Кройщик V
Часть Ⅱ
Игорь Райбан

© Игорь Райбан, 2025

ISBN 978-5-0059-6769-5 (т. 2)

ISBN 978-5-0059-6768-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Часть Ⅱ

*

Аннотация.

Кройщик попадает в новый мир, где ему придется встретиться с детскими Vоспоминаниями.

*

От автора.

Предлагаю читателям новые расшифровки «древнерусских» символов:

V – она встала на моей обложке, что она означает?

Может цифру «5», на латинском языке?

Или пятую группу крови?

Или букву «В», – виктория, что как бы это победа, которая нанесена на русских танках?

Воспоминания.

Может о жизни людей, или из детства, как у меня.

Z – ведь это Забвение. Полное, и невосстанавливаемое, из воспоминаний.

Ведь Кроение, в любом виде, так или иначе, существует на самом деле, и это отнюдь не фантастика. Наверно потомкам станет стыдно за нас, поэтому подвергнут всё то, что мы натворили на сегодняшний день, – абсолютному «Z».

Если Z – это Забвение.

То выходит: Z взаимоуничтожает V.

Как символично, и неотвратимо выглядит.

Словно перед нами, будущая гибель V и Z- антийской Империи.

Из Истории, великий византийский народ тоже не хотел распадаться.

Плакал, бегал туда-сюда, в поисках лучшей жизни.

Однако, пришлось.

Поэтому так, – История безжалостна.

Но, «ящик Пандоры», теперь уже сейчас, снова открыт.

По прихоти одного человечка Гудвина, который живёт в сказке, окружённый волшебниками.

Однажды он достал из этого ящика, те символы, в которых сильно верит.

Ведь он возомнил себя «Великим и Ужасным».

Но всего-то делов, один незаметный кройщик, в свое время, перекроил ему мозги, чтобы сказка стала былью. А весь нищий народ должен и обязан, носить зелёные очки на глазах, дабы видеть вместо убогих развалин, – Изумрудный Город.

Глава Новый Мир

Пламегаситель – слово из одной умной книжки.

Оно проникло в мозги, искореженные двухдневным запоем, когда пытаешься утопить себя в алкоголе.

Обычно так бывает, когда хочется пить даже воду из-под крана.

Хотя предпочтительнее минералку.

Теперь самое главное встать, утолить жажду, ведь вчера не утонул.

Утонул, но не до конца.

Как себя чувствую? Ненависть, к миру, к среде, к обществу.

В тоже время к самому: жалкому, униженному, потерянному.

Из остатков сна выдергивает чувство пламени, которое надо срочно унять, иначе сгорю.

Пытаясь встать, делаю беспорядочные движения.

Чудо, рука обнаруживает пластиковую бутылку.

С водой или нет, может там находился бы алкоголь, да без разницы.

Беру, пью. Глотку обжигает прохладная жидкость.

Квас, его в гастрономах продают.

Наверно вчера затарился, не помню.

Поднимаюсь с постели, в большом зеркале в полный рост, вижу себя.

Хотя лучше бы этого не делал.

Самое отвратительная вещь, смотреть на своё отражение.

Глядеть на самого себя. Оценивая со стороны.

Гадкое зрелище, при этом вытирать пот с подмышек влажной ароматной салфеткой.

Что и делал, – не желаю пахнуть свиньёй.

Во рту устоявшийся вкус резины.

Мне плохо с сердцем, вообще не айс самочувствие, после нескольких прожитых десятилетий. Зачем пил?

Так стало нужно, для исполнения давно задуманной идеи.

Всё-таки решился провести эксперимент. Сам, над собой.

Если конечно у меня получиться.

Нет времени, чтобы искать второго как я.

Измученный мозг давно требовал покоя.

Нужно ли надеть на голову обязательную ритуальную маску?

Наверно уже нет.

Где-то там, тихо, без звука лежит умник.

Только стоит взять его в руку, или отдать команду голосом, то можно позвонить, кого-то предупредить, что-то оставить после…

Только кому, зачем. Тот ещё вопрос.

Человек всегда испытывает боль, не физическую, так нравственную.

С этим ничего поделать невозможно.

Так всё устроено, так это работает.

Эта чёртова жизнь – заставляет жить, снова и снова.

Давно не смеялся, а сейчас улыбаюсь.

Ещё один шаг ближе к зеркалу, и я, возможно, переступлю реальность.

*

Моё лицо притянулось к зеркальному созданию, отразилось, затем проникло в глаза с расширенными зрачками, когда превратился не в самого себя.

Я, или уже кто-то посторонний, отстранённо ощутил, как сознание протащило через мельчайшее сито, расщепляясь на молекулы, атомы, электроны, в общем из чего состоит живая материя.

Одиночные частички, опутались липкими ниточками, которые автоматически хватали их, стаскивали, притягивали друг к другу, будто над ними трудились крошечные роботы на сборочной линии, где они вливались в одно целое, совершенно заново.

Разум вывалился из зеркала, с той, обратной стороны.

Его отражение рассыпалось на сотни бесцветных осколков, а они тут же испарились бесследно в мареве дрожащего воздуха, в отличие от разума, облекаясь в форму тела…

*

Потом случилась погоня.

Вот вы смеетесь, шуточки разные.

А на самом деле то, – ух.

То есть «ух», не знал что это ухо.

После появления, вдруг заметил много необычных людей, они быстро надвигались. Сначала стал гадать кто это: дакоты, марготы, а нет – дагоны.

Но они уже давно вымерли. Хотя происходило не так.

Мне стало страшно, поэтому побежал от них.

Я бежал что есть силы по степи покрытой песком от всадников, восседающих на чём-то, похожих на скакунов.

Неизвестные настигали с улюлюканьем, с угрожающим визгом, будто они загоняли дичь, которой являюсь именно я.

Сзади топот копыт неумолимо приблизился. На меня набросили петлю.

Бурливые движения успокоились, передо мной, когда стал распростертым на песке, полностью обездвиженным, превратившись в спеленатую гусеницу, возникла натуральная Амазонка. Она больно, самое главное, крепко держась за моё левое ухо, тащила наверх за него наверх, точно хотела оторвать меня от земли.

– Ухо отпусти! Ты откуда фемка взялась?

– Выпусти ухо! Я в попу, то бишь, я поп-айлукер!

Визжал от боли.

Мое ухо освободили их хватки, немного смог рассмотреть воительницу.

Видимо она тоже хотела внимательней оглядеть кто такой, до этого, когда приподнимала за ухо.

Фемка очень высока, молода, красива, черные волосы рассыпаны по плечам, через них перекинута перевязь, видимо с оружием, за спиной виднелась рукоять, то ли меча, то ли сабли. Обнажённое крепкое тело, сочные груди, перехватывали тонкие кожаные ремешки.

Низ живота прикрывали короткие шорты отороченные мехом, руки и плечи защищали стальные накладки, открытые широкие бедра, ступни и выше облачены в сапожки, а на широком поясе, за которым висел нож в кобуре, прикреплён предмет, по форме напоминающий стоячий мужской член, типа страпона.

