Муса Джафар
Последний человек на Земле

Ночной стрелок

Первой на очевидные изменения в его внешности обратила внимание жена.

Войдя на кухню, она вдруг споткнулась о собственные ноги и выдохнула, схватившись за сердце:

– Господи, ты что, заболел, что ли?

– А что? – буркнул он, не поднимая головы от яичницы с колбасой, привычного завтрака перед походом на работу. Челюсти его при этом двигались равномерно и мощно, как жернова мельницы, рука со стаканом теплого сладкого чая совершала выверенные годами движения.

Что было необычно, так это мертвенная бледность, покрывавшая все лицо и шею в пупырышках. Ей сразу почему-то вспомнилась лежалая куриная тушка в витрине продмага. Схожесть нарушали только глаза в синюшных провалах глазниц.

– Да нет, так, – пробормотала она, и, скомкав в руках несвежее кухонное полотенце, сгинула от греха подальше в спальню.

На самом деле, чувствовал он себя прекрасно. Лучше, чем когда-либо. Но кому об этом рассказывать? И зачем? Только не этой лохматой тетке в дырявом халате.

В тесной темной прихожей, пока он натягивал каменное пальто, мимо него промелькнула тень сына, но он его и не заметил.

Вот уже три дня он находился во власти новых вкусных ощущений, и потому мимо него мог пройти хоть сам папа римский – эффект был бы тот же.

Холодный, загаженный донельзя блок, разбитые ступени, выкрученная лампочка, вечно небритая рожа соседа, заезженное радио в раздавленном временем автомобиле, пробки, гудение коллег по работе, перекур, перекус, боль в желудке, недовольная рожа начальника, пара купюр в кармане до следующей получки, новости, трещотка ТикТока в телефоне, дорога обратно, пробки, орущие подростки на углу перед домом, разбитая бутылка у подъезда, окурки и шелуха, запах мочи, впитавшейся в стены, перекур, перекус и… Вот он!

Наконец.

Долгожданный сон. Он выключается, как младенец с выражением нетерпеливого ожидания на лице.

Никогда еще не ложился он так рано.

Никогда еще не спал он так крепко.

А теперь…

Весь день проплывал тошнотворным сериалом перед отключенным сознанием, проматывался медленно, как остаток месяца до получки и, наконец, отмучился, загромыхал мусоровозами, знаменуя начало сна.

Жизнь его, настоящая жизнь, начиналась во сне. Уже третью ночь подряд.

Один длинный сон, разбитый на серии. Сон, в котором он жил по-настоящему.

– Рядовой, к бою готовсь!

Рык сержанта прямо под ухом. Аж мурашки по телу. И дикий восторг.

Он взлетает, как пружина, на ходу поправляя гимнастерку, ремень, автомат.

Он здесь не один. Вокруг него стоят такие же, как он, боевые товарищи. Закаленные, пропахшие порохом и пóтом вояки. Он чувствует чье-то тесно прижавшееся плечо.

Он – как все, и все – как он. Одна стая, одна группа.

Адреналин пульсирует в венах, одурманивая мозг, руки сжимаются на магазине, палец поглаживает спусковой крючок.

Он готов, он чует запах крови. Ночь ждет его, она обещает много нового, неизведанного. Он готов завыть от нетерпения, скулы так и сводит.

– Поступила команда зачистить периметр! Враг засел в жилых домах и может скрываться в любой квартире. Заходим в каждый блок поочередно, делимся на группы по три человека на этаж. Выступаем по моей команде.

Когда он провалился в этот сон в первую ночь, ему было страшно и непривычно.

Все было слишком реально.

Все, что он до сих пор видел только по телевизору, в интернете.

Он никогда не служил из-за плоскостопия, близорукости, да еще много чего, что нашли у него врачи.

Говоря по правде, он вообще мало на что был годен.

Но что-то где-то во вселенной переключилось, и он оказался здесь, на передовой. Нужный своей стране, нужный своему отделению.

Они рассчитывают на него. И он не подведет.

А самое главное – ему это нравится.

Выстрел, удар в плечо, убойная сила, заключенная в удобном гладком куске металла, что он держал в руках, и эти лица. Лица врага, которые он ненавидел. Одни источали страх, унижение, трусость. Другие пытались изображать героев.

Всех ждал один конец. Все превращались в дымящийся кусок мяса.

И это делал он.

А еще у него был нож, и пистолет, и гранаты на поясе.

Но главное, у него были руки – большие, тяжелые, покрытые шрамами и запекшейся кровью.

И эти руки делали всю ту работу, ради которой он и ложился спать пораньше.

Удар ногой в тяжелом ботинке. Хлипкая дверь влетает внутрь.

Какой-то дохляк в майке и очках машет руками, пытается что-то сказать, испуганно пятясь вглубь квартиры.

Короткая очередь в живот. Так они дольше мучаются.

Дохляк затихает, хватая ртом воздух. Опускается, привалившись к стене.

За спиной – грохот каблуков по лестнице вверх, звуки выстрелов, крики.

Вместе мы – сила!

Ночь началась, и она будет долгой.

В комнате кто-то лежит на протертом низком диване. Делает неосторожное движение.

В углу испускает стон телевизор.

Опасность!

Он вылетает в коридор, дергает чеку, замах – граната летит внутрь и дробно катится по полу.

Взрыв сотрясает старый дом, из открытой двери вылетают куски мебели, труха и что-то теплое и мокрое.

Он ощущает знакомый вкус на губах.

