# слишком поздно для «прости»

Эмиль Янов

Это потом двадцатые назовут "ревущими", а Нью-Йорк обрастёт городскими легендами о гангстерских перестрелках и роковых красавицах из джаза. Но для тех, кто начинает утро в маленькой Италии под хриплый шорох радиолы, 5 июня 1921 года – всего лишь дата на календаре, синоним "сегодня". И неизвестно ещё, кому из них предстоит сорвать банк, а кому – схватить дозу свинца. Комбинацию карт знает только раздающий.

## Эпизод 1

1921 год


05 июля. Нью-Йорк

13:40

Эта прогулка изначально была идеей самоубийцы, но Майкл никогда не умел признавать своих ошибок; по крайней мере до того, как потеряет последнюю каплю достоинства, или что-то из анатомии, по мелочи. Так что пока он ещё пытается выловить в темноте хоть намёк на приближение, чтобы успеть увернуться, отпрыгнуть, попросту выстоять в кулачном бое, итог которого предрешен заранее – не стоит кидаться в толпу кипящего города, когда твоей слепоте не исполнилось и года.

Теперь же всё в его мире происходило внезапно – прохожие возникали из пустоты только когда толкали его в торс или били в плечи; а бордюр и пожарные гидранты сообщали о себе броском под ноги.

«Ну и кто кричал, что найдёт бар с закрытыми глазами? Скажи "спасибо", Кёртис, что зонтиками сегодня тычут в небо, а не в твои укромные места. Убедить бы ещё мужчин, что трости – прошлый век, и можно записываться в пешеходы…»

"Спасибо"за раскрытые зонтики – это к июлю, опрокинутому на улицы Нью-Йорка белым слепящим солнцем (иначе с чего бы так сладко горело лицо). Лето звенело в каждом шаге: гудели клаксоны, скрипели штиблеты, шуршали юбки, и где-то там, за дребезгом трамвайных колёс, доносился матёрый клич чистильщика обуви. Не город, а серенада: поменьше бы щетинился углами, и смело можно влюбляться. Но сначала желательно выжить, и очень желательно – целиком.

Неожиданно Майкл улавливает дуновение запахов – смесь специй, свежей краски и цитруса. Он улыбается. Он знает, что спасён, и вслед за потоком прохожих сворачивает туда, где жизнь шипит оливковым маслом на сковороде, а итальянская брань так крепка, что Лич с удовольствием бы вылил её в канализацию. Малберри-Стрит – тридцать семь шагов от люка, витая решётка под пальцами левой руки – узор, знакомый с прошлой жизни. На месте! Живой, почти невредимый. Со сладким выдохом Майкл накрывает ладонью дверную ручку, и боль влетает в его лицо раскаленным колом.


– Чарли, джелато! – в голосе Джейн ни удивления, ни единой попытки его изобразить – чем не повод оскорбиться и таки пожелать этой рыжей неделю без чаевых, но Майкл слишком занят густой теплой жидкостью, обильно заливающей подбородок.

«Ну почему так трудно сначала посмотреть – не стоит ли за дверью какой-нибудь симпатичный слепой, а уже потом бить створку с яростью альфа гориллы?»

– Держи, – мокрую ткань, заботливо вложенную в ладонь, Майкл прижимает к лицу почти с благодарностью, а вот от последующего «дай посмотрю», как и от назойливых попыток его вести, отказывается, гордо избрав путь канатоходца в окружении праздных голосов и аппетитных запахов.

Бар «Лимончелло», уже год как потерявший статус питейного заведения (а вместе с ним и гангстерский флёр), сейчас являл собой милое местечко для домашних посиделок. Столики у окон привычно занимали завсегдатаи: родственники или просто друзья семьи; сторона же с диванами у кирпичной стены оставалась для американцев, душой прикипевших к местному колориту. Алкоголь здесь не продавали даже украдкой, зато шедевры итальянской кухни, сдобренные лимоном – страстью бывшего хозяина, – стали для местной публики притчей во языцех. Так что найти в баре свободный столик, особенно во время обеда, было той ещё задачей даже для зрячего гостя. А учитывая размашистые жесты посетителей, тесноту проходов и скорость официанток, лавирующих с подносами среди голосов, – можно представить масштаб своего фиаско.

Пришлось гнездиться у барной стойки – в месте, где общение с мисс «я знаю, что тебе делать!» было также неизбежно как и похмелье после спикизи.

– Больше никаких прогулок в одиночку! Это ещё хорошо, что ты без глаза не остался… – холод жестяной креманки, бьющий в переносицу ломотой, вот-вот должен был перерасти в приятное онемение. Оставалось только немного потерпеть. Чем Майкл и занялся, хмуро, покорно, одной ноздрёй принюхиваясь к морозно-лимонному аромату джелато, тихо тающему в железном бокале. Мысль о том, что десерт, созданный во имя Мадонны (если верить повару), вот-вот бессовестно пропадет, Кёртису не понравилась, и потому, ловко нащупав десертную ложку в лотке неподалёку, он отправил часть исчезающего шедевра в рот. Горькая участь тут же дала сладкую слабину.

«Надо будет непременно признаться Чарли в любви. Жаль, он не умеет готовить обезболивающее от дотошных сестёр… И кому теперь нужен этот проклятый глаз, скажите на милость?»

– Эх, братец, подержать бы тебе эту штуку у носа подольше: я читала в «The Delineator», чёрные круги под глазами снова выходят из моды. Хотя на фоне рубашки всё не так уж и плохо. Просто мясник подустал после долгой смены… – чтобы щебет Джейн стал далёким и оттого особенно приятным, Майкл привычно отпускает слух пройтись по округе. Маленький мир бара всегда успокаивал его лучше колыбельных. Шелест газет, перезвон посуды, байки мистера Манчини, его же смех… Каких-то пять лет назад здесь даже звуки были иными, хоть Кёртис тогда и не придавал им ни малейшего значения. Гремел прокуренный хохот, тяжелые надутые пальцы, еле втиснутые в золотой массив колец, хлопали по столу и филейным частям официанток с особым оттягом. Они ели, не вынимая сигар изо рта, они пили как истерзанные жаждой буйволы на водопое, и отсчитывали купюры с той маслянистой небрежностью, за которую отец готов был убить любого, но как всегда был слишком добродушен, слишком неповоротлив и слишком пьян, чтобы претендовать хоть на что-то кроме законного места вышибалы у входной двери, отвесившей сегодня пощёчину его сыну. Выдыхая куда-то в сторону вернувшийся медный привкус, Кёртис осторожно ведёт языком по разбитой верхней губе…

– Ещё и… нет, ну пожалуйста! – его стон так внезапен, что Джейн чуть было не ринулась за сердечными каплями (себе, конечно), но, оценив мимику «пострадавшего», решила, что посетителю у окна её помощь нужнее. Так что причитания «только не зуб, только не сегодня» бездушная официантка дослушивала уже в пути…

– А что у нас сегодня? – зато армия слушателей пополнилась парой ушей, и уши эти очаровательно торчали из кудрявой головы, что, в свою очередь, держалась на крепком молодом туловище в комбинезоне. Звали туловище Коннор Ривера. Обладатель его был человеком с мистической способностью всегда оказываться в нужное время в нужном месте; а учитывая тот факт, что работал он мойщиком окон, можно себе представить, какую коллекцию историй этот парень повсюду таскал за собой.

– Сегодня в «Моллюске» будут Сёстры Адамс, – Майкл всё ещё хмуро качал большим пальцем передний зуб, когда соседний стул скрипнул под тяжестью тела, и в нос ударил резкий запах одеколона, смешанного с потом в пропорции три к одному.

– Те самые, из Ньюарка?! Давно же их не бы… Оу… Кёртис, ты что, опять лестницу целовал? – если сегодня все будут так реагировать на его внешний вид, к вечеру Майкл точно почувствует себя чудовищем Франкенштейна. Хотя, зачем ждать вечера?

– Мороженное будешь? – хмуро качнув спасительной жестянкой в сторону собеседника, Кёртис, естественно, пропускает заветные три секунды – паузу для Риверы больше, чем достаточную…

– А вообще хорошо, что ты здесь… У меня к тебе дело…

– Ключи не дам.

– Хэй! В этот раз все серьёзно! – не нужно быть другом Коннора, чтобы слышать эту фразу как минимум два раза в неделю. – Это кузина Бена Риччи, и моя голова точно потяжелеет на пару пуль, если он узнает. Но тем вкуснее куш! А теперь представь, что я веду её в номера Умберто… Да это оскорбление, Майкл! Другое дело – семейное гнёздышко на Ист-Ривер…

– А Джейн ты куда денешь?

– У неё сегодня свидание с занозой Фином, раньше двух не вернется… «Каково это – быть доставщиком льда», а?

За резким прыжком бровей – новая волна боли, но Коннору этого мало.

– Специально выбрала вечер, когда ты играешь. Очень просила тебе не говорить.

– Чего не говорить? – внезапное возвращение Джейн даже не прервало буйную речь оратора; ему и вдох не понадобился, чтобы спуститься на полтона в призывно-хрипловатом «Привет, красотка… Новая прическа? Я уже говорил, что эта прядь за ушком придаёт тебе особый шарм?».

– Ключи не дам! Лучше помоги уговорить этого упрямца носить с собой трость. Мне он, конечно, до смерти надоел, но как-то уже привыкла, что ли…

– Трость? Майклу?! Нет, не годится…

Кивок. Пять отличий между модным аксессуаром и палкой калеки несложно найти даже Ривере, а пока собеседники седлают любимую тему, объект обсуждения, неловко покопошившись в кармане брюк, выуживает сигарету и с осторожностью ювелира приспосабливает её к уцелевшему уголку губ. Не успел он вернуть пачку на место, как услышал щелчок стального колёсика у самого лица – услужливый поганец Коннор и его новая австрийская зажигалка давали пьесу братской любви, рассчитанную на Джейн.

– Может, тебе собаку завести? Или ребёнка!

Крепкий вдох табака несёт в грудь до тошноты горькую терпкость. Майкл задумывается о том, что секунду назад прижимал к щеке джелато, а не лёд. Значит, льда мало, и «Лимончелло» налегает на то, что тает: видимо, доставщик Фин не слишком балует бар своими визитами…

– Точно! Визжащего карапуза из тех, кого прохожие вечно обходят за…

«Или милый коллекционер ублюдков наконец-то набрела на приличного кавалера? Такого заботливого парня с распахнутой душой и застёгнутой ширинкой. Должно же ей когда-нибудь надоесть сушить на окнах мокрые наволочки?» Проблеск. В последних репликах. Что-то мелькнуло, и сейчас, ещё не осознанное, но желанное, тянуло за слух как за галстук к болтовне Риверы.

– Собаку…

– Ну да, хорошего такого, умного пса. Я слышал, знакомый Флэтчера держит целую псарню за городом. Выберем тебе щенка, будет на людей кидаться, чтобы под ногами у тебя не путались….

А ведь неплохая идея. Денег на неё у Кёртиса сейчас, конечно, нет – и суток не прошло, как все сбережения были спущены на заказ столика в «Моллюске», но ближайшие гастроли обещали неплохой гонорар… Значит скоро бюджет позволит ему определенные слабости.

– Мне нравится. Давай через пару недель? Сможешь договориться?

Кажется, было слышно, как чиркает по ушам улыбка кучерявого Чешира.

– О чём речь, дружище! Для тебя – всё, что захочешь! – Ривера даже ребром ладони потёрся чуть ниже закатанного рукава Майкла, чтобы слепой благодетель не надумал промахнуться.

– Джейн, подай что-нибудь для… – показав сестре сигарету, Кёртис сунул свободную руку в карман за ключами, и тут же сгрёб их в кулак, подальше от цепких пальцев Риверы, – Прибраться потом не забудь.

– Хорошо, маааам!

Что-то изменилось. Неявно, почти неуловимо – всё также позвякивали столовые приборы в зале, и гул голосов всё также сливался с лошадиным ржанием, доносившимся с улицы, но звуки стали мягче, тоньше, чище. Подобное происходило всякий раз, когда в зал входила она. Облако сладких цветочных духов, перезвон украшений и шорох ткани за спиной. Вместо эха шагов – нестройное "чао, белла"со всех сторон, вместо ответа на комплименты – привычное «Dimmi qualcosa che non so già».

Сандра Марино – вдова Карлучи «Коротышки», одного из самых бешенных гангстеров современности, обходила свою территорию поступью старой кошки, но во всём итальянском квартале не нашлось бы идиота, готового поверить в её мнимую слабость. Сегодня, как и много лет назад, донна Марино вела хозяйство, не снимая железных перчаток, и «Лимончелло» продолжал жить. Вопреки той ночи, когда автоматная очередь оставила сотню пуль в кирпиче стен, и десяток – в жизненно важных органах Карлучи Марино. Тяжкое бремя укрылось в лице итальянки резью глубоких морщин, но так и не смогло добраться до жгучих искр по ту сторону зрачков. Сандре миновало шестьдесят, однако страсти бурлили в пожилом иссушенном теле как игристое вино в бутылке. Вот и сейчас в воздухе ощутимо пахло серой и палёным подшёрстком чертей.

– Давно подался в дымоходы, ragazzo? – по лопаткам Майкла скользнуло холодком: донна Марино направлялась к фонографу, мирно молчащему в дальнем углу «Лимончелло». Самое время взять пример с разумной мебели, но первым не выдержал, конечно же, Коннор, – Что это с ней?

Вытащив недокуренную сигарету из губ Майкла, Джейн переходит на заговорщический шёпот, – В «Таймс» написали, что Карузо не выступил на…

– В «Таймс» написали, что магия его голоса уходит! – уже из угла, горько, с оттенком итальянской брани между слов. Ривера попытался было присвистнуть, но поперхнулся на вдохе, видимо, прерванный взглядом чёрных глаз.