– Ты кто? – воскликнул.

Вместо ответа амазонка, передвинула искусственный член к паху.

Теперь он возвышался надо мной, вместе с ней.

Рядом с ней стояли другие фемки со страпонами, а среди них мужчин не высмотрел.

Я понял, что это наверно страшная банда каких-то одуревших госпожей страпонесс, которые скачут за одиноким человеком, точно ковбои на Диком Западе, за лакомой добычей.

– Э, только не надо меня мацать, – обратился к амазонке, которая стояла надо мной, принимая ее за самую главную в этой банде.

– Остановитесь, пожалуйста, не надо делать!

– Я умоляю, я прошу. Только не это! – закричал почему-то тонким голоском, который вообще не мог принадлежать мужчине.

Ведь они разговаривают басом, или взрослыми нормальными голосами.

– Уйлак, – презрительно произнесла она, пнула ногой в склонённую спину, когда стал лобызать её ногу, точнее сапожёк.

– Да-да, уйлак, может даже мудак, – приговаривал, не веря в спасение от нетривиального секса, тем же тонким голоском.

Но пинок был очень болезным, при этом описался в штаны, несколько раз ойкнул.

– У так.

Она заметила, что наделал в штаны, подняла большой палец вверх.

Другие фемки залились весёлым смехом.

Под смех, наконец, кое-как понял, что никакой ни мужик сорока с чем-то лет, с привычным телом по другой жизни, а стал мальчонкой лет десяти, может чуть больше.

В такой же одежде под мой теперешний рост, с рыжей шевелюрой, в которой бегал, когда мне было тогда, напряг память, в четвёртом классе, то есть в одиннадцать лет.

Зачем очутился здесь, после эксперимента, когда принялся смотреть в зеркало, очень непонятно, ведь планировал совсем другое.

Бандитки меня, вместо лассо, связали только ноги верёвкой, так на всякий случай, чтобы не убежал куда-нибудь от испуга.

Это необычное место, поначалу показалось, будто невероятным образом свалился с родной планеты на Луну.

Вместе со странным миром, состоящим из песка, бесконечных дорог, скал, виднеющихся вдали.

Песок желтый, дороги без асфальта, натоптанные направления, уходящие за горизонт, а скалы отвесные.

Вскоре освободили от веревки, уже мог сидеть, вечером дали попить какой-то жидкости похожей на чай, поесть мучной лепёшки, чего-то вкусного, похожего на копчёную колбасу, или мясо из нарезки.

Бандитки оказались не очень злыми, не стали меня трогать, даже самая главная из них подобрела, больше не била, не хватала за ухо.

Они потом смотрели на меня, улыбались, о чем-то переговаривались на своем малопонятном языке, гортанном резком, отрывистом, как говорят китайцы.

Понимал, речь заходила обо мне, что со мной делать дальше.

Бандитки вели кочевой образ жизни, после моей поимки, к месту пленения, где сидел связанный, подкатило четыре телеги.

На них тоже находились сообщницы бандиток всадниц, они полностью нагруженные каким-то имуществом.

Сообщницы, их по две на телегу, одеты в разноцветные халаты, без страпонов.

Видно банда разделялась на боевых амазонок, да хозяек, которые занимались только бытом.

Теперь полное количество банды составляло четыре десятка одних женщин, в основном молодого возраста.

Немногим позже, хозяйки шустро принялись устанавливать передвижные жилища, похожие на кожаные юрты, обустраивать лагерь.

Разожгли костер, стали готовить еду, амазонки вечером стреножили табун коняг, они с длинной шерстью как у яков, со злобными мордами с клыками.

Их тоже кормили пучками сена.

После того, как коняг привязали к месту, смирные животные подогнули ноги под себя, стали отдыхать, или даже дремать.

Перед ночью указали, чтобы ложился спать в арбе, в телеге с пологом.

Немного болело распухшее ухо, а так нормально.

Я улегся на мягкое днище арбы, устланное сеном, прикорнул на одном боку, вскоре уснул.

*

Интерлюдии.

Мне снилось то, далёкое прошлое.

В детстве любил комиксы. То есть не то.

Короче, – в журнале «Мурзилка» стали выпускать картинки со словами в виде облачков, которые говорят герои, то ли «ну погоди», то ли «колобки ведут расследование».

А меня приколола идея с бароном Мюнхгаузеном.

Из таких номеров журналов, собирал выпуски.

Я их вырезал оттуда, листок за листочком.

Потом аккуратно вырезанные странички подшивал ниткой с иголкой.

Читал про то, как барон летел на ядре из пушки, читал, как он стрельнул вишнёвый косточкой в оленя, читал по слогам, как он тонул в болоте, читал, как он совершил полёт на пушечном ядре на Луну.

У меня получилась целая пачка. Почти целая книга, про его приключения.

Ведь ещё хотел стать мастером по книгам.

Не писателем, а профессиональным переплётчиком в жизни, чтобы деньги зарабатывать как все взрослые.

Представлялось в мечтах, как беру страницу за страницу, прошиваю их белыми нитками, потом склеиваю переплет, делаю красивую толстую обложку.

В жизни тоже готовился; брал тетрадку, разрезал на листочки, потом прошивал их нитками, а обложку делал из цветной обложки тетрадки, просто склеивал их клеем в несколько слоёв.

Название писал потом фломастером на узкой полоске, снова приклеивал к основной обложке.

Таких самодельных книжек у меня сделано несколько, не считая одну большую книжку с Мюнхгаузеном.

Я их сжег.

Собрал в кучу, чиркнул спичкой, они занялись пламенем.

После того, когда в школе начались издевательства одноклассников.

Ведь вправду думал, что барон Мюнхгаузен это я сам.

Собственно говоря, сам себя могу схватить за волосы, таким образом, способен вытащиться из болота.

Комиксы детства сгорали в огне.

Я бы мог сжечь нашу квартиру.

Но как всегда, вмешалась бабушка.

Она потушила пожар. Она не любила огонь.

Бабушка родилась, когда молох революции неумолимо пронёсся по всей России, в переломном 1919 году, от красного командира, и от молодой крестьянки.

Времена тогда стояли ужасные: разгар Гражданской войны, голод, холод, заразные болезни, массовые убийства, другие прелести разрухи, становления социализма.

Она всё-таки выжила, но родители не уцелели: отца убили в наступлении на Деникина, мать вскоре умерла от тифа.

Тогда бабушку в возрасте одного года, забрали дальние родственники из соседней деревни. Там она росла, немного училась, а когда выросла, ее выгнали из дома.

Поэтому пошла, как выражалась; жить «на хозяев», работать «в прислугах».

Потом переехала в Москву, чтобы трудиться на каком-то ткацком заводе.

