из аэропорта повезли сразу сюда; французы, чтобы о них не думали, действительно люди очень деловые, и работа закипела.

Особенно деловой оказалась сама мадам Альтюссер – среднего роста, очень худощавая, одетая непременно в элегантный серый костюм – она их меняла каждый день, но могла бы и не трудиться – настолько они походили один на другой. Она сама работала без роздыха и другим не позволяла никакой передышки. Иной раз, сличая русские и французские тексты документов где-нибудь а пол-одиннадцатого вечера, я, случайно оторвавшись от бумаг, встречалась взглядом с мадам; мне тогда она казалась надсмотрщицей, погоняющей своих рабов, еще немного – и в руке у нее появится бич.

Мадам была самой яркой личностью среди наших иностранных гостей. Кроме нее, приехала также ее секретарша Моник – очень плоская и некрасивая девица, державшаяся с нашими мужчинами с непринужденностью истинной француженки и считавшая, очевидно, что обладает знаменитым французским шармом, и двое относительно молодых людей, Жак и Пьер-Франсуа; мадам держала их в ежовых рукавицах, так что более скучных собеседников мне трудно припомнить – казалось, без ее разрешения они не могут и пикнуть.

Честно говоря, я и представления не имела, что французы тоже занимаются компьютерами. Впрочем, я хочу немного посвятить вас в предысторию всего этого. Несколько лет назад моему брату надоело просиживать штаны на работе за мизерную зарплату, и они вдвоем со своим приятелем Алешей Свешниковым, одними из первых пришли в компьютерный бизнес. Начинать им пришлось с нуля: у них не было ни денег, ни связей, ни крыши, единственное, что у них было не отнять – это светлые головы. Поэтому они не в состоянии были конкурировать с крупными фирмами, но постепенно нашли свою нишу – набрали толковых ребят, сделав упор на программное обеспечение для наших отечественных пользователей, и дело у них пошло. Для такой работы не нужны самые престижные и дорогие компьютеры. Главное, чтобы самое слабое звено в этой цепи – оператор, обычная женщина с бухгалтерским техникумом за плечами, а не длинноногая референтка с двумя европейскими и тремя компьютерными языками – свободно могла общаться с компьютером.

Алексей год назад попал в аварию, повредил себе позвоночник, и ему долго еще придется оставаться не у дел. Его место в фирме занял Женя, который стал полноправным партнером. В поисках выгодных клиентов они каким-то образом вышли на Аргамакова, который очень заинтересовался "Компиком" и сейчас раздумывал над тем, не вложить ли в него свои капиталы. Аргамаков собирался в этом году вывести свой Верхневолжский банк в первую десятку банков страны; его финансовая империя и скромная фирма "Компик" прямо-таки нашли друг друга. Нельзя сказать, чтобы Аргамаков был скуп, но денег на ветер он бросать был не намерен. Именно поэтому новые партнеры и вышли на малоизвестную французскую фирму, торгующую дешевыми комплектующими.

Французы вроде бы не собирались нас обманывать, но зато делали все, чтобы не обманули их. Насколько я понимаю, они вообще не любят лишнего риска. На этот раз они выверяли все до мельчайших деталей, из четверых приехавших двое были юристами. Иногда их дотошность меня просто бесила. Все документы сличались и проверялись по много раз; пару раз мадам Альтюссер заставляла нас переделывать ту или иную бумагу, если ей чудилось, что на чьей-нибудь подписи не так выведена закорючка. Казалось, наши французские партнеры просто ошалели от собственной смелости, от того, что они сунули свои европейские головы в пасть русского медведя, и жалеют об этом, и что единственное их желание – остаться целыми и невредимыми; но о возможных барышах они все же не забывали.

Впрочем, может быть, я зря так сужу о французском характере. На второй день выяснилось, что мадам Альтюссер по матери русская и если и говорит на нашем языке с небольшим акцентом, то понимает все прекрасно; она просто не желала говорить по-русски, и ее знание языка скорее затрудняло мне жизнь, чем облегчало: то она требовала в документах заменить одно слово другим, то поправляла меня при переводе – чаще всего невпопад. Зато именно благодаря ей я получила этот выходной. На сегодня была запланирована экскурсия в Звенигородский монастырь, а также посещение имения Голицыно. Но микроавтобус пансионата сломался, и французам подали вольво, в котором могли разместиться только четверо пассажиров; еще несколько человек должно было ехать в старом "жигуленке" Жени. Я приготовилась сесть в его машину, когда мадам Альтюссер, окинув взглядом собравшихся, скомандовала:

– С нами поедут господин Ивлев и господин Войтенко. Госпожа Ивлева все эти дни трудилась, не выкладывая рук, и может отдохнуть (она очень гордилась своим знанием русских идиом).

Я поняла, что она хотела указать мне мое место, но все равно была ей благодарна: для меня прогулка вдоль реки – действительно лучший отдых. Дойдя до биостанции, я повернула обратно, но, к сожалению, мое уединение было скоро нарушено. Навстречу мне неспешной походкой шел Аргамаков и, приблизившись на расстояние нескольких шагов, поздоровался со мной. Я удивилась: Виолетта с утра собиралась в Москву по каким-то своим делам, и я была уверена, что муж тоже уехал вместе с ней.

Разговор наш начался весьма банально:

–Какая чудесная погода! – сказал он.– И какое это замечательное место! Я уж думал, что так не бывает: и людей достаточно много, и природа почти дикая, незатоптанная.

– Как жаль, что у нас не было возможности полюбоваться природой в предыдущие дни, – сухо заметила я.

– Да, мне тоже жаль, что вы были заняты с нами с утра до вечера. Вам, должно быть, было очень скучно.

– Это моя работа, – эти слова я произнесла уже таким ледяным тоном, что он должен был бы заморозить любое продолжение разговора на эту тему, но Аргамаков не смутился:

– Не обижайтесь, я вовсе не считаю, что женщины не созданы для бизнеса. Просто вы не из того теста, что мадам Одиль или эта сушенная вобла Моник.

Видно, французы его тоже достали, подумала я про себя.

Он наклонился, машинально подобрал с земли какую-то веточку с засохшими листьями, и продолжал:

– В моем представлении, Агнесса, вы живая женщина, вы должны жить, чувствовать, ходить по лесной тропинке, вот как сейчас, а не корпеть над бумагами и не переводить разные банальности с русского на французский и наоборот. И если бы вы видели, какая бывала у вас на лице вежливая улыбка, когда эта стерва Одиль заставляла вас по десять раз повторять одно и то же, вы не удивились бы моему замечанию.

Вот тут я действительно удивилась: неужели же я так в эти дни уставала, что даже выходила из роли деловой женщины, сама того не замечая?

– А это было так видно?

– Не волнуйтесь, не слишком. Просто я хорошо понимаю женщин. К тому же вы чем-то напоминаете мою жену. Кстати, вы знаете, что очень ей понравились?

Он не переставал удивлять меня. Эти дни я была страшно занята, и после встречи с цыганкой мы с Виолеттой почти не виделись, только вежливо здоровались. К тому же еще в Москве мы с Юрием крупно поговорили, и мой брат вынужден был признать, что в няньки к алкоголичке я не нанималась. Откуда же такая любовь?

– Спасибо за добрые слова.

– Не думайте, что я говорю это из вежливости, я слишком деловой человек, чтобы терять время на пустые, ничего не значащие фразы. Нет, вы действительно ей понравились, что очень странно, – она редко проникается добрыми чувствами к женщинам. Но в вас есть что-то такое… Сочувствие, что ли. Видите ли, Виолетта пережила страшную трагедию – она потеряла ребенка, нашего ребенка… И с тех пор она так и не пришла в себя. Врачи говорят, что это депрессия. Я, честно говоря, рассчитывал, что в Москве ее подлечат, – все это он произносил, глядя куда-то в сторону и покусывая веточку, но тут обернулся и посмотрел прямо мне в глаза:

– Агнесса, мне ваш брат говорил, что вы – профессиональный психолог. Вы нам поможете?

– У меня действительно есть диплом психолога, но это совсем не значит, что я умею лечить депрессию. Депрессия – это болезнь и входит в компетенцию психиатров; я же, хоть и кончала психфак, никогда этим не занималась.

– Вы меня не поняли. Я совсем не это имел в виду. У вас должны быть связи, вы знаете, к кому обратиться, вы можете понять, какой врач или экстрасенс внушит ей доверие к себе. У нас в Горьком тоже есть неплохие специалисты, но ни один не смог найти к ней подход. Иногда я просто боюсь за нее…

Все понятно, алкоголизм он называет депрессией – так ему легче. Ну что я могу тут сделать? Алкоголизм у женщин почти не лечится.

– Я очень ценю ваше отношение, Николай Ильич, но, знаете ли…

– Давайте сейчас больше не будем говорить об этом, ладно? Зачем портить себе настроение в такой чудный день?

