Волчий сон
Николай Евгеньевич Близнец

«…Тогда волк будет жить вместе с ягнёнком, и барс будет лежать вместе с козлёнком; и телёнок, и молодой лев, и вол будут вместе, и малое дитя будет водить их…»

(Исаия 11:6)

© Николай Евгеньевич Близнец, 2024

ISBN 978-5-0059-6533-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПРЕДИСЛОВИЕ

Перелистывая кое-где пожелтевшие листки тетрадей, в которых шариковой ручкой и даже простым карандашом писалась эта книга, я мысленно переношусь в те далекие годы, в те неимоверно тяжелые и суровые условия, в которых она создавалась. Я вижу перед глазами тех персонажей и те события, о которых пойдет речь дальше…

Дикие звери и добрые люди… Добрые звери и дикие люди… Дружба, любовь, преданность измена, подлость, предательство, свобода, независимость, рабство, честность, ложь, лукавство, раболепие. Откуда они? Почему рядом? Есть ли в этом всем определенная закономерность? В чем сходство, и в чем различие?

Часто обманывая самих себя, люди называют собак друзьями или своими меньшими братьями. И в то же время надевают им намордники, держат на поводках, на цепи, в клетках-вольерах. А порой отстреливают их, бродячих, прямо на улицах. Братьев? Своих друзей? Наверное, люди по-своему понимают значение братства, а вместе с тем равенства, свободы, чести, достоинства и гордости. Собаки же не знают свободы и независимости, для них не существует равенства с человеком. Они знают хозяина, они боятся его, они готовы доказывать свою преданность и лизать ему руку, они готовы разорвать собрата или даже человека по команде хозяина. За что? Только за право быть обласканным, право получить вознаграждение, возможность находиться возле хозяина. Псы прощают обиды и унижения. Воспринимают как должное свои намордники, цепи и ошейники за право называться меньшими братьями или друзьями человека, за полную кормушку у своей будки.

Волки – не братья собакам и тем более людям. Волки не берут с руки. Они не живут на цепи и ценят свободу дороже жизни. Волки рождаются свободными и впитывают с молоком матери инстинкт ненависти к неволе и псам-невольникам. Именно потому не друг, не брат и не хозяин волку человек, который считает пса своим меньшим братом, но одновременно с этим держит его на цепи и кормит с руки. Впрочем, для любого человека волк – враг. Так решил сам человек: за свободолюбие, независимость, смелость, решительность и природную силу волка. Но к волку человек испытывает не только страх, но и уважение. Уважая охотится. Убивает, видя в волке силу, смелость, независимость и стремление к свободе. На собак не охотятся: их либо кормят, поощряя за службу, либо выгоняют на улицу за ненадобностью или неумение исполнить волю хозяина.

Что означает свобода? Что такое неволя? Как живут без свободы собаки? Почему не живут в неволе волки? Эти вопросы давно обсуждают мудрые философы. Люди, загнав себя в рамки придуманных условностей, самостоятельно определяют критерии свободы или неволи. В дикой природе все иначе. Там нет условностей для преданности, дружбы и вражды. Там все происходит по закону Создателя. Люди же этот закон заменили своими, чтобы каждый, смог бы оказаться среди равных. Но так не выходит. Еще задолго до нашей эры было сказано: «Человек человеку – волк».

События романа развиваются в двух плоскостях или, если хотите, измерениях: в мире дикой природы и в мире человека. Честь, свобода, жизнелюбие, романтика и любовь пересекаются с обманом, подлостью, ненавистью и предательством. Где же истина, кто наши братья и есть ли в мире настоящие свобода и любовь – это основные темы романа, в которых я предлагаю вам разобраться.

Большинство персонажей этой книги, люди и дикие звери, имеют прототипов, которых в свое время я знал лично. Однако стоит помнить, что перед вами художественное произведение: совпадение имен, фамилий, кличек, названий и мест описываемых событий следует считать случайными, придуманными мною, и не имеющими отношения к реальности. Это просто сон. Может быть, волчий…

Глава 1

Молодая лосиха с двумя рыженькими тонконогими и большеголовыми лосятами медленно идет только ей известной и нахоженной тропинкой среди заброшенных торфяных карьеров. Заканчивается майская ночь: теплая, непроглядная, наполненная запахами молодой ивы и черемухи, трелями соловьев, хорканьем пролетающего над верхушками деревьев вальдшнепа, плеском карасей, шуршанием бобра, тянущего только что им же и срезанную ветку. Все это обилие запахов и звуков – это ее дом, ее жизнь. Двое ее детишек устало топают за мамкой, пробуя на вкус молодой стебель вкусно пахнущей ветви или травы, или пытаясь пробраться к заветным соскам, где для них находится средоточие тепла, уюта, сытости и безопасности. За кустами показался белый забор с колючей проволокой, натянутой на столбах поверх него. Лосиха остановилась, настороженно повела ушами. Лосята тут же забились к ней под живот и принялись терзать набухшие соски. Вдруг за забором залаяла собака. Лосиха не боялась этих собак: она видела их и раньше и знала, что именно эти собаки не опасны для нее и ее детенышей, хотя и очень сильно они похожи на волков. Но этих собак люди всегда держат на привязи, на их черных мордах – непонятные петли, мешающие лаять и кусать. Люди, ведущие собак, завидев иногда лосиху, не пускали их с привязи, а наоборот, одергивали, останавливались, не снимая с плеч оружия, замирали. Лосиха понимала, что эти люди любуются ею, и не спешила убегать. К этим людям в одинаковой одежде и к этим собакам она привыкла, проходя через болото очень часто, особенно в летнюю пору. Этих людей она видела еще тогда, когда была жива ее мать. Но мать давно убили охотники, она сама уже стала матерью, а забор с колючей проволокой стал частью ее жизненного пространства, места ее обитания. Здесь она с детства помнит каждую тропинку, каждое дерево, каждого обитателя этого болота: от семьи бекасов на большой поляне, поросшей ивняком, до старого-престарого дикого кабана-секача, живущего недалеко от бобровой плотины. Кроме них на болоте жила семья енотовидных собак, забегали косули и зайцы-беляки. Недалеко от болота на огромной старой осине смастерили себе гнездо осторожные и пугливые черные аисты.

Лосята больно впились в соски, а огромный слепень укусил ее прямо за губу. Лосиха дернулась, тряхнула головой и сделала несколько резких шагов по тропинке. Лосята, слегка уставшие, немного отстали, но, увидев, что мамка готова уйти, побежали за ней, изредка спотыкаясь, оглядываясь вокруг большими черными глазами и настороженно прислушиваясь к каждому шороху или треску, как это делала их мама. Они подбежали к ней, быстро заняли свое место под животом остановившейся лосихи. А она смотрела вперед, за забор. Там, в свете прожекторов, в окне второго этажа она видела человека, молча смотревшего в ее сторону. Она понимала, что он ее не видит. Но его-то она узнала. Не раз ей приходилось видеть его в зеленой пятнистой форме на своих тропах. То с такими же, как и он, людьми, то одного. Не раз ей приходилось убегать, прячась от таких людей. Она знала, что люди с оружием опасны, они принесли смерть ее матери. Не раз она видела и слышала, что после прихода этих людей с собаками, звучали выстрелы, после которых в лесу были видны капли крови или растерзанные останки ее соседей по болоту – диких кабанов и косуль. Этот человек в окне приносил смерть в болото, приводя сюда своих соплеменников и собак. Но ее он почему-то никогда не трогал. Несколько раз, убегая и отбиваясь от назойливых собак, она видела его совсем близко и поэтому знала, что своим криком он отзывает собак, таких свирепых и злобных, и что с его стороны не появятся гром и дым, приносящие смерть.

Сейчас этот человек в непривычной черной одежде, как большинство людей там, за забором, стоял у окна и молча смотрел в лес, в ее сторону. Огонек вспыхивал в темноте у его лица и вместе с рукой опускался вниз. Она знала запах этого дыма, который люди носят с собой, она знала этого человека. Но она не понимала, что он делает там, за забором, где днем шум, крик, лай собак и громко кричит человеческим голосом неподвижная и, скорее всего, неживая труба на высоком столбе. Лосиха, постояв, прислушавшись к ночным звукам, всматриваясь в знакомую фигуру, изредка поводя большими чуткими ушами, дала возможность лосятам насытиться молоком, повернула в сторону и пошла вдоль канала, заросшего камышом, разделяющего болото и огороженную забором территорию. Встревоженно, чуть ли не из-под ног, взлетел и закричал селезень кряквы, гулко хлестнул хвостом по воде бобр, и только соловьи не умолкали, переливчато и витиевато наполняя весеннюю ночь мелодией живой природы, мелодией жизни.

* * *

Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он заехал в эту колонию усиленного режима. Приговор прозвучал сухо и буднично, словно резолюция профсоюзного собрания: «…Заслушав…, изучив…, учитывая…, приговорить к двадцати годам лишения свободы в условиях усиленного режима…». Никто не охнул, никто не всхлипнул, никто не вздохнул радостно или горько. Гробовая тишина, как ему показалось, длилась вечно. А это был приговор именно ему, и он это отчетливо осознавал, и он к этому был готов. Он видел устремленные на него глаза конвоиров, судей, прокурора, адвоката. Ему было непонятно, почему они так смотрят? Они смотрели и словно чего-то ждали от него. А чего ждать? Ему было абсолютно все равно, сколько дали, куда дальше, и что ждет его впереди. Очень жаль, что нет возможности успокоить и попрощаться с Таней. Он сделал все, чтобы она не пришла в суд. На одно заседание она все же пробилась и выступала как свидетель. А получилось, что выступила как защитник. Сквозь слезы, сквозь застрявшие в горле слова, она защищала его – убийцу. Она защищала перед судом своего мужа. Она превзошла саму себя и в суде срывающимся от горя и отчаяния голосом сказала: «Я люблю этого человека, и в том, что произошло, есть и моя доля вины». Уходя из зала суда в тот день, взглянула на него так печально, так нежно, так безнадежно. Она прощалась. На приговоре ее не было, и поэтому ему было спокойно. Он знал, что все кончено, хоть двадцать лет – это и не «вышка», но это предел, это финиш. И не просто финиш, а финиш в экстриме, финиш в неволе, в зоне, в одиночестве и в беспросветности этой ситуации…

Сигарета заканчивалась. Николай еще раз затянулся, и вдруг за «колючкой» тревожно закричал селезень, «бухнул» хвостом по воде бобр. За «запреткой»¹, за забором в торфяных карьерах продолжалась жизнь: пели соловьи, пахло свежестью, ландышами, черемшой, молодой листвой. Правда, ничего этого он сейчас не видел: мешали установленные на столбах прожекторы, светящие вдоль «запретки» прямо в глаза. Но запахи, приносимые теплым воздухом из леса, он прекрасно ощущал, несмотря на сигаретный дым. Выбросив в сторону «запретки» окурок, Николай остался стоять у окна, прислушиваясь к утреннему концерту природы и предаваясь воспоминаниям. Зона спала. И хоть этот сон тревожный, настороженный и даже злой: с храпом и вонью в кубриках, с безжалостным натиранием продола шнырями, с шепотами и вскриками играющих в азартные игры таких же азартных игроков, со специально громким топаньем контролеров по продолу – это был сон зоны. Зоны средоточие обид, ненависти, зла, хитрости и горя. Зоны, где ежедневно, ежесекундно идет жестокая борьба противоположностей. Зоны праздника и бала Сатаны.

Стоя у окна, Николай вспомнил прошедшие в неволе годы… Время пролетело незаметно, мгновенно. Ярким впечатлением в памяти остались улицы города, когда его возили из «централа»² в суд. Сочная зелень бросалась в глаза своей необычной яркостью и даже какой-то неестественностью после серости, мрака замкнутого пространства тюремного дворика. Знакомые улицы, аккуратные газоны, бочка с квасом у вокзала, тополиный пух, яркое-яркое солнце – все это казалось отрывками, слайдами из какого-то необычного фильма. В тюремной камере солнца почти не было. Камера окнами выходила во внутренний дворик – сумрачный, сырой, глухой. Да и реснички-жалюзи на запыленных, грязных окнах, порой без стекол, не позволяли проникать в камеру пробивавшимся в полдень лучикам солнца. А город, оказывается, жил своей жизнью, люди торопились по своим делам или бесцельно прогуливались, не глядя ни на кого. Вокзал, успел заметить, на удивление был вообще полупустым. Яркие летние одежды молодых женщин, полупустые троллейбусы. А его везли не куда-нибудь, а в самый настоящий суд, приговор которого не сулил ничего хорошего. Окна «Газели» непрозрачные, и панораму города приходилось выхватывать через небольшую щель опущенного конвоем стекла. Каких-то 10—15 минут езды по городу заменили в тот миг лучший двухчасовой спектакль, и потому, может быть, не было в тот момент тревоги и волнения по поводу суда и приговора. Так тихо и спокойно прошел суд, тихо и спокойно был объявлен приговор, и по улицам тихого и спокойного города белая «Газель» увозила Николая в наручниках назад в тюрьму. Но уже со сроком в двадцать лет. Увозила в новую, неизвестную жизнь, в которой не было места всему тому, что произошло в его прошлой жизни на этой грешной земле. Закурив новую сигарету, Николай продолжал размышлять и вспоминать о пройденном времени в зоне, но память периодически отказывалась перебирать нехитрые эти события. И мозг переключался на все таинства этой майской ночи там, за забором, в этом глухом заболоченном краю, где спокойно, размеренно шла жизнь дикой природы…