Да уж, паршивее момента не придумать, но деваться Майклу всё равно некуда. Глотнув подтаявший десерт и поправив подтяжки, герой-самоубийца сполз с высокого стула.


– Карлучи опять не закрыл дверцы. И что ты будешь с ним делать… – когда Кёртис добрался до «Виктролы», Сандра, негромко сетуя на погибшего мужа – виновника всех горестей дня сегодняшнего, шелестела бумажными конвертами с пластинками. На боку фонографа, как и несколько лет назад, верный пёс вслушивался в голос своего хозяина, звучащий из раструба. Желания провести по рельефному шильдику пальцами, повинуясь привычке, сегодня не возникало. Были дела поважнее.

– Я тут подумал…

– Тебе стоит поменять рубашку, Майкл.

Кивок. Он выжидает. Сейчас Сандра уточнит, какую пластинку поставить, после чего начнёт неспешно перелистывать конверты; Кёртис махнёт чёлкой на третьей секунде – тогда прелюдия перерастёт в хриплый шорох мелодии, выбранной вне зависимости от воли слепой "рулетки". Наконец, голос донны подпустит к себе ту ноту нежности, которую Кёртисы знали задолго до гибели отца, и можно начинать разговор. Понять, почему Сандра Марино – своенравная "звезда"мафиозных подмостков тайно благоволила именно этим сиротам, не смог бы даже Джон Кейнс, а этот парень разбирался в вещах посложнее. Младший сын Сандры, Джованни, списывал поведение матери на возрастную сентиментальность, знакомые семьи – на банальную жалость, сама же донна чихать хотела на причинно-следственную связь.

– Ты что-то хотел спросить?

Майкл улыбается коронной мальчишеской улыбкой, за которую некогда мог выручить пару яблок, материал для статьи или несколько часов женской ласки.

– Да. Я подумал – раз Вы устроили меня в оркестр к Банди, то заслуживаете страдать вместе с остальными.

Пауза как разрешение продолжать.

– Столик в «Моллюске» поближе к сцене, сегодня в полночь. Шоу будет первоклассным: такое не испортит даже бездарный саксофон.

– Я ошибаюсь или это приглашение на свидание? – она смеётся как ведьма из старых немецких сказок: слишком развязно и кокетливо. Какой нонсенс для шестидесятилетней статной дамы, какое торжество для грешной итальянской «Ма». – О, caro, меня тоже всегда влекло к тем, кто постарше! Но сидеть в одном из лучших ресторанов Нью-Йорка в одиночку, как спятившая старуха…

Было два пути, он знал это с самого начала: смириться, позволив итальянке выиграть в нелепой игре «уговори меня», или перешагнуть черту. Поражениями Майкл был сыт по горло.

– Думаю, среди гостей найдётся тот, кому Ваше появление доставит радость…

«Лимончелло» заполнил тишину обеденной кантатой со звоном тарелок и мягким баритоном болтовни.

– Знаешь, кто это? – неожиданно тихо и мечтательно. Кёртис хотел было назвать имя, как вдруг понял, что Сандра сменила тему. Движение ручки, нежное касание острия иглы к пластинке, ни с чем не сравнимый сладкий шорох первых секунд записи подтвердили догадку.

– Конечно… – выдыхает он, готовый переждать ностальгию донны под лёгкие ритмы мелодии «Torna a surrie».

– Эррико… Карлучи никогда не любил музыку, а у меня внутри всё заходится от этого голоса. Слышишь? Так поёт Неаполь… – и снова вдох, и снова тишина, отдавшаяся мелодии как лучшему, что с ней могло произойти.

– Хочешь совет, мой мальчик? – Так же неожиданно и также тихо. Сандра ждала ответа, не имея привычки указывать, как следует жить – ещё одна черта, за которую Майкл уважал её, за которую называл про себя «Ма». Конечно, он кивал. Конечно, как и в пятнадцать лет, был готов внимать.

– Будь осторожен, ты слишком много видишь…

## 14:44

– Видишь? Видишь её? – он в сотый раз мокнул себя головой в реальность, и постарался удержаться взглядом за силуэты коллег, прилипших к дальнему окну – стая мелких хищников охотилась на аппетитные формы продавщицы табачной лавки в здании напротив. Судя по возне и нетерпеливым репликам зрителей, у Тильды сегодня в планах еженедельная уборка, возможно даже с мойкой витрин.

– Да что вы, в самом деле?! – возмущение в толпе. Это малыш Сэм – больше некому. Джо ухмыляется и опускает взгляд в чертежную паутину, раскинувшуюся перед его длинным горбатым носом как пустыня пред клювом орла. Работать. Работать сегодня было решительно невозможно. И причина тому совсем не Тильда и не суматоха в архитектурном бюро, вызванная её фигурой: напротив, отсутствие коллег в рабочем помещении всегда только радовало его. Джо Марино терзали буквы: тонкие, с завитушками символы, прожигающие рубашку сквозь сложенный лист бумаги и конверт в нагрудном кармане. Точно такой же узор изящного почерка пестрел в блокноте на углу стола, а из распахнутых настежь окон лился ветер, путаясь в каштановых волнах волос под нежное «Somewhere a voice is calling».

– Не даётся?

Другой уже голос – из этого мира. Джо хмуро кашляет в сторону, пытаясь сфокусироваться на плотной фигуре, склонившейся над его плечом. В ответ Сэм привычно краснеет и давит большим пальцем крохотный кармашек жилета, словно утрамбовывая табак, оставленный там ещё отцом. Вопросительного взгляда парнишке, видимо, не достаточно, поэтому Марино добавляет уточняющее «Сэм?»

– Вентиляция говорю…. Не даётся?

Ах да, работа. Перекрестья линий, лестницы и колонны… Сдвигая к переносице кустистые брови, Джо Марино усердно напрягает мозговую извилину, чтобы, наконец, вспомнить, на чём остановился пять минут назад. Вентиляция. Точно. Пожалуй, можно попробовать ту систему, что они готовили для кинотеатра. Если исправить расчёт с учётом этажности, и использовать материалы…

Мир вокруг – темнота. Жёлтый круг света от лампы выхватывает из мрака лист бумаги с карандашными линиями, остриё рейсфедера и чёрное кружево чулка, только что сброшенного с точёной ножки…

– Слушай, Сэм, – усердно потирая переносицу, Джо пытается настроить то ли голос, то ли мысли на рабочий лад, но регулятор сломан, и в речь пролезает подлая хрипотца. – Сходи на четвёртый. Там есть коробка с проектом кинотеатра «Капитолий» …

– Тот, что на Бродвее? Архитектор Томас Лэмб, 1919 год?

– Верно, только это его открыли в девятнадцатом, а проект мы подготовили… Кажется, в пятнадцатом, но ты там сам увидишь…

– Хорошо, – готовый было ко всем подвигам мира толстячок вдруг замялся и замер, будто скульптуру «мальчик Кай в объятьях Снежной Королевы» он изображает лучше, чем ходит в архив. Джо прищурился. Сэм прищурился тоже. Джо вспомнил лифтёра в Коммодоре, с той же почтительной галантностью ожидающего чаевых, но тут же стряхнул с себя наваждение. Наконец, стажёр снизошёл до помощи патрону.

– Ключи…

– Точно!

И как он мог забыть о роли злого ключника бюро? Месяца не прошло, как новый шеф, обладатель немалых проблем с доверием, повелел запирать архивную комнату и стеллажи с проектами на замок. А так как паранойя требует жертв, к должности «открой-закрой» был приближен сам Джованни Марино; причём вовсе не из-за деловых качеств, а благодаря банальной привычке находиться на рабочем месте 18 часов в сутки – эффект Кентервильского привидения, не иначе.

Согласно идеи великого и недоверчивого Питерсона, в обязанности Марино, помимо прямых, разумеется, теперь входило таскаться с каждым, кто хочет взять старые чертежи, на два этажа вверх по лестнице, выжидать, пока исследователь найдёт нужную коробку, записывать номер в журнале, запирать дверь, а в конце рабочего дня проверять, чтобы все документы лежали на месте. Не удивительно, что уже на следующий день ключи летали по рабочей комнате, а Джо следил только за тем, чтобы в итоге они возвращались в его карман.

– Мистер Марино… – ловко поймав связку, Сэм всё же остался на месте; видимо, исключительно ради этого обращения с «тер» на конце, словно итальянец не ужинал у Беннетов дважды в неделю, и не таскал регулярно Пегги корзины с фруктами, столь полезными в её положении.

– Сэм, хочешь, я выпью с тобой на брудершафт, только прекрати обращаться ко мне как к старику или к… Питерсону?!

– Извини… Я привыкну, честно…

– Верю в тебя! Так что ты хотел спросить у мистера Марино? Я ему передам.

– Да, Джо… Пегги сегодня готовит рыбу в томатах в честь… ну, моего назначения. Спагетти с сыром тоже будут, так что если ты…

Грянул гром. С грохотом и дребезжанием заходили стены, задрожала и поползла к краю стола пепельница, и лампы, болтающиеся на шнурах, зачертили в воздухе, как юбки в канкане. Очередной заезд надземного метро по эстакаде в паре метров от окон бюро, спас Марино от позора: забыть о том, какой сегодня день! А ведь для Сэма окончание стажировки значило куда больше, нежели просто ступень карьерной лестницы. Это было начало стабильности, вряд ли знакомой выходцу из грязных трущоб нижнего Ист-Сайда. И кому как не Джованни знать об этом.

Вагоны продолжали громыхать по рельсам, закрывая солнечный свет от вернувшихся к рабочим местам инженеров; Сэм застыл с неловкой улыбкой, словно на фотографии, а Джо… Джо истово надеялся, что поезд будет идти и идти, пока мысли рассчитывают несложные партии, где сегодняшний вечер он всё-таки посвятит делу, о котором стонали буквы, щекочущие грудь, но и звания равнодушного козла не подхватит. Наконец, дрожь земли прекратилась, и стены вернулись к спокойной вертикали.

– Сэмми, прости, забыл. Поздравляю! – проворно поднявшись с кресла, Джо радушно жал Сэму руку, не забывая при этом пару раз размашисто хлопнуть по лопатке, так что бедному парню ничего не оставалось кроме как залиться краской до отметки «четыре пальца выше бровей». – Ай, малыш, ещё пара лет, и сам Джефри будет бегать к тебе за советом…

Услышав богохульную реплику, Джефри Джонс – старший специалист бюро, презрительно хмыкнул, но, когда это останавливало Марино: улыбка итальянца только шире растянула скулы.

– А может, – подвинувшись к лицу Сэма поближе, Джованни продолжил с озорством Мефистофеля. – Может, нам не мучить Пегги готовкой? Событие достойно хорошего ресторана в центре. Только представь: неназойливый оркестр, приглушенный свет и танцы с Пегги… Ты от такого откажешься? Я – нет. В общем, решили. Завтра в «Линдис» будем отмечать рождение младшего специалиста с размахом!

– Здорово! Но счёт…

– Брось, Сэмми! Ты это заслужил. Как говорил мой отец, «Non vogliamo vivere in eterno, bensì vivere intensamente», что значит…

– Здравствуйте, мистер Питерсон! – ощутимо сдувшийся голос Сэма был пущен куда-то за плечо итальянца.

– Здравствуй, Беннет, – донеслось из-за спины, и чьи-то костлявые пальцы сжали локоть Марино, – Пойдём со мной, Джо. Надо поговорить…


Кабинет начальника «Park Row Construction Company» действовал усыпляюще. Огромное окно по ту сторону плотно сомкнутых жалюзи было закрыто, и от стоячего пыльного воздуха всё здесь казалось декорациями музея древности с главным экспонатом – тридцатисемилетним аналогом американского руководителя (если верить табличке на столе).

Будучи старше Джованни всего на пять лет, Питерсон выглядел на пятьдесят, кряхтел на семьдесят два и ненавидел всё новое на девяносто три. Помимо прочего сухой и долговязый, словно гриф, он обожал затаскивать невинные жертвы в кабинет, чтобы поклевать немного нежной мозговой мякоти. Сегодня на обед у стервятника был Марино, блюдо значилось в меню под названием «сто одна причина, почему ты не станешь старшим специалистом».

– Ты мне нравишься, Джо. Но твоя биография…

Узловатые пальцы перелистнули страницы пожелтевшего досье, и шеф погрузился в чтение, не замечая ни развязную улыбку Марино, ни опасный блеск его глаз.

– А что не так с моей биографией?

– Итальянец…, – Питерсон поморщился и с ещё большим презрением, словно сами звуки вызывают у него тошноту, добавил, – Сицилия?

– Неаполь.

– И давно вы у нас, в Нью-Йорке?

– Насколько мне известно дольше, чем Вы.

Пауза.

– Братья-сёстры?

– Старший брат погиб на войне, – традиция американцев считать семьёй только родных братьев и сестёр оказалась как нельзя кстати, равно как и традиция видеть героя в каждом погибшем на полях сражений.

– На чей же стороне он воевал? – соблаговолив, наконец, поднять взгляд на собеседника, Питерсон тут же осёкся.

– Шучу-шучу. Очень похвально… Женат?

– В досье это указано.

– Джо, не пойми меня неправильно. Я всего лишь пытаюсь хоть за что-то зацепиться, чтобы твоё личное дело заслуживало той должности…

Марино разглядывал бугристые вены, вспухшие под костяшками пальцев, и тайно молился Мадонне, чтобы эмоции не позволили ему делом доказать родство с собственным отцом.

– Сколько ты у нас уже работаешь? Больше семи лет?

– Мистер Питерсон, – не выдержав, Джо поднялся, – я не юная леди, чтобы ублажать меня предварительными ласками. Назовите условия и суть сделки, а я подумаю, стоит ли соглашаться.

Гриф взглянул на Марино так, словно тот внезапно материализовался в кабинете обнаженным. Гримаса неприязни и шока намертво прилипла к сморщенному лицу, и всё же Питерсон поостерегся озвучивать мысли, равно как и смотреть любителю прямых разговоров в глаза.