Тропинка вдоль реки была совсем узкой, моя нога соскользнула с нее, и я потеряла равновесие, но не успела упасть – он меня поддержал; руки у него оказались на удивление сильными – я не ожидала этого от человека его возраста и профессии.

Подождав, пока я выпрямлюсь, он очень вежливо предложил мне свою руку и повел меня наверх по дорожке, шедшей через лес к нашему пансионату. Мне было не слишком удобно идти – он был намного ниже меня, к тому хватка его оказалась чересчур крепкой, но отказаться было неудобно. Он действительно перевел разговор на другое и почему-то вспомнил Левитана. Он говорил о том, что не любит знаменитые осенние пейзажи этого художника: они навевают грусть, а настоящая золотая осень, вот как сейчас – это торжество красок и жизни.

Я шла с ним рядом, охваченная дурными предчувствиями, уже представляя себе, как вожу Виолетту по приемным наркологов, но параллельно с этими неприятными мыслями у меня в голове заковыкой вертелся еще один вопрос: с чего бы это наши новые русские стали все как один художественными критиками и особенно полюбили живопись?

* * *

К вечеру французы явились очень оживленные и за ужином громко обсуждали свои впечатления. Больше всего, по-моему, они остались довольны самодельными крестиками и небольшими иконами, приобретенные ими у мастеров у ворот монастыря. Мадам Одиль купила расписное пасхальное яичко с изображением младенца Христа, оно ходило по рукам, а она следила за ним с таким выражением лица, как если бы оно было настоящим и могло разбиться.

После ужина она устроила небольшое совещание, на которое я не была приглашена – но зато мне опять пришлось кое-что переделывать. Я сидела у себя в номере и писала черновик, а потом решила сходить к Юрию за его компьютером, мой барахлил. Выйдя из своего номера, я постучалась в дверь напротив. Юрий специально поселил меня рядом с собой, чтобы никто не смог у него под носом ломиться ко мне в комнату. Было уже полдвенадцатого; мне ответили не сразу, и только примерно через минуту я услыхала хриплый голос Юрия:

– Войдите.

Я открыла дверь и вошла; навстречу мне вспорхнула Мила, с преувеличенно деловым видом собрала со стола какие-то папки, сухо пожелала нам спокойной ночи и, окинув меня злобным взглядом и поджав губки, вышла. Ее жакет был застегнут на все пуговицы; обычно она застегивала только две.

– Ну как, только приятно смешивать приятное с полезным или полезно тоже? Много наработали?

– Ну и язва же ты, Пышка!

– Посмотри на меня и признай, что я давно уже не пышка!

– А как же мне тебя называть? Не ягненочек же! Тоже мне ягненок!

– Ладно, Юра, я тебя предупреждаю, добром это не кончится: Алла уже что-то подозревает.

Алла, его жена, идеальная женщина, всегда была готова к худшему, так что я не кривила душой. Я рассказала бра-ту про разговор с банкиром и заявила, что ни за что не буду возиться с Виолеттой.

– Агнесса, но ведь она действительно больна!

– Это меня не касается!

– Нет, касается. Ты даже не представляешь себе, как это тебя касается!

И он прочел мне целую лекцию, минут на пятнадцать. Из нее я поняла, что "Компик" находится сейчас в кризисной ситуации; что он всегда мечтал о таком партнере, как Аргамаков и его банк; что сейчас он все поставил на карту, и если Аргамаков, не дай Бог, аннулирует сделку, то фирма обанкротится – и он вынужден будет забрать у меня древний москвичок и даже снова пойти на государственную службу. Неужели его дорогая сестрица столь жестокосердна, что согласна пустить по миру и брата, и его компаньонов, и его ни в чем неповинных сотрудников? Разве так уж трудно повести к врачу больную красавицу?

– Юрий, да пойми ты, у нее вовсе не депрессия, а самый вульгарный алкоголизм.

– Как ты можешь говорить такое? На таком уровне благосостояния люди болеют только теми болезнями, которые благородно называются!

Лицо его было серьезно, но углы рта подергивались; я рассмеялась вслух, схватила ноутбук и вышла в коридор, захлопнув за собой дверь. Но к себе я войти не успела: мое внимание отвлекли какие-то крики, раздавшиеся в дальнем конце коридора, возле лестницы. Лампочки в коридоре частично перегорели, и их никто не менял, так что я с трудом в темноте различила гибкую фигуру черноволосой красавицы, бившейся в мускулистых руках охранника; лица ее не было видно, на него падали спутанные темные пряди. Она то истерически смеялась, то вопила:

– Отпусти меня! Отпусти!

Но Витя явно был сильнее, он скрутил ее и затащил в какой-то номер. Через мгновение в коридоре никого не осталось. Я на секунду заскочила в свой номер, оставила там компьютер и побежала по направлению к лестнице. Все было тихо. Куда же Виктор уволок Виолетту? Сюда, где за солидной дубовой дверью находился люкс Аргамакова? Или в номер 311, который Аргамаков просил предоставить его жене? Где жил охранник Виолетты, я не знала, но, совершенно очевидно, его комната должна была находиться рядом. Что означала эта сцена? Куда он ее тащил? Выполнял ли охранник свой служебный долг или, наоборот, решил позабавиться с хозяйкой? Какие отношения их связывают? Впрочем, меня это не касается, решила я и, подавив любопытство, вернулась к себе и к своей работе.

* * *

Виолетту на следующий день с утра я не видела, но все остальные находились в приподнятом настроении. Переговоры подошли к концу, оставались кое-какие формальности, вечером предстоял банкет, а наутро все разъезжались: мы – в Москву, а французы – в Шереметьево и оттуда прямо в Париж. Настроение было нерабочее, и во второй половине дня все разбрелись по своим номерам, чтобы привести себя в порядок – даже неутомимая мадам Одиль и ее ассистентка Моник, "сушеная вобла". Наконец подошел отремонтированный микроавтобус, мы расселись и отправились в старинный русский городок Пнин. В этом городе был один-единственный ресторан с довольно приличным интерьером и кухней и умеренными ценами, как повсюду в провинции, но не это привлекало туда московских гостей. Там через день играли замечательные музыканты, и кто знал об этом, тот ездил сюда издалека. Основу этой группы составлял костяк когда-то разогнанной группы "Шахматы"; этим музыкантам было уже за сорок, и именно они определяли лицо "Русской сказки".

Одновременно с нашим микроавтобусом до "Русской сказки" добрался и Аргамаков на своем мерседесе с Виолеттой и охранниками. Раздевшись, все дамы оказались в вечерних нарядах. На француженках туалеты были скорее смелыми, чем элегантными. Они обе бесстрашно обнажили свою грудь почти до сосков, но увы – было бы что обнажать, кроме торчащих ключиц! Во всяком случае, оба их соотечественника, Жак и Пьер-Франсуа, гораздо больше внимания уделяли за столом русским дамам – Виолетте и мне.

На мне было старое платье из вишневого бархата – по настоянии мамы мне сшили его еще тогда, когда я училась в институте. Конечно, не модное, но зато мне шло. Не могу сказать, что моя фигура с тех пор не изменилась, но раньше у меня просто не было поводов его надевать, и после небольшой переделки оно снова сидело на мне как влитое. Виолетта же была одета в черно-белые тона, но как! Под элегантнейшим черным удлиненным пиджачком на ней была белая блуза из какого-то воздушного материала, распахнутая вплоть до ложбинки между грудей. Шейка у нее была белая и изящная, но на всякий случай, чтобы наблюдатель не ошибся, куда смотреть, ее подчеркивала цепочка из блестящего белого металла филигранной работы, надетая в несколько рядов; так же четко был указан и предел, за который заглядывать запрещалось – как раз на уровне последней застегнутой пуговицы блузки висел большой полупрозрачный иссиня-черный камень в красивой оправе. Юбка у нее тоже была черная, но совершенно минимальной длины, на ногах были строгие черные… лосины, что ли, но когда она села, то стало видно, что это не совсем так – между краем юбочки и верхним краем этих "лосин" виднелась розовая полоска кожи, обтянутая тонким нейлоном. От этой полоски мужчины не могли оторвать глаз. Я рядом с ней почувствовала себя какой-то устаревшей, но тут же мысленно себя одернула: зато в своем бархате я выгляжу гораздо более женственной.

Наша группа расселась за тремя столиками, составленными вместе; я быстро оглядела зал. Народу было немного. В противоположном углу еще какая-то компания сидела за несколькими столами; судя по всему, это тоже были бизнесмены. Двое немолодых мужчин за маленьким столиком у окна, да еще две – три парочки – вот и все посетители.

Столы к нашему приезду уже были накрыты, и Аргамаков произнес первый тост; я переводила, от души надеясь, что на этом мои функции толмача закончатся. К тому же я все время нетерпеливо посматривала на часы; но вот, наконец, музыканты забрались на помост, настроили свои инструменты – и началось. Солист пел что-то из репертуара битлов на английском. Публика в зале попритихла; за нашими столиками все замолчали. Концерт – это был настоящий концерт – продолжался; сегодня музыкантами овладело какое-то особенное настроение, и они превзошли себя. Я была поражена, увидев слезы на глазах мадам Одиль. Наверное, я все-таки к ней несправедлива, подумала я.