В молодости её позвали на войну, фашисты сбрасывали бомбы «зажигалки» на жилые дома, а ее отряд пожарной самообороны, в свободное от работы время, тушил очаги возгорания. Вот и всё: ни орденов, ни медалей. Ничего.

Потушили и ладно, точно оно так должно быть.

Это бабушка сказывала.

Ещё она рассказывала, как в войну, когда мужчины находились на фронте, то женщины вместо фаллоимитаторов использовали веретено.

Это такая штука для получения нити из комка шерсти.

Она выточенная из дерева, один конец заточен до острия иголки, другой фигурный и толстый. Но бабушка этим не занималась, ей было не до того.

А те женщины, научили ее прясть шерсть, с помощью веретена.

После войны, она вышла замуж за офицера, вернувшегося с фронта.

Он пришёл без одной руки, но выбирать особо женщинам не из чего.

Это мой дедушка. Я его не знал, видел только на старых фотографиях, где он молодой, стоит в офицерской форме, одна рука заведёна за спину, которой нет.

На голове лихо заломлена фуражка, из-под неё выглядывает курчавый чуб.

У бабушки, с разницей в год, или в два, родилось трое детей от него: два мальчика, и девочка. Она станет потом моей мамой.

Дедушка вскоре умер, дожив только до тридцати лет.

А бабушка стала многодетной вдовой, как она выражалась: «с тройкой на руках».

От той послевоенной жизни у неё осталось несколько вещей:

Большой сундук, сделанный из топорных деревянных досок, покрашенных синей краской, по бокам обитый железом.

Он запирался на висячий замок. В нем бабушка хранила свои лучшие ценности.

Иногда она открывала сундук вместе со мной, перебирала вещи, я внимательно смотрел, что находилось внутри.

На мой детский взгляд, там ничего не виделось ценного:

Какая-то материя, рулоны ткани, какие-то разноцветные платки, зеленое платье с кружевами, белая скатерть, что-то ещё из вещей, вроде тюлей или занавесок.

А бабушка говорила что это её «приданое».

Приданое, – не понимал что это, как такое уразуметь.

Она не могла объяснить, лишь сказала:

– Вырастешь, тогда поймёшь.

Бабушка много познала вещей о жизни, даже которые мне не снились.

В углу, где стоит новый холодильник «Юрюзань», немного спрятанная за растениями в горшочках, которые находятся на верху того холодильника, на стене висит, большая старинная икона.

С ликом богоугодного старца, по краям пожелтевшая позолота, конечно из латуни, да и сама икона не настоящая, а отштампованная на заводе.

Это когда Сталин разрешил народу веровать, а бабушке икона как большая память: она ее купила в Москве, привезла сюда, чтобы строить с дедушкой новый соцгородок, на месте, которого находились лишь деревеньки, дощатые бараки для пленных немцев, и отрытые землянки. Теперь икона тихо висит на стене комнаты.

Я не знаю, бабушка была верующей, или нет: она носила нательный дюралевый крестик, но в церковь не ходила, посты не держала, свечку перед иконой не ставила, пасху, в советское время, не отмечала.

Хотя знала назубок две-три молитвы, умела креститься.

Правда, она это делала не специально, а когда нагрешит, скажет бранное слово, выматериться, выдаст мне подзатыльник, или ещё что-нибудь, вроде того, когда придет ночное время, отходить ко сну.

Быстро покреститься, также быстро проговорит, или прошепчет:

– Прости Господи за грехи наши…

Наверно бабушка была обычным человеком, к тому же малограмотная, всю жизнь работала без устали с утра до ночи, никто ей не помогал.

Она не шибко верила в бога, в его существование, но также как простая старушка имела в доме икону и крестик, поэтому по деревенской психологии, ничтоже сумняше, мнила: «А пущай будет, на всякий случай, ведь кто его знает. От меня не убудет, если пару раз покрещусь…»

Обстановку в бабушкиной комнате составляло несколько вещей: трюмо с большим зеркалом, оно стояло посредине стены, а наверху висел фотопортрет молодой бабушки, когда ей стало тридцать лет, а после смерти мужа, она больше не вышла замуж. Напротив, на стене висит большой ковёр, из красных узоров.

Низкий неказистый шкафчик, покрытый клеенкой, внутри его, за дверцами, хранились разные сыпучие продукты: мука, сахар, соль.

Небольшой диванчик, при случае он раскладывался, но обычно стоял в собранном виде, для экономии места.

Похожий на пивной бочонок, только белый и эмалированный, холодильник марки «Зил», он уже сломался, поэтому использовался как обычная подставка под черно-белый телевизор, который работал через большой гудящий ящик, называемый «стабилизатор».

Четверо лакированных стульев, с высокими гнутыми резными спинками, бабушка их нарекала «венскими», хотя они были без мягких сидений, да стёрся уже лак от долгого употребления.

Один стул бабушка приспособила под свое прядение, когда она привязывает к высокой спинке кудель шерсти.

Большущая кровать из железа, у нее никелированные спинки, на них прикреплены выточенные фигурки в виде куполов.

На ней лежит толстая пуховая перина с одеялом, и две крупные пуховые подушки.

Бабушка ее по утрам застилает широким красочным покрывалом, а подушки белой тюлью, чтобы выглядело красивей.

А под кроватью хранятся трёхлитровые банки, которые укутались паутиной, они с соленьями, да с разным вареньем под полиэтиленовыми крышками.

Соленья же закручены в железные крышки, хотя некоторые из них уже поржавели сверху, а само содержимое покрылось белой плесенью.

Ещё у бабушки стоит в комнате старинный шифоньер, сделанный из деревянных досок, покрытый темным лаком. На его верху покоятся большой фибровый чемодан, обклеенный марками и красивыми этикетками, но сейчас он пуст; два ящика, в одном лежат старые граммофонные пластинки, которые игрались на старинном патефоне. В другом ящике, рулончики фотоплёнки, это снимали мои дядьки, когда они вырастали из мальчиков.

Ещё в нем хранилась стопка пожелтевших газет с фотографиями одного старого дядьки: у него хмурое лицо с усами, нос с горбинкой, волосы зачесаны назад.

Я тогда не умел читать, тоже спрашивал бабушку:

– А это кто?

– Это Сталин.

– Сталин? А кем он был?

– Он был самым главным, как Ленин. Он умер, а дело его живёт.

– Баба, когда вырасту, я тоже буду как Сталин. И стану жить всегда, – заявил гордо.

Бабушка лишь горько усмехнулась, что с мальца взять.

Так сгорели моя мечта походить на фантазёра барона, мечта стать переплётчиком, вместе с ней диалог в картинках, который тогда не мог понять:

– Так который сейчас час?

– Часы пробили первый час. Барон два, стало быть – ровно три.

– Тогда я ставлю жарить утку…

– Но он выстрелил один раз?

– Сей момент, исправим.

– Осечка!

– Ничего, тогда это будет половина третьего…

*

Я проснулся в тёмной арбе, когда вокруг стало очень тихо и темно.

Поворочался с боку на бок, но спать дальше не хотелось.