– Ладно, иди, – буркнул он, активно шелестя документами, – Работай.

## 18:17

Работай патрульные Нью-Йорка с покойниками также усердно, как с городской шпаной, мисс Доу дождалась бы детективов в первозданном виде. Теперь же оставалось только гадать, кто сорвал цепочки с её шеи и запястья – алчный убийца или один из тех парней, что осаждали пустырь стаей воронья.

Её нашли недалеко от Канал-стрит: в месте столь скверном, что забрести сюда по доброй воле могла разве что матушка смерть. Грязные покосившиеся бараки, ржавые бочки и груды мусора медленно утопали в болотистой почве, источая удушающий смрад. В лучах фар «Жестяной Лиззи» сложно было разглядеть детали местности, но детективы были уверены, что мельтешащие в грязи тени принадлежат упитанным крысам, созванным на праздничный пир в честь новой гостьи.

Для лейтенанта Кэмерона Эванса, пятидесятилетнего детектива в потасканном плаще и видавших виды ботинках, этот день вряд ли мог закончиться хуже. С тяжёлой пятой реальности он ещё как-то справлялся солидными дозами крепких напитков, но каждый раз за «кляпом совести» следовала назойливая и неотвратимая расплата. Похмелье. Палач и судия. В такие дни Кэмерон, обычно словоохотливый и остроумный, мог перемолчать даже своего напарника, а недобрый взгляд его был способен выжечь клеймо на лбу у любого, кто не умел говорить шёпотом. Нашедший труп патрульный языком жестов не владел, но в паре Кэмерон Эванс – Марвин Райт за опрос свидетелей, равно как и за любое общение с невиновными, отвечал именно Кэмерон, так что чашу сию лейтенанту предстояло выпить до дна. Не меняться же местами с Марвином, как раз опускающимся на корточки возле трупа.

– Говорит, нашёл мадемуазель около трёх, – вспышка фотоаппарата на короткий миг выхватила из мрака тошнотворную картину, и Эванс тут же пожалел о съеденном обеде. Благо, разорванное тело мисс Доу постоянно закрывали собой судебно-медицинский эксперт и его подручные, так что разглядеть все двести переломов некогда живой куколки Кэмерону было не суждено.

– С ней неплохо поработали, – кивнув эксперту в ответ на негромкие реплики, Марвин деловито сунул руку под лохмотья девушки, двинулся ладонью к квадратной отметине на её раздробленном колене, сжал чёрную от крови и грязи ступню, – туфли нашли?

– Ага, и сотню долларов наличными – Эванс с прищуром поглядывал на жмущиеся друг к другу силуэты поодаль: местные жители вряд ли брезговали работой падальщиков; если, конечно, убийца оставил леди при своём. Складывалось ощущение, что здесь вообще были рады любителям «вынести мусор» – хочешь, сбрасывай трупы штабелями, хочешь, разделывай жертву под слепыми заколоченными окнами домов: никто не помешает; за пару долларов даже наточат затупившийся не вовремя нож…

– Думаю, её вышвырнули из машины на ходу, а уже потом отделали молотком, – поднявшись, Марвин вытер ветошью руки и принял от напарника зажженную сигарету.

– Очередной шедевр мафии. Рекламная акция «та же участь всем провинившимся» …, – с досадой пнув тупым мыском ботинка комок грязи, Кэмерон плюнул и двинулся к машине: и без того мрачное настроение его только что потеряло последние проблески надежды. Оставшийся на месте Марвин с ухмылкой смотрел Эвансу в след.

– Если кому-то ещё интересно, жертва умерла больше десяти часов назад, – внезапно из-за спины Райта послышались интонации умницы-отличника: эксперт закончил работу и уступал добычу парням с носилками.


Как и ожидалось, расследование крепко забуксовало в топкой местности трущоб. Свидетелей здесь, конечно, не нашлось – единственный мальчишка, пойманный в тот же вечер с ниткой жемчуга в кармане, при виде гигантской фигуры Марвина Райта, припустил от детективов с такой скоростью, что позавидовал бы сам Мэн-о-Уор.

Вскрытие также не баловало детективов разгадками: кроме многостраничного описания всех видов синяков и переломов (легче было указать, что в теле осталось целым), отчёт содержал такие интересные сведения как: цвет волос жертвы (светлый), возраст (20-25 лет) и время смерти – 6-10 часов утра 5 июля 1921 года. Отличное предисловие к нераскрытому убийству. Детективам оставалось только похоронить себя среди пыльных списков пропавших без вести, а уже потом со спокойной душой отправлять материалы расследования в архив. Но Кэмерон был не из тех, кто легко сдаётся.


– Бордель? – грубое, словно выточенное из булыжника, лицо Марвина оставалось непроницаемым, и только смутные интонации его баса выдавали удивление.

– Бордель! И прекрасная агентурная сеть для тех, кто умеет обращаться с женщинами, – Кэмерон отчаянно пытался перебить голосом ровное шипение радиопередатчика и грохот мощных струй, бьющих «Форд» в жестяную морду. Обрушившийся на ночной город ливень был таким плотным, что из-за потоков воды не удавалось даже разглядеть блики газовых фонарей, не то, что потрепанную вывеску подъезда, у которого они остановились.

– Молодая накрашенная девушка на высоких каблуках, и никому-то она не нужна… За последнюю неделю заявляли только о пропаже брюнеток, рыжих и старух. Значит, либо она работала под кем-то, либо самостоятельно – но об этом мне тоже непременно расскажут здесь, – в такие моменты Эванс превращался в того детектива, каким был двадцать лет назад: поджарым и независимым «охотником за головами», горячим странником диких прерий, не знавшим, что такое компромисс и невроз. Красные глаза вдруг вспыхивали лихорадочным блеском, а оскал неровного ряда зубов рассекал одутловатое лицо в страшной гримасе.

– Давай недолго, – равнодушный к эволюции старого выпивохи Марвин выпускает струйку сигаретного дыма в щель приоткрытого окна, и откидывает голову назад. Он ждёт хлопка пассажирской двери, но Кэмерон не спешит выходить из машины. Вместо этого он крепко прикладывается к фляжке и причмокивает с восторгом младенца, оторвавшегося от материнской груди.

– Надевал бы ты перчатки, напарник. Вон кольцо вымазал в крови жертвы, а про нас потом болтать будут, что выбиваем показания до кровавых соплей, – Райт приоткрыл один глаз, лениво рассматривая руку, лежащую на ободе руля. Узор тяжелого перстня на мизинце, и правда, был запачкан чернотой, вычистить которую Марвин так и не успеет; да и Кэмерону не придётся вылезать в грохочущий водный поток. Всё решат хрипы радиосвязи, внезапно раздавшиеся из приёмника. Разобрать речь дежурного было практически невозможно, но детективам удалось составить нехитрый ребус из отдалённых «Эванс», «Райт», «участок», «срочно» – истинным профессионалам и не такие загадки по плечу…

## 23:42

По плечу Майкла кто-то постучал, и сердце слепого саксофониста как по команде кинулось к кадыку.

У этого дня вообще было странное пристрастие к садизму. Разбитые губы стонали при каждом вдохе после репетиции, где Кёртис выкладывался так, будто не умеет дышать без мундштука, а переодевание в гримёрной и вовсе было похоже на цирковой номер с элементами акробатики – кордебалет, конечно, знает толк в масштабных попойках, но гримёрки путает как Колумб – Индию с Америкой. И вот, когда Кёртис наконец-то вырвался из лап Диониса в тихий закулисный тупик, чтобы, прижавшись лбом к прохладной стене, справиться с проклятым галстуком-бабочкой (лучшее изобретение Сатаны), кому-то понадобилось трепать его за плечо.

– Эй, ты чего дёргаешься?! Напугал меня до чёртиков!

Голос был девичий, звонкий, смутно знакомый, но Майклу никак не удавалось нащупать в памяти его хозяйку – сбивали ритмы ещё не успокоившегося пульса и сладкие ноты парфюма, слишком лёгкого для девочек «Моллюска».

По правде говоря, это мог быть кто угодно: местная костюмерша, зрительница, уборщица или старая знакомая нового знакомого, но вместо того, чтобы узнать имя собеседницы простым житейским способом (вопросом через рот), Кёртис решил «Не можешь вспомнить – придумай!». А так как фантазии этому парню создатель отсыпал больше, чем мозгов, уже через три лишних вдоха перед Майклом стояла Лилиан Гиш собственной персоной, с распущенными волосами и, что за бесстыдство, совершенно без чулок.

– Давай помогу, – прохладные пальчики «Лилиан» неожиданно ловко легли поверх его ладоней и, высвободив из них упрямые ленты галстука, заметались стайкой мотыльков у шеи. Фантазия не просто брала всё в свои руки (в обоих смыслах этого выражения), но и вела себя, будто так оно и надо – а это уже было подозрительно. Попробуй-ка вспомнить, когда это незнакомые девушки хватали тебя за воротник, пропустив приветствие и десяток других намекающих на приличие прелюдий.

– Кто ты? – внезапно осипший голос чудом не дал позорного "петуха"– что поделать, расставание с приятным мороком во имя благоразумия – дело, конечно, правильное, но отдаёт горчинкой.

Прерываться на реверансы девчонка явно не спешила: слишком увлеченная процессом, она напевала что-то смутно знакомое и продолжала колдовать, лишь мельком прервавшись на короткое «звезда сегодняшнего вечера, конечно», но большего и не требовалось. Губы сами растянулись в нахальной улыбке, ведь сегодня Майкл Кёртис будет играть в бабочке, завязанной самой сестричкой Адамс! Причём, если верить своим ушам, младшей – красоткой с белокурыми кудряшками, которые так забавно выбиваются из пучка, когда она танцует. Он помнил это с новогодней ночи три года назад. Тогда трио Адамс сводило с ума публику "Мартиники", и хоть ни декораций зала, ни лиц гостей привередливая память не сохранила; в том, что у Конни Адамс был огромный веер из чёрных перьев, Кёртис не сомневался. Как и в том, что её тонкое сопрано невозможно спутать с глубокими голосами старших сестёр.

– У вас все в Нью-Йорке такие невоспитанные?

– Ч? Что? Нет, почему?!

Конни смеётся, затягивая узел и расправляя бабочке «крылья».

– Значит, мне повезло столкнуться с самым некультурным жителем? Вот это бинго! Тогда быстро рассказывай, как зовут тебя, как ты мне благодарен и сними уже эти ужасные тёмные очки, не настолько уж я и ослепительна.

– Майкл Кёртис, саксофон, благодарен по гроб жизни, очки не сниму. Вдруг, твоя красота превратит меня в камень? И кто тогда сыграет тебе Moonglow?

Она замолкает. Видимо, раздумывает. А может, пытается разглядеть в мрачных стёклах тайну, которая… Майкл чудом успевает уловить движение воздуха у левой щеки, и подхватывает запястье Конни за какую-то секунду до того, как его очки будут сброшены; или приподняты – какая, к чёрту, разница.

– Ц-ц-ц, – ему бы злиться, дураку, что любопытная девчонка чуть не спустила их приятное знакомство в канализацию, но губы Кёртиса вопреки его желаниям расползаются в широченную улыбку от уха до уха, так что наставительное цыканье большого папочки бессовестно срывается на смех.

– Так, значит, да? – упрямо и шкодливо, как и положено непослушному чаду, – ну и ладно! Всё равно я тебя раскрою, мистер саксофон. А пока… мою руку… если можно…

Выпустив из захвата кукольное запястье, Майкл тут же становится неблагодарным слушателем удаляющихся каблучков. Благо, недалеко удаляющихся – буквально четыре шага влево. Зашуршали юбки, чуть скрипнула древесина. Ящик? Кажется, она присела. Хотя на что здесь можно присесть? Судя по запаху – вокруг только пыльная рухлядь (может, декорации, сброшенные со сцены пару столетий назад?). Интересно, что могло понадобиться юной звезде в таком-то паутиной обвешанном углу…

Ответ не заставил себя долго ждать. Чиркнула и зажглась спичка. Прошло две секунды, и лёгкий дымок коснулся кончика носа Кёртиса, отчаянно вслушивающегося в темноту.

– Ты куришь? – без удивления: всего лишь проверка дедукции, столь сочно описанной одним парнем из Англии. Но девушки всегда умели улавливать магнитные поля несказанных и даже не подуманных слов.

– О, ещё один борец за нравы! – стон перебил выдох дыма, Конни закашлялась, – Только не вздумай болтнуть Лаверн! Она своими лекциями и так уже всех до белого каления довела, а если ещё и повод дать, настоящий словесный потоп случится, мало не покажется. Причём не только мне – будь спокоен, я и тебя за собой потащу, да-да, на самое дно этой жестокой пучины… «Курят только грязные женщины», «Как можно», «Ты же приличная девушка!», «Не надевай эту юбку!», «Не брей подмышки», «Воспитанные девочки так не говорят»….

Настала очередь Кёртиса закашливаться, и дым тут был совершенно не при чём.

– А у тебя есть брат или сестра? – ну и как, скажите, держать темп её импровизации? Девушка явно привыкла сама устанавливать правила любимых игр, и только полный идиот начал бы соревноваться с ней за это право. Майкл полным идиотом себя не считал, поэтому, запустив руки в карманы и откинувшись лопатками на стену, с удовольствием сдался.

– Младшая. Не забалуешь… – образ рыжей оторвы Джейн пяти лет от роду, в драном комбинезоне с дерзким прищуром и щелью для дайма между зубов, горячим мёдом прогревает изнанку. – Правда, брить подмышки мне разрешают, но я как-то этим не пользовался…

– Смешной. Мне нравится! – словно пробуя новый вкус мороженого заявляет она, как вдруг со стороны гримёрок зарождается, начинает постепенно и гулко нарастать волна голосов, смеха, шагов, шорохов.