Музыканты сделали перерыв, и мы вернулись к еде и питью. Разговор вертелся вокруг оркестрантов; Юрий на своем ломаном английском бодро рассказывал их историю. Виолетта наклонилась к мужу и что-то ему прошептала; она вертела в руке бокал с грейпфрутовым соком. Сам Аргамаков как ястреб следил за тем, что она пила. Банкир жестом подозвал одного из своих охранников – их было двое, и они вместе с Витей как-то незаметно разместились позади нас, в глубине зала. Тот подошел к банкиру и получил от него указания, потом направился к музыкантам, протянул им несколько купюр и что-то сказал; музыканты заиграли старую мелодию, мелодию моей юности:

– Strangers in the night…

Я снова очутилась мыслями на берегу Москвы-реки; в темноте с проплывающей мимо лодки доносится сильный женский голос, поющий эту песню… Меня поразило, что Виолетта, эта капризная и истеричная красавица, выбрала именно ее. К тому же эта песня моих молодых лет – она же в то время была еще ребенком. Как люди могут жрать, слушая такую музыку? За столами, где сидели бизнесмены, грузная дама в черном платье-балахоне с трогательными оборочками произнесла тост, и они дружно чокнулись. Музыканты сыграли еще кое-что по заказу и уже собирались идти на перекур; тут какой-то большой и громогласный новый русский встал из-за стола, где сидела теплая компания, и подошел к возвышению с зажатой в ладони зеленой бумажкой. Клавишник, похожий на аскета-пустынника, нагнулся к нему, принял зелененькую и согласно кивнул. Большой мужчина еще не успел отойти, как ансамбль грянул залихватскую мелодию, и запел уже не только солист, но и все музыканты:

– А мы – нарко – наркоты – наркоманы

И на повестке дня один вопрос:

А где побольше взять марихуаны

И мак посеять там, где он не рос

Зал взвился в восторге. Нувориши за составленными столиками подпевали в голос, жестикулируя. Многие из подошедшей позже публики тоже были в восторге и аплодировали в такт.

– Как только вечер кайфа наступает,

Наркоты собираются в кружок,

А кто себя иголками ширяет,

А кто-то забивает косячок…

Я смотрела на эти сытые хари и чувствовала к ним почти классовую ненависть. Подумать только, это они-то воображают себя крутыми! Как сладко сидеть тут и воспевать наркоту, ощущая себя хозяевами жизни! Вот их уровень – днем делают миллионы, а вечером тешат себя примитивными иллюзиями… Я посмотрела на тех, кто сидел за нашим столом. Юра и Женя старались смеяться беззвучно, у Аргамакова на лице застыла улыбка, Виолетта закатывалась в хохоте. Французы не понимали, в чем дело, даже мадам Одиль – ее русский не имел ничего общего с блатным языком этой песенки – они явно были изумлены, а руки и ноги самого молодого из французов, Пьера-Франсуа, непроизвольно дергались в такт музыке. Почему я не могу относиться к этому с юмором, как мои сотрапезники, почему мне так противно? Ведь песенка действительно очень смешная. Мне Юрий потом рассказал ее историю – один из музыкантов сочинил ее в шутку и как-то под настроение они ее "сбацали", совершенно не ожидая, что она станет хитом.

Я встала и вышла из зала. В небольшом холле слева была раздевалка, где сидел гардеробщик, очень грузный старик; сюда же выходили двери мужской и женской туалетных комнат. Я вытащила из сумочки сигареты и закурила; курю я редко, но тут был как раз такой случай. Припев меня достал и здесь:

– Она, она меня кончает, автострада.

Тащусь: мне в жизни ничего не надо.

Лечу-лечу в зеленый сад к своей любимой,

А километры пролетают мимо.

И тут я увидела Виолетту, выбегавшую из дверей зала; бежала она смешно, выбрасывая ноги в стороны, как будто ей мешала юбка, высоченные каблуки подвертывались, казалось, она вот-вот грохнется. Глаза ее, и так огромные, были, казалось, навыкате, она хохотала, но по лицу ее текли слезы, оставляя черные следы на щеках.

– Ах, какой кайф, какой кайф! – повторяла она.

За нею выскочил Витя и схватил ее за руку, но, заметив меня, отпустил. Она выпрямилась и замолкла, потом почти спокойным тоном заявила, что хочет курить. Я протянула ей пачку "Пьера Кардена", она дрожащими пальцами вытащила из нее сигарету, а Витя поднес ей зажигалку. Я не могла себе представить, каким образом под бдительным присмотром мужа ей удалось так напиться.

– Вы знаете, Агнесса, я пью потому, что Аргамаков – импотент. У нас никогда не будет ребенка, потому что он – импотент, – тут она нагнулась ко мне и прошептала мне в ухо так громко, что мне показалось, что я глохну:

– У меня никогда не будет детей, потому что Аргамаков меня убьет, вот увидите!

Но в этот момент из зала вышел сам Николай Ильич; они с охранником обменялись понимающими взглядами, после чего он подхватил жену под правую руку. Слева за нее взялся Витя, и они вместе вывели ее и усадили в стоявший перед входом мерседес; через мгновение Витя вернулся, взял их верхнюю одежду, дал гардеробщику на чай и ушел, так и не произнеся ни слова.

Тут я окончательно поняла, что не люблю новых русских.

5.

И вот я снова в Москве. С утра у меня было прекрасное настроение, и я бодро направилась к Юре в офис. В лифте я спускалась вниз вместе с соседкой по лестничной клетке, по какому-то курьезному совпадению, тоже Агнессой Владимировной, пожилой приятной женщиной, в прошлом учительницей, а ныне пенсионеркой. То, что мы с ней двойные тезки, нас особенно сблизило. Я храню у нее запасные ключи от квартиры.

На этот раз, очевидно, мое хорошее настроение было написано у меня на физиономии, потому что Агнесса-соседка сделала мне комплимент – сказала, что я прекрасно выгляжу. Обменявшись с ней парой любезных фраз, я пешком направилась к метро, бросив по привычке взгляд на то место, где раньше стоял мой москвич – сейчас его утащили куда-то на автосервис: Юра сдержал свое слово. Я живу недалеко от метро "Юго-западная", пешком до него идти минут пятнадцать, но можно за пять минут доехать на автобусе – если только он подойдет. Срезая угол, я вошла в скверик, где многочисленные собаки нашего микрорайона прогуливали своих хозяев; но сейчас для них было поздно, и в поле моего зрения оказался только один-единственный пес – но зато какой!

Это был огромный бобтейль со своей миниатюрной хозяйкой Людой. Это создание, покрытое с ног до головы вьющейся густой шерстью такой длины, что с трудом можно отличить передний конец тела от заднего – из-за кудряшек не видно ни ушей, ни глаз, ни кнопочки носа. Тем не менее сам бобтейль прекрасно видит все. В частности, данный экземпляр по имени Леша увидел меня издалека и тут же подбежал ко мне, встал на задние лапы и начал вылизывать лицо, опираясь передними мне на плечи; я едва удержалась на ногах. Какое счастье, что с утра было сухо, и мне легко удастся стряхнуть грязь с плаща! Тут к нам подскочила, извиняясь, Люда и попыталась оттащить от меня Лешу; наконец тот решил, что на сегодня с меня достаточно, и соизволил меня отпустить. Люда пристегнула к затерявшемуся в шерсти ошейнику поводок, и он потащил ее за собой в дальний конец скверика, где ему почудилось что-то интересное.

Я очень люблю собак, и они обычно в ответ тоже относятся ко мне прекрасно. Но, к сожалению, из-за своего образа жизни я не могу позволить себе завести дома пса, поэтому мне приходится довольствоваться общением с чужими собаками. Собственно говоря, с Людой и ее еще более миниатюрной дочкой Светой мы познакомились именно благодаря Леше. Как-то раз я почти час наблюдала, как он дрессирует и мать, и дочь. Они пытались научить его выполнять команду "лежать", а Леша упорно лежать не желал. Он садился, бодался, вставал на задние лапы, сердито лаял – словом, делал все, чтобы заставить хозяек дать ему угощение бесплатно. И они не выдерживали и отдавали ему лакомые кусочки, тем самым подкрепляя в нем убеждение, что он может добиться от них чего угодно. Обе, и мама, и дочка, были очень милыми, но совершенно безвольными созданиями, и из них мог вить веревки не только добродушный Леша, но вообще кто угодно, так что с Лешей им еще повезло. Леша был в их семье полновластным господином, заменяя им блудного мужа и отца; подозреваю, что и свое имя он получил в честь дезертировавшего главы семейства.