Точно такое же урочище есть у него на родине. Там начинал он охотиться. Там, с волнением, даже со страхом, еще совсем мальчишкой, бродил он по звериным тропам с отцовским ружьем и с замиранием сердца подкрадывался к уткам, тетеревам, а если получалось, к зазевавшимся косулям, лосям, прятавшимся в густой траве от вездесущего роя насекомых и от людей. Урочище манило его к себе до сих пор. Манило с детства такой непонятной для простого человека, волнующей, тревожной, неукротимой силой, что, как только выдавалась возможность удрать от хозяйственных дел по дому, по хозяйству или «сачкануть» школу, Николай уходил в пойменный лес вдоль красивейшей и благородно-величавой реки Березины. Широколиственный лес поймы был настолько разнообразным и пестрым, что просто описать его сразу и невозможно. Ольшаники, осинники, вперемешку с соснами и елями на «грядках»³, ручейки, втекающие и вытекающие из небольших лесных озер, поросших по берегам высоким камышом. Поляны среди переплетенных зарослей травы и кустов с высоченным, в рост человека разнотравьем и лежками лосей и косуль по их окраинам. Грязевые ванны-купальни диких кабанов, со стойким специфическим и приторным запахом недавно купавшегося в них секача. Одинокие кряжистые и могучие дубы, изредка и неожиданно возвышающиеся на полянах. Кусты рябины, черемухи, явно выделяющиеся в кривых ивняках. Одинокие чахлые сосенки, торчащие на пушистых и мягких, словно ковер, заболоченных клюквениках. Стройные березки, вперемешку с лещиной-орешником на окраине болота и опушки высокого соснового бора. Высокие, разгалистые, постоянно трепетно-шумящие осины. Мохнатые сумрачные ельники с кислицей и фиалками-пролесками, только и выживающими под ними. Целые поляны камыша, а на краю болота в лесу и лука дикого – черемши. Все это и было его сказкой, его вторым домом, частью его интересной и насыщенной жизни начинающего охотника, бродяги-одиночки. Уже к шестнадцати годам он знал все бобровые хатки, все топи, ручейки, бобровые плотины и даже старые, гнилые мостики через ручьи во всем урочище. Знал, где и в какое время можно найти стадо диких кабанов или осторожных, но в полуденный зной беспечных косуль. Мог без труда найти прячущегося на поляне или в кустах ивы, а то и в «грязевой» ванне рогача-лося или норы лисиц с тропинками и сгрызенными молодыми лисятами кустиками. Или выводок молодых тетеревят, юрко прячущихся в густой траве под осторожное квохтанье перепуганной заботливой их мамки. Все места эти в Дубовке носили свои местные, порой даже экзотические названия, передаваемые людьми из поколения в поколение. Кто и почему их так назвал, оставалось интересной загадкой, ответы на которую рисовало воображение. «Кандратов церабеж», «Маяк», «Глиница», «Моховая поляна» и другие названия этим местам, бродам, полянкам давали предки. А теперь – это свидетельство тому, что и до него здесь кто-то пробирался сквозь чащобы, кусты, по топям, гарям, трясинам. Кто были эти люди? Конечно же – охотники. И это не вызывало сомнения. В летние дни комары, оводы, мошка-гнус создавали такое гудящее, жалящее облако над головой, что из-за их гула порой не было слышно даже шума листвы или шелеста одежды о сучья и ветки. Озеро Великое среди всех озер и «оборок» поймы Березины, самое большое и самое красивое. Начиналось оно маленькой криничкой у песков полигона, прячущейся в высоких камышах и непроходимых топях Дубовки, перерастало, превращалось в вытянутое длинной подковой среди ольсы и луга озеро, впадающего узким устьем в Березину. На островках, окруженных с одной стороны болотом, с другой Великим озером, любили отдыхать знающие места туристы-дикари, добираясь до островов на лодках по Великому озеру или пешком по топким берегам озера.

В один из жарких июньских дней Николай возвращался домой из Дубовки напрямую через криницу по кочковатому, топкому клюквенному болоту. Поднявшись с рассветом, прошел за день до Маяка, кажется, километров пятнадцать. Проведал доверчивую лосиху с двумя лосятами около Белого озера на большом острове-гряде среди болота. Проверил ловушки для пчелиных роев, расставленные на опушке леса от деревни Дума. Осмотрел нерета, собрав около десяти килограммов линей, карасей и плотвы и, искусанный до волдырей оводами и прочими крылатыми тварями, он возвращался не по тропам, а через самую заболоченную и непроходимую гарь. Пройдя большое болото и влезая в заросшие крапивой, лопухом и осокой ивняки, вздохнул с облегчением. В кустах мошкара и оводы доставали меньше, прохладная тень и пряный аромат горечи молодой листвы возвращали силы, изгоняя усталость и истому жаркого дня. Так и пробирался чрез густые заросли по болоту, пока вдруг впереди не услышал какой-то неестественный то ли вскрик, то ли всхлип. Прислушался – точно: шелест кустов и рыдание со всхлипыванием слышались впереди, в самой густой, почти непроходимой чаще кустов. Судя по всему, там кто-то пробирался в сторону болота и плакал. Замерев от страха и неожиданности, затаившись и прождав несколько минут, Николай увидел, показалось, привидение. Прямо к нему, обжигаясь крапивой, осторожно раздвигая ветви кустов и стебли травы, с распущенными волосами цвета спелой ржаной соломы, испачканная в грязи, отбиваясь от комаров и размазывая слезы, пробиралась настоящая наяда или русалка. Но она была на двух ногах, в шортах, в расстёгнутой мужской рубашке и испачканном в грязи белом лифчике. Даже перестав дышать, Коля смотрел на это чудо, забыв и про крапиву, и про комаров. Тем не менее, эта «кто-то» приближалась, и он отчетливо увидел, что это молодая красивая девушка, явно заблудившаяся в этих краях и неизвестно как сюда попавшая. Всхлипывая, ойкая и охая от укусов оводов и крапивы, растерянно и обреченно оглядываясь, она все же упорно пробиралась вперед. Изрезанные колючей травой коленки, расцарапанные руки, волосы в колючках и прилипших листочках, лицо в грязи и в слезах. Но большущие, полные слез глаза и красивая стройная фигура в таком гиблом месте – это действительно казалось привидением. «А может и вправду колдунья? – мелькнула мысль. – Не перекреститься ли…».

«Ой, мамочки!» – вскрикнуло приведение и присело на корточки, опять зарыдав и уткнувшись лицом в кровоточащие коленки. Волосы рассыпались, закрыв и лицо, и ладошки, в которые она прятала лицо.

– Эй, – окликнул Коля, – ты кто такая?

Вздрогнув, еще больше сжавшись в комок, она молча уставилась на него, не отнимая рук от лица. Лишь большущие и, как теперь разглядел Николай, голубые глаза, застыли от ужаса на нем.

– Вставай, иди сюда. Не бойся, я не бандит, а турист. Забыл дорогу домой, вот и ищу. А ты кто? И как тебя сюда занесло? – он сделал шаг к ней навстречу, повесив мешок с рыбой на куст.

– Не подходите! Не подходите, – зашептала она вполсилы.

– Да ладно, уж не подойду. Сама вставай и иди сюда, я не буду ни кусаться, ни царапаться, ни пугать тебя…

Она некоторое время недоверчиво смотрела на него, потом распрямилась и нервно стала застегивать большую для нее рубашку.

– Вы кто? – уже вголос спросила она, все же не выходя из зарослей.

– Да не бойся, не турист я, а леший! Местный. Вот брожу здесь по болоту в поисках кого-нибудь подурачить, по болоту покружить, а то и утопить, на всякий случай.

– Не пугайте меня. Я и так вся заблудилась и не знаю, как мне выйти хоть куда-нибудь, где есть настоящие люди.

– Ну, вылезь ты из кустов. Коля – я. Из Зеленки. Местный. А ты кто такая?

– Наташа! Я заблудилась. Вы меня, правда, не тронете?

– Нет. Выходи.

Она робко стала пробираться к нему, подошла и остановилась в двух шагах, вытирая слезы и грязь с лица, опасливо оглядывая его с ног до головы. Вид, конечно, у него был для данных мест, как раз что надо. Болотные высокие сапоги, закатанные до колен, маскхалат, зеленая шляпа-панама на лохмато-кудрявой рыже-русой шевелюре. На кожаном ремешке через шею – фотоаппарат в футляре, двуствольное ружье через плечо, рюкзачок висит за плечами.

– Пошли со мной, Наташа. Пока ничего не говори. Сейчас выведу нас с тобой к кринице. Умоешься, успокоишься, попьем чая – у меня он еще остался немного – хватит. Хочешь, сала дам кусочек с хлебом, меня знакомый леший тут угостил по пути.

Он развернулся и медленно, с достоинством пошел в обратную сторону от того направления, куда двигался до этого. Оглянувшись, увидел, что девушка послушно пошла за ним, отгоняя руками мошкару. Николай остановился. Скептически еще раз осмотрел девушку:

– Есть у меня мазь, не очень хорошо пахнет, но комары ее боятся. Щас приведешь себя в порядок, потом натрешь руки и лицо. Ишь ты – амазонка!

Вновь повернулся и пошел уже не кустами, а по вынырнувшей неожиданно звериной тропке, избитой следами лосей, кабанов и косуль. Пройдя не очень долго по этой зверовой дороге, они вновь углубились в заросли крапивы, затем камыша, и наконец, впереди сверкнула вода.

– Вот и криница, иди сюда, не бойся. Здесь только берега топкие, а дно у криницы песчаное, с галькой. Но вода, предупреждаю, холодная. Да ты не бойся, здесь мелко, по пояс – не утонешь. А на берегу после быстро согреешься, да и костерок я сейчас разведу.

Она робко подошла к нему и посмотрела на ручей. Вода прозрачная, чистая, течение довольно быстрое, и плеск текущей воды, ее блеск на солнце нестерпимо притягивали внимание, а искусанное, исцарапанное и обожжённое крапивой тело так и просилось в эту, казалось, живую и живительную воду.

– Отвернусь я, и не буду подглядывать. Можешь плескаться, сколько хочешь и как хочешь, хоть голышом – и это было бы правильно. Когда вылезешь, вот мой маскхалат и наденешь, а одежки свои заберешь до суши, там наденешь. А я пойду назад – забыл рыбу там, на ветке, тебя в болоте увидав. Жалко, столько нес, а пока далеко не ушли…, да и тебе здесь спокойнее будет.

– Не уходи. Я боюсь одна, – она умоляюще шагнула к нему, прижав руки к груди. – Мы потом с тобой… с вами… сходим, заберем! Вместе. Я больше ни на шаг от вас не отойду!

– Ну, ладно, ладно. Я вот фотоаппарат кладу и камуфляж. Значит, вернусь. А рыбу забрать все равно надо. Так ведь идти нам потом с тобой в другую сторону. Так что не бойся, это рядом. Если какой крокодил приплывет, так он мой знакомый, ему все скажешь – и он тебя не тронет. Ладно, ладно, – увидев, что она готова разреветься, отеческим голосом произнес, – иди, принимай ванну и не капризничай. Через десять минут я буду здесь.

Он снял свой камуфлированный комбинезон, оставшись только в трико и майке с короткими рукавами. Снял панаму и все это сложил на рюкзак, положив «для верности» наверх фотоаппарат. Натянул вновь сапоги и быстро стал удаляться, захватив только ружье. Наташа молча смотрела ему вслед, а когда он скрылся, быстро подошла к сложенным вещам, озираясь по сторонам. Вытянула из грязи длинную палку и попыталась застыть «на карауле» у Колиных вещей. Однако мошкара донимала, и она, все чаще поглядывая на журчащий ручей-речушку, все же быстро разделась и в одних трусиках, держа свою одежду в руках, стала осторожно подбираться к воде. Вода действительно была очень холодной и обжигающей. Однако тело, все в царапинах, порезах и волдырях от укусов, словно в живительном бальзаме, ожило, закололо миллиардами иголочек.

«Ну вот, а если он не вернется, я из этой воды больше никогда не вылезу. Так здесь и умру», – думала она, смывая прозрачной холодной водой грязь с волос, тела. Окунувшись с головой и вскрикнув от неожиданного восторга, она почувствовала, что ей намного легче. Куда-то ушла усталость и безнадежность, улетучился страх, и стало легко, просто, даже дышать стало легче.

«Это ж надо! А чтобы со мной стало, если бы не этот „леший“ Коля. А что он тут делает, в таком болоте? Да еще с фотоаппаратом и своей рыбой. И с настоящим ружьем. Я теперь от него ни на шаг. И если он меня спасет, я ему… А как я его отблагодарю? Я заведу его к себе домой, покажу маме и папе, угощу его самым вкусным обедом и самым большим тортом. А вдруг он захочет чего-нибудь еще от меня?» – подумала она, одеваясь, глядя осторожно и с благодарностью на Николая, который уже сооружал из сухой травы, камыша и мелких сухих веток костерок.

– Сейчас вот костерок с дымом сделаю. Ты есть хочешь? – Не дожидаясь ответа, быстро разжег костер, набросал поверх сырых веток ольхи. Повалил пахучий сизый густой дым.

– Иди под ветер, под дым. Комары меньше жалить будут.

Она послушно стала под волну дыма, закашлялась и, слезясь, констатировала:

– Вот я сейчас и прокопчусь, как копченая рыба!

– Да нет. Копченую рыбу мы сейчас с тобой сами сделаем из того, что есть у меня в мешке. А под дымом стой, ничего – привыкнешь, а комары от тебя отвыкнут.

Он быстро выпотрошил и ополоснул в воде несколько линей, нанизал по длине на ивовые прутья, натер солью, обернул в два-три слоя лопухом каждую низку и, толстым концом воткнув пруты в землю, придвинул изготовленные «куклы» к пламени.

– Потом чай допьешь, амазонка. Сейчас перекусим, чем Бог послал. Я тебе на время обувь сделаю, потому что босиком ты уже больше ходить не сможешь по болоту и сучкам, шишкам в лесу. А мои сапоги тебе не подойдут никак, – и он, усмехнувшись, показал на свои «болотники», – если только на две ноги сразу…

Надрезав и оборвав кору с ивы длинными лентами, быстро переплетая их между собой, одновременно поворачивая «куклы» на костре и подкладывая сырые ветки, если костер сильно разгорался, Николай сплел нечто похожее на лапти.

– Вот сейчас надо из чего-то тебе онучи придумать, – призадумавшись, сказал он, поглядывая, что можно порвать: майку или оторвать колошины у своих трико.

– Вот, порви, – она протянула синюю мужскую рубашку, которая лежала невдалеке в траве.

– А чья это рубашка?

– Неважно. – Глаза ее стали строгими и даже злыми. – Рви и не жалей.

Спохватившись, что перешла на «ты», опустила глаза, задумалась, загрустила.

Сообразив, что этот разговор ей неприятен, Николай быстро разорвал рубашку, сделал оборки из рукавов, что-то наподобие носков, завернув и прикрепив пуговицами края.

– Ну, вот тебе лапти, амазонка. Иди сюда, будем примерять и крепить.