– Ох, – Конни спрыгивает с деревянного «насеста», дополняя какофонию врывающихся в тишину звуков суетой, – кажется, пора…

Но Кёртис, вместо того, чтобы подхватить назойливый вирус подвижности, застывает соляным столбом – что поделать, неожиданные мысли имеют привычку посещать голову в самый неподходящий момент.

– Слушай… У меня есть одна чудовищно странная просьба, но почему-то кажется, что тебе я могу её доверить…

– Будем считать, заинтриговал. Выкладывай.

– Сегодня сюда придёт женщина. Крайний столик слева, ближе к сцене. Со своего места я точно её не увижу, но мне важно знать, будет ли она здесь. Сможешь шепнуть, если заметишь?

– Вот ещё! – да уж, настроение у Конни менялось в том же стиле джаза, что и поток мыслей. Недовольное сопение и резкая чеканка каблуков во всю мощь демонстрировали недовольство. А на случай, если кто-то ещё не понял, как девушка относится к происходящему, она поможет этому непонятливому негромким злым ворчанием, которым в средние века ведьмы наводили порчу, – буду я выглядывать всяких там женщин всяких там саксофонистов. И вообще, мне пора. Меня там публика заждалась…

Не оставив шанса на ответ, возражение, реакцию, маленький, громко сопящий от негодования тайфун уносится прочь – Майкл даже не успевает уловить ту секунду, когда шорох её одежды пропадает в гомоне закулисья. Просто разом обрываются звуки по эту сторону сцены, и остаются только те, что гремят по ту – ничего не скажешь, импровизация во плоти…


Она застыла в шумном фойе и впервые за десятки лет почувствовала себя маленькой девочкой, потерянной в большом городе: вокруг суетились костюмы и платья, швейцары ломали в почтении позвоночники, гардероб принимал трости и револьверы, сигары попыхивали, драгоценности позвякивали, смешные люди лопались от чувства собственной важности.

Сандра Марино ещё помнила «Моллюск» в первый день его рождения. Точно также как эти дамы она шествовала по коридору царицей египетской, и точно также являлась гетерой, избравшей в спутники самого отпетого солдата римской империи. Это было в субботу, всегда в субботу – семейный день, когда мужья осыпали свои вторые половины драгоценными камнями и золотом, чтобы, собравшись вместе, делиться ужином, сплетнями, домашним уютом – как пиццей, на всех. Они хохотали и пьянели от родства, бродившего в крови старым вином, они приглашали на танцы кузин, невесток и даже собственных жён, и радовались редкой возможности не втягивать животы при касании к женскому бедру. Не то, что в другие дни, когда на этих же обшитых кожей диванах те же мужчины прижимали к себе другие тела, более тонкие, гибкие и разнузданные. Сандра прислушалась к старым ранам и, с удовлетворением заметив, что швы по-прежнему крепки, вошла в зал.

Раскинувшееся перед ней грандиозное плато, заставленное большими круглыми столами, тонуло в бархате и позолоте; алым соком горел балдахин на сцене, грузные люстры нависали над головами гостей – самых важных бриллиантов в оправе этого вечера.

Знакомых лиц среди светской толпы почти не оказалось: Сандра успела разглядеть только помощника окружного прокурора, несколько судей и пяток солдат Винченцо Герра, когда к ней подскочил юркий официант, и, уточнив имя гостьи, тут же проводил миссис Марино к столику неподалёку от сцены.

Стол был накрыт. Нет, не накрыт. Стол был завален: эффектно оформленные закуски так плотно теснились друг к другу, что о цвете скатерти оставалось только гадать. Застывшую было в нерешительности Сандру официант тут же заверил, что никакой ошибки здесь нет, что столик заказан только на её имя, что всё оплачено и что он, официант, желает гостье приятного вечера. На том и разошлись. Миссис Марино расправила плечи, и бросила полный гордости взгляд куда-то в толпу музыкантов, как раз располагающихся на сцене. Шоу начиналось…


Это было не выступление – это была эйфория! Музыка вздымалась стихией, пробивала потолок и неслась куда-то к звёздам; музыка пенилась, пела и вздыхала. Сходили с ума корнеты, взвинчивался импровизацией пианист, и труба гремела залпом артиллерийских орудий. Но всё это было лишь огранкой того, что творили с публикой сёстры Адамс. Их каблучки выбивали такт восторгов, голоса глушили овации, провоцировали зал греметь громче, ярче, слаще. И зал поддавался, и оркестр сносил новые границы, и всё это превращалось в жар и невыносимое наслаждение…

Где-то там, в стройном потоке звучания, зарождалась партия саксофона – Майкл вдыхал жизнь в разученные интонации, начисто забываясь среди звуковых вибраций. Теперь он знал, что Ма тоже здесь, вместе с ним тонет в горячем многоголосье – Конни, убегая со сцены на смену костюмов, успела взъерошить его макушку, хоть он и ожидал другого знака…


Это было не выступление – это была какофония! Бойкая, но лишенная равновесия музыка напоминала Сандре о возрасте, открывала в ней жажду покоя, оскорбительную для женщины с магмой Везувия в венах. Пришлось договариваться с собой, что всему виной – джаз, чудовищный и чуждый любому, кто ценит гармонию. Жаль, внутреннему монологу не суждено было дойти до финала – мягкий, с хрипотцой баритон раздался в этом вечере так тихо, как обрывается жизнь.

– Сандра… – не было необходимости оборачиваться или опускать взгляд на усталые морщинистые пальцы на своём плече – о присутствии Фрэнка Конте она с детства узнавала по трём нотам внутренней дрожи. Нет, это была не дрожь страха, богобоязненного и преклоненного – знакомого в этом городе каждому, кто хоть раз сталкивался с великой стороной этого ужасного человека; частота пульсации Сандры относилась к куда более древним, первобытным инстинктам, зовущим её тёмное начало.

– Фрэнк… – мягкий, словно потерянный в гуле голосов выдох. Он захохотал сущим демоном и, поцеловав руку Сандры, по-хозяйски устроился на свободном кресле.

– Покажи мне его! – как всегда импульсом, как всегда страстно. Фрэнк тычет указательным пальцем в оркестр, распахивая очаровательную улыбку во имя собеседницы, – Покажи того, кому удалось затащить сюда саму Сандру Марино!

– Его несложно узнать, самый молодой и красивый – я не привыкла изменять своим вкусам.

– Мне стоило догадаться… Как ему оркестровая жизнь? Банди не обижает?

– Что ты, посмотри, как он счастлив! Фрэнки… – начала было Сандра, но он знал эти нотки, и потому успел поставить запятую в её голосе, беспечно отмахнувшись, – Глупости. Я ничего не сделал. Лучше расскажи мне, с каких пор мой Consigliere возится с калеками? Этот индюшонок не похож на итальянца, которому вдруг потребовались приют и документы…

Невинный, казалось бы, вопрос таил в себе острые иглы внимания человека чужого, препарирующего собеседника любопытства ради. Сандра знала, что сказались вовсе не последние годы, виновата одна-единственная ночь, ночь предательства, перетасовавшая крапленые карты так, как они того заслуживали.

– Эти сиротки – теперь моя семья, Фрэнки…

– Но у тебя есть Семья, – он наклонился к ней, и мнимая беспечность в темных старческих глазах уступила место тому, кем и был Фрэнк Конте на самом деле – опаснейшему человеку, наделенному большей властью, чем все политики штата Нью-Йорк вместе взятые. Именно эта власть и была завязана удавкой на его шее, именно она обещала раздавить Фрэнка в громадных каменных пальцах, если тот не зальёт вечно сухой алтарь своей жестокой богини полноводными реками крови Марино. Но вместо этого точно спятивший Конте демонстрировал судьбе свой средний палец, – Я повторю то, что сказал три года назад: для вас с Джованни в Семье всегда будет место …

Из уст Capodi tutti capi это звучало прощением всех грехов, истинной индульгенцией, недопустимой для семьи изменника. О, Сандра могла поклясться, что соратники готовы были с мясом выдирать из Фрэнка это его право быть защитником.

– Скажи, Фрэнк… Я никогда не спрашивала…, – она затаила дыхание, подбираясь к теме осторожной поступью кошки. Словно растягивая паузу, поправила столовые приборы, провела взглядом по всё ещё тёмным редеющим волосам вечного Дон Жуана, и, наконец, выстрелила в собственную грудь тихим, – Чего тебе стоило вырвать моих мальчиков из рук Профачи?

– Ты о палаче Винченцо? Сандра, нельзя так плохо думать о родне…

Это было ответом, доказательством того, что друг Карлучи и крёстный отец Джованни – Винченцо Герра первым стоял в очереди за головами каждого из семьи Марино в ту проклятую ночь, которую она так отчётливо и беспощадно хранила в памяти.

Она помнила, как тлела сигара Фрэнка в пальцах, пока тот выслушивал по телефону лающие донесения о планах «Коротышки». Помнила, как стекленели звериные глаза человека, каждую секунду ожидающего предательства от любого в своей стае, кроме Карлучи. Помнила, как его выдавившие радужку чёрные зрачки обратились к ней в тяжёлом раздумье, и как мягко, почти неслышно опустился в держатель слуховой раструб телефона.

Тишина покрыла вакуумом вселенную. В те долгие несуществующие секунды Фрэнк Конте стал сломанным, истолченным в труху человеком, впервые за несколько десятков лет, полных отчаяния, голода и резни, ощутившим всю тяжесть усталости. …

Вот тогда она поняла, что произошло, поняла так отчётливо и остро, что даже не испугалась мысли о стремительно летящей к ней смерти. А потом секунды оборвались.

Он спросил её, точно также, как пару часов назад спрашивал о будущих забастовках портовых рабочих: «Наши действия?» и ночь предательства заиграла новыми красками. Теперь это был не кровавый багрянец, а чернота, непроглядное бесцветье.


Официант звякнул посудой, разлил по бокалам вино, и тут же удалился, словно призрак, хотя Сандра поймала себя на мысли, что призраками здесь были как раз они с Конте.

– Как ты, Фрэнк?

– Старею. Весь этот шум и балаган уже начинает забивать барабанные перепонки. Всё чаще брюзжу, как видишь, – он усмехнулся, лукаво поглядывая за Сандрой, и легким жестом смахнул свой бокал в ладонь, – Чудесный голос, не правда ли?

Светская беседа, соприкосновение фужеров, мягкие улыбки пожилой пары, вспоминающей былую романтику – вот и всё, что увидел бы праздный наблюдатель. Да и кому пришло бы в голову, кем были друг другу эти два словесных фехтовальщика с улыбками Джоконды на губах.

Сандра сделала глоток, стараясь скрыть, как дрогнула её рука, стоило только услышать глубокое сопрано со сцены. Этот вечер, точно, решил проверить на прочность совсем не железные нервы железной леди – к обществу призраков добавлялся призрак счастливого брака её единственного уцелевшего сына, Джованни. Глэдис как всегда была роскошна и звонка, бенгальский огонь, призывно горящий для всех мужчин этого зала, но не способный согреть ни одного из них.

– Как поживает Джованни? – дьявол словно читал мысли, но нет, он слишком хитёр, чтобы шагать по верхам. Фрэнк Конте всегда предпочитал операции на внутренних органах. Сейчас, например, якобы изучая глубину цвета вина в своём бокале, он исследовал миокард вдовы Марино, – Слышал, ему иногда дают купить лишнюю бутылку молока? Отпусти уже парня заняться серьёзными делами. Мне как раз нужен счетовод… Да и самой пора возвращаться к обязанностям.

Это была их старая игра, лёгкий флирт с мотивами танго, щекочущий нервы танец на углях. Словно не было ни смерти Карлучи, ни бегства Гвидо в ряды новобранцев, ни той опалы, что нависла над оставшимися Марино лезвием гильотины с единственно сдерживающей нитью – нитью жизни Фрэнка Конте. Сандра засмеялась, как когда-то в цветущем фруктовом саду она смеялась над черноглазым и меднокожим мальчишкой, прижимающим к груди три ворованных апельсина, принесенных в дар.

– Знаю я твои песни, змей-искуситель…

– На запретный плод они почему-то не действуют. Но, может, у меня есть шанс сразить тебя танцем?

## 06 июля. Нью-Йорк

02:17


– Танцем дело, конечно, не кончилось… – Конни «внезапно» увлекается белой ленточкой своего неглиже и замолкает, позволяя и без того знойной Монифе дойти до температур парового котла. На это уходит всего четыре секунды. В полумраке комнаты сложно разглядеть шоколадный лоб служанки и уже тем более – капли горячего пота на нём, но за двадцать лет младшая Адамс научилась определять точку её кипения. Ещё полсекунды. Можно.

– … Он пригласил меня на второй. Правда, у старикашки был не самый удачный день, потому что появилась Лаверн. Две улыбки, тысяча извинений, и прокурора оставили с носом. А потом были овации, а потом – букеты в гримерной, и оркестр… Ох, Монифа, какой сегодня был оркестр…

Глэдис закрывает глаза. Нескончаемый щебет сестры не стихает, но словно отслаивается от тишины гостиничного номера, смиренно отступая на второй план. Остаётся только дождь. Мерный, настойчивый шум с перебором капель по стеклу. Глянцевые дорожки, вобравшие в себя тусклый свет настольной лампы по эту сторону и огни огромных светящихся букв «H» и «О» – по ту. Где-то этажами ниже, расположенные одна под другой, призывным светом манят оставшиеся «T», «E» и «L», но это также далеко, как и голос Конни, как и мягкие движения гребня в руках Монифы, и этот тягучий запах лилий, и вся эта проклятая суматошная жизнь.

– Эй, красотка! – неожиданный окрик рывком бросает в реальность.

Конни, с ногами усевшись на кровати, внимательно ждёт ответа. В глазах – озорные искорки, в распущенных кудряшках – слабый отсвет ночника, оставшиеся без косметики губы растянуты в улыбке «я всё про тебя знаю». Больше в комнате никого нет.