Голова кружится от переизбытка энергии. Дрожь в коленях.

Вперед, только вперед!

Машинально подбирает золотую зажигалку из пепельницы в прихожей.

Трофей!

Ноги делают огромные прыжки, пропуская по три-четыре ступени.

Ничего не упустить, никого не пропустить.

Зачистить периметр.

Освободить здание.

Чуть не пропускает открытую дверь, в пустой раме которой кто-то елозит по полу, извивается, стонет.

Он видит черные сапоги и чей-то мясистый, ритмично подпрыгивающий зад цвета хаки. Под ним голые в синяках ноги, худые бледные локти, растрепанные волосы.

Смех товарищей.

Пот струится по шее, острая игла проникает в промежность.

Минуту спустя он наваливается на это мягкое мычащее тело.

Да, да, так тебе, так!

Рвется материя.

Резкая боль в щеке, в которую вцепились зубы. Он вскрикивает от неожиданности. Гогот над его головой.

Враг! Хитрый, коварный враг!

Он хватает это что-то извивающееся, царапающее, бросает с разворота в закрытое окно, что мгновенно взрывается осколками. Сила удара такая, что от старой рамы брызжут щепы. Окровавленное нечто вылетает в окно.

Это впервые. Новые ощущения. Новое приключение.

Вытирает лицо, бежит дальше, застегивая штаны.

Ночь зовет!

Встать до рассвета, ноги в шлепанцы, зеркало в холодной ванной. Глаза провалились еще глубже. Кожа словно высохла, истончилась. Ничего, умоется, пройдет.

Яичница с колбасой, розовой, в капельках жира.

Утро в пробках.

Морды за окном автомобиля. Мерзкие, унылые морды. Лошадиные, коровьи, овечьи. Зоопарк с травоядными. Жаль, это не во сне.

Гудение коллег по работе.

Блеяние, ржание, скулеж. Кулаки сжимаются в карманах брюк.

Пробки на пути домой, светофоры, красные огни, куда не кинь.

Моча в подъезде. Жена, ужин.

Сон.

Щенячий восторг. Ноги пружинят. Кажется, что может пробежать во всей амуниции километров пять, не меньше. Хочется петь во все горло. Товарищи тут же. Бьют по плечу, подбадривают. Фляга спирта, переданная из рук в руки, зажигает веселье. Зажигает на самом деле. В голову приходит отличная идея – очередной дом, полный врагов, обложен кострами. Быстрая вспышка сигнального пистолета, и вот уже ночи нет, а только дружный рев и бешеная гонка огня по этажам.

Вот потеха! Горящие чучела выпрыгивают из окон, разлетаясь прямо перед ними с тяжелым чавканием.

А потом можно или добить это что-то дрожащее, потерявшее форму, или посмотреть, сколько протянет.

Он просыпается нехотя, заранее ненавидя всех – эту вынужденную повинность, семью, работу, вечную вонь из давно не ремонтированного клозета, отвисшие обои, продавленный стул. Мерзкая жаба, в которую превратилась его жена, опутала, скрутила, отняла молодость, жизнь. Обманула его, затянула в свое болото.

Кулаки, смазанные колбасным жиром, наливались злостью на потрескавшейся клеенке стола.

Он им покажет, дай только повод.

Сосед в подъезде шуганулся, как от привидения.

Коллеги на работе старались обходить его стороной.

Твари, твари. Безмозглые, никчемные, пустоголовые.

Всех бы вас в расход.

Вечер завис толстой каплей на сером небе и упал в долгожданное озеро сна.

Новое задание. Надо окружить деревню, взять под контроль.

Деревенская еда и девушки.

Хорошая выдалась ночь.

Вперед! Чего ждать?

В окошке теплится свет. Там кто-то есть.

Подкрадывается к двери, привычным движением срывает ее с петель.

В лицо бросается жар натопленного помещения.

За столом двое в военной форме.

Гром выстрела, что-то ударяет по глазам.

Мрак.

Тяжелый был сон, невмоготу вставать.

– Что стоишь над душой, – это он жене, – Если есть что сказать, говори, или проваливай. Не видишь, на работу опаздываю!

Она стояла там же, прилипнув к полу. Сердце в комок, глаза из орбит.

Она стояла  и смотрела.

За столом сидел труп в темных гниющих пятнах и методично засовывал в черный провал глотки яичницу с колбасой.

Розовой, в капельках жира.

Одинокий велосипедист

Выше, ниже, выше, ниже.

Фонари уже погасли. Дорога появляется из ниоткуда и исчезает за спиной, отброшенная колесами велосипеда.

Свет не нужен. Он знает маршрут наизусть.

Вдох, выдох, вдох, выдох. Сонливость отпускает мышцы. Кровь делает один круг за другим. Вместе с колесами. Вместе с дорогой под ними. Быстрее, еще быстрее. Легкие исправно накачивают ее кислородом.

Сердце отбивает четыре такта.

Пленка росы подсыхает, улетучивается вслед за ночью. За морем уже проснулось и потянулось вверх солнце.

Крейсером надвигается голый утес. Это визитная карточка горы, на которую он поднимается.

Колеса едва касаются остывшего асфальта. Велосипед проносится серой тенью от одной мачты освещения к другой.

Выше, ниже, выше, ниже. Подъем уже начался, но он еще его не почувствовал. Инерция успеет забросить его выше, когда начнется реальный поединок с этой громадиной.