Наташа послушно подошла, села на предварительно разложенный пустой рюкзак, закатала брючину камуфляжа выше коленки и протянула ему ногу. Крякнув от смущения, он взял в ладони и стал рассматривать исколотую, исцарапанную и распухшую ногу.

– Подожди немного, – достал завернутый в газету кусочек сала, разрезал его ломтиками, растер у себя между ладонями и жирными руками стал растирать ей ступню, розовые пальчики, голень. Дойдя до колена, отдал ей в руки еще один кусочек:

– Бери и растирай сама там, где болит и исцарапано, искусано. Потом легче будет, а пока терпи.

Она послушно исполнила его указание, потом также они поступили со второй ногой. Натянув ей не ноги «носки», намотав поверх еще слой в виде портянки, Николай ловко обул ее в «болотоходы», закрепил лыковыми бечевками и еще раз, поверх, тряпочными оборками.

– Встань, пройдись. Как?

Она встала и скривилась, закусив губу.

– Больно, ой, как больно.

– Что болит, Наташа, где?

– Все ноги, как будто в колючей проволоке: и колет, и щиплет, и режет, и горит огнем.

– Ну ладно, не очень-то! Я тебя все равно не понесу, а до свадьбы заживет. Правда, хромоту уже не вылечишь!

– Какую хромоту? – насторожилась девушка.

– А ты что, не видишь, что ты хромаешь на обе ноги?

– Где это я хромаю! – она выпрямилась, попрыгала на месте на двух ногах, а потом на каждой поочередно.

– Ха, а говорила, что ножки болят. Видишь, как быстро все прошло. Садись, будем перекусывать, и больше не ной.

Листья лопухов, которыми поверх травы была обвязана рыба, уже обуглились снаружи, и сквозь разломы и трещины листьев показывалась кипящая пена, разносящая в воздухе аромат жареной рыбы. Еще немного подержав куклы над жаром, Николай снял их, быстро освободив от остатков травы и листьев. Нанизанная на палочки рыба, а это были лини, ароматно «дымилась». Николай подбросил олешника с листьями в костер – листья мгновенно скрутились, и серый дым повалил клубами, уносимый легким ветерком от ручья. Потом стали пробиваться язычки пламени – и дым вспыхнул. Опять набросав веток с листьями, Николай в горячем дыму стал прокапчивать линей и, не снимая с палочек, готовых, с корочкой от углей и запахом дыма, стал укладывать на газету.

– Вот наш с тобой обед, Наташка. Попробуй, может, понравится. Я-то уже давно так рыбу не жарил, но, думаю, это будет съедобно.

Порезал хлеб, добавил в ее стаканчик чаю из термоса, не глядя на нее, первым стал отламывать испекшиеся кусочки линя прямо со шкуркой и, поддерживая хлебной горбушкой, отправлять себе в рот. Молча они доели все, что было «на столе». Выпив свой чай, Наташа сама налила ему остатки из термоса и скромно подала. Молча же опять, что-то буркнув, вроде «спасибо», Коля со смаком выпил чай, закрыл термос, бросил его возле целлофанового мешка с рыбой. И тут взгляд его остановился на фотоаппарате. «Вот бы с такой девчонкой сфоткаться и показать друзьям. А еще если бы в обнимку», – подумал он и взглянул на Наташу. Она уловила этот взгляд, улыбнулась:

– Давай сфотографируемся с тобой, Коля. А ты мне потом фотографию подаришь, и я ее буду всем показывать и хвалить тебя. А можно я скажу, что ты мой друг, ну, понимаешь, мой парень, – она прямо и открыто посмотрела на него своими голубыми глазами.

Сконфузившись от того, что она угадала его мысли и, сделав вид, что делает ей одолжение, Николай встал, отмерял пять шагов от костра, зажал фотоаппарат «Зоркий-4» между рогатками ивы. Долго прицеливался на костер, взвел пружину автосъемки, попросил Наташу пересесть немного в сторону, нажал кнопку, подбежав к ней и присев на корточки, в нерешительности положил руку ей на плечо. Она взглянула на него, подвинулась поближе и улыбнулась. Тут щелкнул затвор, и замер рычаг автосъемки. А они, обнявшись, еще некоторое время сидели и молча смотрели в объектив фотоаппарата.

– Коля, я моргнула от дыма. Давай еще раз. А?

Николай нехотя снял руку с ее плеча, как-то спотыкаясь, пятясь, пошел к фотоаппарату и вновь завел автосъемку. Взглянул через объектив, увидел Наташу, которая, прикусив губу, смотрела в объектив немного задумчиво и даже встревоженно, как ему показалось.

– Ну что, Наташа, готова?

Она промолчала, лишь согласно кивнув головой. Высохшие волосы опять закрыли лицо и рассыпались на грудь поверх камуфляжа. Раскидывая волосы за плечи двумя размашистыми движениями рук, Наташа запрокинула голову, обнажив красивую стройную шею, а распахнувшийся маскхалат открыл неохваченную загаром, обнаженную девичью грудь.

Николай резко оторвался от фотоаппарата, повернулся, что-то бормоча, а когда вновь глянул на Наташу, она, как ни в чем не бывало, смотрела на него широко открытыми невинными глазами.

– Ну что ты, Коля. Давай же! Включай свою жужжалку…

Нажав кнопку и подсев к Наташе, он уже не клал ей руку на плечо. Она же подвинулась к нему вплотную, обняла его за плечи и поцеловала перед самым щелчком в щеку, а когда перестал жужжать затвор, прильнула к его губам… Не стало, как будто и не было, комаров, не было острой и колючей травы, не было дыма от костра, не было жуткого и страшного болота – было журчание криницы, мягкий нежный шепот молодой листвы с терпкой горечью запахов расплавленных солнцем листьев и цветов… Солнце уже зависло над верхушками деревьев, когда они выбрались к грунтовой дороге, ведущей в Дубы – маленькую деревушку, от которой ходил рейсовый автобус в город. До деревни было не более получаса ходьбы и до ближайшего автобуса – еще часа два. Они улеглись недалеко от дороги в высокой траве на опушке дубовой рощи, чтобы скоротать время до автобуса.

– А где мы деньги на билеты возьмем? – спросила Наташа, лежа головой на груди у Коли и играя травинкой с его ресницами.

– Да вот рыбу какой-нибудь бабке отдадим, хватит нам на билеты. Зайдем ко мне домой в Зелёнке, я что-нибудь у сестры сопру тебе переодеться и проведу тебя до дома.

«Лето, ах, лето! Лето звонкое, будь со мной», – донеслась популярная в то время песня, звучавшая то ли из магнитофона, то ли из приемника. Наташа дернулась, вскочила, прислушалась. Песня доносилась из дубовой рощи, где туристы города любили отдыхать компаниями по выходным. Впрочем, и в будни в хорошую погоду там нередко стояли цветные палатки отдыхающих.

– Это они, Коля, это они, – шепотом почему-то сказала она ему.

– Кто они? – поднял голову и прислушался Николай.

– Это те, от кого я сбежала. Я теперь вспоминаю эту дорогу. Я специально по ней не побежала, а пошла в это проклятое болото, чтоб они меня не догнали или не нашли. Пошли отсюда скорей – мне страшно. Они могут увидеть меня, и тогда тебе попадет. Знаешь, какие они?

– Так это, те, которые хотели тебя обидеть – твои дружбаны пьяные?

– Да!

– Так… Подожди. – Николай сел, призадумался. – Пойдем, посмотрим, точно ли они?

– Ой, давай не пойдем, давай не пойдем! У них там еще целый ящик водки был, а сейчас уже вечер – они будут все пьяными и злыми. Давай уходить отсюда, куда дальше. Ну, пойдем же, уйдем отсюда!

– Нет, Наташа. Мы подойдём к ним тихонько. Подкрадемся и посмотрим сначала, что там за банда. Ты иди потихоньку за мной, а когда мы их увидим, ты их узнаешь и скажешь мне об этом…

Не принимая ее протесты, он взял ружье, а мешок и рюкзак спрятал под елку и, взявшись за руки, они тихонько стали приближаться к месту, откуда доносилась музыка. И вот в просвете деревьев на большой поляне показалась палатка. Невдалеке дымится догорающий костерок, вокруг которого валяются пустые бутылки, пакеты, одежда. У самого костра стоит эмалированное ведро, из которого торчат шампуры. Между деревьев натянуты два гамака, в которых, качаясь, отдыхают две пары. Возле «24-й Волги» на разостланном одеяле сидит с бутылкой в одной руке и шампуром с шашлыком в другой здоровый амбал и мурлычет под нос песню в такт подвешенному на суку дерева магнитофону. Из железного корпуса магнитофона «Электроника», подключенного к аккумулятору автомобиля, на весь лес гремит: «…Мы в такие шагали дали, что не очень-то и дойдешь. Мы годами в засаде ждали…»

– Ну, вот и дождались! – пробурчал Николай. Судя по реакции Наташи – это были они, ее приятели, зазвавшие ее на «природу» на отдых и едва не изнасиловавшие ее прошлой ночью. Она убежала оттуда босиком в лес, в болото, не успев даже захватить кроссовки и чудом вырвавшись из рук пьяного Андрея, оставив у себя в руках его рубашку, которая и спасла ее в болоте, а сейчас была в роли портянок на ее израненных ногах. Они подкрались к палатке настолько, насколько это было возможно, чтобы оставаться незамеченными. Пары в гамаках что-то щебетали, смеялись, обнимаясь, целуясь, поигрывая, щипая друг друга. Амбал Андрей тупо смотрел в одну точку, изредка прихлебывая вино из горла бутылки. Шашлыки он держал так, для вида, так как есть он их, вроде, уже и не мог.

– Эй, вы, любовники-лапочки! Кто составит мне компанию, а то ведь я сам сейчас её начну выбирать, – хрипло провозгласил он в сторону гамаков. Оттуда донесся только длинный мат и смех.

– Иди в болото! Поищи свою куклу-недотрогу. А то, может, ее уже волки съели, что родителям скажешь? Тебе ее отец яйца-то бараньими ножницами отрежет!

– Какие тут волки? А до города километров десять, доберется, сучка. А вдруг и утонет где в болоте, так и фиг с ней, она – телка взрослая, я за нее не в ответе.

– Так вы ж, вроде как, уже и к свадьбе готовились?

– Какая свадьба? У меня таких свадеб цыганка нагадала – пальцев не хватит. Так, подурили – и хорош. Рановато мне хомут на шею, а вот камень бы ей на шейку-то я бы повесил за такой вот пикник. Ну, пусть только попадется, никакой папаша не спасет, – он опять глотнул несколько глотков из горла, – сам завезу в какое-нибудь болото, а потом там и выброшу.

Мушка ружья плавно перемещалась то между широко расставленных волосатых ног Андрея в кроссовках, то по веревкам гамака, то по колесам «Волги», то по ведру с шашлыками… Осечки не было. От заряда картечи «Электроника» разлетелась вдребезги. От второго выстрела подпрыгнуло ведро с шашлыками и упало в догорающий костер. Переполох в лагере длился недолго. Заметавшиеся «туристы» рванули в лес, в болото под косогором. Голые зады худосочных девиц и, трясущиеся жиром, их ухажеров мелькнули в кустах можжевельника – и только треск поломанных ими веток еще долго был слышен в наступившей тишине. Амбал Андрей, снеся по пути натянутые шнуры, сумел-таки вползти в наполовину рухнувшую палатку и затих там с изумленной парой.

– Пошли, – громко сказал Коля, – теперь они долго будут собираться, а может, завтра кого-нибудь я в болоте найду и заведу так, что точно долго выбираться будут, пока друг дружку сами не пожрут…

Наташа, растерянная, ошеломлённая услышанным и увиденным, молча побрела за ним, и до самой деревни она не сказала больше ни слова. Отдав в деревне рыбу в первую попавшуюся хату за два рубля, в сумерках они были уже в Зеленке. Большой кирпичный дом семьи Николая стоял в переулке, выходящим на луг, в пойму Великого озера, последним на взгорке. Дом недавно построили родители, а старый, теперь уже казавшийся крошечным и серым, автоматически превратился в сарай и баню, и был он почти незаметен на фоне своего «собрата». На крыше старого дома-сарая, как обычно, находился сеновал, где и оборудовал себе «летнее гнездышко» Николай. Гнездышко представляло собой байковое одеяло, подушку, дерюгу льняную вместо простыни. Деревянный ящик из-под яблок был и столом, и буфетом, а в железном же ящике лежали хлеб, сало, начатая бутылка самогона из прошлогоднего варенья, лук, нож, банка консервов «Килька в томатном соусе». В железном ящике припасы хранились для защиты от мышей. На цепи висел транзисторный приемник, последний крик местной «тусовки» – «Альпинист» на батарейках. Над входной дверью в нише спрятан з заряженный самопал с коробком спичек, на веревке – фонарик и у изголовья на сене лежат несколько книг: «Цусима», «Поднятая целина» и «Тихий Дон». Весь чердак был небольшим, и большую часть его занимали ненужные «нужные» вещи: в одном углу – гора старой обуви, в другом – связка старых пальто и шуб, под потолком – пучки сушеный трав. Еще дальше – пустые стеклянные банки; еще дальше – всякое железо: от скоб, гвоздей до разнообразных насосов и деталей к мотоциклу. Все это «добрище» отгораживалось от сена рейками, но они местами были изломаны, поэтому сено присутствовало везде.

Пройдя только что взошедшими огородами с запахами зеленого лука и укропа, политой и парившей земли, они тихонько вскарабкались на чердачный сеновал и, притихнув, обнявшись и укрывшись одеялом, включив «Маяк», сразу же уснули, не переодеваясь. Такими их застала мама Николая, тихонько вздохнув и тихонько закрыв скрипящую дверцу сеновала.

* * *

«Контролеры ушли», – бегом по коридору и заглядывая в каждый кубрик, промаяковал пикетчик. В его задачу входило караулить приближающихся к сектору контролеров или других сотрудников, маяковать о том, кто входит в сектор, в локалку⁴ и давать отбой, когда офицеры или контролеры уходят из зоны проживания.