Отряхиваясь и смеясь, я продолжила свой путь, и даже толкотня в метро меня сегодня не раздражала. Замоскворечье мне показалось сегодня милее, чем всегда, и быстрый ритмичный стук моих каблуков по асфальту отражал мое жизнерадостное настроение. Настал час расплаты! Не в апокалиптическом, а в самом прямом смысле этого слова. Пусть я не люблю новых богатых и не завидую им, но деньги – это великолепно, вернее, не деньги, а то, что на них можно купить.

Мне показалось, что я не поднялась, а взлетела на второй этаж, а потом еще на пол-этажа, и вот я уже пролетаю мимо недовольной Милочки, сегодня с утра почему-то обвешанной крупными ядовито-зелеными камнями, и врываюсь в кабинет к улыбающемуся Юрию.

Мы оба довольны жизнью. Такое прекрасное расположение духа – обычное мое состояние, и нужно что-то очень серьезное, чтобы испортить мне настроение; а у него сегодня радостно на душе потому, что очередная его авантюра увенчалась успехом, и перед ним открылись многообещающие перспективы. Нам никто не мешает: мы точно договорились о времени моего прихода, и в кондуите на столе у Милы этот час отмечен как деловое совещание. Мы наконец-то можем пообщаться с братом без посторонних, да и без близких тоже.

Он рассказывает мне о последних проделках своего старшего, который в свои десять уже отчаянный авантюрист – весь в батюшку. С детей разговор переходит на родителей; они – то есть отец и мать Юры и моя мама – в данный момент гостят у родственников в Америке. Я считаю, что это хорошо и для них, и для нас – всем нам надо отдохнуть друг от друга – но у Юры другое мнение, что совершенно естественно: попробуйте справиться с тремя детьми без бабушки! Мать и отец Аллы еще молоды и работают. Выясняется, что последним говорил с Америкой Юра, его родители вчера прозвонились ему, но слышимость была очень плохой. Единственное, что он смог выяснить – это что все здоровы и счастливы и пока домой не собираются; последнее сообщение его не обрадовало.

После смерти моего отца – а он умер, когда мне было шестнадцать лет – мама, несмотря на свой непростой характер, сумела сохранить хорошие отношения с родственниками покойного мужа – возможно, под моим влиянием. В конце перестройки, когда поднялся железный занавес, вдруг выяснилось, что родная тетка наших с Юрой отцов давным-давным живет в Америке и более того, замужем за миллионером; в ней вдруг проснулись родственные чувства, и она пригласила к себе погостить незнакомых родичей. Это приглашение почему-то было встречено в нашей семье без особого энтузиазма, и все долго судили-рядили, кто должен ехать в гости в первую очередь, а кто во вторую. Прошло несколько лет, прежде чем старшее поколение отважилось на визит за океан. Вот уже три месяца, как они уехали; сначала они жили у тетушки в Нью-Джерси, а потом переехали в городок Цинциннати, штат Огайо, где поселились в семье своего кузена Ньютона, профессора местного университета. Насколько я понимаю, жизнь в университетском городке понравилась и моей маме, и Юриным родителям гораздо больше, чем проживание в собственном доме миллионерши – и атмосфера там оказалась более интеллигентной, и русских больше.

Я очень рада, что моя мама выбралась в эту поездку. Может быть, она найдет себе там какого-нибудь миллионера? Хотя я с трудом себе представляю, чтобы самый улыбчивый американец с бесконечным количеством зубов мог прийтись ей по вкусу. И в свои пятьдесят с приличным хвостиком она красавица, и притом очень капризная. Я очень люблю свою маму, но жить с ней рядом не могу – она меня подавляет. Как только я уехала из родительского дома, наши отношения с ней наладились, а теперь, когда она на другом конце света, они просто идеальны.

Мы с Юрой обсудили последние новости из Огайо, а потом он вдруг спросил меня:

– Кстати, ты в курсе, что у твоего поклонника Шипелова умерла тетка?

– Анна Сергеевна? Как жаль! Знаешь, мы с Аркадием совсем недавно у нее были. Она выглядела не очень здоровой… А откуда тебе это известно?

– Да я его недавно видел, у него какие-то дела с "Пересветом" – ну, знаешь, это фирма, у которой контора тут на первом этаже – они еще задержали арендную плату, и их собираются выселять. Паршивая фирмочка, и деньги у них тоже какие-то подозрительные!

– Сам знаешь, один римский император говорил, что деньги не пахнут. Ты просто придираешься к Аркадию – все, с чем он связан, кажется тебе подозрительным.

– Он вроде бы наконец действительно занят делом: получает наследство. Думаю, ему сейчас не до тебя, Пышка. Но теперь он жених с приданым, и ты вполне можешь выйти за него замуж! – и тут он расхохотался.

– Вот назло тебе и выйду… – но я не успела дать гневную отповедь братцу относительно того, чтобы он не смел лезть в мои личные дела и учить меня жить. Дверь кабинета неожиданно отворилась, и вошел Женя. Женя очень похож на большого, добродушного и слегка усатого медведя; у него, очевидно, было к Юрию какое-то дело, но он мне обрадовался так, как если бы мы встретились у них дома, и его физиономия засветилась от удовольствия:

– Как хорошо, что мы можем наконец пообщаться безо всяких банкиров и злокозненных француженок!

Я соскочила со стола – когда мы с Юрием одни в кабинете, я всегда сижу на этом столе – подбежала к Жене и чмокнула его в щеку, пропев при этом:

– Давай соплом прижмемся к соплу!

Это строчки из его любимой физтеховской песни. Изо всех друзей Юры Женя наиболее стойко придерживался научной стези – до той поры, пока в его отделе в течение полугода сотрудникам не выдавали даже ту нищенскую зарплату, что им причиталась, и ему буквально не на что было кормить Катерину и только что появившегося на свет младенца. Тогда он не выдержал и перешел в фирму к Юрию. Но до сих пор он стесняется того, что вынужден был стать предпринимателем, и представляется так:

– Вообще-то я старший научный сотрудник, но жизнь сложилась так, что мне пришлось стать заместителем генерального директора фирмы "Компик".

Господи, действительно, как хорошо нам втроем безо всяких посторонних! И чтобы подольше побыть в устраивавшем нас всех обществе, мы отправились во вполне плебейскую закусочную на Пятницкой – приближалось время обеда.

* * *

В этот день я задержалась у Юрия в офисе. После обеда он торжественно вручил мне два конверта: один за проделанную работу – он оказался тоньше, чем я рассчитывала, но, открыв его, я обнаружила там зеленые бумажки с портретами американских президентов, что меня очень устроило, а второй – с русскими деньгами на текущие расходы. Аргамаков улетел на несколько дней в Париж, прихватив с собой жену; они с Юрием договорились, что как только они вернутся, Виолетта вместе со мной начнет свой поход по врачам.

Я могла бы сразу после этого уйти, но Юрий попросил меня заняться кое-какой документацией, и я не в силах была ему отказать. Я уселась за компьютер в Жениной комнатушке и всласть поработала, потом еще немного пообщалась с братцем и поэтому, когда я засобиралась домой, на улице было уже темно.

Я вышла из ворот, зябко кутаясь в свой плащ. Что это сегодня на меня нашло, почему я надела плащ, а не пальто? Конечно, еще не зима, но и не лето тоже. Откуда-то сверху крупными хлопьями вдруг стал падать снег; снежинки очень красиво кружились в свете уже зажегшихся фонарей и, оседая на мокрый тротуар, тут же таяли. И вдруг меня осенило: я же сегодня при деньгах, почему бы не начать тратить их прямо сейчас! И вместо того, чтобы направиться к метро, я свернула в один из темных переулков, соединяющих Большую Ордынку и Пятницкую. На Пятницкой всегда было много разных магазинов и магазинчиков, а теперь их стало еще больше – хотя часть из них и закрылась, зато появилось много частных лавочек.

И вот тут-то мне в первый раз почудилось, что за мной кто-то идет. Я шла очень быстро – я практически всегда так хожу – и мне вдруг захотелось оглянуться. Рядом со мной никого не было; сзади, на расстоянии метров пятидесяти, я увидела какие-то смутные фигуры – в переулке было совсем темно, как будто освещенная огнями цивилизация осталась где-то далеко. Кто это? Случайные прохожие? Или кто-то, кто целенаправленно меня преследует? Хулиганы, насильники, или, может быть, грабители? Я веду себя неосторожно: ведь сейчас не прежние времена, элегантно одетая женщина, одна, в темном переулке – это опасно. И я заторопилась, мои каблучки отбивали свои "цок-цок-цок" в темпе крещендо – быстрее, быстрее выйти на залитую светом Пятницкую. Я понимала, что бежать нельзя – это может спровоцировать нападающих, если это действительно нападающие – но, когда я выскочила из переулка, то почти бежала, и, задыхаясь, рванулась в первую попавшуюся открытую дверь. Это оказался продуктовый магазин, и в нем, на мое счастье, народ если не толпился, то, по крайней мере, присутствовал.