У горы две стороны, два лица. Одно – мертвое, обращенное к магистрали, откуда он появился. Ничего, кроме обломков скал красного и рыжего цвета. На этой стороне прячется ночь.

За другой стороной – море, отражающее раздувающееся солнце. На том склоне за отвесную стену цепляются редкие деревья и кустарник.

Дорога, прижатая колесами, проматывается по кругу лентой магнитофона. Между катушек того, что было и того, что будет. Большой круг, малый, ты сам – лишь части огромной машины. Колеса крутятся вокруг тебя и ты находишься внутри колеса. Ты – неотделимая часть этого движения, замкнутый в герметичном мире. Круги по серпантину. Притяжение к горе. Скорость притяжения и отталкивания. Идеальный баланс. Понятный маршрут. Предсказуемые ощущения. Маятник, всегда возвращающийся к исходной точке. Четыре такта. Никаких случайностей. Никаких происшествий.

Выше, ниже, выше, ниже. Вдох и выдох работают, как часы. Он безупречен, как выверенный инструмент. Он поднимается выше. Без остановок, без промедления, по спирали, упирающейся в вершину.

Дорога нехотя раскрывается перед ним. Сначала по темной стороне. Через пару километров, над пропастью она начнет заходить за край, показывая загорающееся море у подножья. А на вершине его ждет жаркий ад. Пекло предполуденного солнца.

Дорога не обманывает. Она – такая же, как и вчера. Как и месяц назад. Она его знает.

Ты всегда жил именно так. Четыре этажа. Двенадцать ступенек в пролетах. Шестьдесят четыре клетки на поле. Восемь часов на сон. Десять лет на учебу. Пятерки в зачетной книжке. Два года на получение степени. Четкое, выверенное движение. Понятное завтра. Уверенный мир вокруг.

Выше, ниже, выше, ниже. Вдох, выдох, вдох, выдох. Протектор колеса делает полный оборот, еще один, еще один. Пятнышко масла на передней покрышке совершает бесконечный танец, пытаясь убежать от притягивающего его круга. Резина оставляет отпечаток в пыли, на крупных морщинах дороги, пытается запечатлеть свой образ за долю секунды.

Выше, ниже, выше, ниже. Вдох, выдох, вдох, выдох. Мир сосредоточен в рамках монотонного кино, проносящегося перед глазами – руль, переключение скоростей, бесконечная суета колеса, серая лента дороги на фоне прямоугольного неба. Колени поднимаются и опускаются, как заведенные.

Она создала новые точки притяжения. Твоя траектория изменилась. Это было непривычно, незнакомо. Но ты уже не хотел, как раньше. Сердце билось не в такт, когда она забиралась на каблуках на перила моторной лодки. Ветер дул ей в лицо и она была самой красивой в мире. Она знала, что ты смотришь. Смотришь на нее, а не себе под ноги. Ее лицо светилось в темноте, на подушке, а твое дыхание остановилось, когда она сказала самые главные слова. И ты делал шаг, а за ним еще и еще. Ты позволил себе ощущение невесомости. Она была рядом. Ты мог творить. Ты не был скучным. Ты был другим.

Выше, ниже, выше, ниже. Вдох, выдох, вдох, выдох. Мышцы поршнями давят на педали. Первая встреча с солнцем состоялась. Оно висит там, где и должно быть. Дальше – короткая тень и снова мимолетное свидание. Ночь и утро. Маятник в действии.

Гора задирает свой подол все выше. Движение замедляется, а впереди еще тысячи капель пота, помноженных на сотни вздохов и мельканий колеса. До финиша  еще далеко, не стоит и думать. Слишком рано.

Ее не стало в один день, в один миг. Под ногой разверзлась пропасть. Ты впервые упал. Обещание тверди и надежности не сбылось. Ты оторвался от спасательного фала и улетал все дальше в черное никуда. Ты не мог найти знакомых точек притяжения. Они были слишком далеки и ты давно потерял в них веру. Должно быть, они тоже потеряли веру в тебя. Правила изменились. От старых ты отказался, а новые не имели значения без нее.

Он нажимает на педали сильнее, еще сильнее. Вымещает свою злость и нетерпение.

Быстрее, быстрее. Выше, ниже, вдох, выдох. Сил не жалко, пусть сгорают все, без остатка.

Жми сильнее, пусть будет больно. Сделай так, чтобы мышцы рвались, чтобы спину сжимало в тисках, и чтобы руки дрожали и не могли отпустить руль, прилипший плавленой резиной к ладоням.

Пот ручейками стекает между бровей, прокладывая дорогу по бокам носа, задерживаясь над щетиной, окружающей линию рта.

Велосипед стонет и дрожит. Зубцы впиваются в цепь мертвой хваткой и тут же выплевывают, чтобы схватить новый кусок.

Выше, ниже, вдох, выдох. Он чувствует каждый сантиметр, прогоняет его через себя, веретеном проводя через позвонки, забирая и отдавая обратно. Постепенно появляется усталость. Но это пока лишь намек, слабая просьба повернуть назад. Настоящая усталость еще впереди.

Долгая минута до дорожного знака. Дальше дорога перестает с ним заигрывать и круто сворачивает на светлую сторону. Здесь нужно больше усилий, чтобы держать руль на осыпающейся гальке, в которую неизбежно соскальзывает заднее колесо.

Ты летел в никуда слишком долго. Потерял счет времени. У пропасти нет точного измерения. Ты был никем в бесконечном ничто. В памяти было лишь начало падения –тот момент, когда ее не стало. Когда она отключила в тебе все родное и близкое.