Поэтому решил, что неплохо бы по-тихому вылезти из телеги, осмотреться по сторонам, даже если сейчас неподходящее время.

Вчера, не до этого.

Стараясь не шуметь, спрыгнул на землю.

Принялся обходить спящий лагерь.

Как предвидел, стояла ночь, или вроде того, как она называется.

Здесь же, над всей местностью, или возможно над планетой, находилось лишь одно светило. Оно висело над поверхностью как электрическая лампочка в абажуре, в виде огромной космической птицы.

Днем свет почти привычный, но он отдавал немного синевой, а сейчас потухшее свечение стало багрового оттенка. словно отблески от неяркого костра накладывались поверх всего на окружающую обстановку.

От этого пейзаж, становился немного похож на то, когда в фотолаборатории рассеивается по сторонам красный свет.

*

Интерлюдии.

Я ходил в городской кружок по фотоделу, вот там такая комната.

Учил нас преподаватель, бородатый мужчина, фотограф.

У него имелись крутые фотокамеры, «вспышки».

А у меня никак не получались делать фотографии в помещении, не хватало мощности (светочувствительности) плёнки, из своей «смены-8м».

Ведь покупал недорогую «снему», по сорок копеек.

Мощная, или даже цветная плёнка «кодака» стоила по рублю, или по два рубля.

Так ведь денег не напасёшься!

Услышал совет, что «вспышка» поможет.

Но где её взять? Только у того фотографа.

Набрался смелости, однажды спросил:

– Можете дать «вспышку» на время? Мне надо дома фотографировать, а не могу.

– Ну ладно, – он посмотрел на меня удивлённо, я не ходил у него в любимчиках. Так, посредственный ученик, среди двух десятков подростков, ходивших в кружок при Дворце Пионеров.

– На неделю только. Принеси свидетельство о рождения, тогда дам. Но извини, «вспышку» многие просят, может тебе не достаться.

Дома, вечером, упросил бабушку, отдать документ, чтобы его дал фотографу на время. На следующее занятие пришел в сильном волнении, а вдруг учитель отдал уже кому-то обещанную «вспышку».

После занятия, когда все ребята ушли, подошел к фотографу:

– Вот, – протянул ему свидетельство дрожащей рукой. – Теперь можете дать?

– Хорошо, а ты успел вовремя. Но только на неделю.

Я старательно закивал головой.

– Тогда покажу, как пользоваться, у тебя же «смена»?

А потом вымолил у бабушки деньги на покупки пленок, закрепителя, проявителя, фотобумаги, всего такого прочего.

И тут началось: какая школа, какие уроки, какие домашние задания…

Целыми сутками снимал, проявлял, печатал.

Вспышка сверкала, красный фонарь горел, фотоувеличитель просвечивал плёнку, пальцы обожжены от химических реактивов.

Это чистое волшебство, когда на совершенно чистой бумаге, появляется что-то новое, необычное. Оно даже во много раз лучше моего скромного волшебства кройщика, – так считал.

Мать, бабушка, братик, котёнок, собака, – все они запечатлены в пленке, в фотографиях в ту нескончаемую неделю.

Я бы получил мировую премию фотографов, если бы отослал те снимки в жюри.

Неделя пролетела быстро, под конец сломалась сама «вспышка».

Не выдержала нагрузок.

Через неделю потащил ее отдавать учителю.

– Вот. Принес назад. Только она сломалась.

Он с укором покачал головой.

– Как же так, мальчик?

Молчал, пристыженный.

– Много снимал?

Я кивнул.

– Показывай, что там у тебя получилось.

Пришлось передать, они заранее пронесены с собой, и плёнки и фотографии.

Он стал хмыкать, комментировать, перебирая фотки одну за другой:

– Хм, ну-ну… а ты молодец. Смотри, какая композиция вышла.

– И тут ничего.

– А вот очень здорово.

В общем, сильно он меня стал хвалить.

Потом сказал:

– Ты не переживай. «Вспышку» отдам на ремонт, мне сделают бесплатно.

А ты если надо, подходи еще. У тебя прирождённый глаз фотографа…

*

Дуновения теплого ветра, неслышно взбадривали воздух, проносились по людям, животным, колыхали огонек сторожевого костра, возле которого дремала одна из амазонок. Я вспомнил, как в молодости хотел пройти пустыни Эль—Магриба, тут же представил, как такое могло бы стать там.

«… одинокий ветер. Он один знает, что со мной приключиться.

Наверно тоже стану ветром, разносчиком арабских песков.

Пустыня всё сделает за меня.

Наметёт курган могильный, не скупясь на заупокойный шатёр с высокой верхушкой, споёт вихревой завиток на поминках, что мало не покажется.

Зашипит певучей змеёй, завоет пасхальным самумом, под музыкальный напев звенящих монист из связок аррабатских дирхамов на невесомых нарядах полуобнажённых смуглых красавиц в изгибах сладостно-липкого танца живота.

Потом, через некоторое время, незваные гости на поминальный пир сами станут истлевшими погребальными костями, а сначала обглоданными падальщиками.

А пустыня, она какая?

Обжигающий жёлтый песок, словно усыпанный микроскопическими сланцами золота, переливается под солнцем, плавно уходящим в закат.

Он прельщает всех прощелыг мира желающих обогатиться, в поисках сказочных копий царя Соломона.

Тут же наказывает за поспешность.

Зыбучий песок карает или кто, – предстоит узнать.

Там, за горизонтом барханов, есть ли дверь в цветущий оазис жизни?

Жажда в пустыне, – какая она в привкусе безумия в близком ожидании смерти?

Что важнее в ней: ежеминутное желание пить обычную воду от испепеляющей жары, непоколебимая тяга к выживанию, или одно проистекает из другого?…»

Острая боль в ступне, неожиданно сбила напрочь размышления,

пальцы правой ноги онемели.

Споткнулся ненароком об камень, торчавший из песчаной поверхности.

Чертыхнулся вслух, не обращая внимания на предосторожность.

Свистящий окрик, прозвучавший в тишине, застиг на месте, огорошил:

– Цкай!

Я поднял руки. Но услышал ещё другое, доносившиеся где-то сбоку:

– Эй, малой, беги сюда. Только потише.

– Не бойся, мы свои.

Подзывали разные голоса, на обычном языке.

Пригнувшись ниже, огляделся, осторожно двинулся на звук.

Каменистая гряда, скрывала темные фигуры.

Когда подошёл совсем близко, они обступили кругом, смотрели, вроде приглядываясь. А самих пришельцев из-за странного освещения, невозможно стало разглядывать.

– Вы кто, откуда взялись? Оттуда, что ли? – спросил настороженно.

– Оттуда, оттуда.

– Иди с нами, родной.

– А с вами мне лучше будет?

– Поживешь, сам увидишь. Некогда здесь болтать, хуже, лучше.

– Хочешь, иди, хочешь не иди.