Я вообще-то не из пугливых и не слишком легко впадаю в панику. Что это на меня нашло? Вряд ли эти преследователи мне почудились – не сошла же я с ума! Хотя, может быть, на меня так повлияло это редкое в моей жизни событие – наличие денег в кошельке, и поэтому мне все время кажется, что их кто-то стремится у меня отобрать… Уж лучше побыстрее израсходовать их самой!

И я пошла по всем магазинам, магазинчикам, лавочкам и бутикам… Этот шоптур по Пятницкой значительно облегчил мои карманы. Главным моим приобретением оказалась английская теплая накидка из твида с аппликациями из кожи – последний писк моды! К ней я купила еще шляпку с умеренно широкими полями и в таком обновленном виде, со свернутым плащом в пакете, отправилась наконец домой.

В метро я уже успела позабыть про гипотетических преследователей, но когда я вышла на Юго-Западе, у меня снова появилось неприятное чувство, как будто кто-то следует за мной по пятам. Я не стала дожидаться автобуса, а пошла к себе по освещенной улице, стараясь все время держаться среди людей – прохожих было еще довольно много, и я шла в людском потоке почти до самого дома, непрестанно оглядываясь. Ничего и никого конкретного я не заметила, но тем не менее в тот момент, когда мне пришлось наконец свернуть в свой двор, я побежала. Мне оставалось пробежать метров сто по темной аллее вдоль моего дома, когда у меня за спиной послышался топот – или это разыгралось мое воображение? Тут я припустила из всех сил, влетела в подъезд, нажала на кнопку лифта – на мое счастье, он оказался внизу – и добралась до своего этажа, совершенно запыхавшись.

В моей квартире было тепло и уютно, и все происшедшее со мной по пути домой показалось мне каким-то дьявольским наваждением. Совершенно неудивительно, что кто-то с недобрыми намерениями шел за мною в одном из глухих переулков Замоскворечья – принимая в расчет то количество всяческого отребья, которое развелось в последнее время в Москве, это кажется даже вполне естественным. Но трудно поверить в то, чтобы кто-то незаметно брел за мной по Пятницкой, поджидал меня у освещенных витрин, среди людей, потом ехал за мною в метро, вышел вместе со мной на поверхность и преследовал меня по пятам, дожидаясь момента, когда я сверну в темный двор, где на меня можно легко напасть. Нет, это уже бред сивой кобылы! Просто глюки какие-то!

К черту все это! Лучше полюбоваться на себя в своем новом наряде! И, бросив свои сумки и пакеты на диван, я подошла к трюмо. Из глубины зеркала на меня глядела романтической внешности дама, как будто сошедшая со страниц готической мелодрамы – темная накидка, ниспадавшая мягкими складками, и черная шляпка придавали мне таинственный вид, даже взгляд у меня как будто изменился, в нем читалась не усталость, как это было на самом деле, а какая-то загадочная печаль. Я и сама себя почувствовала себя романтической героиней – как мало надо женщине, чтобы преобразиться! Я зажгла верхний свет – и таинственная незнакомка исчезла, уступив место элегантной и вполне современной женщине, но увы, безо всякой загадочности во взоре.Но недолго довелось мне любоваться собой, то при верхнем свете, то при настольной лампе – прозвенел дверной звонок, и сквозь глазок я увидала моего почти пропащего Петю. В руках у него был букет цветов. Поистине, у него сегодня тоже было романтическое настроение!

Однако как бы романтически не был настроен мужчина, он всегда помнит о желудке. Петя вошел и первым делом сообщил мне, что голоден, и вечер покатился дальше по давно знакомой накатанной колее: я на скорую руку приготовила ужин, он извлек из дипломата бутылку хорошего сухого вина, мы включили магнитофон и под тихую музыку наш ужин постепенно перешел в интимную вечеринку; очень скоро мы очутились в постели. Оказалось, нас обоих мучил голод не только желудочный – мы набросились друг на друга с такой жадностью, как будто не виделись вечность.

И все-таки что-то в наших с ним отношениях изменилось кардинально: мы наслаждались телами друг друга, но души наши не соприкасались. Этой ночью мы были просто любовниками, зато физическое наслаждение достигало наивысшего накала, и ощущения, которые я тогда испытала, были интенсивными как никогда; я почти потеряла сознание, взлетая куда-то в поднебесье, а потом уйдя в глубины мироздания – но там я была одна, без него. Когда я вынырнула обратно и снова очутилась в собственной постели, на смятых простынях, Петя уже спал.

Я уже засыпала, когда мне в голову вдруг пришла странная мысль: почему Петя пришел через пять минут после меня? Что это: просто совпадение или…? Или это его шаги я слышала за собой? Но эта мысль мелькнула и исчезла, и я погрузилась в глубокий сон – его так жаждало мое истомленное любовью тело.

* * *

Наутро мы встали очень рано, часов в семь – Петя куда-то торопился. Я накормила его завтраком и проводила, а потом снова улеглась и наслаждалась чтением, лежа в постели. Настроение у меня было абсолютно праздное, мне не хотелось ничем заниматься, было только одно-единственное желание: валяться весь день в постели и читать какие-нибудь легкие романы. Но дела есть дела: зазвенел телефон, и Юрий сообщил мне, что Аргамаковы вернулись вчера поздно вечером и ждут меня сегодня в час. Поэтому я заставила себя встать, лениво оделась, еще более лениво попила кофе, привела себя в порядок и вышла из дома. К моему глубочайшему изумлению, со скамейки возле подъезда, на которой обычно собираются посудачить старушки, мне навстречу поднялась знакомая фигура – это был Аркадий. На лице его было нетипичное для него выражение – очевидно, он волновался.

– Я давно уже тебя тут поджидаю, – сообщил он мне вместо приветствия.

Погода соответствовала моему настроению: от вчерашнего мокрого снега не осталось и следа, солнышко заметно пригревало, небо было ясным – если можно назвать ясным небо над дышащей всякими испарениями Москвой. Мне в своей новой накидке стало жарко, а Аркадий вряд ли мог замерзнуть в такой теплый день, даже если сидел тут больше часа. Так что это ожидание вряд ли могло сказаться на его здоровье.

– Очень приятно, но почему ты не позвонил? Я могла сегодня не выйти вообще.

– Если бы ты не появилась еще в течение часа, я бы набрался храбрости и позвонил тебе в дверь.

Набрался храбрости? Это действительно что-то новое. Он действительно волнуется – иначе он не преминул бы заметить мою обновку.

– Жаль все же, что ты не догадался мне позвонить – я сейчас спешу, у меня свидание.

– Разумеется, деловое?

– Увы…

Но он не поддержал моего игривого тона.

– Нам обязательно надо поговорить!

– Тогда тебе придется проводить меня до метро.

Он пошел рядом, заглядывая мне в глаза.

– Извини, что я тебе не позвонила, но я не знала, что Анна Сергеевна умерла – меня не было в Москве. Мне действительно очень жаль…

– Главное, что она не мучилась. Она прожила хорошую жизнь, и не такую уж короткую.

Человек умирает – и те, кто его знал, говорят вежливые, ничего не значащие фразы, делая вид, что скорбят. Но я практически не была знакома с Анной Сергеевной, а Аркадия она явно раздражала, несмотря на его игру в любящего племянника. К тому же, насколько я знала, он был единственным ее наследником, а вдова академика была женщиной не бедной даже по нынешним временам.

– Что ж, все мы там будем…

Мы помолчали для приличия, и наконец он задал мне тот вопрос, ради которого и пришел:

– Агнесса, ты выйдешь за меня замуж?

Мое тело еще помнило ласки Пети, а душа не остыла после столкновения с нравами "новых русских" в ресторане. Я ответила прежде, чем успела подумать:

– Нет!

Нет, я не смогу жить и спать с человеком, к которому не чувствую ни малейшего влечения и который все время будет думать о том, сколько он сегодня "недонажил".

Аркадий переменился в лице, и я поспешила смягчить резкость своего ответа:

– Аркаша, мы знаем друг друга столько лет, и мы с тобой такие хорошие друзья… Через некоторое время, может быть, что-нибудь изменится – и тогда, в другой раз…

– Другого раза не будет.

Он остановился, и я остановилась вместе с ним.

– Извини, Аркаша, я действительно опаздываю, я должна идти.

– Прощай! – голос его прозвучал драматически, он повернулся и зашагал от меня прочь.

Дурачок, надо же ему было выбрать для очередного предложения такой неподходящий момент! Вечером я бы вывернулась как-нибудь, и мой отказ прозвучал бы не так обидно. Ничего, ему не в первый раз – оклемается. Но, боюсь, в течение полугода я его не увижу.

Как раз именно в этом я оказалась не права.

6.

И с этого дня началась наша с Виолеттой эпопея – хождения по всевозможным врачам, ясновидящим, экстрасенсам, колдунам и магам.