Солнце встречает его жаркой волной и отсутствием воздуха. Здесь нечем дышать. Гора дрожит под ним. Он должен перестроить дыхание. Держи ритм. Четыре такта. Дави на колеса.

Впереди – длинный подъем. Теперь от солнца не скрыться до самого конца. Дорога лениво пытается сбросить его со своей покатой спины. Он вжимается в нее со всей силой, чудовищно медленно, почти незаметно продвигаясь дальше.

Выше, ниже, выше, ниже. Твои ноги подобны стальному приводу. Они работают отдельно от тебя. Они поднимут тебя на самую вершину. Ты должен только дышать.

Держи ритм. Четыре такта.

Выше, ниже, вдох, выдох. Десять тысяч оборотов, двадцать, тридцать. Он может больше. Столько, сколько потребуется. Расчет с дорогой прост. Ты получаешь ровно столько, сколько отдаешь. Каждый день. Вчера, неделю назад. Боль, усталость, крепкий сон. А утром – велосипед и дорога.

Велосипед и дорога.

Вдох, выдох, выдох, выдох. Колесо перед глазами, пыльное крыло, руль врезается в ладони, кровь стучит барабаном в груди. Дорога делает еще один поворот. За ним еще один и он увидит вершину.

Карты открыты, он движется наперегонки с солнцем.

Скорость падает, усилия растут, отдача минимальна, – каждый изгиб, впадина, углубление отнимают силы. Притяжение обволакивает невидимой сетью, добавляя обратной тяги к каждому рывку. Солнце выжигает из него пар.

Ты был в невесомости слишком долго. Ты не нашел ее и почти потерял себя.

Фотография на трюмо и отражение в зеркале подсказали разницу, несоответствие. Ты уже не был тем человеком, что улыбался рядом с ней. Человека в зеркале было не узнать. Разве этого человека она полюбила? Разве она могла так ошибаться? Может быть, ей стоило быть с другим и для нее все было бы иначе? Может быть, она еще была бы жива? Пусть не с тобой, пусть в другом измерении, в параллельном мире, с тем человеком, что проходит мимо твоих окон прямо сейчас. Но жива. Значит, ты подвел ее тогда и подводишь сейчас. Разве ты имеешь на это право?

Вдох, выдох, вдох, выдох. Колесо, дорога. Колесо, дорога.

Озноб пробегает по телу. Солнце жжет, но ему все равно холодно.

Неосторожный поворот головы. Солнце мгновенно вонзает острые ногти в глаза, слезы застилают обзор. Он сжимает рукой затекшую шею, чтобы сразу перехватить рвущийся на волю руль. Пользуясь моментом, слюна попадает в гортань, перекрывая дыхание, лишая кислорода, вызывая мучительные спазмы кашля. В ответ он выжимает из поршней ног дополнительное усилие там, где, кажется, сделать что-либо уже невозможно. Он здесь главный и ему решать, как все будет.

Он бросает вперед вязнущий на липком горячем асфальте велосипед, отхватывая еще несколько метров. Еще кусок, а потом еще. Он вдруг ясно представляет, как под ногой ломается педаль и он с грудой обломков катится вниз на несколько долгих пыльных километров.

Жми на педали.

Сильнее.

Последний, самый длинный кусок трассы. Солнце бьет прицельно и жестко.

Там, у обрыва дорога сворачивает вправо и уходит вниз, словно не решаясь двинуться выше.

Это – его цель.

Долгий, бесконечный поиск себя. Точки нового отсчета. В том, что осталось. Десять шагов до двери. Четыре этажа. Двенадцать ступенек в пролетах. Четыре такта. Вдох, выдох. Километры дорог. День первый. День второй…

Последние метры закончились внезапно. Он их даже не заметил. Цель была достигнута и сразу перестала быть целью.

Только крупный песок под ногами, и несуразное нагромождение скал до самой воды.

Велосипед застыл, упершись в него усталым корпусом. Панорама разворачивалась сразу во все стороны, а в воздухе висели птицы, настраивая крылья на попутный ветер.

За спиной потянулись одна за другой,  машины, точно разбуженные металлические жуки. Воздух наполнился пылью и выхлопами.

Мокрая майка жарко липла к спине.

Внизу солнце дробилось осколками в волнах прибоя. Море вдруг показалось таким близким, таким желанным. Стоило сделать только один шаг. Позволить прохладной воде принять его. Успокоить.

Беспокойное солнце опять ужалило прямо в глаза. Оно отражалось не от воды, а от россыпи стекла прямо у его ног.

Он смотрел и не видел. Четыре такта. Ровное дыхание. Близость моря.

Он занес ногу. Он почти сделал этот шаг.

Несоответствие остановило его.

Осколки стекла. Примятый кустарник.

Мир пришел в движение. Дорога гудела, выпроваживая задержавшегося гостя.

Солнце поднималось стремительно, исчерпав лимит ожидания на прощание с одиноким велосипедистом.

Но он уже спускался вниз, цепляясь за крохотные выступы, за чахлые обрывки кустов, загоняя острые песчинки под ногти.

Руки стерты в кровь, кроссовки скользят по гладким и бесполезным выемкам.

Он спускался бесконечно долго, казалось, весь день, а на деле – всего полчаса. Натруженные мышцы кричали от боли. Когда бедро сводила судорога, он со злости молотил его кулаком, стараясь запустить, как заглохший мотор.