Сразу на продоле барака началось движение. Спящая зона, оказывается, притворялась спящей. На «кишке» – комнате приема пищи отряда – собрались игроки, и пошел рамс-спор, как обычно, с выкриками и визгами, матами и выпячиванием пальцев; в умывальнике открывались сразу все девять кранов: сходить в туалет и не вымыть после этого руки – западло, косяк, а кран закрывать не обязательно – за все уплачено. На «вэрке», так называемом помещении воспитательной работы, включили телевизор, предварительно поставив его на пол, чтобы не было видно дежурному и котроллерам из окна со стороны плаца. Кто-то разбудил каптерщика, и он, проклиная все, что только проклинается, в трусах и тапках, с сигаретой в зубах и с почти закрытыми глазами открывает каптерку⁵ – доступ к салу и другому хавчику для «кишкоблудов». Разные нечисти тихо растворились по своим уголкам, норкам – им спать нельзя: кому-то же в зоне надо мыть дальняки-туалеты да чистить пини-мусорки.

Стоя в конце коридора у торцевого окна, Николай не оборачивался, курил и смотрел в окно: в лес, в болото, в уходящую ночь. Он уже точно знал по шагам и по голосам, кто ходит, кто рамсит—спорит. Он знал, кто поставил на мадридский «Реал» и сегодня проиграл блок «Кента». Он узнал здесь почти все и про всех за это время. Такова жизнь в лагере: ничего не утаишь, ничего не спрячешь ни от глаз дружбанов, ни от глаз смотрящего, ни от ушей стукачей, ни от нюха оперов. Вчера еще двоих из «босоты⁶» «окрестил» хозяин на пятнадцать суток в кичу⁷ за мобильный телефон. Двое мужиков-семейников⁸ подрались, по их обоюдному мнению из-за того, что один другого нагло объел и обманул. Предстоит у блатных еще выяснение, за что лица друг другу били: по беспределу или по делу. Сходил было в кубрик – душно. Окна давно уже открыты. В некоторых кубриках-секциях, чтобы не спорить и не ругаться с дедами-пересидками из-за открытия или закрытия окон, вообще сняли рамы, лишь только сошел снег, но все равно в кубрике такой шмон-духан от носков, одежды, а главное, от вчерашнего гороха на ужин, что аж режет глаза, не только обоняние. Храп в первом углу несусветный. Шконари – железные койки с пружинными железными панцирными сетками – стоят в три этажа, яруса. Проходы между шконарями – всего на ширину плеч. По подъему шесть человек в одном «ходке» – пространстве между шконарями – не вмещаются: кто-то одевается на продоле, кто-то прямо на шконаре натягивает одежду, а обувается, уже спустившись. Серые, замусоленные тумбочки, разных размеров и конструкций, одна на два-три человека, нагромождены, где одна на одну, а где и в три яруса. Кое-где и ходки шире, и тумбочки самодельные, ширпотребовские больше размером, даже с резьбой по дереву, зеркалом, полочкой для книг, фотографиями и иконками. Одежда, развешенная на железных крюках по спинкам шконарей, надежно прячет обитателей этих лежбищ от света «луны» – ночной лампочки, установленной под решеткой над входной дверью. По узкому коридору между двумя рядами шконарей разостлан потертый и местами прошитый проволокой линолеум. Коридорчик упирается в красивый столик, на котором светится люминесцентным светом 150-ти литровый аквариум. Это гордость, утеха и хобби Николая. Там в углу, рядом с аквариумом, стоит его шконарь, его и его дружбанов «ходок». Но нары там не в три яруса, а в два, так что «пальмы⁹» там нет. Эти кровати поступили этой осенью из другой, цивилизованной, зоны, которую расформировали. Кто успел схватить за две-три пачки «верблюда» такую кровать, втихаря поставили себе, а трёхъярусную, с пальмой, выбросили. Так что поставленный перед свершившимся фактом начальник отряда утром лишь поорал, что отправит нарушителей ПВР в ШИЗО, да и успокоился. Так в кубрике появилось два «двухэтажных» шконаря, и стоят они уже вот скоро полгода. Рыбки знают, что на улице ночь. Залегли: кто на дно среди морских камешков, привезенных неизвестно кем и когда, кто в заросли искусственной травы, кто в огромной раковине. Только вечно угрюмые мраморные гурами, шевеля длинными усами-щупальцами, висят в воде, неподвижно уставившись сонными глазами в пустоту. Взяв из большой нестандартной тумбочки «под мрамор» (подарок Володи Белого) пачку красного «Минска», Николай вернулся к окну. «Движ» по продолу продолжился и, не обращая ни на кого внимания, Николай прикурил очередную сигарету, задумался. «А ничего, – отосплюсь сегодня после обеда». Он уже приучил себя к тому, что с часу дня и до четырех – у него «тихий час». Никто его уже не трогал, не будил. Даже контролеры делали вид, что не видят нагло спящего под одеялом ЗК среди белого дня…

Кажется, давным-давно поднялся он в этот лагерь. Кажется, вечно здесь и живет. Вспомнилось: в тюрьме, в своей 31 хате «викингов», то есть арестантов в возрасте, он был смотрящим по решению, принятому без обсуждения. Смотрящий за тюрьмой Абдула в маляве¹⁰ написал коротко: «С Богом, охотник. Держи порядок по-людски, не забывай об общем. Витя». Так и держал, так и смотрел. А смотреть было зачем и было за чем. Было и смешное, было и грустное, было и гадское, и сучье – за всем нужен глаз да глаз. Дороги, малявы, грузы, общее «колхозное», торбы, дни рождения, проводы, встречи – все это по чину и по понятиям должно строго соблюдаться, и за всем должен смотреть был он, да и в случае чего отвечать тоже ему. А спрос здесь один, если уж пришло время «спросить», а не «поинтересоваться», значит, плохи совсем уж дела у того, у кого спрашивают. Да и стукачи тут же доносят операм о том, кто смотрит в хате, а это уже «организация преступной группы», «руководство преступной деятельностью» да еще сколько угодно формулировок якобы незаконной и антиобщественной, противоправной деятельности. Сами-то менты не могут разрулить логично и бесспорно некоторых ситуаций. Вот – воришка, жулик, только что «спрыгнувший¹¹», переночевал на чужой даче и захватил с собой из холодильника хавки да пару бутылок коньяка дорогого. Положил это все в импортный баул, а чтоб удобнее было перед хозяевами – ведь «вор» – к продуктам приложил в большой баул еще пару картин да телевизор «кубик» А дойти – дошел до ближайшей остановки, где его и повязали. «Заехал» он в хату… Ни родственников (все давно уже от него открестились, отказались), ни друзей. А курить-варить, мыльно-брильное – где взять? Отобрать у соседа, если тот слабей, нельзя. Украсть у друга – тем более. Писать некуда. Милиция даст? Нет. А могут ли они дать? Вот и есть для этого общак: кто, сколько может дать от себя, причем, без принуждения – все в одну торбу. И лежит эта общая торба, и пополняется, и расходуется периодически. Наступил в хате кризис с куревом, опустело общее, нет «грева¹²» ни у кого – пиши «маляву», проси. Просящему дается. И вот пошли по веревочным дорожкам вместе с малявами и грузы: сигареты, чаек. Переживем «голяк», сами разбогатеем – другим отошлем. Так идет жизнь в тюрьме. Ломают ее, безжалостно пресекают ее режимники¹³, контролеры, опера. Но десятилетиями сложившаяся практика и арестантских отношений, и чисто человеческих отношений в тюрьме не может быть уничтожена никакими оперативно-режимными мероприятиями, иногда не поддающимся никакой логике. Вот, например, как арестанту без курева и чая, да и порой без других необходимых для жизни вещей – носков, мыла, порошка? Менты не могут дать – запрещено, да и не раскрутятся они на свои копейки для зэков. Дадут другие арестанты. Но как? Опять приходится придумывать арестантам возможные ходы, вплоть до канализационных труб, водопроводов, сплетенных из ниток носков и свитеров веревок, протянутых вдоль стен между камерами, да и других путей. И все это на плечах смотрящего, а он, «организатор преступной незаконной деятельности», рискует заработать дополнительную статью за злостные нарушения и отбывать часть срока в «крытке» – еще более строгой тюрьме. Но и там тоже есть и дороги, и глаза, и уши. Это сложная тюремная жизнь, о ней не стоит много распространяться, а уж если интересно – все просто: нужно через это пройти. Если получится, если выдержат нервы, если выдержит здоровье, если не подведут друзья, если не «поедет крыша», если не влезешь в косяк-косячище, если, если… Таких «если» – на каждом шагу, все нужно предвидеть, так как всего невозможно знать и всему невозможно научиться. Вся наша жизнь – это опыт, а тюремная жизнь – опыт с ответом. Здесь, уже в лагере, Николай не смотрящий. Он не блатной, он – бригадир, мужик. Но мужик правильный, поддерживающий порядок на основе, в том числе, и воровских традиций. Да и статья за убийство, двое трупов – это не каждому дано. Срок, можно сказать, до конца жизни – в 20 лет. Не каждому охота влезать в душу к нему и тем более попасть в болевую точку. Терять ему больше нечего, хоть и живет он сам по себе, своей жизнью, жизнью волка-одиночки, бирюка. Но свой авторитет есть: блатные его уважают, мужики дружат, нечисти боятся. Конечно, не все так гладко. Есть и завистники, есть и прямые, и скрытые враги. Но так оно и на воле. Только там есть возможность у любого человека спрятать свои чувства и замаскировать самого себя. Здесь такой возможности нет: ты полностью открыт, и недаром здесь говорят: «Будь тем, кем был на воле, кем жил…». Это тоже философия зоны. Кем бы ты себя не маскировал – рано или поздно ты станешь тем, кем был. Так устроен человек: не сможешь ты здесь играть рол долго – слишком тесно здесь. Да и почти все здесь «артисты» – каждый своего театра. Так что быстро раскусят, и хорошо, если нет серьезных грехов, а то выяснения здесь совсем не те, что в суде, в обществе: здесь все справедливо и ошибок в «приговоре» не бывает.

Стоя у окна, Николай обнаружил, что на востоке небо посветлело. Соловьи, приутихшие было, вновь защелкали, запели, заиграли веселую песнь своей любви. Опять протянул вальдшнеп… Наступило утро, рассвет и нужно было хоть немного пойти покемарить до подъема.

* * *

Бесшумно ступая по мягкому мху, лосиха шла к месту дневки. Сегодня они с вечера сделали большой круг, и детки, уже достаточно окрепшие, все равно устали. Мать сводила их вечером к водопою. Вкусная вода и что-то белое и соленое из земли у водопоя были в диковинку для них. Ни лосиха, ни ее дети не знали, что этот водопой и солонец в осине, поваленной так, что комель завис на пне, сделаны человеком, который сегодня стоял и курил у окна за забором и колючей проволокой. Тем человеком, которого лосиха нередко раньше видела в окне проезжающей машины или шедшего по лесу с топором или с ружьем, одного или с бригадой. Она не знала и не догадывалась, что и он тоже этот лес считает своей вотчиной. От водопоя лосиха повела своих детей на подрастающие озимые. Перейдя небольшой молодой лесок из тонких гонких сосенок, полакомившись кое-где иглицей немногочисленного подроста сосны, они вышли на опушку леса. Впереди простиралось зеленое море подрастающей ржи. И лосихе уже не нужно было изгибаться или становиться на колени, чтобы пощипать пробивающуюся зелень озимых, как она это делала в начале весны, еще до отела. Рожь подросла и достигала уже почти до колен, и толстые зеленые листья, мягкие и нежные, ароматные и вкусные, она поглощала без труда, с удовольствием и наслаждением. Телятам надо много молока, на сосновой иглице и осиновой коре по делянкам самой пришлось зиму с трудом пережить. А здесь такое изобилие. Насытившись и дойдя до островка леса среди поля, они направились вглубь, вспугнув зайца-русака, который громко затопав, дал стрекача вдоль кромки поля. Там, внутри островка, вдоволь напившись из большой канавы-воронки, они сделали привал. Однако к утру лосиха решила пройти назад, к своей поляне через торфяные карьеры. Там много молодой ивы, ежегодно подновляемой бобрами. Там подросли лопухи: свежие, зеленые и толстые, не то, что осенью. Там, наверное, знакомая ей по зиме молодая свиноматка со своим полосатым выводком удачно расположилась в глухом ельнике на краю болота. Именно там приятно пахнет тиной, и в глубинах ее памяти именно по тем тропинкам водила ее потерянная навсегда мать. Там же встретила она того, кто стал ее спутником, другом, защитником, кто всю зиму был с ней и их будущим потомством. Может, сегодня они встретят его? После того, как она почувствовала, что внутри у нее появилась едва ощутимая новая жизнь, после того, как она поняла, что это самое дорогое, что у нее может быть, и после того, как природа подсказала ей уйти и спрятаться в густой, сухой, поросший высокой прошлогодней травой вдали от лесосек, людей, машин уголок для отела, она его не видела. Он обиделся, что она не только не позвала его с собой, а еще и прогнала, и остался в большом сосновом бору перед торфболотом. Гордая и красивая, сейчас она смело подойдет к нему. Мальчик и девочка, их дети, посеменят за ней и, спрятавшись у нее под животом, любопытно будут выглядывать своими черными большими глазенками на красавца-папу, с большими, еще мохнатыми и мягкими рогами. И он осторожно приблизится к ним. Осторожно обнюхает их, и гордо и счастливо вся семья пойдет дальше, на их поляну, где высокая сочная трава, ветер, сгоняющий комаров и оводов, где нет таких досужих двуногих тварей-людей, с их верными помощниками и вечными врагами диких зверей – собаками. Туда, где нет волков, как это было прошедшей зимой. Воспоминания о волках инстинктивно заставили ее вздрогнуть, встряхнуться, настороженно прислушаться к окружающим шорохам, потрескиваниям, посапываниям, свистам, чириканьям и другим звукам просыпающегося леса…