Николай Ильич казался мне человеком, бесконечно влюбленным в свою жену. Ему было пятьдесят шесть лет; насколько я поняла, у него до Виолетты была семья. Встретив однажды Виолетту, он потерял голову, бросил все: дом, жену, с которой прожил много лет, двух детей – и нырнул в омут вниз головой.

А Виолетта действительно была как омут, в котором исчезало все: деньги, страсти, обычная человеческая жизнь. Но ее при этом нельзя было назвать жадной – нет, она была естественной во всех своих потребностях: она прекрасно понимала, какое она сокровище, и требовала для себя соответствующего обрамления. Я много узнала о ней за эти дни, проведенные с нею вместе. Иногда, под настроение, она охотно рассказывала о себе, но, бывало, резко обрывала разговор. У меня создалось впечатление, что замолкала она не потому, что боялась поведать мне слишком много, а из-за того, что не хотела копаться в каких-то своих болезненных воспоминаниях.

Иногда она меня просто поражала. Как-то раз мы с ней зашли в офис к Юрию – Аргамаков позвонил ей с утра домой и попросил что-то ему туда подвезти; на Ордынке царили суета и беспорядок – начальству в тот день предстояло важное совещание, и какие-то бумаги пришлось срочно переделывать. Но у Милочки вдруг разболелся зуб, и она отправилась к врачу, а Лена, секретарша Жени, вообще не пришла – она лежала дома с больным горлом и высокой температурой. За компьютером в приемной расположился Юрий, отчаянно чертыхаясь и пытаясь найти в Милочкиных файлах нужный ему документ. Тут же стоял Женя, озадаченно почесывая затылок. В кабинете у Юрия сидел Аргамаков с хмурым лицом; весь его вид: поджатые губы, взгляд исподлобья – свидетельствовал о неодобрении, с которым он относился к суматохе, устроенной его молодыми и неорганизованными компаньонами.

Я, как всегда, не смогла удержаться и отпустила язвительное замечание насчет сильных мужчин, которые никак не могут справиться с такой простой "женской" работой и, вздохнув, приготовилась сменить брата за секретарским столом. Но мне не пришлось этого делать: Виолетта подошла к Юрию, при виде нас поднявшегося на ноги, и, небрежным жестом подвинув его, уселась на его место. Пальцы ее, унизанные дорогими кольцами, так и замелькали, браслеты на тонких запястьях зазвенели в такт быстрым движениям; казалось, клавиатура в ее руках ожила. Это было очень необычное зрелище – богатая холеная женщина в распахнутом, чересчур элегантном для этой конторы пальто, под которым виднелось тонкое платье самого неделового вида, за компьютером, с серьезным видом углубившаяся в работу. Миле и не снилась та скорость, с которой работала Виолетта. Через полчаса все необходимые документы были подготовлены заново и напечатаны; в них не было ни единой ошибки, хотя, как мне показалось, она ни разу не проверила текст.

В этот день, когда мы с ней ушли, оставив наших мужчин все еще в состоянии легкого обалдения, я прекрасно поняла, каким образом Аргамаков, человек хладнокровный и опытный, мог влюбиться в нее по уши – она была не только до неприличия красива, но и обладала тем качеством, которое по-английски называется "efficienсу". Мне всегда было трудно передать смысл этого выражения на русском языке, для этого приходится использовать слишком много слов: компетентность, умелость, проворство – словом, она оказалась в высшей степени профессиональным референтом. Я сама считаю себя профессионалом и очень уважаю профессионалов, чем бы они не занимались, и после этого случая я стала относиться к Виолетте намного лучше.

К тому же она была несомненно умна и образована. Ей было уже двадцать шесть, хотя на вид можно было дать меньше; пьянка еще не успела отразиться на ее внешности. С утра с ней можно было говорить о чем угодно, от поэзии трубадуров (моя маленькая слабость) до особенностей конструкции двигателя роллс-ройса. Этот вопрос она как-то раз со знанием дела обсуждала с нашим ангелом-хранителем Витей, который по совместительству был еще и нашим шофером и водил ее опель; как я поняла, Витина любовь к автомобилям доходила чуть ли не до фанатизма, и он мечтал о карьере гонщика. Словом, с утра и всю первую половину дня она была если не милейшей женщиной, то, во всяком случае, человеком, с которым приятно и интересно общаться. Но примерно к обеденному времени на нее нападало какое-то беспокойство, глаза ее начинали лихорадочно блестеть и бегать, пальцы рук судорожно сжимались и разжимались. Если в этот момент ей не удавалось ускользнуть, то настроение у нее резко портилось, она становилась сварливой и раздражительной. Менялось и ее поведение: она переставала считаться с кем-либо, кроме себя самой, держала себя дерзко и вызывающе, и если с нами был Витя, то он не сводил с нее в это время глаз, пытаясь предотвратить какую-нибудь дурацкую выходку.

Но чаще всего Виолетте удавалось скрыться хоть на несколько минут, и она возвращалась сияющая и довольная собой и жизнью. Вначале алкоголь оказывал на нее стимулирующее действие: глаза сверкали, речь становилась быстрой и эмоциональной, она часто и громко смеялась. Это все еще было довольно терпимо, хотя справиться с ее капризами было непросто. Но обычно она на этом не успокаивалась и каким-то образом добавляла еще; как она умудрялась добывать и хранить спиртное – уму непостижимо. Насколько я знаю, Витя и сам Николай Ильич с утра осматривали всю квартиру на предмет спрятанных емкостей с чудодейственной жидкостью, но тем не менее она регулярно напивалась, как бы бдительно за ней не следили. Ей было достаточно нескольких рюмочек – и она уже собой не владела. Громким голосом она начинала рассказывать о своей жизни, выдавая такие подробности, которыми бы никто, тем более обладатель ее интеллекта, не стал бы делиться с другими в трезвом уме и здравой памяти.

Любимой темой ее откровений была импотенция мужа. Она об этом говорила столько, что я перестала уже ей верить – если о таких вещах говорят вслух и во всеуслышание, значит, это для чего-нибудь нужно. В данном случае половое бессилие Николая Ильича было оправданием как ее пьянства, так и ее поведения в пьяном виде. В таком состоянии она готова была вешаться на первых попавшихся мужчин; чаще всего первым попавшимся оказывался Витя, который утаскивал ее из-под носа у возможных претендентов на ее тело – души у нее в эти моменты как бы не существовало.

Отношения этих троих: мужа, жены и телохранителя – оставались для меня загадкой, над которой я не раз ломала себе голову. Я вообще обожаю разные интеллектуальные игры; но гораздо больше, чем решать какие-нибудь заумные кроссворды, мне нравится разгадывать тайны отношений между людьми. Это мое любимое времяпровождение. Мне доставляет огромное удовольствие незаметно, краем глаза, наблюдать за каким-нибудь человеком – просто наблюдать – и делать для себя выводы: кого он любит, кого ненавидит, кого боится. Но несмотря на все мои усилия, мне не удалось докопаться до сути взаимоотношений этих троих. Одно мне было ясно: Витя не просто охранник, он работал непосредственно на Аргамакова и был приставлен им к своей жене. Был ли он только телохранителем или, как и Кевин Кестнер в известном фильме, играл еще и другую, более важную роль? После того знаменательного эпизода в подмосковном пансионате я не раз встречала его в комнате хозяйки в самое неподходящее время. Какие обязанности он там выполнял? И если он действительно был ее любовником, то была ли это целиком ее инициатива – или сам Аргамаков скрепя сердце согласился на это, предпочитая меньшее зло? Это могло быть и так – если, конечно, он на самом деле страдал бессилием, как утверждала Виолетта. Тогда вся эта ситуация очень походила на завязку одного классического французского фильма с криминальным сюжетом. Там жена и любовник убивают мужа-импотента, а потом выясняется, что жена ни в чем не виновата, ее обожаемый муж сам привел к ней в постель этого молодого негодяя ради ее же здоровья и благополучия. Или нет, я что-то спутала, жена и любовник пытаются убить мужа-импотента, но у них ничего не получается, и муж вылечивается, но все равно погибает… Ах нет, это уже другой фильм, с Роми Шнайдер. В любом случае, это чревато трагедией – или я слишком много насмотрелась фильмов.

Наутро, проспавшись, Виолетта обычно опять выглядела свежей, как ясное солнышко, и с ней снова было приятно общаться, как с нормальным человеком. Казалось, она ничего не помнила о вчерашнем – или делала вид, что не помнит. Она снова бывала блестящей и обворожительной – и именно в эти светлые моменты она чаще всего рассказывала мне о себе, так что я могу теперь кое-что сообщить о ней моим читателям.