Цель уже была видна – разбитая, исковерканная машина, потерявшая любое сходство с шикарной игрушкой, сделанной специально для отлакированных дорог. Гора бережно держала покореженный остов своими каменными когтями.

Она была там, внутри, словно фарфоровая кукла в коробке, зажатая скомканными внутренностями автомобиля.

А потом он увидел ее глаза.

Живые глаза.

И еще, она схватила его за руку.

Крепко.

Таракан

Во мраке ночи бесконечной

Сверкают звезды там и тут

Жизнь просыпается беспечно

Там, где ее совсем не ждут…

Таракан, как и полагается представителю его рода и племени, жил на кухне, в дальнем укромном углу, за печью – там, как известно, и теплее, и безопаснее, да и съестное перепадает регулярно. Печь была большой и старой, как, собственно, и дом, в котором эта печь стояла. Добросовестно выполняя свою непосредственную функцию для владельцев дома, она, в то же время, служила надежным укрытием для таракана. Такое положение вещей позволяло таракану и людям жить в неких параллельных мирах, совершенно не подозревая о существовании друг друга.

Встреча этих миров всякий раз, по весьма прихотливому стечению обстоятельств откладывалась, и ни одна из сторон даже не догадывалась, как порою близко они подходили к этому судьбоносному открытию.

И, так как во вселенную таракана никто не заглядывал, уборкой его не баловал, а еда периодически образовывала аппетитные скопления то тут, то там, данное положение вещей принималось им, как данность, некое обязательство, которое взяла на себя его комфортная, заросшая пылью и мелким сором вселенная.

Вряд ли таракан помнил, как и когда он очутился в этом краю молока и меда. И уж он точно не понимал, что его мегавселенная – это всего лишь угол на чьей-то кухне, за старой печью. Если бы мы смогли его как следует расспросить, он бы, вероятно, до крайности удивился самому вопросу, и заявил бы, что жил здесь всегда, и что, все что его окружает, существует только для его блага и процветания. Ему надо только своевременно протягивать свои лапки, лопать, расти и справлять нужду. В его довольно узком (да что уж говорить – микроскопическом) мировоззрении еда и вода являлись сами по себе, были той обязательной составляющей, к которой он крепко привык. Тепло, холод, свет, тьма, бесконечные закоулки, вертикальные и горизонтальные переходы, гладкие и шершавые поверхности, мелкие и крупные предметы были созданы исключительно для того, чтобы ему жилось привольно в принадлежавшем ему и его семейству мире. Кому же в ум придет ставить под сомнение то, чем с успехом пользовались еще питекантропо-тараканы и неандертало-прусаки на протяжении многих поколений?

Мы же, в свою очередь, заглянув в некую книгу фактов и непреложных истин, без труда убедились бы, что вся помпезная тараканья цивилизация была занесена сюда случайно одним из неряшливых хозяев дома всего-то пару месяцев назад. Так что, событие, послужившее началом тараканьей летописи было не более чем казусом, совпадением, случайным чихом на ветру. Смешно, скажете вы, и будете не правы. Ведь как много убеждений, постулатов, гипотез, даже религий имеют в своей основе лишь сиюминутное поверье, затмение солнца или неосторожно отпущенный анекдот.

Пока Фортуна милостиво прикрывала его своим крылом, он, за недолгий, по человечьим меркам, тараканий век успел не только дорасти до внушительных размеров, но еще и, как уже упоминалось, обзавестись многочисленным беспокойным семейством, представители которого исправно постигали территорию владений таракана, осваивали тропы, переправы, места кормежки и другие премудрости. Как видно, не имея ни малейшего понятия и представления о библейских заповедях, они, тем не менее, исправно претворяли в жизнь принцип плодиться и размножаться и наполнять землю и обладать ею.

Где-то, за невидимыми таракану окнами вставало солнце, стучали чьи-то шаги, громом раздавались голоса и смех, билась посуда, включалась и выключалась лампа под бумажным абажуром с розовыми и голубыми цветами, журчала вода в покоцаной эмалированной раковине. За печью же шуршало, шелестело, похрустывало челюстями и поскрипывало щетинистыми лапками все более и более растущее семейство.

И вот, настал тот самый день и час, когда все доступные и уже вовсю используемые саванны и прерии подпечного мира переполнились и один из самых отважных представителей тараканьего клана таки ступил туда, куда ступать не следовало. Тараканья крошечная головка неосторожно появилась из своего спасительного укрытия и…

Случилось то, что напрочь отрицают сами основы геометрии – две параллельные прямые все таки пересеклись.

Так в чем же мораль, спросите вы?

Не претендуя на наличие морали в обычном смысле этого слова (так как ее и в помине нет, и не только в этом рассказе), просто констатируем факт, что знаменательное соприкосновение цивилизаций привело к неизбежному – одна, более продвинутая, незамедлительно и самым решительным образом избавилась от другой.

Пронзительный женский крик, как труба апокалипсиса, возвестил всему дому о неприятной находке, началась суматоха – в дело незамедлительно пошли различные подручные средства, от башмака до метлы. С тараканьим семейством было покончено с поразительной скоростью, сравнимой с ударом молнии. Более того – было покончено не только с живыми особями, но и со всеми следами их пребывания, всей географией и промышленностью. «Terra taracanea» превратилась в «Terra nova», еще одну вычищенную и выхолощенную планету, как и множество других поверхностей, которых коснулась уборка. Покончив с этим делом и постаравшись побыстрее забыть сей досадный инцидент, хозяева быстро переключились на другие вопросы, и, конечно, более никогда не вспоминали о тараканьем семействе.