Прошедшая зима выдалась суровой. Снег выпал уже в конце осени, когда еще не все листья облетели с осин, в ту пору становившихся главным кормом для лосей вместе с хвоей и побегами сосны. Со снегом стали наступать морозы. Водопой замерз. Обычно человек в зеленой одежде приезжал на машине и вырубал от берега вглубь и вширь лед. В этом году он не приехал; сначала лоси разбивали лед копытами, потом он стал настолько толстым, что это занятие пришлось отменить и пользоваться в качестве питья снегом. Соли тоже не было, и тут она почувствовала, что как раз соль ей сейчас очень нужна. Сгрызая соленую древесину внутри выдолбленного человеком в стволе поваленного дерева корыта, они приспособилась пополнять запас соли в организме. Острые и мощные нижние зубы-резцы позволяли им это делать довольно успешно, и скоро корыто в стволе было обработано, словно бобрами. Да и кора ниже корыта была тоже вкусной, горько-соленой. Днем недалеко от их поляны люди рубили лес. Целый день гремела техника, трещали пилы, зато, приходя вечером на делянку, лоси находили себе достаточно корма в виде спиленных стволов осин. Так проходил день за днем. Лосиха тогда впервые в своей жизни чувствовала, что внутри у нее что-то новое, необычное. Тревожное и в то же время какое-то гордое и ответственное чувство овладевало ее сознанием. Да и лось, который был намного старше и опытней ее, что-то знал, потому что он протаптывал в глубоком снегу тропу для нее, оставляя самые вкусные и сочные побеги, сам сгрызая более грубые и более высокие ветви. И наоборот, когда они приходили к делянке обглодать кору поваленных осин, лось становился ближе к комлю, где кора жестче, оставляя ей более тонкий ствол с ветвями. Ей было приятно его внимание, ей было приятно, что встречающиеся им на пути лисы, дикие кабаны, еноты и другие звери уступали им дорогу и молча провожали их долгим взглядом. А мороз все усиливался. Снег уже достигал колен и кое-где выше, кора стала жесткой, неподатливой. Лесники лес не пилили уже больше недели, а тот, что был, вывезли. Питались лоси иглицей сосны, попробовали зайти из леса в болото, в ивняки, но в первый же переход к болоту их неожиданно настигли две собаки. Злобно облаивая, они кружились в снегу мохнатыми шариками, норовили больней укусить за сухожилия задних ног. Иногда даже им это удавалось. Лось, пригнув голову с большими рогами, на семь отростков каждый, пугал собак, грозя нанести сокрушительный удар рогами. Одновременно, резко вскидывая вперед переднюю ногу, как копьем, пытался ударить или пробить собаку насквозь. Однако собаки были опытными и верткими, и все попытки атаки на них не увенчались успехом. Они кружили на редколесье, когда вдруг появился человек с ружьем. Лосиха, заметив человека, сорвалась и помчалась вперед, а лось задержался на несколько мгновений, опять пугнул собак и побежал за ней, но вдруг резко стал отворачиваться в сторону и, как ей показалось, стал уходить от нее. Одна из собак погналась за ней без лая, а вторая с редким лаем бросилась за самцом. Уходил лось известным им обоим направлением – к большому сосновому лесу на границе болота. Она, неспешно убегая, слышала все дальше и дальше удаляющийся лай другой собаки. Попробовала остановиться, тяжело дыша, послушать. Догонявшая собака опять стала вертеться по кругу, пытаясь укусить. Подняв шерсть на загривке, приложив уши, лосиха бросилась в атаку на собаку, стараясь ударить ее передним копытом, но промахнулась, и, не ожидая далеко отскочившую с визгом собаку, бросилась дальше, в сторону видневшихся впереди верхушек больших деревьев. Уже почти достигнув кромки большого леса, она услышала запах дыма, который человек выпускает изо рта. К этому запаху прибавился запах машины, еще чуждые запахи, несвойственные этому лесу. И тут на всем ходу, чуть сбоку и впереди себя она увидела человека, который был одет не в обычную зеленую форму, а в белую одежду. Она и не увидела бы его, если бы он не зашевелился. Останавливаться ей и развернуться было поздно – позади собака, болото заканчивалось, и впереди уже виден был большой лес. Человек спереди резким движениям вскинул перед собой черный предмет, похожий на палку. Стало страшно. Продолжая бежать, лосиха, вытянувшись в струну, напрягаясь всем телом, словно летела, не касаясь земли и снега, в сторону спасительного большого леса. Она уже не думала о преследующей ее собаке, она не думала о лосе, почему-то ушедшем в другую сторону. Она ждала удара от этого страшного человека в белом. Вдруг резкий звук резнул слух – и облачко дыма и огня сверкнуло там, где стоял человек. Она уже поравнялась с ним, и до леса оставалось совсем немного. Второй гром прозвучал со стороны человека, когда она уже перемахивала через небольшую просеку, разделяющую лес и болото. Что-то с силой ударилось в толстую елку, чуть не зацепив ее щепками, разлетевшимися от удара о елку. Она знала, что такое выстрел. Она знала, что это опасно…

Молодая лосиха смутно вспоминала, что также от людей с такими же «палками» однажды погибла ее мать. Они убегали от кричащих людей и лаявших собак, когда ее мать, после грома выстрелов, неожиданно рухнула на молодые елочки, прокатившись по ним, ломая ветки своим телом. И больше не встала, хрипя и задыхаясь, в агонии разгребая ногами и копытами мох. Тогда она, совсем молодая, уходя от преследующих собак, лишь увидела, что мать билась на земле, а из шеи ее пульсировал фонтан темно-красной, почти черной крови. Она запомнила глаза матери, смотревшей на нее прощальным взглядом. Ей нельзя было останавливаться. Собаки настигали, слева и справа огоньки и дымки сопровождались грохотом. С шипением над головой пролетело что-то очень быстрое и страшное и, ударившись в березу, насквозь пробило ее, выбросив пучок щепок. Заметив бившуюся на земле мать, собаки тогда бросили молодую лосиху и принялись терзать умирающую лосиху. Молодая лосиха уже не видела, как собаки рвали шерсть, прокусывали кожу, как рвали горло лосихе, насыщаясь кровью. Она не видела, как подбежали люди, оттянули собак и перерезали ножом горло умершей лосихе-матери. Привязав собак к деревьям, они некоторое время стояли вокруг мертвой лосихи, улыбались, курили, пожимали друг другу руки. Потом достали из рюкзака бутылку, выпили наскоро, сбросили свои белые балахоны и толстые фуфайки под ними, засучили рукава и через час, загрузив в рюкзаки еще парившее на морозе мясо, оставив шкуру и потроха с пятнами крови на белом снегу, гуськом, друг за другом двинулись к стоявшей за болотом машине. Этого молодая лосиха не видела. Дождавшись темноты, остановившись и остыв, она отправилась искать мать по своим следам. Дойдя до того места, где в последний раз она видела грустный, прощальный, умоляющий взгляд умирающей матери, молодая лосиха остановилась. Две лисицы терзали шкуру ее матери, рыча и угрожая друг другу. Десяток воронов сидели на верхушках елей, насытившихся настолько, что не могли улететь дальше верхушек близлежащих деревьев. Еле уловимый запах, родной запах ее матери, витал в морозном воздухе… – и больше ничего. Она поняла, что матери больше не будет и ей нужно жить одной. Прижав уши, подняв шерсть на загривке, она бросилась на лис, пытаясь ударить их копытами передних ног. Неожиданно для самой себя один удар пришелся в бок оскалившемуся лису. Удар был настолько силен, что узкое лосиное копыто разрубило ребра и вонзилось во внутренности прибитого к земле лиса. Перепрыгнув через кровавое пятно в снегу – все, что осталось от ее матери после людей, лисиц, воронов – лосиха оглянулась. Ползя на передних лапах, волоча задние ноги и выпавшие на красный снег внутренности, лис, хрипя кровью, пытался кусать свои же кишки… Вороны ворчливо, сытно и хищно «крумкали» с высоты своих насестов. Это было давно, и вот – опять…

Больше не оглядываясь на стрелявшего в нее человека, лосиха размеренно уходила по большому лесу. Собака отстала, но тут она услышала еще два выстрела – где-то в стороне, куда уходил ее лось. Тревога опять охватила ее и, замедляя свой бег, она стала отворачивать все больше в сторону, в надежде быстрее встретиться с ним. Наконец она услышала знакомый запах и увидела на снегу его следы, а затем и следы собаки, бегущей прыжками по следу лося. Что-то еще бросилось ей сначала в глаза, а затем попало и в обоняние. Она и почувствовала, и увидела кровь. Его кровь. Через каждый прыжок на стволах деревьев или на снегу были видны бисеринки-капельки крови, пахнущей им. Лосиха пошла по следу и вскоре услышала лай. Чем ближе подбегала она к лаю, тем короче становился шаг раненного лося, тем ярче капли крови на снегу, тем яростнее лай собаки, тем больше клочков лосиной шерсти на снегу. И вот она увидела Его. Одного рога не было. Он потерял его где-то на бегу: уже пришла пора к тому времени сбрасывать рога. Она видела, как лось в последнее время часто прикладывался рогами к деревьям, словно пытаясь сломать дерево. Сыпалась обдираемая кора, сопел и злился лось, но здоровый крепкий организм еще не созрел до той поры, когда рога сами отпадают. Отпадают, чтобы весной вырасти новым, еще более мощным и красивым, еще на один отросток больше. А те, старые и сброшенные, будут найдены грибниками или другими лесными людьми и будут украшать прихожую где-нибудь в городе, или просто будут сгрызены до неузнаваемости вездесущими мышами или дикими кабанами, так и не доставшись людям в качестве трофея…

Лось стоял на краю лесосеки. Бока его тяжело вздымались. Черная шерсть была липкой и мокрой, грива поднята, голова с одним рогом не подчинялась точному движению. Выпученные белки глаз, пена изо рта, пар над спиной и крупом. Снег вокруг был истоптан и обрызган капельками крови. Собака настолько осмелела, у нее было столько сил и злобы, что она, кружась и облаивая, периодически совершала прыжки и в прыжках наносила мощные болевые укусы по сухожилиям задних ног лося, пытаясь укусить повыше и посильнее. Но глубокий снег, хоть и сковывал движение лося, но и собаке не давал возможности для более активного маневра. Разъяренная запахом крови, ободренная выстрелами и видом загнанного зверя, собака все яростней кружила вокруг выбившегося из сил лося, все ближе и ближе приближаясь, все больнее и чаще совершая хватки. Опытная зверовая лайка знала, что, чем крепче она задержит этого уже слабеющего зверя, тем быстрее настигнет их ее хозяин и зверь будет повержен. И тогда вдоволь она насытится злобными хватками поверженного тела и теплой горячей кровью. Увлеченная предвкушением скорой победы, не видела она приближающуюся по густому молодому ельнику лосиху, уже приложившую к голове уши, уже перебирающую копытами, «выстреливая» ими вперед, словно копьями, вздымая мокрыми от пота боками, выпятив большие свирепые глаза. И только в последний момент, оказавшись в глубоком снегу между раненым лосем и надвигающейся «молнией», лайка пыталась прыгнуть в сторону, но удар копыта лосихи пришелся ровно в бок. Хрустнули кости, и собака, пронизанная переднем копытом лосихи, протащилась еще два-три прыжка, прежде чем лосиха остановилась и в прыжке сбросила пробитую, но еще живую и скулящую собаку. Не оглядываясь, лосиха пошла по глубокому снегу вперед, а раненый задохнувшийся лось, шатаясь, поплелся следом по натоптанной тропе, оставляя капельки крови, стекающие с черно-бурого загривка. Пройдя некоторое расстояние, они услышали позади себя, на том месте, где осталась раненная собака, одиночный глухой выстрел и короткий взвизг…

Рана лося была не смертельная, но очень болезненная. Пуля прошла по шее выше позвоночника. Лосю было очень тяжело держать перекошенную одним рогом голову, тяжело было идти, еще тяжелее скоблить зубами твердую, замерзшую кору. Поваленных свежих осин не было, снега становилось все больше и больше, соли не было. Постоянно чувствовался голод, а мороз крепчал. Им пришлось преодолеть большое расстояние для перехода в молодой сосняк, где корм был, хоть и неполноценный, но в достаточном количестве. Что-то случилось у людей, что в один момент их стало прибывать в лесу: на запряженных в сани лошадях, на лыжах, на снегоходах, тракторах. Все рубили маленькие елочки, взваливали на себя, на сани, прицепы и везли куда-то. Такого лосиха еще не видела, хотя опытный ее друг относился к этому абсолютно спокойно: он это уже видел семь раз в своей жизни, именно в эти дни – дни глубокого снега и трескучего мороза – люди тащили из леса с собой елочки. Он знал, что наступает самое тяжелое время года: морозы и снег будут еще долго…

Прошел тяжелый месяц. Рана заживала плохо, корма хоть и хватало, но глубокий снег и мороз требовали хорошего питания, а его добывать становилось все труднее и труднее. В начале февраля морозы убавились, но завьюжило. По ночам сосны гудели и стонали. Ветер, метель, вьюга заставляли искать место затишнее, но голод гнал каждый день вперед. Переметенные делянки, засыпанные снегом поваленные осины на делянках – до корма добраться было сложно. Питались побегами сосны, и даже иногда корой ели – невкусной, горькой и сухой. В день передвигались по глубокому снегу не больше одного квартала. И вот однажды ночью услышали вой. Лось сразу всхрапнул, вздыбил шерсть. Рога давно уже были потеряны, а то, что они сейчас пригодились бы, лось это понимал точно. Ему приходилось уже встречаться с волками, но это было уже давно. Тогда он не был истощен раной и бескормицей…

Наступал рассвет. Лосиха, дождавшись пока насытятся молоком ее телята, обнюхав и лизнув каждого, бесшумно направился по тропе к месту дневки. Воспоминание о волках отхлынуло, ушло. Впереди был день, обещающий быть теплым и ласковым. С ней были ее дети, ее ожидала, возможно, встреча с ним, ее лосем. Где-то в глубине сознания стояли глаза человека с ружьем, который уже не раз спасал и ее, и ее спутника, ее лося. Человека, который, как ей показалось, стоял сегодня у окна и курил. Она опять остановилась.