– Можешь начинать рассказывать про подругу, с которой непременно нужно увидеться, и как можно скорее…

Глэдис сонно выпрямляется в кресле и, словно проснувшись не в своей постели, хмуро оглядывает убранство номера-люкс. В неверном ночном освещении всё выглядит призрачно, смутно, а потому терпимо. Полированная поверхность огромного шкафа в углу (на массивных дверцах еле заметен тонкий узор по дереву); большое овальное зеркало на ножках; туалетный столик, за которым несколько минут назад Монифа расплетала причёску Конни; изящный стул с гнутой спинкой; две большие кровати – одна под покрывалом, на другой сидит нахохленный «птенец» и ждёт свою порцию «вкусного». Приходится уводить маленького следователя по ложному следу, прочь от начатого разговора.

– Монифа уже ушла? Ты видела, в каком номере её поселили?! Этаж для «чёрных» выглядит хуже, чем дом с привидениями…

– Хорошо, что он здесь есть, и нашей прекрасной надзирательнице не пришлось бежать среди ночи в другую гостиницу. Я была уверена, что после резни в Талсе мама ни за что её не отпустит, но, как видишь, следить за мной важнее.

– Не следить, а оберегать, – словно очнувшись, Глэдис устремляется к шкафу. Там, в его объёмном нутре затаились, ожидая свободы, любимые наряды сестер, среди которых и оно, выбранное как раз для сегодняшней ночи, прямое золотистое платье в египетском стиле: Клеопатрой он её ещё не знал. Глэдис сбрасывает на свою кровать халат и торопливо начинает переодеваться, благо, наставлять младшую сестру на путь истинный это совсем не мешает.

– оберегать от необдуманных поступков. Например, от пирушки с оркестровыми в три часа ночи.

– И это говорит мне женщина, которая в те самые три часа ночи собирается на свидание?! Замужняя, между прочим, женщина …

Пущенный метательным дротиком взгляд обещает Конни не меньше десятка египетских кар на её буйную голову – кажется, становление Клеопатры начинается здесь.

– И не надо на меня так смотреть. Ты каждый раз несёшься в Нью-Йорк как будто город в огне, а ты – единственный пожарный, который может его потушить. Очень странно, что мистер Коулман, как и мистер Дерек до него не замеча…

– Конни!

Конни замолкает. Опускает глаза, и на юном личике её вдруг проступает какое-то беспомощное, не наигранно трогательное выражение грусти, незнакомое ни этим тонким чертам, ни самой Глэдис. Самое время заметить, что малышка Конни уже успела сбросить такие родные и милые сердцу признаки детскости, и вряд ли получится обрадовать её до визгов новыми куклами, и уже не соберешь её волосы в пучок «как у взрослой» – взрослая леди теперь может справиться и сама.

– Я думала, ты согласишься пойти со мной. Тогда бы Лаверн точно нас отпустила, – звучит без упрёка и детской обиды; мягкая констатация факта человека, который ведет линейный пересказ своей жизни, в этой главе подпорченной трауром. Конечно, стоило ещё в «Моллюске» заметить этот умоляющий взгляд в ответ на приглашение музыкантов присоединиться к ним. Глэдис выдыхает, и, отложив широкий пояс в сторону, присаживается на кровать к Конни.

– Милая… – шум дождя заполняет тишину, пока сёстры знакомятся заново. Новоявленная «миссис Коулман» улыбается волнению в серых любимых глазах, и мягко отводит завиток непослушных волос Конни ей за ушко, – Расскажи, кто там тебе так понравился?

– Саксофон Майкл Кёртис, – пауза. Ни капли узнавания и понимающего «ах, и как я не догадалась» в глазах Глэдис вынуждает Конни дополнить и без того цельный образ деталями, – Ну в тёмных очках. Высокий такой. Футов семь, не меньше… – Глэдис неуверенно кивает, хотя Конни и не замечает этого жеста: слишком далеко она забралась в своих мыслях.

– Я была ровно на уровне… второй пуговицы его рубашки. Точно. А ещё у него такая улыбка… И губа разбита. Как у хулигана.

– Чудесный образ…

– А ещё там была его бабушка. Ну, может и не бабушка, но для мамаши старовата. Сидела прямо у сцены, крайний столик слева…

– Подожди, – улыбка Глэдис стекленеет. Лёгкий холодок по пальцам. Крайний столик слева. Кажется, там не было других… крайних левых…, – Тёмно-зелёное платье? Черные перчатки выше локтя и волосы… тоже чёрные, с проседью?

– Она, – кивает Конни, и тут же продолжает свой перезвон, не замечая столкновения бровей сестры где-то в районе переносицы, – Сидела рядом с таким же престарелым джентльменом, но…

– Конни. Это не может быть его бабушка… – Глэдис встревоженно переводит взгляд на ясные глаза младшей сестры, – Это Сандра Марино. Мама Джованни и моя бывшая свекровь.

– Ну, может, она его тётя или ещё какая дальняя родственница. Какая теперь разница? Мы всё равно уезжаем утром, и я больше никогда его не увижу.

«Это к лучшему» звучит в голове назойливая, повторяющаяся мысль. «Это к лучшему». Хватит с Адамс одной юной девы, брошенной в лапы гангстерской саги. Тётка она этому саксофонисту или троюродная сестра двоюродного дяди – чем дальше Конни будет от этой Нью-Йоркской клоаки, тем больше шансов, что хоть у одной из сестёр останется капелька разума. Лаверн не в счёт, она со своей безумной тягой к правильности уживается вполне счастливо.

– Я просто хотела узнать, какого цвета у него глаза…

«Нет, всё-таки ребёнок» со вздохом убеждается Глэдис. А Конни вздыхает тихонько, словно разглядывая оставшуюся от леденца палочку, уютно забирается под одеяло, и, подложив под румяную щёку ладошку, сладко шепчет, закрывая глаза, – Теперь придётся придумывать, что синие.

## 03:12

Синие предрассветные сумерки неспешно вползали в тишину ночного города. Улицы Чайна-Тауна, обычно переполненные суетой и гомоном своих жителей, переживали редкий час беззвучия, когда залы опиумных притонов уже пусты и бездыханны, а торговые повозки ещё накрыты сукном, мокрым от минувшего дождя. Эту короткую, почти случайную передышку самый оживленный район Манхэттена переживал, затаив дыхание. Темны были трёхэтажные, прижавшиеся друг к другу домики с китайскими фонарями по фасадам, и только в дальнем конце улицы, круто сворачивающей в тупик, виднелись редкие жёлтые отсветы, с трудом пробирающиеся сквозь плотно запертые реечные ставни. Там жил свет, и тёплый женский голос, тихо мурлыкающий непривычную для здешних мест американскую водевильную песенку.

– И всё-таки, почему ты не пришёл на концерт? – лёгким жестом балерины она отбрасывала в сторону софы золотистое платье, и, уже тянулась тонкими пальчиками за махровым халатом, грудой мягких складок громоздившимся на стуле, когда из соседней комнаты донесся до боли и нежности знакомый голос.

– Где я, и где гангстерские притоны?! Ты же знаешь, в моей жизни из криминала – только разбойничья рожа, пара бутылок «лимонада», да аренда этих роскошных апартаментов у одного китайского знакомого.

О да, апартаменты были роскошны: чтобы в очередной раз убедиться в этом, Глэдис прошлась придирчивым взглядом по выщербленному полу, жёлтым, в подтёках стенам, и дощатому потолку с жемчужной ниткой капель, стекающих прямёхонько в железное ведро. И всё же примадонной среди декораций оставалась огромная ржавая самодельная печь, что злобно шипела на гостью из угла, изредка посверкивая языками пламени сквозь решетчатое оконце в нижней части. Представить в таком окружении «арендатора» было всё равно, что встретить на гавайском пляже загорающего белого медведя, но стоящий здесь письменный стол с печатной машинкой и стаканом идеально отточенных карандашей, мягко намекали, что недалёк тот час, когда умка попросит крем для загара.

– Так вот почему мы поднялись по пожарной лестнице и вошли через окно? Скрываешься от местных? – облачившись в махровое одеяние с запахом мужского лосьона, Глэдис тихо открыла дверь в крохотную кухню, и царапнула взглядом по сутулой спине мужчины, склонившегося над столом.

– Да нет, просто подумал, так будет романтичнее… – он был слишком увлечён процессом, чтобы заметить лёгкое вторжение, а потому у средней из сестёр Адамс есть время, чтобы расправить "декольте"халата в самой нескромной манере и прислониться грудью к острым лопаткам с неспешностью сытой кошки, – Чем меня будет кормить шеф-повар?

– Лазаньей с лимонным соусом и байкой о том, какой этот шеф-повар потрясающий кулинар… – с видом гениального художника Джованни Марино мокает ложку в желтоватую подливку и подносит через плечо к губам бывшей жёнушки. А пока Глэдис занята дигустацией, неаполитанец разглядывает черты её лица с той жадной гордостью, с которой Микеланджело, должно быть, смотрел на свои шедевры. Улыбка в знак одобрения, тонкие женские пальчики по груди – в знак "я скучала". Облизнув костяшку мизинца, довольный Марино возвращается к булькающему вареву на плитке.

– Кстати, я слышала, у тебя появилась новая женщина…, – со скучающим видом Глэдис подхватывает бутылку "содовой"и отправляется по комнате в поисках бокалов.

– Я слышал, у тебя появился новый муж: масть явно посильнее, так что давай рассказывай о своём счастливом союзе.

– Твоя взяла, – отмахивается она, привставая на цыпочках, чтобы стащить с верхней полки пыльную фарфоровую кружку, – Свадьба прошла на южном берегу Онондага: дивный и спокойный пейзаж идеально подошел к дивным и спокойным лицам гостей. Всё вообще произошло как-то дивно и чересчур спокойно…

– И никакой поножовщины?!

– Нет, представляешь, ужасная тоска! – кружка опускается в таз с мыльной водой. За неимением полотенца, вытирать посуду приходится краем халата, – Я всё ждала, когда из свадебного торта появится головорез с автоматом, но…

– Эти американцы не умеют удивлять женщин…

Джованни усмехается, в тысячный раз вспоминая их собственную свадьбу, на которую собрались все представители южной Италии в Нью-Йорке, в том числе и враждующие семьи, чьи солдаты не вынесли коктейля из крепкого алкоголя и близости друг друга. Глэдис ловит в его улыбке отзвуки своей ностальгии и, потому опрокидывает содержимое бутылки в кружку с излишней щедростью. Большой глоток тут же заставляет её пожалеть об этом.

– Лучше расскажи мне о ней, этой как её там…

– «Как её там Третья», прояви уважение к несчастной девушке! Но ты ещё не договорила о мистере Зануде.

– Мистера Зануду зовут Роберт, Роберт Коулман.

– Понял. Человек-капуста…

Они усаживаются за стол с благочинием бедняков, вынужденных распоряжаться одной на двоих кружкой и одной на двоих вилкой, совершенно беспомощной, если речь заходит о лазанье-ди-Марино, головокружительный аромат которой окончательно затопил кухню приворотным дурманом.

– Он очень состоятельный и деловой, занимается недвижимостью и ещё какими-то унылыми вещами. Во мне души не чает, верёвки из него получаются добротные, крепкие. Дома появляется нечасто, а значит, не слишком быстро наскучит. Идеальный кандидат! К тому же, обожает детей и мечтает…

Глэдис осекается, но слишком поздно – только и остаётся, что виноватым взглядом "зализывать"возникшую паузу, в которой, как в промедлении перед казнью, Джованни нарочито небрежно приминает губами сигарету, поджигает её от свечи и, пустив струйку дыма в сторону, заканчивает предложение, раз уж автор не решилась это сделать, – Как минимум о двойне. Я в курсе. Иначе у него не было бы шансов.

Он подмигивает Глэдис, не то подбадривая, не то заигрывая, и отправляется в спальню. Несколько секунд тишины наполняются ожиданием, отчего-то волнующим и вместе с тем по-домашнему уютным, пока хрипота заведенной пластинки не прорезает ночь тягучим женским голосом… Глэдис узнает… Та самая песня, тот самый скрежет иглы, и тот же самый мужской силуэт с чёрным мёдом мерцающих в полумраке глаз, возникает рядом и оседает на стул напротив.

– Так что ты хотел рассказать о «как там её Пятой»?

– О, она великолепна… – итальянцец смакует каждую букву губами, уже растягивающимися в усмешке, – Я знаю этот взгляд. Имей в виду, у меня мало посуды: тебе быстро наскучит.

Он спокоен, дерзок и надменен: идеальная смесь, чтобы довести Глэдис до безумия, истерики и блаженства. Большая ладонь в крупных венах по-хозяйски ложится на её шею, подушечка большого пальца ощутимо ведёт к ярёмной ямке.

– Слушай, бросай своего овощного друга, – полушепчет Марино, – Пока на недельку, в августе. Повезу тебя кататься под парусом. Нашел потрясающую бухту в здешних сточных водах, можешь себе представить? Капитан, мой хороший друг…

– О нет, Джонни, снова твои авантюры…

Тишина взорвётся смехом юной ведьмы, и на секунду покажется, что полумрак этих комнат способен выкрасть их обоих у времени; если бы не оно – подползающее к реечным ставням проклятое серое утро.

## 10:56

Утро выдалось солнечным и неожиданно ветряным: редкие деревца у здания OCME буквально клонило к земле, засыпая и без того покрытую бумажным мусором дорогу зелёной листвой.

Автомобиль Томаса Фишера появился на небольшом перекрёстке за десять минут до назначенного времени. Это был роскошный семиместный Pierce Arrow с глянцевыми изумрудными боками и блеском начищенных до отвращения фар – зависть любого мальчишки в возрасте старше двадцати лет.