Вздохнул, пошёл за ними, осторожно ступая в след в след.

Очертания силуэтов новых спутников плыли в красноватом свете, будто таинственные каравеллы, плывущие среди волн к новым землям.

Барханы замерли без движения, словно следя за временем, в песочных часах.

Уходящая ночь надёжно укрыла наши следы от преследования.

Через некоторое время, подошли к одному укромному месту.

Там стоял грузовик. Мы в него погрузились, быстро уехали.

Поэтому ни один конь из лагеря амазонок не мог нас догнать.

Утром мы ехали дальше, едва поспевая к последнему горизонту.

У новых знакомых оказалась огромная фура, с большой кабиной.

В самом фургоне оборудована передвижная спальня, хранились всякие полезные вещи, от оружия до еды.

Сам вверх, брезентовые стенки фургона могли раскладываться в шатёр для цирковых выступлений.

Ведь попал к бродячим артистам, которые на самом деле оказались отпетыми мошенниками, конокрадами, прочими трубадурами.

Их четыре странноватых человека, как в настоящей цирковой труппе.

Поэтому как в настоящей банде они носили клички, вместе с воровскими общинными условиями общей жизни.

Вскоре со всеми перезнакомился, узнал, как они называются про меж себя.

Один из них силовой жонглер Давидюк, по кличке Дюк.

Он из Одессы.

У него железные руки, точнее, биомеханические протезы вместо рук.

Спросил тогда, кто он по национальности:

– Еврей, или хохол?

Аглая, фокусница, зло огрызнулась:

– Дурень, какая тебе разница, – здесь?!!

Аглая, или Аделаида, по прозвищу Цыганка Ада.

Она выглядит как настоящая цыганка в базарный день.

Ещё с нами;

Клоун, дядя Фаддей.

Его почтительно называют Дядюшкой, или Фаддеичем.

Вместо лица, у него всегда шутовская маска, потому что он никогда ее не снимает, а на голове всегда торчит клоунский колпак.

Хотя на лицо может быть нанесён нестирающийся грим.

Также миленькая девочка, чуть постарше моего возраста, по имени Марта.

Она ничего так. Но почему-то она не показалось мне обычной девчонкой.

У неё лицо с веснушками, она умеет менять цвет волос, цвет глаз, и цвет пальчиков. В зависимости от настроения.

Это потом узнал.

Днем, когда остановились на обед, встал вопрос на общем совете, как же меня называть, чтобы принять в семью.

Я уныло вытянул руку:

– Рыжим будете звать, или Голубем что ли?

– Не, ну это слишком примитивно.

– Ты будешь Руфус, что означает рыжеволосый. Как тебе?

– Идёт: Руфус, так Руфус, – согласно тряхнул шевелюрой.

– Теперь надо определиться, что ты умеешь делать? Вот что-нибудь полезное для нас, для работы.

– Раньше читал мысли. Только сейчас получиться ли такое умение, не знаю.

– Хм, интересно надо как-нибудь попробовать на деле.

Однажды, мы ехали по степи, я сидел в кабине, смотрел в окошко, вдруг увидел далекий огонь и хлопок, вроде как промелькнул взрыв гранаты.

Спросил у Фаддея, он находился за рулем:

– Что там?

– Ничего особенного. Амазонка с человеком уничтожилась.

– А как это?

– Несоответствие организмов.

Он стал объяснять на пальцах:

– Видел у них такие штуки на поясах?

– Ну да.

– Вот, когда она поймает мужчину, женщину, в общем, чужака или новенького как ты, то потом, во время этого происходит.

Амазонка использует свой страпон, затем гремучий водород получается, от взаимодействия кислорода, ещё чего-то там. Потом взрыв. Понял Руфус?

Их-то много, а нас мало.

Фаддей повернул лицо, хитро подмигнул мне нарисованным глазом, при этом уродливо скорчив рожу, так что нос превратился в красный помидор, а толстая бровь съехала набок.

Я кивнул головой, теперь стало немного понятно, для чего меня оставили.

– Ты только амазонок видел?

– Да. Как сюда попал, они сразу меня поймали, потом ночью вы появились.

– Так вот. В этом мире есть ещё валькирии. Женщины такие, они в черную кожу одеты: в плащи или в куртки, ездят на древних мотоциклах. Как поймают кого-то из наших, то выпивают кровь из него. Пока он не лопнет как сдувшийся шарик.

Он снова оборотил лицо, растянул губы, под ними обнажились блестящие зубы в мрачной ухмылке. Затем сделал вид, будто что-то сосет, издавая чмокающие звуки багровыми губами.

Мы всё время ехали, словно топливо в баках машины всегда бесконечно.

Мне постоянно отчего-то хотелось спать, клевал носом в такт, покачиваниям пружинного сиденья, постепенно скатываясь в дрему.

Однообразный пейзаж пустыни, по которой мы двигались, но не было почему-то жарко, навевал неестественные миражи.

Накатывали лавиной образов прежние воспоминания, как-то обо всём, одновременно и разом, будто окунаешься в воду с головой.

А вода тепленькая, совсем не страшно погружаться в глубину…

Интерлюдия первая

В детском садике, когда наступал обед, нам раздавали хлеб, перед едой.

Тарелочки с гороховым супом и пловом уже стояли на столиках, в нашей группе.

А хлеб, в самой большой тарелке, разносила тетя воспитательница.

Это буханка, нарезанная на ломтики.

В той тарелке только четыре горбушки, на всех детей, которых штук двадцать.

Я всегда хватал первым делом, хрустящую запечённую корочку от той буханки хлеба. То есть горбушку.

Она была очень вкусной, даже вкуснее всей остальной еды на столе.

Другие дети понимали это, они тоже старались схватить корочку хлеба.

Но они, или же промахивались, либо оказывались нерасторопными.

А у меня всегда в зубках хрустела та самая запеченная корочка хлеба.

Запах младенчества, у меня всегда, связан со вкусом хлебной горбушки, из детского садика.

Также дух родины, дома, родителей, всего такого, чем человек будет жить, на что потом опираться.

Я понимал, что нельзя хватать сразу все горбушки, которые лежали в тарелке.

Только одну.

Если хватаешь две или три, так нечестно, не по правилам.

Другим тоже ведь что-то должно достаться.

Если у меня в ручонках оказывались две корочки, то одну менее прожаристую, отдавал соседнему мальчику.

Ну или девочке. Они тоже любили погрызть корочку.

Их тоже понимал, ведь мы сидели на одних и тех же горшках, куда какал, девочки тоже. В детских садиках нет раздельных туалетов.

Есть только один, большой, не такой как дома, с запахом хлорки, и мокрых тряпок, которые развешаны по батареям.

Туалет на всех, он для мальчиков, и на девочек.

Хотя подсматривать за девочками, было глупым явлением.

Проще подкупить за конфетку, чтобы она показала свою писю.

*

Однажды принес в садик бритвенное лезвие.

Оно осталось лежать в ванной без присмотра, оставленное от нового дяди, отчима.