* * *

Рассвело. Солнце неожиданно быстро вынырнуло над верхушками леса, откуда на все лады доносился веселый щебет проснувшихся птиц: веселое и мелодичное пение зябликов и малиновок, звучное – камышовок, ворчливое кряканье уток на болоте, частая дробь черной желны, несколько раз «прочуфыкал» тетерев. Скучающие без самок, сидящих на своих гнездах, проплыли, «хоркая» и «цыркая», несколько вальдшнепов¹⁴– самцов. Соловьи, начинавшие свои трели еще задолго до рассвета, угомонились. На притихшем было после ночного «движа» продоле началось новое движение – это проснулись, как обычно рано, старики. Кашляя, бессовестно смердя, шаркая ногами, сморкаясь на пол и кряхтя, они с полузакрытыми глазами шли в туалет, закуривая на ходу и от этого кашляя еще больше. Коридор заполнился сизым дымом от «Прим», «Астр», а порой, и самокруток¹⁵ из собранных «бычков» и табака, завернутых в газетную бумагу. Сходив в туалет, часть из них шла в локалку, другая же часть направлялась на «кишку¹⁶», расправляя на ходу кипятильники, доставая из карманов мутки¹⁷ чая, горбушки хлеба, завернутые в целлофан кусочки нехитрой снеди – сало, маргарин, печенье, лук. На «кишке» с деловым видом варят чифирь или купчик¹⁸, да и нередко поднимают «вторяки» – вчерашнюю заварку, именуемую иногда совсем противно – нифеля. Сварив чифирь или приготовив простой чай, они чинно усаживаются за столики и с видом упоения и благоденствия чаевничают или перекусывают тем, что есть. Уставившись бесцветными глазами в одну точку или бурно обсуждая и определяя прогнозы на сегодняшний день о том, что будет на завтрак – капуста или овсянка. Есть и другие животрепещущие темы: как слинять с «промки¹⁹», когда закончится и чем мировой кризис, чем закончатся выборы через четыре или восемь лет; они на эти полчаса – настоящие авторитеты между собой. Пройдет совсем немного времени, от силы час, и старики растворятся в разномастной толпе, словно их нет среди этой серой массы, и не было здесь никогда – в этом кипящем котле исправительного учреждения. И так происходит каждое утро за час до подъема. И так было за месяц, год, десять лет до этого дня: старики, к сожалению, неотъемлемая часть любой зоны, и что удивительно – большинство из них отбывает срок за убийство или нанесение тяжких телесных повреждений. Хотя, а за что еще можно посадить убогого старика? Есть, правда, несколько «миллионеров-коррупционеров», но это обособленные и особенные старики. Они живо интересуются вчерашними и позавчерашними газетами, интересуются курсом доллара и очень, ну очень переживают – до головокружения и повышения давления – если курс падает. «Ну что, – смеются тогда ушлые урки, – курс падает, дед? Говори, барыжная душа, где кубышку зарыл? Так хоть пополам поделим, а так – совсем бабло протухнет!» Миллионщики кряхтят, скрипят зубами, а порой вытирают засаленным платком слезящиеся глаза. Видно было, что есть им и что терять, что находить в этих курсах падения и взлета американского «рубля». Имея миллиардные иски, ходят они в оборванцами, едят чернягу в столовой, экономят на всем, не чем можно сэкономить, и на все издевки проницательных урок отмалчиваются, довольно зло поглядывая из-под лохматых бровей колючим ненавидящим взглядом.

Николай оторвался от своих воспоминаний. Ночь прошла – очередная ночь пребывания в зоне на болоте. В своем болоте, только не по ту, а по эту сторону колючки и забора. Вот неделю назад отметил «днюху» – день рождения. Стукнуло уже сорок пять. Отметил так, как положено настоящему мужику. С самого утра, еще до подъема, когда никто не мешает и не суетиться под руками, заварил пятилитровое ведро крепчайшего чифиря с помощью бессменного «коника²⁰» Крупы. Тот готов помогать и днем, и ночью, зато у него всегда есть что покурить, что «подломать и подварить». Не «греющемуся²¹» с воли мужику и не особо отягощенному принципами арестантской морали хоть и стыдно на первых порах, но не западло «конячить» в зоне. Нет возможности или некому присылать ему посылки-передачи, невозможно достаточно зарабатывать на предприятии колонии, где зарплата в месяц на три пачки сигарет, идет изголодавшийся завистью мужик подрабатывать «помощником», а если правильнее – конем: принести, унести, постирать, сбегать, помыть посуду и так далее. Можно, конечно, попробовать поступить иначе. Например, работать на промзоне в две смены и на самой тяжелой работе. Можно пытаться поймать за хвост фортуну и начать, под фраера, играть на интерес. Но здесь есть шанс: или вообще остаться без ничего, или попасть на большие деньги, или в фуфло²² залезть, если не умеешь играть, если не любит тебя фарт, если нет верных друзей-шулеров, которые и зеркало подставят где-то из-за спины или моргнут вовремя. Можно было бы, если кишка не тонка, «пойти в отказ» и стать босотой: сидеть месяцами в подвалах, по кичам и бурам²³, голодать, постоянно рискуя схватить туберкулез, лишаться посылок, передач и свиданий, вскрывать вены в знак протеста. Тогда у тебя появится, возможно, авторитет и сигареты, и чай, и к ним. Но выдержать это – сложно, это должно быть состоянием души, а обратной дорог здесь нет: надумал выйти – только в «подчеркнутые» или того хуже – в суки. Крупа не выбирал – ему попался по жизни на пути Николай, который и решил, жалея его, прибрать к себе в качестве вот такого вот «помощника». Никто Крупе не слал посылку или передачу, так как жил он до тюрьмы с бабушкой, которую, он же вроде и задушил. Почему? Не говорит. Но любил он ее – это точно, и здесь, видел Николай, темная история. Там осталась квартира, которую через суд оформляет на себя мать Крупенькина, хотя сына своего она с детства и не видела – бросила на бабушку, как только узнала, что у него отклонения в развитии. Бабушка вырастила внука, как могла, прививала ему различные социальные навыки. А мать как пила, так и осталась пьяницей. И вот в день смерти бабушки, мать напоила своего сына, пока бабушка отсутствовала, а когда тот отошел от угара, увидел в ванной мертвую бабушку, позвонил матери, и та уже и вызвала милицию. Крупа не помнил, как и зачем он убил бабушку, но ему об этом рассказала мама, а потом и милиция, и он этому поверил, хотя и плакал. Николай подозревал, что тщедушный маленький хлюпик не смог бы убить свою любимую бабушку – даже чисто физически, и скорее всего, дело здесь нечисто, но он не адвокат, и не принято в тюрьме копаться в чужой жизни, а тем более – в чужой делюге. Так и пригрел Крупу возле себя, прикармливал, одевал, поскольку того на работу так и не взяли в силу его ослабленного здоровья, а мать посылок ему так и не прислала.

В день рождения любого мужика в бригаде соблюдался ритуал. После зарядки пикетчик бегал по локалке и бригадам с криком «сорок вторая… на бригаду»! Что означало сход бригады в кубрике. На тумбочку в центре выставляется ведро с чифирем, несколько кругалей²⁴, тарелка с конфетами и пачка дорогих сигарет. Крупа проворно наливал черный, ароматный, горячий, дымящийся паром чифирь в кругали и пускал по кругу стоящих у шконарей мужиков. Следом шла тарелка с конфетами. Все достойно делали по два глотка из кружки, поздравляли именинника и после трех кругов уходили курить в локалку или курили тут же в кубрике из общих, лежащих на тумбочке презентованных именинником сигарет. Все было так же и в этот раз. Разве что разница в том, что вместо конфет был разложен большой горой шоколад, а на тумбочке, вместо обычного «Премьера», лежало две пачки «Винстона» и горсть коричневых, с ароматным запахом «Captain Black». Днюха все же! Гулять – так гулять! Мужики и «босота» по очереди поздравляли с днюхой, желали быстрейшего освобождения и здоровья. Никто и не подумал лукавить, говоря о быстрейшем освобождении, забывая о двадцатилетнем сроке. Так уж принято. Ну а потом весь день были «официальные визиты». Приходили братва²⁵, босота²⁶, друзья-мужики, приходили ровно к назначенному времени, чинно пили чиф-чаек-купчик, кофе с шоколадом, курили, слушали шансон – все чин-чинарем. Но уже к вечеру у Николая от чифиря ходила земля под ногами и слегка подташнивало. Съеден был приготовленный плов, заканчивались уже в третий раз приготовленные драники, сало сегодня даже не выставлялось: рыбные консервы, зеленый лук, целые помидоры, вареная и жареная картошка, селедка – это и есть нехитрый зэковский стол «на поляне» в день рождения. Трехлитровая банка отменной браги «ушла» еще с утра до обеда. Хотя есть подозрение, что вчерашний шмон контролерами в бригаде именно был направлен на поиски этой самой банки – кто-то стуканул, а может, сами на всякий случай прошустрили. Сам Николай не бражничал, но как у настоящего мужика «задел» у него был припасен для этого важного случая. Брага готовилась без дрожжей, на заплесневелом хлебе, но после всех манипуляций и в конце с добавлением разогретого меда и нескольких фильтрований перед непосредственным употреблением, получался довольно солидный напиток…

На плацу заработал рупор: «Доброе утро, граждане осужденные! В колонии объявляется подъем». Теперь этот матюгальник будет верещать целый день, до отбоя. Вывод на работу отрядов, бригад, вызов зэков, помывка в бане, прием пищи и т. д. – все команды передаются и дублируются через громкоговоритель на вышке. Целый день играет какая-нибудь радиоволна, так что днем щебетом птиц насладиться не получается. Зато зимой, если бы не это радио, можно было завыть волком.

* * *

Отбушевала, отгудела, отвьюжила февральская пурга, наметав пушистые сугробы по полям и опушкам леса, облепив и укутав мохнатые ели белоснежными шубами, наломав буреломов в непроходимых чащах, казалось, безжизненного леса. Отвисшие мохнатые лапы елей, укрытые снегом как наброшенной шубой, превратили деревья в белые и толстые столбы-колонны, и любой звук почти не проникает через эту снежную завесу. Тишина в лесу. Замерли на время и звери – пугает их белоснежное покрывало, на котором отчетливо проступают их следы.

Но лишь только опустились сумерки на заснеженный лес, со своих лёжек в снегу поднялись дикие кабаны. Оставляя в рыхлом снегу глубокие борозды, двигаясь за старой опытной самкой – вожаком стада, они пробрались к лесной поляне, на которой устроена подкормочная площадка для диких зверей. Под большим навесом насыпаны бурты разнообразных кормов: зерноотходы, картофель, початки кукурузы, дикие яблоки и желуди. Для оленей и косуль в крытые еловым лапником кормушки-ясли заложено лесное сено и подсоленные осиновые веники, а в поваленной на краю поляны осине – в специально вырубленных в стволе корытцах – выложена крупная каменная соль. Дикие кабаны, повинуясь команде хозяйки стада, остановились в лесу у края поляны и замерли, прислушиваясь и принюхиваясь и ожидая команды-разрешения вожака на выход к подкормке. А на поляне у кормушек с сеном уже кормятся несколько косуль. Им особенно тяжело в эту пору глубоких снегов, поэтому и не уходят они вовсе далеко от подкормки, устроенной людьми…

Первыми из диких кабанов не выдерживают искушения ароматной, пахучей пищей молодые поросята. Пренебрегая опасностью и угрожающим сопением хозяйки-вожака, они бросаются по старым, заметенным тропам к навесам и, смачно чавкая, начинают лакомиться зерном. За ними, не выдержав, выходят на открытое пространство и другие дикие кабаны. Последним к подкормке подошел самый осторожный дикий кабан – огромный секач. Подняв густую, с проседью шерсть на загривке, он разогнал в стороны сородичей, разрыл мощными клыками бурт зерноотходов, смешанных с желудями и дичками-яблоками. Из бурта с писком в разные стороны бросились мыши-полевки, прячась в глубоком снегу. Но всем спрятаться не удалось: из стоящего невдалеке кормохранилища мгновенно выскочила лесная куница, в прыжке поймала под снегом зазевавшуюся полевку и тут же, зажав в зубах извивающуюся добычу, скрылась под надежную защиту дощатого хранилища кормов. Дикие кабаны, увлеченные поеданием кормов, казалось, не заметили удачной охоты куницы, а вот внимательно наблюдающие за происходящим сверху и вспугнутые кабанами белки подняли нешуточный переполох, завидя куницу: громко «цокая», они забегали по заснеженным ветвям елей, сбрасывая вниз целые лавины сухого снега…

Тихо и незаметно подкрадывающаяся к диким кабанам и косулям по глубокому снегу пушистая рысь замерла, притаившись, залегла в снег. Но отвлеченный от еды беличьим переполохом секач поднял голову, насторожился, прислушиваясь. За ним притихли и другие кабаны. Первыми рысь обнаружили косули: они явно забеспокоились, заводили ушами, устремив настороженный взгляд на серое пятно на снегу. Подозрительное не шевелящееся пятно заметили и дикие кабаны. Секач мгновенно вздыбил шерсть, поднял вверх толстый, с лохматой кисточкой на конце хвост и, клацая огромными клыками, бросился на рысь. В три прыжка рысь достигла леса, вскочила на старую осину, и оттуда, встав на толстый сук и выгнув спину, грозно зашипела на остановившегося у дерева огромного секача. Прыгнуть на него сверху рысь не решилась – не по зубам ей такая добыча. Да и поросенка или косулю сегодня ей не видать: все они уже насторожены и под надежной охраной взрослых диких кабанов.

Сквозь толстое снежное одеяло нависшего на ветвях снега чуть слышно донеслись отголоски тоскливого волчьего воя. И хоть старые дикие кабаны знали, что этот вой им не опасен, что в это время у волков «свадебные» игры и турниры, этим и вызван этот страстный вой, стадо всё же покинуло поляну и углубилось в лес – подальше от появившихся грозных хищников. Чуть позже следом за дикими кабанами подалась и рысь. По натоптанной стадом борозде в снегу она прошла за ними и свернула с кабаньей тропы в редкий ельник на краю клюквенного болота. И охотничье чутье ее не подвело: вскоре она обнаружила темнеющие воронки в светящемся искрами лунного света снегу. Рысь осторожно, тихо, шаг за шагом подкралась к первой лунке, присела и ловко прыгнула. Схваченный острыми кошачьими зубами за шею, дремавший в снегу тетерев громко захлопал крыльями, и это была последняя, прощальная помощь его своим собратьям: они мгновенно с шумом вылетали из своих норок-лунок и скрывались в ночном лесу. А рысь, тихо урча, потащила добычу под ёлку, где еще не остыли свежие следы тихо и незаметно удравшего от шума зайца-беляка. Заяц добежал до края болота и остановился почти у самых ног семьи лосей, обгладывающих кору с поваленной ветром толстой, старой осины. Заяц знал, что под такой надежной защитой ему нечего бояться. И прибежавшей по свежему заячьему следу запыхавшейся лисице ничего не оставалось, как разочарованно и зло тявкнуть хриплым голосом на лосей, на зайца и, заметая следы пушистым хвостом, убраться восвояси.