Вот и все, что приключилось в незаметном углу обычной кухни, на задворках небольшой планеты, расположенной в маленькой такой системе, на периферии одной скромной галактики, среди мириадов почти таких же, и еще бóльших размеров систем, планет, звезд и галактик, где миры и метлы соответствующих размеров вращаются постоянно, терпеливо дожидаясь своей неизбежной встречи.

Город

История легко и небрежно тасует года и столетия как колоду карт, сменяя одну эпоху другой, во мгновение ока стирая целые цивилизации и взамен создавая новые. Она творит, и она же уничтожает, словно придирчивый к своим произведениям художник, бесконечно, раз за разом пытающийся создать совершенство, и вечно недовольный тем, что получилось.

Из ничего, из ниоткуда возникают города, государства, народы, предания, открытия, войны, и в никуда же уходят, замыкая бесконечный круг, в которым мы – не более, чем утекающий сквозь пальцы песок.

Лишь слово остается о том, что было, выбитое ли на камне или переданное из уст в уста. Изменчивое слово, всегда искажающее смысл сказанного, притягивающее и несущее в себе частичку каждого, кто молвил его, прошептал или спел, и отправил дальше, сквозь года и века.

…Между Западом и Востоком, занесенный пылью веков, среди пожелтевших страниц летописей и сказаний, стоял город. И был тот город загадочнее Эльдорадо, таинственнее Атлантиды,  неприступнее Трои. Ох, сколько же толков и пересудов вызывало само его упоминание. Одни до исступления, до сжатых кулаков, топанья ногами и охрипшего крика напрочь отрицали его существование, называя самые мысли о нем ересью и призывая на инакомыслящих все кары небесные. Другие, напротив, восхищались им и превозносили, твердили наперебой о его великолепии, и отчаянно мечтали увидеть, хоть одним глазком, хотя бы даже и во сне. Были те, кто рисовал его в строгом готическом стиле, своими бесчисленными башенками, колокольнями, флагштоками и резными коньками крыш тянущимся к небу. Были и те, что придавали ему очарование Альгамбры, с ее обтекаемыми куполами, изящными балконами, позолоченными остриями минаретов, формой своей напоминавшими луковицы или застывшие капли дождя. Для кого-то он был воздушным королевством, плывущим по волнам эфира, скрывающим в своих стенах прекрасных принцев и рыцарей, для кого-то затерянным в песках пристанищем суровых воинов и кровожадных царей, для третьих же – неким вожделенным островом свободы мысли и воли человеческой, бескрайней мастерской под открытым небом для истинных кудесников, гениев творчества, создающих шедевры, намного опережающие свое время. Лишь немногим удавалось услышать о нем из первых уст. Лишь редкие провидцы и прорицатели могли увидеть его в своих грезах и поведать о том, вразнобой и невпопад, своим ученикам и бродячим поэтам. И только единицы находили дорогу туда, где успокаивались страждущие души, находили умиротворение отчаявшиеся сердца, где разгоряченные умы получали ответы на волнующие их вопросы, самые неожиданные, самые дерзкие.

О том ходила молва, о том ведали иероглифы на развалинах пирамид, о том гласили ветхие свитки папируса, сгинувшие в войнах и пожарах ушедших времен. Но вот что было действительно правдивым и незыблемым во всех преданиях – каждый, кто хотел, и хотел неистово, с чистой душой и открытым сердцем, отбросив все, кем он был, и отвергнув все, что он еще мог когда-либо познать, должен был найти ту заветную дорогу сам, и никто в мире не смог бы сказать наверняка, какая именно дорога была той самой, единственно верной.

Мальчик лежал на диване-раскладушке и сквозь ресницы полуприкрытых глаз, смотрел на темную пугающую его гравюру на стене. Как и многие другие вещи в квартире, эта гравюра появилась здесь задолго до его рождения, и была обязательной деталью обстановки, данностью, с которой приходилось мириться. В отличие от находившихся тут же черно-белых семейных фотографий, большого настенного ковра с оленями или фарфоровых фигурок на полках книжного стеллажа, простых, понятных и завершенных, этот темный, поглощающий самый свет, прямоугольник металла позволял увидеть лишь небольшую часть чего-то большего, и об остальном приходилось только догадываться. Мальчик словно выглядывал в узкое оконце, что выходило на крепостную стену, тускло освещенную лунным светом и одинокий дом за этой стеной. Застывший навеки пейзаж был пойман в рамки, спокоен, обездвижен, и ужасно одинок. Мальчик, наверное, никогда и не задумывался о том, почему после каждого созерцания картины ему неизменно хотелось увидеть маму, или хотя бы услышать ее голос. И, конечно, за все свои недолгие годы он так и не смог понять, что притягивало его в этой гравюре и одновременно наполняло трепетом и неясным волнением. Множество вопросов рождала она в его душе, беспокойных вопросов, безответных. Этот безмолвный призыв, тяготение, застывшая тревога, говорили с ним тем языком, который он пока еще не мог понять.

Но так уж получилось, что этим вечером голова мальчика была занята совершенно другим, и потому тонкая нотка печали быстро оборвалась, забылась, улетучилась и непостоянное детское внимание быстро переключилось на нечто более интересное и радостное.