Припарковавшись недалеко от входа в Управление, мистер Фишер взглянул на карманные часы, кивнул своим мыслям и решительно спрыгнул с подножки на потрескавшийся асфальт. Выглядел он гораздо лучше, нежели прошлой ночью, когда, заявившись к дежурному в образе полоумного дикаря, вещал об исчезновении своей супруги с таким удушливым воем, словно на сукне стола перед ним лежали не потрепанные бумаги, а расчлененный труп миссис Фишер. То ли неожиданно проникшись отчаяньем душевнобольного, то ли решив спихнуть болезного со своих плеч, дежурный не нашёл ничего лучше, чем вызвать детективов в участок; так что уже через полчаса страдалец получил в своё распоряжение двух слушателей и кружку кофе, мало чем отличающегося от картона и по вкусу, и по составу.

История была такова: месяц назад специалист по финансовым операциям умчался в командировку, а уже через две недели молодая и красивая жена перестала отвечать на его телеграммы. Доведя себя до режима неконтролируемой паники, Фишер ринулся домой, встретил там тишину пустых комнат, и спятил окончательно. Вылепленное из серого пластилина лицо, дрожащие скрюченные пальцы и душные всхлипы – вот и всё, чем был тогда этот щёголь в коричневом костюме, уверенно шествующий к стеклянным дверям Управления.

Двигался Фишер быстро, оглядывался редко, потому и не заметил массивную тень, что, отлепившись от стены, неторопливо следовала за ним. Войдя в прохладный и тёмный вестибюль здания, горе-супруг снова посмотрел на часы, на этот раз с ощутимым раздражением – две минуты двенадцатого.

Детектив Марвин Райт прибыл в управление в 11:07, кивнул ожидающему его джентльмену, прошёл медвежьей походкой к лестнице, и уже начал было спускаться в подвал, как вдруг осознал, что не слышит шагов за спиной. Пришлось оборачиваться и произносить «гм?», заменяя этим несложным заклинанием и приветствие, и приглашение следовать за ним.


Секционная встретила гостей почти приветливо: блеск медицинских инструментов всех сортов и размеров, приятный полумрак и холод, иссушенный лекарственными запахами, жгущий ноздри холод мёртвых сумерек.

Доктор Норрис жать руку мистеру Фишеру благоразумно не стал, но довольно приветливо и учтиво провёл его к столу, где располагалась пока ещё Джейн Доу – для знакомства. Привычный к подобным «свиданиям» Райт занял место по другую сторону простыни.

Процедура опознания была до неприличия проста: доктор с театрально сочувственным видом освобождает от казенной ткани голову жертвы, родственник, всхлипывая, признаёт или не признаёт близкого. В первом случае тихо грустит опознающий, во втором – детектив.

Когда правила игры были озвучены, а мистер Фишер с готовностью воззрился на пальцы доктора, кудесник Норрис медленно снял покрывало с того, что некогда было личиком юной красавицы (теперь от красоты оставалась только половина "фасада").

Томас всхлипнул. В его маленьких чёрных глазах заметались смутные чувства, всё тело, оставаясь неподвижным, словно изнутри наполнилось динамикой: губы неразличимо шептали слова, пальцы ласкали что-то невидимое на уровне бёдер, а мимика… Мимика его горела. Марвин всматривался в игру теней с голодом хищника. Он знал это буйство красок – стыда и ненависти, прощения и восторга, знал, как сейчас начнёт подниматься верхняя губа, обнажая зубы. Но Томас превзошёл самые смелые ожидания.

– А можно… посмотреть её… всю? Там родинка… – на удивленный выдох доктора детектив не отвлёкся: он не сводил тяжелого взгляда с дёргающихся в невротическом припадке губ.

– Вы узнаёте этого человека? – спокойный низкий голос Марвина чеканил медь закона. Фишер торопливо запричитал, "Не… Не знаю… Всё так… Изменилось…"и в шёпоте его, наконец, вскрылись ласка, тоска и нежность.

– Откройте торс, доктор, – ошеломленный Норрис и не думал повиноваться, он колдовал где-то у стены, по ту сторону света: зазвенели какие-то склянки, воздух вспыхнул резким лекарственным ароматом.

– Вам стоит выпить это… – кажется, Фишер неловко отказывался от предложенной доком микстуры, потом глотал поднесённый бутылёк залпом, потом снова кивал и продолжал мять пальцами воздух.

– Мистер Райт, я не уверен… – попытки доктора протестовать ударились о многотонный взгляд детектива. Фишер замер. Тишина зазвенела электричеством операционной лампы. Простыня сошла к линии пояса, обнажая прошитую синюю плоть, далёкую от образа женского тела. Марвин, не мигая, прижигал взглядом лицо напротив. Оставалось только найти телефон.

## 18 июля. Нью-Йорк

11:21


Телефон в этой глухой местности можно было искать с тем же успехом, что и шлюху в церкви. Значит, чтобы позвонить доку, парням придётся мчаться до самого города – а это не меньше двадцати миль только в одну сторону. По всему выходит, что у Тони и его проломленной головы масса времени как на то, чтобы детально изучить каждый лист вяза, в тени которого его оставили, так и на то, чтобы откинуть копыта. Хорошая вышла бы шутка, будь он одним из тех бутлегеров, что крепят к подошвам накладки в форме следов животных, но Тони был водителем, и сейчас ему совсем не смешно. Ему паршиво. От тупой тошнотворной боли спасало только сознание, время от времени уплывающее в небытие, но и там, во мраке закрытых век мучения сопровождали страдальца неотступно и докучливо, как заботливая мамаша. В беспамятстве слышал он шелест листвы, стрекот кузнечиков, шум мотора – то нарастающий, то гаснущий. И снова стрекот, и снова ветер, трава, шуршащая волнами, гул двигателя, на этот раз не затухающий, а будто оборвавшийся на пике. Хлопки дверей. Шорох гравия. Голоса. Слов почти не разобрать, но он почему-то уверен, что должен открыть глаза; что сейчас это жизненно необходимо. Усилием воли Тони разлепляет ресницы и в душном мареве различает несколько темных пятен на светлом фоне…

– Вроде дышит, не? Хотя даже не знаю, что бы я предпочёл на его месте, с такой-то дырой в башке. Как зовут?

– Ленни, босс.

– Тебя я знаю, Ленни. Его как зовут?

– А, Тони. Тони, босс.

– Тони… Что ж ты не стрелял, Тони? Мы же вам всем шестизарядники раздали, как раз для такого случая.

Неожиданно для всех Тони застонал, отрывисто и глухо, выпятив челюсть, словно немой волк в попытке повыть на луну. Сил, к сожалению, хватило только на бессвязное «о-а-и».

– Что?

– Ото…, – он с трудом сглатывает ком в горле, шелестя сухим языком как наждачной бумагой. – Отоали.

– Отобрали? Всё, всё, лежи, отдыхай.

По-отечески похлопав бедолагу по плечу, Бен Риччи поднялся и направился вдоль открытого кузова, оценивающим взглядом скользя по ровным стопкам кирпичей. Ленни семенил в большой тени босса как мальчик-лакей, готовый завилять хвостом при первом движении скулы хозяина. Хозяин скулой двигать не спешил.

– Ну и кто догадался оставить его здесь? – не вынимая вечно торчащую из угла губ сигарету, Бен приближался к задней части грузовика как к финалу собственных надежд. Хотя какие могут быть надежды у циника, вычеркнувшего эту машину из бюджета сразу, как позвонил Данте. Четвёртую, мать их, машину за месяц. Ещё и водителя ранили, борзота.

– Да он вопил как резанный, только тронь. Данте сказал, что такое бывает, когда позвоночник совсем того, сказал, что трогать нельзя, сказал – они погонят за доком, ну и Вам доложить, а я тут… типа как на карауле.

– И чего же ты здесь караулишь, стражник?

– Две бочки, босс.

Бен остановился, недоверчиво оглянулся на Ленни, чья физиономия излучала младенческую невинность. Ощущение ловушки таяло в абсурдности, нет, даже в идиотизме ситуации. Такого просто не могло быть. И всё же, словно в такт дрянному чувству юмора происходящего, Риччи уточняет совсем очевидное.

– Вы хоть стенку закрыли?

Огромная чёрная дыра, обрамленная рамкой кирпичей, как и следовало ожидать, раззявила своё нелегальное нутро для всех желающих. Проезжая мимо задней части грузовика, можно было даже не останавливаться, чтобы подробно изучить остроумное изобретение бутлегерства: кладка кирпичей по периметру, внутри – роскошное хранилище для жидкого товара; прикрыть всё это добро фальшивой стенкой из керамита, и можно спокойно рассекать по улицам, не утруждая себя оплатой жалования продажным копам. А благодаря ампутированной смекалке Ленни, нехитрый рецепт гангстерского счастья теперь разошёлся по рукам глазастых автолюбителей. Отчего-то захотелось материться, смачно и сочно, непременно итальянской бранью во имя нечеловеческой глупости всего мира в целом и отдельной личности в частности. Бен сплюнул себе под ноги и, поправив закатанные рукава, полез в распахнутое жерло.

Внутри разило брагой. Среди соломы, призванной хоть немного перекрыть крепкий запах, валялась брошенная фальш-стенка, в углу таились две искомые бочки. Подцепив затычку перочинным ножом, Риччи убедился в содержимом. Пятая часть зернового спирта-сырца с фермы Кваттроки, обладателей огромного перегонного куба, всё-таки доберётся до места назначения. И это было самое странное.

– Сколько ты уже здесь? – спрыгнув на землю, Риччи по-хозяйски принялся приделывать грешную стенку на место. Естественно, не без надзора «деревянного» спутника – тот, видимо, всё в толк не мог взять, почему это босс не перекатывается по-пингвиньи при ходьбе, не сбрасывает пепел своей любимой сигареты (импортной, с пробковой оберткой на фильтре) прямо в ладони подчиненных, и вообще жуёт самостоятельно. Тот факт, что Бен Риччи являлся бойким тридцатилетнем аферистом, сколотившим своё состояние на чистой энергии ума и тела, в расчёт, судя по всему, не шёл. В глазах Ленни лидер непременно должен быть снабжён парочкой ребят с опахалами, иначе для чего вообще стоит так рваться. Но лидер об обязанностях своих не знал и потому вёл себя как какой-то смертный: отряхивал брюки от пыли, поправлял жилет и широким шагом устремлялся в сторону своей машины. Ленни отмер.

– Больше часа, босс. А как Вы думаете, Данте скоро притащит дока? Просто не хочется, чтобы…

Чего именно не хотелось Ленни, для босса останется тайной – опираясь локтем на открытую дверцу «Фиата», тот уже разговаривал с коренастым типом за рулём.

– Как думаешь, управишься с этой крохой?

– Обижаете.

– Отлично. Кати её в док, там ждут. После можешь быть свободен. Я доберусь сам.

Когда, кивнув выбравшемуся из машины водителю, Риччи достал из кармана пачку денег, странная чуйка подсказала Ленни, что настал его черёд внимать распоряжениям. Готовый ко всему, верный солдат выпрямился и воззрился на босса с участием.

– Как только Данте закончит с… Тони, пусть мотает ко мне.

– Босс, водителя-то за что?

Отсчитывая купюры как всегда увлеченно, прищурив один глаз, Бен не сразу уловил робкую фразу подчиненного. Пришлось сбиться со счёта. А заодно вспомнить как минимум десяток итальянских вариантов слова «идиот», но ни одно, как назло, не шло в пору масштабной личности собеседника. Осталось банальное Coglione.

– У нас что, банда какая?! Или ты в головорезы захотел? Данте отвезёт водителя к доку, сунет старику за лишние беспокойства вот это, – хрустящая пачка денег чуть не впечаталась в переносицу внимательного слушателя. – а когда дело будет сделано, ты передашь ему явиться ко мне. Понял?

Потратив лишнюю минуту на то, чтобы убедиться, что монетка понимания достигла глазного дна Ленни, Бен забрался в свой «Фиат» и, взревев мотором, покатил вслед за отъезжающим грузовиком.

## 11:53

Грузовиком бы переехать того, кто придумал метро и не придумал перила для тех, кто планирует стаскивать своё бренное тело с надземных станций без поддержки подручных или, например, родственников. Джейн, конечно, никогда не была против роли сестры милосердия (тем более, что шанс поиздеваться над старшим братцем выпадал ей нечасто), но отдаваться на поруки младшей Кёртис Майкл отчего-то не спешил. Облокотился плечом на кирпичную стену платформы, в стороне от немногочисленных (судя по звукам шагов) пассажиров, и склонил чёлку над прикрытой ладонью спичкой, зажигая сигарету.

– Я, конечно, понимаю, что курсы будут стоить нам больше половины бюджета, но … они же принесут деньги, только позже. Петти говорит, у них машинисток не хватает, а ещё я видела вакансии в....

– Мышь, – он хмурится, размахивая спичкой в попытке загасить её о воздух, и глубоко затягивается сигаретой, – если я ничего не упустил, мы как раз идём на эти твои курсы. И, как видишь, никто не сопротивляется. Мы с Донком были "за"сразу же, даже уговаривать не пришлось. Так скажи мне, свет очей моих, кто в твоей чудесной голове так отчаянно с тобой спорит? Это действительно шанс, не торчать же вечно с блокнотом в "Лимончелло": тем более, что и работа машинистки, как по мне, уж точно не предел для тебя.

– Но… сто баксов в месяц, Майкл! – произносит Джейн шепотом, словно боясь, что от такого страшного заклинания, произнесенного вслух, рухнет если не весь город, то хотя бы опустевшая платформа “Цивик центр”. На этот раз, кажется, повезло: во всяком случае, пока из звуков падения Майкл мог уловить лишь редкие камешки, осыпающиеся на нижний ярус с металлической лестницы (видимо, Донк ринулся вниз, не дожидаясь приглашения).