Поэтому вечером на ванной полочке осталась лежать интересная для меня вещища.

Я взял её посмотреть, раскрыл, внутри находились бумажки с чем-то.

Вытащил одну, развернул бумажечку, она с рисунком космического корабля с красивой надписью «Spytnik».

Внутри оказалась тонкая стальная пластинка, тоже с такой же надписью.

Я догадался, что это лезвие, ведь оно было очень острое.

Поэтому завернул лезвие, обратно в бумажку, взял с собой, потом спрятал.

А утром принес в садик.

Я показывал другим мальчикам, как оно режет.

Листик так листик, веточка так веточка.

Все они распадались напополам.

Пальчик, так паль….

Уже было занес руку с бритвой над пальчиком, одного ребенка.

Меня остановили, может воспитательницы, может дядя дворник, не помню точно.

Помню, как меня лупили дома ремнем.

Конкретно, больно, а ремень был толстый и кожаный.

С металлической пряжкой, а по длине ремня дырочки.

Окаймленные золотистым металлом,

Тогда не знал, что это латунь.

Родители, мать с бабушкой, допытывались, – буду ли я больше брать в руки бритву, чтобы резать дальше детские пальчики?

Мне было больно, стыдно, унизительно.

Ведь ничего не понимал в свои четыре года.

Я просто принес бритву в садик, чтобы порадовать других.

Посмотреть, как она режет кругом.

Не понимал, что она может принести боль другим детям.

Ведь взрослые пользуются же бритвами, вон, как дядя отчим по утрам скребет лицо с мылом и бритвой.

Ничего плохого не происходит.

Так и я, понадеялся, что ничего не случится, если принесу в детсад бритву, стану что-нибудь резать…

*

Я видел настоящих участников той войны.

Когда они жили среди нас. Мне запомнился один. Он был без ног.

А вместо ног у него имелась деревянная доска, с маленькими колёсиками, на которой он сидел. Если куда-то требовалось ему пойти, то он брал в руки специальные «толкалки», которыми толкался от земли, чтобы передвигаться.

В летнее время постоянно одетый в гимнастерку, шитую-перешитую, застиранную до белизны. На груди его болтались несколько невзрачных медалей.

Они забавно звякали, при его телодвижениях.

Он существовал не в себе, выглядел немного сумасшедшим.

А мы его задирали. Обзывали, кидались камешками.

Зачем? Не знаю. Так просто.

Дети ведь не знают что такое война.

Они не знают, что такое боль, или смерть.

(Это в моем детстве тогда, до всего.

То есть нормальные дети, у которых прошло нормальное детство.)

Но в один момент, он пропал. Навсегда.

Он больше не ездил по асфальту, его медали не звякали звонким перезвоном, он больше не стучал «толкалками», – он умер.

Его закопали в какую-то «могилу», так мне сказали.

Пацаны со двора, и бабушка.

Я стал у неё спрашивать:

– А что, так закапывают всех, кто умрет?

– Да, всех.

– И тебя?

– Да, и меня тоже.

– И меня?

– Когда придет время, тогда.

– А когда оно придет, то, время?

– Когда придет, ты сам поймешь…

Неподалеку от дома, там находилась пивная, где он ранее околачивался.

У него был красивый голос, поэтому постоянно пел, в основном, одну мелодию.

Ему кидали медяки в шапку, на которых он мог купить водки, или пива.

Хотя его итак угощали без меры.

Он пьяно вываливался из дверей пивной, колотя «стукалками», потом заводил песню на потеху нам.

Окрестным пацанам, которые над ним издевались.

Он пел, не смотря ни что.

Я тоже, как все пацаны, кидал в него камешками.

Он не обращал внимания, ни что.

Становился полностью поглощенным, только в песню, в свой голос, в те звуки.

В ту мелодию, которая прекрасная.

Она не сбивалась, когда мы мешали ему.

Она всё так же становилось чистой, вместе с нотами, которые он брал голосом.

Я не знаю, кто он.

Может правда певцом из столичной оперы.

Попал на войну, из-за ранения, там отрезали ноги.

Потом возвратился сюда.

Мелодия из детства отпечаталась в моей памяти навсегда.

Будучи взрослым, узнал, что это Жорж Бизе, серенада Смита.

Конечно, этого не знал, тогда.

*

Я помню время, когда можно бесплатно кататься на городских автобусах.

Заходишь и едешь, так просто.

В автобусе установлен ящик с ручкой.

Типа такой заходит пассажир, у которого есть совесть,

Кидает пятак в прорезь, крутит ручку.

Оттуда вылезает билетик на проезд, или на счастье.

Ведь все охотились за «счастливым» билетиком.

Конечно фантазии. Так не бывает в жизни.

Хотя Совесть то у меня была, ещё тогда.

Мне исполнилось шесть лет, я ходил пешком через весь город, из-за того что у меня нет денюшки на автобус. Тогда бабушка утешила меня:

– Так случается, садись и едь. А если подойдет дядя контролер, скажи я маленький мальчик, забыл деньги дома.

Я послушал ее совета. Потом всегда ездил на автобусах бесплатно.

Экономя пятачок на мороженое.

Большая пачка мороженого стоила двадцать копеек, а пломбир, с деревянной палочкой, в бумажном стаканчике, стоил гривенник.

Хотя, было дело, несколько раз украдкой брал мороженое и прятал в карман, когда они лежали без присмотра в холодильном ящике, когда проходил через кассу, не платил. По-простому, воровал.

После этого, мне как честному пионеру, становилось очень стыдно.

Казалось, что сам мог пойти в милицию сдаваться, но за одно мороженое не сажали. Поэтому стыд, желание прийти с повинной к участковому, быстро проходили, когда тайно вкушал добытый пломбир.

*

Однажды увлекся химией, после прочитанной книге о великих алхимиках в старину. Смешал этакое вещество, точнее совершенно непонятную жидкость.

Довольно странную. В ней марганцовка, йод, зеленка.

Еще немного соды и уксуса. Потом добавил сахара, и соль.

Смешал в стеклянном гранёном стакане, оставил, настаиваться в кухонном шкафчике, в темном месте. Пока не поспеет.

Надеялся получить философский камень, или золото.

Хотя нет, обычные волшебные капли, которые стирают «двойки» из дневника бесследно.

Но увы, ночью отчим выпил содержимое стакана.

Он подумал, что на полке стоит красное вино с пузырьками.

Поэтому выпил, после стал блевать в туалете, корчится в судорогах.

Метаться по комнатам, кричать что умирает.

Потом по 03 вызвали скорую помощь.

Его увезли в больницу с отравлением, а меня выпороли.

Когда отчим вернулся после больницы, на него становилось страшно глядеть.

Весь пожелтевший, осунувшийся.

Я подумал, его же можно отравить.

Поэтому стал прятаться в подвале.

В доме был подвал, я в нем прятался.

Зачем? Не знаю. Просто от жизни.