А все потому, что это был последний вечер перед Новым Годом, долгожданным праздником, и спать совершенно не хотелось, хотя и было строго-настрого велено. Почти во всех комнатах горел свет, за закрытой дверью был слышен звон посуды, придирчиво осматриваемой бабушкой, дедушка громыхал переставляемыми стульями, а мама была тут же, рядом, своими руками превращая комнату в некое подобие сказочного снежного леса.

Тем еще и был хорош этот праздник, что ей не надо было завтра на работу, да и вообще все несколько последующих дней. Они с мальчиком могли проводить сколько угодно времени вместе, говорить о любимых книгах, или смотреть праздничную телепрограмму. А еще, можно было украшать комнату – подвязывать искусственный дождик на суровые нити, протянутые из угла в угол, или же маникюрными  ножничками вырезать из цветной бумаги ажурные снежинки, которые затем отправлялись на окна и стены. Он считал свою маму очень красивой, словно с портретов художников средневековья, которые можно было увидеть во вкладышах тяжелых томов темно вишневого цвета, с золотыми тиснеными буквами «Энциклопедия». Пока она стояла на шатком стуле, пытаясь приладить гирлянды вдоль высоких карнизов, ее длинные черные волосы рассыпались по плечам, и то и дело падали на глаза. Она откидывала голову, и нетерпеливо сдувала их, смешно прикусывая верхнюю губу. И еще, она все время что-то тихо напевала, а на губах ее временами появлялась и исчезала улыбка, мимолетная и загадочная. Из кухни сладко пахло выпечкой, и еще чем-то вкусным, что умела готовить только мама, а завтра можно было выспаться и не идти в школу, потому что календарь говорил, что настало самое чудесное время года, под названием каникулы.

Неизбежно, внезапно, неповторимо, самая обычная только вчера комната менялась, превращаясь в ковчег, плывущий навстречу жутко увлекательным приключениям, наполнялась ожиданием чуда. Из больших коробок, наполненных жатой бумагой, появлялись на свет раскрашенные вручную стеклянные игрушки, фонарики с позолоченными гранями, серебристая елка, трепещущая и словно покрытая зеркальной рябью, легкий распушенный снег из кусочков ваты, и, наконец, Дед Мороз в алой теплой шубе, с посохом в одном руке и пухлым мешком в другой. Разлученные ровно на год, они снова встречались в пределах своего фантастического королевства, переглядывались, перешептывались, незаметно для других кланялись и приветствовали друг друга, в полном соответствии с правилами дворцового этикета и мудреным церемониалом.

Сон тихо укутывал его мягкой дремой, увлекая за собой в заждавшееся сновидение. Комната искажалась, меняла свои очертания и краски. Отливающие металлом иголки чертили мелкие блики на стенах, словно разбрызгивая мгновенно затухающий белый огонь.

Он увидел его внезапно, прямо перед собой. Не было постепенного появления из-за горизонта, ни чудесной иллюзии, что создают для наших, с готовностью принимающих обман за правду, глаз миражи на раскаленном песке, ни проявления на синем полотне неба контуров, постепенно обретающих объем и цвет.

Город возник сразу, целиком, словно кто-то вдруг снял повязку с его глаз. Город был откровением, неприкрытой истиной. Все, что когда-либо имело смысл, вызывало самые смелые догадки и озарения, находилось прямо перед ним, и он сам в тот же самый миг ощутил себя неотъемлемой частью Города, недостающей, долгожданной, своей.

Город простирался по левую руку и по правую, он не имел ни конца, ни края. Он был над ним, он был вокруг, он был внутри него.

Он вспомнил все, что слышал, о чем мечтал, что ожидал увидеть, и, поневоле, на несколько мгновений закрыл глаза, отпустив воображение и пытаясь унять сбившееся дыхание.

И в закрытых глазах пронеслись за секунду все образы и лица Города, как наваждение, как преследовавший его много лет один и тот же сон, как все невысказанное и несбывшееся. Оживала мрачная картина, недоверчиво открываясь его настойчивому желанию, его безмолвной мольбе.  Пробуждался Город, обнесенный высокой неприступной каменной стеной с изящными башенками, скрывавшими бдительных стражников, или огнем костров, показывающих усталым путникам верную дорогу. И скрывались дома за той могучей стеной, дома, возведенные искусными зодчими, что вкладывают свою душу в каждый узор, в каждый свод, арку, нервюру, портик и барельеф, воспевая любовь в камне и мраморе, оставляя потомкам легенды, отражая красоту помыслов и стремлений людей, царей и народов, давно ушедших.

И залиты были пустынные улицы, мощенные речным округлым камнем, лунным светом, что прозрачной вуалью окутывает мир в прохладной ночной тишине, превращая сторожевые башни в уходящие в небо волшебные замки, а разводные мосты – в блестящие гибкие спины диковинных змеев, чьи хвосты уходят в плоть крутых берегов, а головы погружены в воды серебристой полночной реки, продолжающей свое движение даже на застывшей в металле картине. И камни, коими выложены были тротуары, дороги и дорожки, составляли сложнейший рисунок, расходясь лентами серпантина, переплетаясь и снова сходясь в загадочную вязь. И за тончайшими окнами из прозрачного горного хрусталя скрывались покои изысканные и роскошные, обитые бархатом и усыпанные самоцветами, покрытые позолотой, освещенные потрясающей красоты светильниками на бронзовых тяжелых подставках, инкрустированных редчайшим янтарем, а спускавшиеся волнами с витых карнизов ручной работы гардины надежно укрывали от чужих нескромных взоров прекрасноликих женщин, чьи голоса и смех были подобны мелодии арфы, и что берегли домашний очаг и хранили его тепло в руках хрупких, но, тем не менее, более сильных и надежных, чем иные мужские руки, несущие сталь и гнущие железо.