Эту информацию она мне выдавала, конечно, не просто так – ей было крайне любопытно узнать кое-что и обо мне, я явно ей представлялась натурой загадочной, которую она никак не могла классифицировать – а у нее в в трезвом состоянии мышление было четким и логическим, недаром она собиралась в свое время поступать на мехмат. Я была ей непонятна: не замужем и в то же время не произвожу впечатления несчастной, работаю в фирме брата – и вроде бы не работаю, да и брат ли он мне? Я преуспела в том, чтобы увертываться от разговоров обо мне самой – я их не люблю, но с ней даже мне было справиться сложно, и кое-что обо мне: о моем кратком замужестве, двух институтах, смерти папы, маме в Америке – она смогла выведать. Я же узнала о ней гораздо больше.

Семья Виолетты переехала в Горький вскоре после ее рождения; до сих пор ее родители с младшим братом, очень болезненным мальчиком, жили в паршивой квартире типа "хрущебы" на пятом этаже без лифта. Насколько я поняла, Аргамаков обещал как-то улучшить их жилищные условия, но ничего предпринимать в этом отношении не спешил – очевидно, считал, что таким образом, через близких, держит Виолетту в руках. Собственно говоря, Виолетта не была от рождения Виолеттой, родители назвали ее Валентиной, но уже девочкой она была хороша, как экзотический цветок, и кто-то из родственников прозвал ее Виолочкой; это имя прижилось и, получая паспорт, она официально переменила имя.

Семья ее жила очень небогато, хотя родители баловали Виолетту и изо всех сил старались получше одеть свою красавицу-дочь. Тем не менее она с детства поняла, что так, как они, она жить не хочет, и единственное, что ей может в этом помочь, – ее внешность. С раннего возраста она привыкла ухаживать за собой, понимая, что красота – ее самое главное достоинство. На что она рассчитывала? Трудно сказать. Профессия валютной проститутки тогда еще не была в моде, да и какие иностранцы могли быть в закрытом городе Горьком? О фотомоделях и конкурсах красоты в то время никто не слышал. Отрочество ее пришлось на годы застоя, когда у красивых женщин еще не было такого выбора профессий, как сейчас. Стать актрисой? Но только романтики считают, что смазливая мордочка и идеальная фигура могут заменить талант, а Виолетта четко себя оценивала и зря не обольщалась. К тому же жизнь актрисы – на сахар. Ей оставалась только одна профессия – жены. Собственно говоря, женою богатого человека она в конце концов и стала, но счастья, правда, это ей не принесло.

Но, прежде чем пуститься на поиски мужа, она решила получить образование. Данные у нее к тому были – в школе она училась блестяще. Но с мечтой о Москве и об университете пришлось проститься – когда ей уже исполнилось шестнадцать лет, в семье появился еще один ребенок. Родители ее к этому времени были далеко не молоды, и мальчик родился больным, у него оказался детский церебральный паралич. Мать посвятила себя уходу за сыном, и материальное положение семьи резко пошатнулось. Виолетта вынуждена была пойти работать и поступила в вечерний институт. Но уже наступила перестройка, открылись первые кооперативы, а вслед за ними – совместные предприятия; филиал одного из таких СП открылся и в закрытом городе Горьком, и ему нужен был секретарь-референт. Виолетта стала в родном городе одной из первых представительниц этой новой для нас профессии, и я охотно верю, что она идеально подходила для этой работы. Она быстро переходила из одного престижного офиса в другой, еще более престижный – до тех пор, пока три года назад не повстречалась с Аргамаковым.

Такова была внешняя кайма ее жизни; что же касается жизни ее души, то тут она была куда менее красноречива. Конечно, с детства в нее влюблялись мальчики, а потом – юноши и зрелые мужи, но как реагировала на них она сама? Была ли она неприступной красавицей с холодным умом и ледяным сердцем, снежной королевой, или ей были знакомы обычные женские страсти? Что у нее было до Аргамакова, которого она, конечно, никак не могла любить? Судя по всему, в ее жизни был какой-то тайный возлюбленный, но эта история окончилась чуть ли не трагически – во всяком случае, был аборт. Кто был героем ее романа, она так ни разу и не проговорилась. С ее ребенком от Аргамакова тоже все было не так ясно. Иногда Виолетта говорила, что не хотела этого ребенка и пыталась от него избавиться; иногда намеками она давала мне понять, что ребенка она ждала не от мужа и потому он был нежеланным. Во всяком случае, мальчик родился совсем слабеньким и умер на вторые сутки после появления на свет, а она с тех пор испытывала сильнейшее чувство вины – она была совершенно уверена, что если бы она не пыталась прервать беременность народными средствами и не желала бы нерожденному еще младенцу смерти, то он остался бы в живых. С тех пор она начала пить.

Меня удивляло, какая смесь здравых идей и нелепых верований царила в ее изящной головке. Рядом с железной логикой и трезвым расчетом соседствовала по-детски наивная вера в потусторонние силы, в колдунов и магов, в экстрасенсов и ясновидящих. Виолетта не была верующей в истинном смысле этого слова, хотя считала себя православной и иногда ходила в церковь – все ходят, теперь это стало модно. Нет, Бог для нее был или Боженькой раннего детства, – милостивым и добрым дедушкой, спасавшим ее от всяких неприятностей и опасности, – или Иеговой наивных древних людей из Ветхого Завета, грозным и беспощадным, когда он карал за грехи. Она обращалась мыслью к Богу именно в такие моменты, а в остальное время о нем и не вспоминала.

В тот первый день, когда мы в их с Аргамаковым квартире на набережной – огромной, холодной, заставленной какой-то неудобной и разностильной мебелью и потому безликой – намечали план действий, я поняла, как мне будет с ними сложно. Аргамаков упорно считал, что у его жены расстроены нервы, что это депрессия, вызванная смертью ребенка, и что она должна лечиться у тех специалистов, которые ее поймут и к которым она почувствует доверие – у врачей ли или у экстрасенсов, ему было все равно. Было забавно наблюдать, как этот могущественный банкир, которого его подчиненные считали единоличным диктатором, человек, распоряжающийся миллионами и миллиардами мановением руки, готов был плясать под дудочку своенравной и испорченной девчонки. Но я-то не согласна была выполнять любое ее желание, поэтому наш разговор оказался бурным. Аргамаков понял, что у меня тоже есть характер, и не слабее, чем у его жены, и то и дело вытирал носовым платком вспотевший лоб. Я наотрез отказалась водить Виолетту по гадалкам и знахаркам, предложив Николаю Ильичу нанять для этого вместо меня какую-нибудь бабку. Я произнесла это в запальчивости; Аргамаков насупился и явно обиделся, а я почувствовала, что подвожу брата. Положение спасла, как ни странно, сама Виолетта. Она громко расхохоталась, глядя на наши хмурые лица, и в смехе ее послышались визгливые истерические нотки; но не успела я насторожиться, как она утихомирилась и совершенно спокойным тоном заявила:

– С вами все ясно. Давайте поступим так, чтобы и овцы были целы, и Агнессину шкурку брат бы с нее не содрал, и волки сыты. Мы с Агнессой будем ходить через день – то к ее врачам, то к моим экстрасенсам. Идет?

И мы согласились – Аргамакову казалось, что чем больше денег он потратит на свою обожаемую и слишком молодую для него жену, тем лучше будет итог; было слишком очевидно, что в их отношениях все было негладко, даже если он и не страдал половым бессилием, как утверждала Виолетта. Я, конечно, сильно сомневалась в результатах такой "комбинированной терапии", и мне все время приходилось напоминать себе, что кто платит, тот и заказывает музыку.

Наш первый визит пришелся на ясновидящую Лолу Клименко, которую очень рекомендовала Виолетте одна ее приятельница из Горького. "Академик народной медицины, доктор белой магии и член Ассоциации колдунов России", как она себя рекомендовала, принимала в обычной московской квартире на окраине города. Как выяснилось, чтобы попасть к ней на прием, нужно было предварительно записаться, но нас она приняла на следующий день после того, как ей позвонил сам Аргамаков – деньги производят впечатление и на колдунов.

Квартира ее поразила меня убогостью обстановки, ассистентка – своей женской убогостью, а сама Лола – убожеством своих представлений и возможностей. Внешне она, полненькая, кругленькая и чересчур ярко расцвеченная, напоминала продавщицу из старой закалки (потом я узнала, что в прежней жизни она была парикмахершей). Тем не менее она на нас произвела впечатление: достаточно сказать, что мы вышли от нее, трясясь от хохота. Практически во всем, что она выдавала Виолетте за свои откровения, она умудрилась попасть пальцем в небо. Так, она утверждала, что порчу на Виолетту наслала первая жена ее мужа, которая желает ей смерти, в то время как это был, может быть, единственный человек из Аргамаковского окружения, который действительно выиграл от их брака – и она не только не держала на Виолетту зла, но и всячески ей помогала. Когда я попыталась что-то вякнуть, Лола накинулась на меня, вопя, что я "нехристь" и моя "тяжелая аура" мешает ей работать с Виолеттой. Правда, Виолетта не приняла это ее утверждение близко к сердцу.

Уже в машине, успокоившись, мы делились друг с другом впечатлениями.

– Лола знает имя твоей предшественницы, – сказала я, – значит, какая-то информация у нее была.