К ночи небо разъяснилось, затрещал по стволам, по сучьям лютый мороз, небо засветилось мерцанием ярких холодных звезд. На черном небе, сквозь высокие, белоснежные и такие же пушистые, как снег, облака выглядывает золотой диск Луны. Где-то жутко и тревожно заухал филин; еще чаще затрещали выстрелами от мороза деревья. Но не замирает и не замерзает жизнь в ночном февральском лесу. Наоборот, лес наполняется движением коренных своих обитателей, а белоснежное покрывало девственного, искрящегося мириадами алмазов-снежинок снега, все больше и больше расчерчивается полосами, бороздами, цепочками их следов после затянувшейся февральской метели…

Бороздя глубокий снег и проходя в день не более квартала, пара лосей держалась одного и того же выдела молодой культуры сосняка, не задумываясь, нанося колоссальный ущерб лесной флоре, лесхозу. Загнивания на шее у самца не произошло, но рана на морозе заживала медленно и болезненно. Лось сильно исхудал и уже не стремился занять лидирующее передовое положение, а с готовностью поедал нижние, оставленные специально для него лосихой побеги…

Вой волков застал их как раз за этим занятием. Морозное февральское утро: вьюга поутихла, снег искрился под луной, деревья сухо щелкали корой на морозе. Видно было как днем: то заяц, абсолютно слившись со снегом своим белым пухом, выскочит чуть ли не из-под копыт, то, громко сопя, «чухая» и шелестя жесткой щетиной по ветвям и сучьям, след в след, оставляя глубокую борозду, пройдет стадо диких кабанов, ведомое опытной самкой. За стадом диких кабанов, в минутах двух хода, всегда идет грозный секач. Он считал стадо своим, хотя все вопросы иерархии, места дневок, кормежек и путей-троп, походов решала старая свиноматка. Гон у диких кабанов уже закончился, брачные игры, жесточайшие ночные драки с хрипом и визгом остались позади; разрозненные было по парам и мелким группам, кабаны вновь сбились в стада: так легче было выжить в этот суровый период. Кабанам было проще – для них в специальных местах люди привозили и оставляли корма: зерно, зерноотходы, подгнивший картофель. И кабаны с удовольствием пользовались этой поддержкой и помощью человека. Заходили на такие подкормочные площадки и лоси. Иногда удавалось что-нибудь ухватить для себя, но в большинстве случаев – это были загнившие зерноотходы, а зерно и картофель кабаны быстро уничтожали сами. Правда, повезло лосям – нашли развороченный дикими кабанами солонец²⁷. Теперь солевой вопрос был решен: беременной лосихе как раз очень не хватало минералов, и она с удовольствием грызла соленое корыто и мерзлую землю под ним.

Услышав волков, лоси насторожились. Хотя вой был еле слышен, но по голосам – то тонким с взлаиванием, то хриплым, протяжным, то утробным жутким – было понятно, что волков много. Они голодны. Мороз и голод, гонная страсть, победы и неудачи в брачных играх заставляли волков петь свою злую, торжественную или скорбную, голодную или обиженную песню. Вой доносился со стороны большого леса, и было понятно, что волки пришли к болоту оттуда, и коль скоро наступит рассвет, они обойдут болото и остановятся как раз на кромке болота у большого ельника. Волки любят на дневку останавливаться в таких местах. С одной стороны – затишье от ветра старыми елями; с другой стороны – с высоты гряд хорошо просматривались старые карьеры и, конечно же, была обеспечена хорошая возможность скрытного ухода при появлении опасности. А то и вызвать на бой обозленных голодных соперников-собратьев и в открытом поединке на сравнительно редколесном болоте разорвать их или хотя бы вырвать клок шерсти с шеи, боков, показывая равнодушной на вид самке, кто здесь самый сильный и ловкий, кому она должна отдать свое предпочтение. И волки шли к их, лосиному, болоту. Впереди шла давно сформировавшаяся пара: старый, но крепкий, мощный матёрый самец, за ним, ровно след в след, его давняя подруга – его самка. За ними, тоже след в след, утопая в снегу, шли двое их щенят сего года рождения – прибылых²⁸. Хотя щенками их назвать было бы уже и трудно. Только рыжеватый оттенок от боков к животу мог выдать их и показать различие с почти седыми родителями. Густой пух, обильно покрывавший тело волчат, скрывал их худобу, да и развитые мускулы угадывались в крепких, упругих движениях, осторожно ступающих по снегу, словно плывущих в нем, зверей. Справа, слева и позади этой семьи двигались другие волки: прибылые других семей, переярки²⁹. Молодые самки сводили их с ума, и установленный веками обычай волчьей стаи в походе идти цепочкой, след в след за вожаком, был нарушен. Шел гон³⁰, гон волков в лютую февральскую стужу, и, растянувшись, волчья стая, ориентируясь по запаху, подвывая и перекликаясь, изредка сцепившись в ожесточенной схватке, но, так и не нанеся серьезных увечий друг другу, двигалась навстречу легкому морозному ветру, навстречу начинающему слегка светлеть небу.

Лоси, осторожно поводя ушами, сдвинулись вглубь болота. Если придут волки – придется отбиваться. И в лесу, в чаще, это будет сложнее, чем на более открытых для маневра участках болота. Сгрызая на ходу застывшие, как сосульки, ветви ивы, побеги кустов и молодого осинника, лоси выбрались на гряду по центру болота и остановились. Здесь было решено провести день. Лось осторожно улегся в снег у молодой елки. С одной стороны она защищала от пронизывающего, хоть и легкого, морозного ветерка, а трава и мох под снегом не давали промерзнуть от земли усталым ногам. Лосиха остановилась невдалеке, обнюхивая старую поваленную осину, давно объеденную от комля и до верхушки другими лосями, косулями и зайцами-беляками. Недалеко в снегу копошились три глухаря. В тихом морозном лесу было слышно шелестение их крыльев по снегу. Для глухариного тока было еще рановато, но самцы уже по утрам начинали «чертить» на снегу свои «надписи», обозначая будущие места тока, а значит, места их древней песни, а, может быть, и схватки с соперником. Самочки глухарей равнодушно наблюдали за самцами из своих укрытий на соседних деревьях, нахохлившись, пытаясь таким образом сохранить тепло в это морозное февральское утро…

Волки появились неожиданно. Сначала показалась самка и увивающиеся за ней двое самцов. Самка словно не замечала «ухажеров», лишь изредка оскаливала зубы и рычала, когда кто-нибудь из них наиболее нахально пытался, заигрывая, поухаживать. Остановившись у края гряды, самка замерла, чутко поведя мокрым черным носом. Как по команде замерли следовавшие за ней самцы. Волки сначала учуяли запах, а потом и увидели лосей. Волчица напряглась, подобралась, медленно и осторожно стала подходить к лосям. Волки все поняли. Один из них сразу пошел в обход, а другой бесшумно скользнул по снегу назад за подмогой. Подойдя из-под ветра к лосям поближе, волчица остановилась и замерла. Глаза уперлись, словно у гипнотизёра, на лежащего в снегу лося и стоявшую рядом лосиху. Волчица сразу поняла, что лось ослаблен и это и есть потенциальная их добыча – мясо, тепло и спокойствие для нее и для стаи. Совсем скоро соберётся стая, и здесь же на поляне начнется борьба. Борьба за жизнь. Волчица сразу определила, что лося надо оттеснить к густому молодому ельнику, где легче будет увернуться от ударов его передних копыт, вырвать кусок более нежной кожи на животе или в паху, чтобы уже навсегда лишить лося возможности убежать по глубокому снегу. А может, уцепиться ему в шею, где пульсирует толстая, наполненная горячей кровью вена. В посадке можно закружить лося, запутать, утомить, не давая возможности опомниться и отреагировать на мелькающие тени волков. Сзади и сбоку послышались хруст и шелест снега, прерывистое частое дыхание. Собиралась стая.

Лоси заметили волков. Самец встал, стряхнул снег, сделал несколько угрожающих шагов к волчице. Поднял шерсть на загривке, низко склонил голову, словно на ней были рога, всхрапнул, выкатив белки глаз. Волчица стояла неподвижно и смотрела лосю прямо в глаза. Она была уверена, что стая сильнее лося и ничего уже не может спасти намеченную жертву от гибели. Волки осторожно окружили лосей и терпеливо ждали команды. Ждали, глотая слюну, дрожа от холода и возбуждения, в предвкушении скорого пира. Первым не выдержал лось. Он, опять всхрапнув и мотнув безрогой головой, бросился на волчицу. Глубокий снег не мешал лосю сделать несколько больших прыжков, вынося вперед свое оружие – копыта. Однако волчица ждала этого выпада, резким прыжком в сторону легко увернулась от удара. И в эту же секунду двое других волков с обеих сторон бросились на лося. Не успев развернуться для отражения нападения волков, лось присел от болезненного укуса одного из них за сухожилия задней ноги и укуса в пах второго волка. Но резкий прыжок вверх – и оба волка покатились в глубокий снег, оставляя клочки выдранной зубами лосиной шерсти и устремляясь вслед за уходящим исполином. Волчица, оглядываясь, прыгала перед лосем, мешала ему набрать скорость и не позволяла сократить расстояние для удара копытом. К двум молодым волкам, сделавшим первую неудачную попытку нападения, подключился матерый сильный самец. Он бежал параллельно лосю, постепенно сближаясь с ним. Огромными прыжками в рыхлом сыпучем снегу, необыкновенно серый, без рыжих подпалин, с седеющей мордой, он искал удобного случая, чтобы вцепиться мертвой хваткой в живот или горло лося.

В тот момент, когда лось бросился на волчицу, лосиха резко развернулась и прыжками помчалась по гряде в обратную сторону, прогнав с пути засевших в засаде двух молодых волков и уводя за собой еще двух, нетерпеливо крутившихся подле нее перед началом схватки. Глубокий снег и нерастраченные силы позволили лосихе оторваться от преследователей на некоторое расстояние, совершая по лесу полукруг. Зная, что лосю будет сложнее, она стала уходить с гряды в болото, где снег был еще глубже. Волки преследовали, но все же отставали дальше и дальше…

Лось остановился резко, внезапно круто развернулся и ударил-таки передним копытом не сумевшего увернуться и налетевшего на него переярка. Хрустнули кости – и волк, с раздробленной челюстью и сломанной шеей, остался биться в конвульсиях в глубоком снегу, разбрызгивая алые капли крови. Взрослый самец, так и не успевший броситься на лося, проскочив несколько прыжков, остановился возле волчицы. Лось был страшен: храпел, несколько раз опять ударил уже мертвого волка, и с разворота бросился на волка и волчицу. Оба они прыжками кинулись в разные стороны, а лось остановился, хрипло дыша и круто вздымая черными боками, оглядываясь по сторонам. Волк, волчица и оставшийся в живых переярок стали хороводом кружить вокруг лося, все теснее сжимая кольцо. Волчица опять остановилась перед лосем и шаг за шагом, оскалив мощные клыки, стала приближаться к грозно склонившему голову лосю. Кося глазами на подходившего сбоку волка, лось видел главного врага в волчице и готовился к очередному прыжку. Волчица остановилась в нескольких прыжках от лося и молча смотрела своими безжалостными глазами прямо в глаза лосю. Лось собрался с силами, приготовился к прыжку, но вновь острая боль пронзила уже раненую ногу – это переярок все же опять подкрался сзади. Только успев присесть от боли, лось не увидел огромной тенью бросившегося на него самца. Тяжелый груз и острые клыки, впившиеся в раненную шею, чуть не свалили лося на бок, но он удержался и попытался сделать прыжок. Волчица в это время, пользуясь атакой двух других волков, ловко обошла лося сбоку и в быстром и мощном прыжке впилась зубами лосю в пах. Не выдержав боли, лось завалился на бок, пытаясь телом накрыть волчицу. Но матерый волк, вцепившийся в гриву лося, все сильнее сжимал челюсти, понимая, что добыча вот-вот будет повержена. И в это же время волчица, рыча и изо всех сил пятясь назад, пыталась вырвать кусок плоти от живота лося. Не отставал от них и молодой волк: чувствуя силу родителей, бросив терзать раненую ногу лося, разъяренный сопротивлением поверженного великана и воодушевленный падением его на снег, он уже обежал спереди лося, с трудом пытающегося встать, и приготовился к прыжку на его голову, не боясь ударов копыт. Он был уверен, что еще мгновенье – и все будет окончено.

Неожиданный выстрел прозвучал как гром среди ясного неба. Матерый волк мгновенно бросил терзать лося, перепрыгнул через грызущего себя за бок смертельно раненого переярка и по глубокому снегу большими прыжками стал уходить к спасительному ельнику. Резкая боль в правом боку и еще один выстрел настигли волка уже у самого ельника. Вокруг по кустам прошуршала картечь, но одна картечина все же впилась в бок и застряла в ребрах. Не останавливаясь, волк сумел скрыться под нависшими лапами елок, успев краем зрения заметить уходящую в противоположную сторону волчицу и мелькнувшего в белом маскхалате человека, торопливо перезаряжавшего ружье. Лес уже скрыл волка от человека, а волчица, стелясь над снегом, крупными прыжками уходила вниз по гряде: склон и снег быстро скрыли ее от глаз охотника. На поляне, истоптанной глубокими следами и покрытой каплями крови и клочьями шерсти, оставался израненный лось и валяющиеся в окровавленном снегу неподвижные волки.