И был этот город словно песня, самая лучшая песня, что только может идти от самого сердца, в момент величайшей радости или глубочайшей скорби, что рождается только раз и несет в себе больше тысячи слов.

И при звуках этой песни замирало все: и ветер, и вода, и сердца, и сами мысли, что суетливы и неподвластны ничтожным потомкам Адама. И никто не мог бы сказать, где начало песни, а где ее середина и конец, и лишь мечтали об одном, – чтобы это мгновение не кончалось никогда, упоительное мгновение любви и единения с прекрасным, но удержать и сохранить которое не представляется никакой возможности, ведь не принадлежала эта песня никому, а только самой себе.

Бесконечный и одновременно короткий день. Подготовка к празднику, незаметно набирая темп, ближе к вечеру достигает своего накала. Время, что только утром сладко дремало в комнате мальчика, вдруг начинает все быстрее двигать стрелки часов и неотвратимо гасить свет за окном. Взрослые нервничают все больше, и, кажется, по своему обыкновению, ничего не успевают. Какие-то покупки в последний момент, что-то обязательно должно выпасть из торопливых рук и разбиться (на счастье, безусловно), а что-то затеряться, ввести в ступор, привести к судорожным поискам, а потом, конечно, найтись на том же самом месте. Протирание бокалов, перестановка тарелок, скатерть, которая никак не ложится нужными складками по углам стола. Раскрасневшееся лицо бабушки, отвечающей за готовку горячих блюд, большая плошка с заварным кремом, который лучше всех на свете готовит мама, и из которой хоть малая доля, хоть чайная ложечка, но точно достанется ему раньше всех. Дедушка, раз за разом врывающийся, запыхавшись, в квартиру, суетливо выгружающий какие-то свертки и пакеты, получающий новые поручения, и снова исчезающий в чудесном светлом морозном дне.

Мальчик тоже не терял времени даром. Он успел наведаться на крошечную кухню, получить несколько пирожков и строгий наказ своевременно прибрать в комнате, умыться и причесаться (что сложнее всего, потому что с жесткими кудрями уже давно было не справиться). А еще он тайком стащил одно пирожное из надутого важного холодильника с одним длинным железным клыком, служившим ручкой, посмотрел почти половину любимого детского фильма, в очередной раз, к своей досаде, пропустив начало, многократно выключал в своей комнате свет и любовался разноцветными огоньками фонариков на серебристой елке, и, при каждой возможности, с любопытством дотрагивался до красного мешка на плече игрушечного Деда Мороза, гадая, как там могут поместиться все новогодние подарки.

Среди этой веселой суматохи он даже и не заметил, что бабушка с мамой с утра были чуть более напряжены, а дедушка чуть более нахмурен и строг, чем обычно. Если что-то и витало в воздухе, то, стоило ему лишь задуматься, попытаться поймать эту мысль и задать нужный вопрос, как тут же мамина шутка, или строгий окрик бабушки, или звонок телефона, или, наконец, мелодия из телевизора отвлекали его и переворачивали страницу, не позволив ее толком прочитать. Поэтому, когда они собрались за столом за несколько часов до полуночи, и он все же обратил внимание на лишний прибор, было уже поздно.

И лишь только созрел, проклюнулся тот самый важный вопрос, как прозвучал звонок в дверь, больше напоминавший призыв будильника, знаменующего начало нового нелюбимого школьного дня. Он лишь запомнил почему-то немного испуганное лицо мамы, обращенное к нему, и глаза бабушки и дедушки, устремленные в телевизор, как будто именно сейчас там происходило нечто чрезвычайно интересное.

Мама кладет последнюю тарелку на стол, вытирает руки о красный, в мелкий горошек, фартук, потом неловко развязывает узел домашнего платка на затылке, который, как назло, затягивается еще больше. Мальчик первым оказался в прихожей, потому что это вполне может быть он – тот самый, всамделишний, одетый в красную или синюю шубу, с посохом и большим мешком. Но то, что он видит в проеме двери, заставляет его охнуть от восхищения, да так и застыть в смешной позе с открытым ртом.

К ним просто таки вваливается самая настоящая живая елка, огромная, сразу заполнившая все пространство от пола и до потолка, тянущаяся мохнатыми ветками навстречу теплу и свету маленькой квартиры, пахнущая смолой и крепкими гладкими шишками, словно чудом перенесенная сюда из самого сердца зимнего леса, так что мальчик даже невольно поежился от холода, который, казалось, задержался на ее иголках. Восторг и счастье так переполняли его, что он не сразу заметил человека, что стоял за ней, и который, собственно, и позволил этому чуду свершиться. Лишь несколькими секундами позже волшебство снежных просторов, что рождают сам дух Нового Года, и его мечты, убежавшие далеко-далеко, были нарушены какой-то неуместной суетой и покашливанием. Мама почему-то сразу потеряла гибкость движений, ее жесты стали даже немного резкими и неуклюжими. Она, с чуть большей силой, чем того требовалось, притянула мальчика к себе и развернула его лицом к неожиданному гостю. Бабушка с дедушкой почему-то остались в гостиной, так что прятаться ему было не за кого.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.