– Это значит, что информацию ей передали недостоверную, – возразила Виолетта. – Зато мы теперь знаем, какого вида бывают порчи, – и она снова расхохоталась, а я насторожилась, уловив в ее смехе визгливые истерические нотки.

Тем не менее я ее поддержала:

– Подумать только, как это космические силы так ошиблись!

– А зарабатывает она неплохо, – тут Виолетта посмотрела на часы. – Мы пробыли у нее около 40 минут, из них непосредственно общались минут 20. 50 баксов за двадцать минут… ну, за полчаса. Когда я работала референтом, то получала немало, но такие деньги мне и не снились!

Я была очень рада, что Виолетта проявила здравомыслие и оказалась далеко не такой легковерной, как я опасалась. Возможно, эта блажь с экстрасенсами у нее пройдет и мне удастся вытащить ее к хорошему врачу. Всякое бывает – может быть, ее действительно вылечат?

Тут она нагнулась и прошептала мне прямо на ухо:

– Но в одном она была права – есть человек, который желает мне зла – Аргамаков! Это ему я нужна мертвой!

Я посмотрела на нее. Даже в полумраке салона видно было, каким фанатичным блеском сверкают ее глаза. Поистине, живи и ничему не удивляйся.

7.

Ночью меня разбудил телефонный звонок. Продрав глаза, я посмотрела на часы – было два часа ночи. Я подняла трубку, но она молчала. Я грохнула ее обратно на рычаг; телефон тут же зазвонил снова. На этот раз молчала я, выслушивая грязные оскорбления, произнесенные грубым мужским голосом. Не стоит и упоминать, что этот голос был мне незнаком – среди тех, с кем я обычно общаюсь, нет мужчин, которые могут говорить женщине такие гадости. Я отключила телефон, но еще долго не могла заснуть, а когда наконец задремала, то мне снились какие-то кошмары. Собственно говоря, это не были кошмары в прямом смысле этого слова, просто я видела во сне ясновидящую Лолу, говорившую грубым мужским голосом и выкрикивавшую нецензурные слова в адрес мой и моей ауры. После этого все утро я пребывала в дурном настроении, что бывает со мной очень редко.

На это утро у нас с Виолеттой был запланирован визит к гинекологу; по женской части у нее оказалось все в порядке. После обеда нас ждал мой старый приятель Рафаил Израилевич, психотерапевт и нарколог, мужчина лет 40 с очень приятным, располагающим лицом и глазами чуть навыкате, в которых при разговоре с больным всегда отражалось сочувствие – словом, типичный семейный доктор, все понимающий и успокаивающий одним своим видом. Я с ним познакомилась, еще когда работала в Институте экстремальной психологии. У него не было никаких титулов и званий, но почему-то руководство нашего института, даже закоренелые антисемиты, знакомые со всеми светилами советской медицины, в тяжелых случаях обращались только к нему.

Он был принципиальный бессребреник и, в отличие от большинства знакомых мне медиков, все еще вел бесплатный прием, принимая неимущих так, как будто они были миллионерами, и затрачивая на них много времени; на своих обожаемых троих дочек он зарабатывал деньги частной практикой по вечерам и выходным. Я договорилась, что мы с Виолеттой приедем к нему на консультацию в кабинет, расположенный в обычной районной поликлинике, но обстоятельства сложились так, что мне не удалось в тот раз поехать с ней, и ее сопровождал только муж. Если бы знать заранее, что из этого выйдет, я бы плюнула на все дела и поехала с ними.

Обстоятельствами, которые не позволили мне поехать с Виолеттой к врачу, были переговоры с потенциальными инвесторами, сложные и абсолютно бесплодные. Но после утомительного дня вечером меня ждало еще одно испытание. Юра предложил доставить меня домой на машине, но я по легкомыслию не согласилась – служебный автомобиль был нужен ему самому, а вводить его в лишние расходы мне не хотелось. В конце концов, это не поклонник, а всего лишь брат.

Напевая и позабыв обо всех неприятностях, я вышла из метро и, все еще посмеиваясь, пошла домой. К этому моменту я начисто вычеркнула из памяти эпизод с таинственными преследователями и храбро направилась к скверику. Но когда я уже была готова покинуть освещенный проулок и свернуть в темноту, что-то заставило меня обернуться. За собой метрах в тридцати я увидела два мужских силуэта. Я снова вернулась на тротуар и ускорила шаг. Наверное, это несерьезно, думала я, но чем черт не шутит? А если это настоящее преследование, а не плод моего воображения? Я снова оглянулась, но увидела далеко позади себя только одинокую женскую фигуру. Успокоившись, я продолжала свой путь, стараясь не выходить из полосы света.

Они подстерегали меня на повороте к моему дому. Когда я вступила на вымощенную бетонными плитами дорожку, из темноты вдруг вышли двое – типичные качки из фильмов про нашу мафию. Свет от фонаря бросал на них слабый отблеск, и поэтому у меня осталось от них очень смутное впечатление. Один, стриженый ежиком и с невыразительным лицом, на котором выделялся кривоватый нос – явно когда-то сломанный – был в кожаной куртке и темных штанах-бананах, какие были в моде несколько лет назад; он перегородил мне дорогу. Второй, более высокий, стоял сбоку, в тени, и лица его я не видела. Я не стала ждать, что они собираются делать дальше. Еще тогда, когда я увидела их далеко позади себя, я перевесила сумочку на левое плечо и прижала ее локтем к телу, а правую руку опустила в карман пальто – на всякий случай. Теперь я с диким визгом вытащила эту руку с баллончиком и направила струю газа CS прямо в физиономию стоявшему у меня на пути крепышу; от неожиданности он отстранился, а я, не дожидаясь, пока он закашляется, метнулась в сторону и, изогнувшись, пнула ногой второго. Я целилась каблуком ему в пах, но, очевидно, промахнулась, потому что он не согнулся. Нападавшие не ожидали такой реакции и на мгновение растерялись; этого было достаточно для того, чтобы я прорвалась между ними и с громкими воплями "Караул! Пожар!" помчалась вдоль своей шестнадцатиэтажки, проклиная про себя тех, кто не удосуживается менять перегоревшие лампочки у подъездов.

Я даже не знаю, гнались ли за мной эти доморощенные мафиози; я не слышала за спиной ни топота, ни кашля, ни возгласов – я не слышала ничего и никого, кроме себя. Скорее всего, они испугались моих диких криков и отступили. Тем более, что нервно-паралитический газ не мог не подействовать, и по крайней мере один из нападавших должен был на некоторое время выйти из строя.

Когда я добежала до своего подъезда, навстречу мне выступила какая-то высокая фигура; это оказалась перепуганная Агнесса Владимировна, которая спустилась вниз за почтой и тут услышала мои вопли. Храбрая старушка выскочила на улицу в чем была – то есть в домашнем байковом халате. Я обняла ее и, ничего не объясняя, потащила ее обратно и вскочила вместе с ней в лифт, который, по счастью, оказался на первом этаже. Только приехав к себе на седьмой, я отдышалась настолько, чтобы объяснить ей, что на меня напали. Моя тезка, казалось, переживала больше, чем я; она возмущалась и собиралась позвонить в милицию – мне с трудом удалось ее от этого отговорить. Но она настояла на том, чтобы я зашла к ней и выпила рюмочку ее фирменной домашней наливки в качестве успокоительного. Правда, успокаивать пришлось больше ее – даже ее муж, лысенький старичок на голову ее ниже, оторвался от телевизора, чтобы мне в этом помочь. Несмотря на мое взбудораженное состояние, я успела подметить, что он сердится на меня – за то, что я расстроила его обожаемую жену. Поистине, вот уж не знаешь, где найдешь святую супружескую любовь!

Я, конечно, не призналась, что меня преследовали. Агнесса Владимировна осталась в убеждении, что это были либо грабители, либо просто хулиганы, но не насильники (сексуальные маньяки, считала она, действуют по одиночке).

Когда я наконец добралась до своей квартиры, то почувствовала, что одной рюмки настойки мне мало. Я достала из бара бутылку коньяка, налила себе не стопку – нет, целый фужер и выпила его одним махом. Потом я поставила чайник и закурила, размышляя.

Страха я не чувствовала. Я была очень рада, что действовала в этой ситуации автоматически – недаром я так долго отрабатывала это действие с баллончиком, совсем не такое простое, как кажется в спокойном состоянии. Мой ужасающий визг – наверное, я издаю ультразвук, настолько этот вопль режет уши мне самой – сбил парней с толку. Да, с данной ситуацией я справилась. Но ведь сегодняшнее происшествие – лишь часть чего-то гораздо более сложного и запутанного. Я оказалась замешанной в какую-то странную, мне самой непонятную историю. Меня преследуют, за мной гоняются. Те же это люди, что шли за мной несколько дней назад, или другие? Кто звонил мне сегодня ночью? Кто стоит за всем этим? У меня, очевидно, есть враги. Кто они?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.