Хотелось спрятаться от жизни, от боли.

Боли в тот момент не испытывал, просто ее предчувствовал, поэтому старался избежать любыми способами, какими мог только придумать, осуществить задуманное.

*

А Миша Михайлов прятался в окопе.

Нет, не от бомбежки, а от контрольной работы по математике.

На территории школы сделан длинный окоп, его вырыли старшеклассники.

Тогда в школе работал странный военрук, он заставлял всех рыть окопы на уроках НВП. Он немного того, полностью сдвинутый, с прибабахом, все время кричал;

– Поберегись, кругом «нато»!!

Лицо у него надувалось, делалось красным, как перезревший помидор.

Почти как околыш на военной фуражке.

Я смотрел, думал, какое такое «нато»

Может нам, не надо ничего.

У нас есть Ленин и Сталин, два брата, два борца.

Пускай они померли, но это неважно.

Мавзолей, это так, для видимости.

Случись беда, – Ленин встанет из гроба, как начнет пулять из своего ленинского пулемета!

Ведь он сам лично брал Зимний дворец, – так нам рассказывали на уроке истории. Как свергал царя, стрелял из своего маузера в эсеров-меньшевиков.

А Сталин как встанет, как начнет сталинскими ракетами лупить во всякую нечисть, что мало никому не покажется.

Кроме окопа, рядом с ним был ещё выкопан военный «блиндаж».

В нём темно, сыро, пахнет погребом, мерзлой картошкой.

С перекрытия из толстых бревен, капала вода, разило гавном.

Некоторые ходили туда какать.

Но несмотря на запах там можно прятаться.

Кругом валялись скомканные бумажные листы из дневника, с двойками.

Листы с контрольной с красным «неудом», страницы с домашним заданием.

Еще в окопе всегда валялись куски ваты с кровавыми пятнами, ошметками крови.

Я думал, что здесь всегда кого-то убивают.

Убивают, но кого именно, мне хотелось остаться, посмотреть, как это происходит, когда кого-то убивают.

От кого исходят комки ваты с кровью.

Долго сидел рядом с блиндажом, наблюдал, ждал, того кровавого убийства.

Ведь начитался Шерлока Холмса.

Но в окоп и в блиндаж, заходили лишь одни взрослые девочки.

Они также выходили, с вороватыми глазами оглядывались.

Но потом стало сильно страшно, поэтому убежал домой, в мой подвал прятаться.

*

Помню, как становился тимуровцем.

Это когда пионеры помогали одиноким бабушкам и дедушкам.

Помочь донести сумки с магазина, наколоть дрова, принести воду, помыть полы в квартире. За это нам ставили пятерки в дневник.

Ведь с младых ногтей нам вдалбливались в голову, простые человеческие морали:

старшим, по возрасту, – не дерзить, не борзеть, разговаривать уважительно.

Пожилым людям, – всегда помогать

А быть пионером в то время стало непросто; он должен носить в школе пионерский галстук, вместе с пионерским значком, участвовать в пионерских парадах, маршировать на смотрах, знать речёвки, песни, гимны, школьной пионерской дружины.

Также знать наперечёт всех пионеров-героев Советского Союза, имена, биографии, совершённый подвиг, а их получалось человек пятнадцать: Марат Казей, Зина Портнова, Володя Дубинин, Лёня Голиков…

К примеру, в нашей средней школе №3, была пионерская дружина имени Аркадия Гайдара, поэтому каждый наш пионер должен помнить его биографию, ведь книжку про «тимуровцев» написал он, песню «орлёнка», всякие речёвки про подвиг, про пионеров, про самого Гайдара.

Наш пионерский отряд «5Д», назывался «Гайдаровец», под руководством командира отряда. У нас командиром сразу стала какая-то шустрая девочка-выскочка, она потом стала старостой дружины, а затем даже отправилась в «Артек», по пионерской путёвке.

В нем, собирались со всей страны, самые лучшие пионеры.

Он же, отряд, подразделялся на пионерские звенья, человек по шесть-семь, а в каждом звене, имелся свой командир, «звеньевой».

А в ежегодный праздник «Пионерии», отмечавшегося 19 мая, нас, всех пионеров, то водили в походы в ближайшие леса, то устраивали в городском кинотеатре бесплатный просмотр фильма про каких-то мальчишек героев.

Потом по телику показали фильм «три мушкетера».

Мы все, между собой, стали драться на шпагах.

(Писатель Крапивин по этому делу вскоре напишет книжку)

Но, а мы выясняли отношения, кто круче из нас.

Шпаги были не настоящие шпаги, а штыри из строительной арматуры.

Ручка замотана изолентой, вот и всё.

Ещё мы игрались с брызгалками.

Их делали из мягких бутылок из-под шампуня.

Однажды набрал воду из лужи, в шутку обрызгал одну девочку.

Она стала плакать и убежала домой.

А потом пришел её старший брат.

Он оказался очень здоровым, очень сильным.

Брат также набрал воды из весенней лужи, в отместку залил меня.

На глазах у всех.

Мне стало обидно, тоже убежал плакать, жаловаться бабушке.

Еще в школе, в одном месте стоял скелет мертвого человека.

Голый череп, с белыми костями, он смотрел из окна, словно наблюдая за нами.

Мы пугали самих себе. Что он придет и съест, или сначала убьет, а потом съест.

Ещё мужики на спортплощадке играли в мяч.

Нам нравилось, когда они запиновали мяч в воздух.

Мяч прорезал воздух как ракета, улетал ввысь.

В космос, мне казалось так.

Мяч, наконец, возвращался на землю, с гулом трахался об неё.

А там за нашим домом стояли гаражи.

Постройки из железа. Они стояли в ряд.

Мы забирались наверх, бегали как одурелые по крышам.

Они звенели, тарахтели под нашими голыми пятками, как огромные барабаны в полковом оркестре.

А в школе каждый год зимой проводили мероприятие, игру «зарница».

Я всегда просил бабушку сшить мне маскхалат, как у настоящих разведчиков на войне.

Она всё время спрашивала:

– Как тебе сошью?

– Так у нас швейная машинка есть. Вот же она стоит.

– А из чего?

– Из белой простыни, ба.

– Подожди внучек, пока простынь мало. Вот скоро появится, тогда сошью.

Так повторялось из зимы в зиму. Ведь летом всё забывал.

Хотя после класса шестого, уже перестал просить об этом.

Наигрался, или понимал, что бабушка осталась в обиде на меня, после того случая.

Тем летним вечером мама забрала меня из садика.

Она сказала:

– По дороге нам встретится бабушка с подарком для меня.

Я сильно обрадовался, от нетерпения начал нетерпеливо затопал ножками по асфальту.

Издалека увидел бабушку, она стояла нарядная, в новом платье.

Возле киоска, в котором продавались газеты, журналы, рядом магазин «универмаг», и стадион.

Вырвался из маминого захвата, побежал к бабушке.

Я бежал быстро, не сбавляя скорости.