– Всего два месяца, и ты будешь обеспечивать нас до старости, – перехватив сигарету двумя пальцами одной руки и водрузив на острое плечико Джейн запястье другой, Майкл направился вслед за Донком, своим поводырём и спонсором свежих ушибов по всему телу. Кто мог знать, что дружелюбный щенок овчарки, призванный облегчить жизнь незрячего человека, решит, что в его обязанности входит только украшение той самой жизни своим присутствием. От поводка, к слову, пришлось отказаться после первой же прогулки, пока кошки, голуби и другие интересы пса не стали причиной новых увечий хозяина.

– А вот и Ривера… Синий костюм-тройка в полоску, тросточка, шляпа… Майкл, да наш Ромео превзошёл себя! – голос Джейн, утонувший в дребезге и грохоте вагонов над головой, вынырнул из какофонии металла неясным окончанием фразы, – кого-то планы на вечер…

Судя по описанию, Коннор не только превзошёл себя, но и нашёл несколько свободных сотен на костюм… Что ж, вопрос, конечно, достойный размышления, но не настолько срочный, чтобы сбивать им равновесие при спуске в кромешной темноте (да будет счастлив создатель станций на высоте небоскрёбов)… Терпеть, правда, оставалось недолго, и уже через три ступени ровный тротуар обрадовал подошвы Кёртиса не меньше, чем пение птиц – его слух. Совсем недалеко, за жарким дурманом раскаленных пустырей и редких, как помнил Майкл, двух-трёхэтажных домов, находился прекрасный парк, где они с Джейн планировали провести несколько часов до её первого занятия, попутно выгуливая Донка и Риверу. Не считая, впрочем, того важного дела, о котором сестрёнка ещё не знала.

– Утро доброе, мистер и мисс Кёртис! – судя по тону, Коннор приближался не один, а в компании со спесью английского лорда, готового хлопать по щеке и благодарить за службу, – Донк, старина, как поживаешь? Уже пытался сбросить этого надоеду с моста?

– Я тебе говорил, что он хочет меня прикончить, – обратившись к Джейн, Майкл снова затянулся сигаретой (видимо, только так и мог почувствовать себя непринужденно), и, наконец, приветствовал приятеля радушным, – Ты кого мне подсунул, садист-любитель?

На удивление, Коннор не ответил. Вместо этого в паре шагов послышалась возня и громкий лай: неужели, окончательно спятив от важности, Ривера лишь похлопал “старину” между ушей? Так недолго и без костюма остаться: подобные преступления в мире любвеобильного Донка карались как минимум следами грязных лап на…

– Чёрт, брюки! Донк, я тоже рад тебя… но не… Ай! Кёртис, признавайся, это ты его натравил… да за что пиджак-то…

– А он не поддаётся дрессировке, – Майкл даже не пытается помешать своей улыбке достичь затылка: всё-таки пёс заслуживал внеочередного угощения за присутствие в его бренной жизни. А судя по восторгу в голосе Джейн, награда будет выдана в двойной порции:

– Уже два дрессировщика отказались от этого милого чудовища. Как же они сказали? “Абсолютно неуправляем”, кажется…


Они шагали втроём по парковой аллее и, как миллион лет назад, Джейн на секунду повисла на локтях спутников, поджимая ноги. Майклу и Коннору, также по привычке, оставалось только переглянуться над её макушкой с чувством гордых великанов, мол, что с этих девчонок возьмёшь, но Кёртис предпочёл взгляду скромную улыбку куда-то в сторону аромата “Lilac” и мягкое касание пальцами металлической поверхности часов в своём кармане. Коннор, видимо, тоже нашёл, чем заменить устаревшие жесты: его болтовня звучала по ту сторону Джейн неумолкающим набатом.

– Майки, ты вообще в курсе, что твоя сестра сегодня как никогда красива? Чистый Robe de style с эдакой игривостью…

– И в кого он у нас такое трепло? – явно довольная “треплом” Джейн теперь вышагивала, бодро задевая соседние ноги своей пышной юбкой. На вопрос ответил Кёртис, толком не успевший вынырнуть из тёплых детских воспоминаний, а потому и не виноватый в беспощадной отсылке к тёмному прошлому Риверы.

– В попугая Билли…

– Оооо, зачем ты вспомнил… Трагедия всей моей жизни! Огромный цветастый комок перьев на куриных ногах. Ваша мама давала мне разрезанное яблоко и разрешала кормить этого проглота через прутья клетки. Она, видимо, не знала, что Билли – мясоед.

Голос Коннора тут же прервался хохотом Джейн, – Я помню! Помню, как ты носился по комнате и орал “съел, он меня съел”…

– Брось, ты не можешь этого помнить. Ты была ещё крохой – чуть меньше, чем сейчас. Я даже поспорил с Майклом, что ты – кукла, и никогда не вырастешь.

– И где мой выигрыш? – замечает Кёртис, не на секунду не сомневаясь, что сейчас произойдёт виртуозный перевод темы.

– Кстааати… Ни за что не угадаешь, кого я встретил на днях… Ну, давай, напрягись…

– Свою маму?

– Очень смешно. Кстати, она просила вас заглянуть. Лучше после десяти, потому что тогда она отправит в школу Робби, Шейлу и Дона. Но до десяти, потому что тогда ещё не проснутся Дик и Аманда. В общем, по моим подсчётам где-то к сорок второму году моя матушка будет готова принимать гостей, если они с отцом не решатся на очередной забег с пелёнками.

– Так кого ты встретил?

– Тедди! Тедди Паркса!

Новость мазнула по лицу влагой сохнущего на верёвках тряпья, забила ноздри тяжёлым духом жаренной рыбы и конного навоза.

– Он в городе?!

– Снова проездом. Не был в старом добром Йорке тысячу лет, а приезжает всего на пару дней, ну что это?! Никакого уважения к друзьям детства! Кстати, спрашивал о тебе, Майки, но я подумал, что раз он не остаётся, на кой ему знать… Да и виски не резиновый. Мы так крепко с ним поддали.

– Как он?

– Блестит, что брошка Джейн. Такой франт, куда деваться… Пригласил меня в свой роскошный номер в отеле, трепался про бизнес и уважаемых парней. Я, конечно, тоже в грязь лицом не ударил. Мы же помним, у кого Бен Ричи в долгу.

– Ты правда рассказал, как у тебя отняли нож, когда ты пришёл мыть окна в его офисе?

– Не настолько подробно. А когда я рассказал, что на мистера Кёртиса напали аж четверо головорезов, и он ценой своей жизни спас “Лимончелло” от разгрома, Тедди был повержен. Всё лепетал про старый лодочный сарай вашего отца, куда мы бегали прятать тесак мясника с 43-ей улицы, помнишь? Так размяк: поехали, говорит, на причал, я так соскучился по нашим местам.

– И вы поехали?

– Куда?! К священным уголькам прошлого?

И как он мог забыть о том пожаре – запах дыма надолго впитался в маслянистую робу отца, вернувшегося наутро с обугленной скобой, некогда служившей дверной ручкой крохотному, но ладному деревянному гаражу для самодельного парусника. Отец, конечно, истово заверял, что оказался на пирсе случайно, да и слишком поздно, но та страсть, с которой он убивал всё, что напоминало о счастливых днях “до её ухода”, не оставляла шансов на сомнения. Видимо, потому и наступила эта ожидаемая пауза, в которой тема падает между стульев: Майкл был слишком погружен в мысли, как это часто бывало после упоминания тех дней, а для сестры имя Тедди Паркса значило не больше, чем имя старого шарманщика, что сутками бродил по Кортландт-стрит.

Это потом, когда они уже будут сидеть вдвоём с Риверой на каменном ободе фонтана (Джейн отлучится к мороженщинку в дальнем углу парка, а Донк замрёт у ног, мерно пожёвывая шнурок на ботинке хозяина), Коннор произнесёт сакральное “Так всё изменилось”.

– Так всё изменилось – скажет он задумчиво и глухо, скажет тем голосом, которым мог говорить, только если тишина делится пополам, – Малыш Тедди, это же тот самый малыш Тедди, который говорить-то начал не раньше шести. Всё бегал за нами, клянчил, чтобы взяли с собой. А сейчас он ночует в “Astor” и вяжет галстук узким виндзорским узлом, а мы с тобой топчем древними штиблетами Гарлем и занимаем у людей Винченцо, чтобы хоть что-то забросить в желудок. Нет, Майкл, если и закатывать рукава, то только ради такой блестящей жизни....

– По мне так лучше топтать Гарлем, чем связаться с теми, кто может проделать в тебе пару-тройку отверстий, сквозняка ради.

– Да на кой чёрт сдалась эта безопасность фасона “простой рабочий”? Сколько мой отец гнёт спину на табачной фабрике? Всю жизнь приносит домой меньше, чем хватило бы на троих. Сколько твой отец ходил в портовых грузчиках, пока не появилась возможность нормально заработать в “Лимончелло”? Это сейчас Ма будет рассказывать тебе о мирных днях и кружевных салфеточках бара без криминала. Но она лучше нас с тобой знает, что всё самое вкусное в этой жизни нужно брать силой. А если ты недостаточно силён, то, конечно, придут те, кто посильней – хозяин фабрики, начальник порта, Бен Ричи. Сейчас они расцветают как розы в навозе: ты бы видел их машины, их апартаменты, их женщин. Жизнь на полную! Чем мы хуже?! Ладно, буду честен, не придумал я ещё, какие услуги ты бы мог предложить хорошим парням, но я пока сам поверчусь в нужных кругах, работёнку найду, устроюсь, а там и для тебя что-нибудь подберём. Ты только не привыкай к своей инвалидной должности в оркестре – будут тебе и трости с золотым набалдашником, и пышные блондинки вместо блохастого поводыря. Да, Донки, я о тебе. Кончай скулить, дожёвывай шнурок, и пошли, а то твой хозяин вот-вот начнёт читать мне проповеди о честной жизни, а я только начал верить в его человеческую сущность.

Настроение Коннора так стремительно вернулось в старое русло, что Майкл даже повёл головой в сторону тропинки, по которой должна была возвращаться от мороженщика Джейн. Шорох гравия под каблучками и шелест ткани с весёлым “Ривера, помогай – у меня пальцы замёрзли” подтвердил догадку – разговор окончен. Но Кёртис не мог позволить Коннору так легко ускользнуть от расправы, тем более что тот был как никогда уязвим, находясь в тактильной близости с Джейн при невинной передаче мороженного.

– Как бы мне не пришлось тебя к Банди устраивать на правах второго “особенного” музыканта. Надеюсь, ты умеешь на чём-нибудь играть вслепую, без рук, без головы?

## 13:08

– … без головы!!! Это надо было додуматься, отнести котировки в пятый отдел! У вас, в Греции, что, рыбу в булочной покупают, а сапоги в аптеке?

Тобиас, конечно, мог ответить, что никогда не был в Греции, что фамилия Хиотис досталась ему от дедушки вместе с комплектом голубых глаз и густых чёрных бровей, что за два года работы посыльным он выучил всех адресатов до зубной боли, и, наконец, что в пятом отделе котировки забрал сам мистер Коламбус, который и относит их руководству. Но место ответной тирады неожиданно заняло спокойное и, что важно, молчаливое созерцание раздутой вены на шее Бобра. Всё-таки выговор от начальства – дело привычное, а вот сдержать себя от колких замечаний удаётся нечасто. Тем более, что трофеи за такие маленькие победы ждать себя не заставляют: ошалев от смирения подчиненного, Джон Джонсон (он же Бобёр – за массивную фигуру почти лишённую шеи и детскую привычку грызть карандаши), вдруг заметался глазами по людному холлу, и, не найдя поддержки в озадаченных лицах служащих биржи, сдулся.

– Убирайся, пока я тебя не уволил. В два зайдёшь за новыми бланками. И только попробуй опоздать, быстро у меня со службы вылетишь!

Стоило распахнуть массивные двери, как Уолл-стрит тут же хлынула на Тобиаса потоком звуков и суеты. Ржали лошади, гудели клаксоны, стучали каблучки и трости, беспокойные люди-муравьи сновали по всем направлениям вдоль массивной каменной лестницы у входа в здание. Воистину, улица с самой короткой памятью: кипит в своём котле, словно и не было в её жизни 16 сентября 1920-го, когда стены приняли в себя, как в топлёное масло, осколки взрыва, а воздух наполнился гарью и стонами сотен людей.


Это был четверг – обычный рабочий день. Они с Джеймсом Соулом, 17-летним новичком, тащили огромный стеллаж в архив третьего этажа, с каждой ступенью поименно вспоминая строителей узких хозяйственных лестниц, как вдруг от громкого хлопка внезапно заложило уши, и дрогнули стены, податливо, гулко. Секунда тишины тут же сменилась пронзительным женским криком, ощущение катастрофы ударило в грудь. Он не помнил, как они оказались на улице: только обрывки кадров, как в страшном немом кино, прилипли к сетчатке: тела, тела, тела – неподвижные и карабкающиеся, залитые кровью и осыпанные обломками; остовы автомобилей, как кубики, разбросанные по дороге; блики битых стёкол и раскрытые рты тех, кто кричал от боли. Но голосов он почему-то не слышал: окаменел тупым истуканом у входа, только и мог, что вести непонимающим взглядом из угла в угол этой странной, во всём неправильной панорамы. Это было неправдой, потому что правдой это быть не могло. Не бывает картин Петера фон Гесса на улицах Нью-Йорка, в мирное время, в разгар рабочего дня.

– Давай их сюда! – Джеймс крепко ударил в плечо кулаком, и оцепенение выпало пробкой, в уши хлынули звуки, –  Там «Форд» уцелел – можно успеть хоть кого-то довезти до больницы!