Хотел всем показать, какой самый быстрый, сильный, и ловкий на свете.

Бабушка до последнего не замечала меня, она стояла боком, разговаривала с какой-то тетей.

Крикнул «баба», она обернулась, на всём бегу врезался головой ей в живот.

Она чуть не упала. Потом согнулась, застонала.

Тут понял, ей сделалось очень больно.

Вызвали скорую помощь, врачи приехали, дали бабушки таблетки.

Её хотели забрать в больницу, но она отказалась. Ей полегчало.

Мы вернулись домой.

Я плёлся позади с видом побитого щенка на привязи.

Дома ругали, дали ремня.

А главное не давали подарок.

Его спрятали от меня на долгое время.

Мне сказали до тех пор, пока не стану примерным мальчиком, перестану больше шалить.

Я не знал как стать примерным, от того всё больше злился, начинал баловаться. Потом как-то нашёл этот подарок сам, когда раскидал вещи по квартире из шифоньера, во время моего учинённого безобразия.

Это была грампластинка, с детской сказкой «Чебурашка».

Она находилась в красивой, в цветной обложке.

Поставил её на прослушивание, на проигрывателе.

Уже умел это делать.

Не стал убираться, сидел возле проигрывателя, зачарованно слушал.

Сказка мне очень понравилась, сама музыка, песенки про крокодила Гену, про Шапокляк, про дружных ребят, самого Чебурашку, озвученного голосом Клары Румяновой. Так меня застали, мать с бабушкой, среди полного бардака.

Снова дали ремня, сильно ругали.

А пластинку мама отнесла на работу.

Больше я ее не видел.

***

С Мартой вскоре подружился. Это вышло само собой.

Мы выглядели на один возраст, поэтому общий язык нам найти проще.

С ней чувствовал себя примерно на равных.

Ведь остальные старше, выше, сильнее.

Однажды после долгого переезда, труппа остановились на привал.

Она позвала меня прогуляться только вдвоем.

Мы шли по песку, держались за ручку, о чем-то болтали, о своём ребячьем.

Потом задал все-таки, один вопрос, который тревожил меня, но почему-то он всегда забывался у меня, или вылетал напрочь из памяти при общении с другими спутниками.

– А как вы сюда попали? Тоже смотрелись в зеркало?

– Ха-ха, – она заливисто рассмеялась. – Нет, Руфус. Неужели ты сам не догадался? Или никто не рассказал?

– Да нет, никто. И не догадался. Мне не до этого почему-то.

– Тогда открою главный секрет.

– Что это значит? Какой секрет?

– На тебя накатывают воспоминания?

– Да, бывает. Что тут такого?

– Это кома. У новеньких, всегда так сначала.

– Кома? – переспросил как идиот. – Но я же смотрел в зеркало, желал попасть в другой мир.

– Вот ты и попал. Я, все они, – она обвела рукой группу бродячих артистов, вдалеке расположившихся возле фуры. – Уже давно находимся в коме. А период воспоминаний прошёл.

– Помню, что ложилась на операцию, потом не знаю, что произошло. Попала сюда, шла куда-то, они мимо проезжали, прибилась вот к ним, потом Цыганка Ада всё растолковала.

Она нахмурилась, глядя на мое ошарашенное лицо, продолжила говорить:

– Ты тоже. Поэтому сюда попал. Наверно, тебе на самом деле, не одиннадцать лет, а много больше. Мне вот, примерно лет тридцать. Твое тело где-то там, а сознание здесь, якобы на какой-то планете. Кроме нас, других прибывших, амазонки, валькирии, всё окружающее – это ненастоящее. Кем-то созданное. Дошло?

Кома… охренеть, не встать. Что и сделал.

Я замер на месте, будто парализованный.

Затем молча, отошёл в сторону, присел на корточки, стал обдумывать услышанное.

Но видимо так и есть: оно складывалось в одно целое.

Теперь стало понятно, почему в голову постоянно лезли воспоминания из детства, что немудрено, ведь думал, что нахожусь в возрасте мальчика.

Хотя причина на деле оказалось совсем другая. Вот оно что!

Тут до меня стал доходить весь ужас всего происходящего.

Обычная кома, когда мое тело находиться «где-то там», неизвестно в каком состоянии: то ли в полуживом, то ли уже при смерти.

Хорошо, если меня нашли, тело доставили в больницу, а если нет, просто валяюсь в нечистотах на полу в комнате, что получается?

Стальная дверь то в квартиру закрыта на два замка, ко мне ни одно живое существо само не приходит. Связь отключена.

Сам я, то есть разум, блуждаю, черт те знает где.

Получается, через несколько земных суток, моему организму придет конец, без медицинских условий, которые поддерживают подобие жизнедеятельности.

А значит, мое сознание тоже выключится.

Короче говоря, доигрался, надо быстрее выкарабкиваться отсюда.

Подбежал к Марте, заглянул с отчаянием в её пурпурные глаза:

– Послушай; как отсюда выбраться?!

– Не знаю. У всех по-разному. Вот кто с амазонкой взрывается, то он исчезает отсюда. Наверно умирает, там. Совсем.

Она мягко улыбнулась, добавила:

– Вообще-то нам здесь нравиться, мы не хотим отсюда уходить. Для нас это лучше, чем тупо лежать на больничной койке.

– Оставайся тоже, – Марта игриво взглянула. – Воспоминания скоро пройдут, ты будешь просто жить. Только здесь. Делай что хочешь, живи как хочешь, никаких особых правил нет.

– Ну есть же какой-нибудь способ выбраться? Пойми: я-то вряд ли лежу в больнице под капельницей!!

– Тогда тебе надо попасть в Город. Это такое место здесь, вроде нормального города. Говорят, что там живут всё знающие мудрецы, они могут помочь. Хотя только советом.

– Да! Мне бы туда, – дважды подпрыгнул на месте с надеждой, спросил с мольбой. – Вы поможете добраться?

– Ладно, скажу всем, что мы теперь едем в Город.

– Я тебя обожаю! – воскликнул с радостью.

– Тогда побежали обратно. Играй в догонялки!

Она побежала к нашему лагерю, я бросился ее догонять.

Потом стоял в стороне, пока Марта говорила им мою ситуацию.

Они согласились, произнеся, друг за другом:

– В Город так в Город, нашей машине без разницы куда-либо ехать.

Погрузились в грузовик, развернулись, поехали в другую сторону.

До этого мы ехали прямо, никуда не сворачивая.

Время в дороге снова не помнил, воспоминания всё так же не давали покоя.

Лишь иногда от них выдавалась передышка, тогда мог вдоволь поболтать с Мартой, поглазеть в окошко на однообразный пейзаж. Показывались группы скачущих амазонок, они пытались за нами угнаться.

Валькирии в черных плащах, со всех сторон зловеще пылили на мотоциклетных байках, тоже пытаясь догнать. Но куда там.

А на меня навалилась в придачу апатия, вместе с усталостью.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.