Когда началась работа, понятная и простая, для эмоций уже не осталось места. Они с Джеймсом освобождали из-под обломков людей, поднимали их на руки и несли к машине, освобождали, поднимали, несли. Кто-то, как утопающий, цеплялся пальцами за волосы и воротник, кто-то тихо скулил в грудь, кто-то молчал, вдруг обмякнув в руках. Но больше всех Тобиасу запомнился парень, которого они с трудом достали из груды битой витрины магазина – лица его было не разглядеть в смеси крови и стеклянных осколков, но зубы, белоснежные зубы, были по-звериному сжаты, чтобы не выпустить из горла жалобных хрипов… «Волевой человек» – подумал тогда Хиотис. Он ошибался, но новая встреча с Майклом Кёртисом расставила всё по местам.


Улыбнувшись июльскому ветру, Тобиас шагнул из тени колонн по лестнице вниз, попутно принимая одно из важнейших решений в жизни каждого человека – куда отправиться на обед. Спешить в толчею шумной улицы не хотелось. День был знойный и беспечный, а ритм Уолл-стрит настаивал на бодром деловом шаге, которым Хиотис так и не овладел. Он задержался на ступенях всего на мгновенье – мазнуть взглядом по сторонам с верхней точки, да выбрать место для погружения в толпу – но этого короткого мига хватило мистеру, что мчался к своей невинной жертве с кличем «посыльный!». Ещё один миг, и охотник ткнул добычу бумажным пакетом в живот.

– Десятый этаж, восьмой отсек, – прозвучало вместо выстрела. Но падать Тобиас не спешил. Стоял тихонько, в скромном осознании своего же идиотизма. Кто бы мог подумать, что для превращения из «мальчика-принеси» в принца с греческим профилем недостаточно просто оставить на работе форменное кепи и белые перчатки. Хрустящий уголок конверта как раз упирался в блестящую пуговицу его серо-бордовой униформы.

– Да я…

– Срочно! – не дожидаясь реакции, суетливый джентльмен кинулся вниз, к серому «Бьюику», глянцевый капот которого перекрывал тротуар в немощи кашалота, выброшенного на берег. Приняв хозяина в нутро, железный монстр взревел дивным грохотом шести цилиндров, и тяжело потащился к новым адресам.


«Что ж, обед у Фернандо можно почтить минутой памяти». Тобиас выдохнул, взвешивая посылку на ладони – «Хотя… Если ускориться, и юркнуть в лифт, есть шанс перехватить спагетти с розмарином на третьей…»

– Извините, пожалуйста, – Хиотис очень надеялся, что обращаются не к нему, но внимательный взгляд зелёных блюдечек не оставил ему шансов. Поддерживая юбку одной рукой, по лестнице шустро поднималась рыжеволосая девушка в жёлтом платье, всей лучезарностью своей обращаясь исключительно в его сторону, – Вы здесь работаете?

Мысленно провожая в последний путь и спагетти с розмарином, Тобиас кивнул, и перевёл взгляд на странных спутников юной леди. Тот, что повыше, хмурый тип в рубашке и брюках с подтяжками (образу явно не хватало клетчатого кепи и завёрнутых у локтей рукавов), остановился на ступени ниже, при этом продолжая возвышаться над компанией. Второй же тяжело дышал на руках первого – розовый язык, свисая из клыкастой пасти, так и норовил мазнуть плечо рыжей красавицы. Щенку явно было жарко, но интересно.

– Как замечательно!

Тобиас вдруг заметил, что улыбается в ответ – видимо, у девушки талант производить приятное впечатление. Причём талант врождённый, потому что, не сбиваясь с мысли, она ловко заправила медную кудряшку под шляпку, и продолжила.

–Возможно, Вы знакомы с Тобиасом Хи-о-тис-ом? – фамилия была произнесена старательно, по слогам, как у лучшей ученицы женского пансиона. Интересно, кто мог порекомендовать его персону, и главное, с какой целью? Учителем музыки он работал только для друзей семьи, портье в отеле – только по ночам, а за ремонтом печатных машинок чаще обращались спившиеся писатели или знатоки, которых знаешь в лицо.

– Надеюсь, у Вас для него хорошие новости. Тобиас Хиотис – это я.

– Правда?! Нет, действительно?! Просто не верится – я была уверена, что нам суждено состариться в здешних коридорах – но моего брата сложно…

Отчего-то слово «брат» приятно скользнуло по изнанке. Тобиас снова перевёл взгляд на молодого человека с собакой, и только сейчас заметил тонкие линии шрамов, расходящиеся от оправы солнечных очков к вискам. Ещё ряд крохотных бледных пунктиров выглядывал из расстегнутого воротника рубашки. Молодой человек неуютно повёл подбородком в сторону, и тут Хиотиса окатило холодной водой.

– Майкл?!


Он пришёл в палату через несколько дней – медсестра только расставила по коечным столикам тарелки с пахучей фасолью в томате (блюдо, видимо, настолько полезное, что не нуждается ни в мясе, ни в альтернативе), и нестройный лязг металлических ложек вяло потëк по стенам к далёкому потолку. Ели молча, без болтовни, с трудом приспосабливая замотанные конечности к приборам. Большинство оказалось в больничных пижамах по воле той конной повозки, что привезла бомбу на Уолл-стрит (официальные лица уже приписали событие анархистам, но местные разделились во взглядах, предпочитая обвинять каждый своего обидчика). Тобиаса встретили тепло и приветливо хриплым благодарным хором, в котором, однако, не доставало двух голосов: один из спасённых всё ещё цеплялся за грешную землю в крыле реанимации, а второй, тот самый «волевой человек», вот уже двадцать минут сидел в коридоре у приёмной врача, и перемалывал густой воздух больницы в бесполезные горячие выдохи. Двадцать минут назад с его глаз сняли повязки, и тихий, профессионально выдержанный голос упаковал в сожаление "зрение восстановить не удастся", добавив бодрое "зато живым остались!". Именно эти, последние слова, никак не давались Майклу. Он вертел их в голове, как годовалый ребёнок вертит в пухлых ладошках рубанок, и никак не может найти применение эдакой несуразной штуке… Вокруг жили звуки. Звуки переполняли слух, пугали резкостью, до тошноты набиваясь в черепную коробку. И нужно было принять их, согласиться с тем, что кроме этих треклятых звуков большие ничего и не будет в жизни. Что он, молодой сильный парень, талантливый, по словам редактора, стажёр лучшей газеты города, который несколько дней назад открыл карьеру первым самостоятельным репортажем, он, влюблённый в фотографию, джаз и красивых девушек двадцатилетний американец, теперь… калека? Ах да, простите, «к счастью живой» калека. Немыслимо. Неправда. Нет. Его жизнь закончилась, там, под стеклянной витриной. Он просто не дождался помощи и погиб, как погибли десятки других человек. Ему было нестерпимо больно, лицо кусали тысячи жал, прогрызая ходы в голове, а потом настало спасительное ничто, из которого он не вернулся.

– Майкл! Рад, что ты уже на ногах! – заметив Кёртиса в коридоре, Тобиас направился к нему с чувством затаённого восторга от встречи, – Давай знакомиться, меня зовут Тобиас. Тобиас Хиотис. Ты здорово держался! Мы с Джеймсом и не чаяли, что удастся довезти тебя живым…

Майкл повёл подбородком на звук. Чернота осталась непроницаемой, даже не колыхнулась, как это бывает, когда закрыты глаза, но мягкий утренний свет из окна так навязчив и осязаем, что приходится сонно натягивать одеяло поверх головы. Теперь же в плотном матовом мраке, как в ночном кинотеатре, мир звучал по-особенному выпукло, и омерзительное дружелюбие, которым был пересолен голос собеседника, не вызывало ничего, кроме отвращения. Да, Кёртис, не сложил бы сейчас и два плюс два, но конструкция «довезти живым» оказалась доступной даже его тугому рассудку. Так вот кому нужно кланяться за то, что остался здесь, в темноте, до конца этих жалких дней. Пожизненное заключение вместо быстрого конца… О, это достойно благодарности! Это достойно ордена и щедрых объятий под всхлипы «спаситель!». Грудь-то уже колесом, судя по тону – «давайте, любите меня, борца со смертью, любите, жалкие инвалиды». Ещё бы вдох, всего лишь несколько минут тишины, и ему бы удалось справиться с собой, прожевать, проглотить, наконец, горячий ком ярости над кадыком. Но Тобиас совершил ошибку. Он положил ладонь на плечо – отменный указатель для потерянного в пространстве человека, куда нужно бросить кулак.


Когда Джейн перестала ворчать о том, что прихоти несносного братца будут стоить ей опоздания на первое занятие, и перешла к массированной атаке толпы, Майклу ничего не оставалось, как сгрести Донка подмышку, и ускориться за ведущей рукой. С Риверой они расстались ещё в парке, где Кёртисы с важным видом сообщили о семейных делах (пытка «какие секреты от лучшего друга» была помечена в календаре датой следующей встречи). Оставалось только найти Хиотиса – задача Джейн, и не рухнуть по пути – задача, достойная мужчины, а потому предназначенная Майклу. Справляться с балансом среди тысячи ног, как в весёлом фокстроте на переполненной площадке, было бы куда проще при включенной голове, но Кëртис так отчаянно жил будущей встречей, что спотыкался, извинялся, и давил чьи-то твёрдые мыски с куда большим усердием, чем это могло бы понадобиться. А оказавшись перед Тобиасом (момент, к которому стремился несколько месяцев), напрочь потерял нить мысли. Бывает же.

– Джейн, познакомься, этот человек спас мне жизнь, – произнёс, наконец, Майкл, так буднично и небрежно, будто знакомил сестру со швейцаром. Диалог этот, выстроенный в голове с детальностью, достойной ювелира, в простоте своей сводился к банальной сделке: «Давайте покончим с вопросом быстро, как выдирают зуб. Я извиняюсь, потому что был трусом (теперь буду извинившимся трусом, а с ним соседство приятнее). Вы делаете, что полагается, чтобы вернуть себе уважение. Расходимся, довольные собой и друг другом.» Первую часть сделки Майкл планировал озвучить сразу, как Хиотис (внутренний образ, грозный и осуждающий, застыл в голове мрачным силуэтом) достанет из-за пазухи что-нибудь потяжелее – молчание, усмешку, жалость, – и ответит за унижение как полагается, с душой. Но Тобиас-реальный своего текста почему-то не знал, и отвечал не по сценарию, от себя, невпопад.

– Я рад, что ты так думаешь.

Майкл нахмурился ещё сильнее, аж лоб смяло, и заставил себя произнести твёрдое "Я пришёл извиниться". Он слишком устал нянчить в памяти эпизод, когда задыхаясь от ярости и злых, бессильных слёз, он катался по полу и всё месил кулаками костлявый корпус Тобиаса, не в силах ни остановиться, ни вдохнуть. Как жалок он был в тот момент, такую жалкость себе не простить. Зато с чувством вины расстаться куда проще: навертел дел – исправляй. Точка. А то, что повисшая в воздухе пауза добавила электричества в каждый и без того напряжённый мускул, это мелочи, это он заслужил. Ожидание реакции и не могло быть простым. Хиотис имел право на любое ответное действие, но, как ни странно, предпочёл покой. Не прозвучало ни слова, ни вздоха, ни движения ткани. Неужели, можно так долго раздумывать над ответом? Посмотрел с презрением, сплюнул, и пошёл обратно в свою привычную жизнь. Две секунды. Три, если пересохло во рту.

– Он кивнул, – громко, с улыбкой отрапортовала Джейн, и Майкл, наконец, выдохнул: он успел привыкнуть к тому, что приходится обитать в мире жестов, подмигиваний, улыбок, в мире действий, не оставляющих звукового следа, а потому потусторонних, но в минуты волнений забывал об этом. Хиотис, видимо, спохватившись, вдруг зазвучал. Говорил он негромко и спокойно, мягким голосом, совсем не подходившим свирепому типу, нарисованному на чёрном экране век.

– Прости, всё в порядке, не о чем вспоминать.

– Нет, есть, о чём. Я погано повёл себя, – свободной рукой Майкл вытащил из кармана нагретый пальцами металлический диск на кожаном ремешке, и протянул вперёд, – Возьми, это часы отца. Он подарил их мне лет десять назад с наставлением ценить если не каждую секунду, то хотя бы двойной оборот маленькой стрелки. Знаю, часы старые, потертые, да и отстают на три минуты – то ещё сокровище. Но пусть они останутся у тебя. Жалкое напоминание о том, что с твоей помощью у кого-то появились те самые несколько оборотов.

– Эт..то очень ценный подарок, – выдох Тобиаса показался впечатлённым, а осторожность, с которой часы выскользнули из пальцев Майкла, могла бы сравниться с осторожностью алкоголика, разливающего драгоценные капли пойла по рюмкам. Так не обращаются с чужим старьём, и уж тем более так не держат себя с дворовой шпаной, привыкшей бить прежде, чем здороваться. Когда же Хиотис подхватил освободившуюся ладонь Майкла в крепкое рукопожатие, сомнений не осталось – он либо сумасшедший, либо отличный парень. Оба варианта, к слову, годились для того, чтобы почувствовать неожиданную радость: никогда не знаешь, с кем сведёт тебя новый день. И хотя на жест Кёртис ответил уверенной хваткой, растерянная физиономия выдала нутряное: секунда, и щёки разошлись в стороны от широченной улыбки ребёнка, которому вместо деревянной лошадки подарили живую. У Хиотиса, к счастью, настроение парило на той же высоте, так звонок был его голос.

– Думаю, это достойно пирожных! Вы как, очень спешите?

– Да нет, полчаса найдётся, – неожиданно включила в разговор свой голос Джейн, при этом старательно сжимая локоть Майкла (видимо, во избежание неуместных отказов).

– Отлично! Здесь за углом есть неплохая кофейня, подождёте меня там? Нужно избавиться от конверта…

## Эпизод 2

1925 год


22 ноября. Нью-Йорк

12:17


Джованни Марино никогда не был влюблён в Нью-Йорк. Серо-бурые восходящие к небу стены даже в оконном