Лосиха уже замыкала большой круг, оторвавшись от волков. Она приближалась к гряде, когда увидела на снегу, поверх следов волчьих, следы человека. Эти следы велик прямо к гряде, на которой оставался ее лось. Перескочив через борозду следов и пробежав еще некоторое расстояние, она убедилась, что волки от нее отстали, вероятно, испугавшись следов и запаха человека. И тут грянули два выстрела там, где она оставила лося и куда она бежала сейчас. Хорошо зная опасность, таившуюся за этим громом, отдышавшись, лосиха осторожно стала обходить по кругу место их неудавшейся дневки и наткнулась на кровавый след лося. Глубоко бороздя снег раненой ногой, оставляя капельки и целые пятна крови и клочки шерсти, лось прошел прямо по болоту в сторону большого леса. Догнать его не составляло труда – и страшное зрелище предстало перед лосихой. Вырванная кусками шерсть обнажила кожу на боку и холке. На шее, где была заживающая уже рана, торчала рваная кожа, текла быстро чернеющая и застывающая на морозе кровь. Задние ноги, пах были в крови, правая задняя нога волочилась из-за поврежденного сухожилия. Передние ноги были также в крови, застывавшей на морозе. Черные бока покрылись сосульками и инеем. Лось шел, шатаясь и волоча ногу. Казалось, он не видит, не выбирает себе дорогу – просто движется по инерции вперед. Преградив ему ход, лосиха встала на его пути, и он сразу же рухнул в снег. Безумные глаза, кровавая пена. Дрожащий, он лег на бок и так и остался лежать, не шевелясь. Лосиха не подходила к нему, стояла в снегу и смотрела на измученного и израненного ее друга. Дикие звери не знают, что такое жалость и сострадание в человеческом эмоциональном понимании, но она хорошо понимала, что лось сильно изранен и ему тяжело и больно. Вдруг послышался скрип снега – и сквозь кусты она увидела приближающегося в белом человека с ружьем. Несколько раз он останавливался, щупал руками снег, растирал между пальцами комочки замерзшей крови. И вот он заметил лосей, через мгновенье вскинул ружье и застыл. Лось, заметив беспокойство молодой подруги, поднял голову, попытался встать, но не смог и опять лег в снег. Лосиха медленно, осторожно обошла лося и встала между ним и человеком. Страха не было. Она не хотела, чтобы человек выстрелил в раненого лося, она загораживала его, обессиленного, она смотрела на человека испуганно и настороженно. И все же, она ждала выстрела и готова была принять его на себя. Охотник опустил ружье – и лосиха увидела его лицо. Теперь она его узнала. Неоднократно наблюдая, спрятавшись в зелени кустов и деревьев, как он раскладывал соль в солонцы, как он раскидывал в кормушки сено и выкладывал в корыта корма для диких кабанов, тогда она разглядывала этого человека без страха. Она знала и верила, что тон не опасен ей. Человек тоже знал эту лосиху, которая в прошлом году осталась без матери, убитой браконьерами. Это она безжалостно, ошеломленная постигшим горем, затоптала насмерть лису на месте разделки туши ее матери. Это та молодая лосиха, которая частенько из-за листвы наблюдала за ним, думая, что он ее не замечает. И вот сегодня, идя по следу за израненным лосем, которого очень сильно погрызли волки, и, размышляя о том, что придется, наверное, его пристрелить его, чтобы где-то не пал в лесу или же не был добит где-нибудь волками, он опять увидел молодую лосиху, которая своим телом защитила от выстрела своего лося. Зима, холод, глубокий снег – как дикому раненому зверю выжить? Как ему помочь? Никак! Это дикий огромный зверь, а ветеринара в лес не вызовешь и не привезешь, и к лосю так просто не подойдешь. Николай опять достал из-за пазухи бинокль и встретился глаза в глаза с молодой, смелой и отчаянной лосихой. И он, и она – они оба поняли друг друга. Постояв немного, Николай спрятал бинокль, забросил ружье на плечо и осторожно своим следом стал удаляться обратно, к месту утренней драмы. Там его должны были ожидать вызванные по рации его друзья-охотники, с которыми сегодня утром он по звонку лесника приехал выследить и пострелять появившуюся накануне в охотхозяйстве стаю волков. Это и спасло жизнь лосю. Опоздай он хоть на несколько минут – все было бы закончено совсем по-иному. А на верхушках деревьев уже усаживались вороны, злобно каркая в ожидании легкой добычи. Ждать они могли долго. А в память Николая, тихо бредущего по своей лыжне обратно, надолго, на всю жизнь, до боли в сердце врезались замеченные в бинокль две большие прозрачные слезы, катящиеся из доверчивых глаз лосихи и застывающих на заиндевелой ее шерсти. Он по своим следам вернулся на гряду, где на поляне уже собрались охотники, подтянув двух убитых волков. Сосчитав следы, определили, что всего волков было восемь, значит, осталось шесть. Поскольку за лосихой преследования больше не было, волки после выстрела двинулись большим лесом. Прикинув и немного поспорив, охотники, подвязав волков на шесты, двинулись к машине. Быстро забросив мертвых волков в багажник, где лежали катушки с флажками, отзвонив по мобильному кому-то, люди быстро загрузились в УАЗик, и по накатанной колее машина понеслась к большой дороге. Уже ближе к обеду обозначился сравнительно небольшой участок, в который вошли волки и, судя по тому, что выходных следов не было, они решили там остановиться на дневку. От места бойни с лосем они прошли не более десяти километров: только глубокий снег и бурно проведенная ночь заставила волков остановиться. Люди, порассуждав, определили предположительное место дневки волков, загрузили на плечи катушки с флажками, двинулись по квартальной линии вглубь леса, где машина уже проехать не смогла бы, да и шум машины мог спугнуть волков. Первым в цепочке шел Николай: налегке, без флажков. Пройдя около трех километров, он наткнулся на цепочку волчьих следов. Волки шли след в след, а кое-где на снегу оставались капельки крови – все-таки большой волк был им ранен. Следы вели в сторону большого открытого участка полей, с другой стороны была река и железная дорога. Молча постояв у следов, определив направление ветра, Николай принял решение и шепотом сообщил его охотникам. Бесшумно разделившись на две бригады, охотники по квартальным линиям двинулись в разные стороны от цепочки следов, на ходу осторожно, но быстро разматывая катушки флажков. Начало бечевки с флажками зацеплено за дерево в пятидесяти шагах от следов так, что на входящих в квартал следах оставался коридор или ворота. В этих «воротах» затаились два охотника в белых маскхалатах, готовые в любой момент встретить картечью идущих назад своим следом волков, если их вспугнут растягивающие флажки охотники, бесшумно исчезнувшие с флажками за деревьями. Весь оклад квартала флажками занял не больше часа. Встретившись на противоположной от начала оклада стороне квартала, обе бригады не скрывали радости. Проведенный наугад, оклад оказался удачным, все рассчитано правильно – волки в окладе. Осталось еще раз обойти квартал, более аккуратно развесить флажки, следя за тем, чтобы бечевка с флажками висела над снегом ровно, без прогибов, примерно на уровне идущих по снегу волчьих голов. По ходу охотники, развешивая и цепляя за ветки флажки, мокрыми от снега и пота руками держались за бечевку с флажками, пропуская ее через ладони, чтобы оставить ни них человеческий запах. Вернувшись к «воротам», растянули оставшуюся часть бечевки с флажками и «закрыли ворота» – волки в окладе…

Лесник Гришка с женой Надей жили на хуторе уже более тридцати лет. Добротный дом с сараем, баней, погребом стоял на краю большой поляны среди леса. С одной стороны – почти непроходимое болото, по которому до ближайшей деревни напрямую километров десять, а со всех других сторон – старый сосновый лес. Электричества на хуторе не было, да и не нуждались хозяева в нем. Все восемь детей уже выросли и разъехались по городам, а Гришка с Надей так и остались жить на хуторе. Гришка работал лесником и на полставки егерем, а Надя была его помощницей. Вставали они с рассветом, спать ложились с наступлением сумерек. Две коровы, конь, свиньи, куры, гуси, пять охотничьих собак, кошка с котом, пчелы – хозяйство немалое, но привычный уклад жизни позволял без особого напряжения управляться с этим хозяйством. Это являлось хорошим подспорьем для живущих в городе их детей. Два-три раза в месяц Гришка или Надя ездили на коне в деревню, до которой по окружной вокруг болота дороге было полдня езды на лошади. Сделав необходимые покупки, они на ночь останавливались у родственников, от которых за столом, вечеряя, узнавали все новости, происходящие в цивилизации. Приемник, стоявший у них на кухне, Надя и Гриша включали редко, экономя батарейки, а имеющийся генератор заводили только тогда, когда собирались дети и внуки. Им электричество на хуторе было ни к чему. По рецептам, предаваемым из поколения в поколение, засаливалось в бочках мясо, окорока, сало; на чердаке висели вяленые колбасы, в погребах в бочках до весны хранились хрустящие огурцы, моченая ягода, соленые грибы. Связки лука и сушеных грибов висели в хате за печкой. И зерно, заготовленное с огорода, и мука, смолотая на каменных жерновах вручную, имелись в достаточном количестве. Молоко, сыр, масло, творог, сметана – все имело место быть в том крепком хозяйстве. Несколько скирд сена и соломы, столько же стогов сена возвышались за сараями, за простым, из жердей, забором. Хороший хлебный самогон всегда был в наличии, и Надя не боялась, что придет участковый и оштрафует. Продавать самогон было некому, а Гриша выпивал редко. Ну а для дела большая двадцатилитровая бутыль в погребе и десятилитровая в доме под половицей всегда имелись. Самогон гнали по старым рецептам. Отборную рожь проращивали, потом сушили её, пророщенную, на горячих кирпичах лежанки печи. Хорошо просушенное жито Гриша молол вручную на старых каменных жерновах, которым, по его утверждению, было более двухсот лет. Мука крупного помола пахла ароматно, аппетитно. Надя запаривала ее в большой деревянной полубочке – цебре. Добавляла немного сахара, хмеля, дрожжей, бережно укутывала старыми кожухами и на пару недель оставляла бродить. Гриша изредка заглядывал, принюхивался и размешивал брагу деревянной лопаткой. Резкий аромат браги разносился по импровизированной деревенской кухне. Зачерпнув кружку пенного напитка, смачно, большими глотками выпивал, занюхивал рукавом, кряхтел, вытирал усы и с улыбкой определял: «Ну, скоро будет готова!» Хотя дети давно привезли газовую плиту с баллоном, этой плитой Гриша и Надя почти не пользовались. Каждое утро Надя, чуть свет, растапливала русскую печь. Нужно было и покушать приготовить, и пару чугунов картошки для хозяйства поставить томиться, и дом прогреть, поэтому, ловко орудуя вилочниками-ухватами, Надя даже не задумывалась пользоваться для этого газовой плитой. Да что и говорить: приготовленные в печи Надей блюда не приготовит ни один ресторан и ни одна хозяйка в городской квартире. Отваренная в чугуне картошка покрывалась сверху от жары в печи хрустящей, ароматно пахнущей коричневой корочкой. Мачанка в сковороде приготавливалась на ребрышках, с луком и сметаной, блины, толщиной чуть ли не в палец, готовились на домашнем кислом молоке-простокваше, капуста из бочки в кочанах, мед, густая сметана, чай из чабреца и зверобоя – это завтрак. А в печи стоят до обеда и томятся в жаре борщ с мясом, или крупник на молоке, или суп с грибами и фасолью. Эх, а что за супчик! Разбухают и выглядят как будто только что собранные боровички, утушенные с фасолью и мясом! Так она готовила, когда они были молодыми, когда дом был полон детей; так и сейчас готовит, но только тогда, когда дети или внуки приезжают на каникулы, в отпуск или просто на выходные. В остальное время, постарев и оставшись вдвоем, они ограничивались простой пищей – молоком, блинами, сыром, домашней колбасой и, конечно же, картошкой. И спали до они сих пор вместе на старой железной кровати – полная, раздобревшая Надя и худой, почерневший от солнца и лесной жизни Гриша. Зимой работы было совсем мало. Покормить хозяйство с утра и вечером, навести порядок в сарае, протопить печь. Три раза в неделю Гриша запрягал коня в сани, объезжал свой лесной обход, намечал себе и лесничему работу на весну, лето, присматривался к следам на снегу, что-то записывая в своем дневнике, пыхтя непременной самокруткой…

Услышав в сумерках натужный звук мотора ползущего по снегу УАЗа, Гриша и Надя зажгли на окне и в сенях керосиновые лампы, вышли во двор. Звук УАЗа охотничьего хозяйства они узнавали уже по звуку мотора издалека, как и их собаки, радостно кинувшиеся навстречу машине. Для них, собак, приезд охотоведа обозначал праздник – охоту. Но в этот раз радость их пока напрасна. В феврале собак в лес не брали и, приученные хозяином к дисциплине, они не рисковали самостоятельно уходить далеко в лес, ограничивались «охотой» на полевок, горностаев и ласок, появляющихся недалеко от хутора. Охотники медленно, устало выгружались из будки машины, волоча за собой зачехленные ружья и рюкзаки. Усталость давала о себе знать. Сегодня лыжи не брали с собой – не вмещались они в маленькой будочке на кузове УАЗа – а пройти пришлось по глубокому снегу за день порядочно, да пока оклад поставили – так и перекусить, толком, не удалось. Уже по дороге к «Гришане» потянули из фляжки спирта и прикусили бутербродами. Ощетинившиеся собаки привлекли внимание Гришки, и он понял, что в кузове машины лежит дикий зверь. Откинув задний борт машины, водитель вытащил и сбросил в снег двух волков. У одного была полностью разбита голова; черные, спекшиеся от крови пятна на боках другого, говорили о картечи, пробившей эти бока.

– О, з полем вас – пашанцавала³¹! Гзде ж вы их? У меня уже давно «дядьки» не заходили, – Гришка называл волков «дядьками», либо «дядькавыми хлопцами».

– На Косовище хотели лосей разодрать, Гришка. Лося погрызли сильно, того, что с молодой лосихой ходит раненый. Одного переярка этот лось копытом убил, второго Николай взял из ружья на месте. А стаю мы закрыли в Мошках, да уже темнеть начало, так вот и приехали к вам переночевать, – ответил водитель, судя по всему, частый гость на этом хуторе, так как, говоря это, он забрал у Гришки из губ самокрутку и смачно затянулся самосадом.

Надя радостно приветствовала охотников. Все они давно уже знали друг друга. Шутя и иногда разбавляя шутки «солеными» словечками, охотники тщательно сметали с обуви снег, громко топая, проходили в хату по приглашению засуетившейся Нади. В доме пахло теплом и уютом так, как может пахнуть только в белорусских аккуратных деревенских хатах: протопленной печью, испеченными блинами, поджаренным зерном, настоявшейся брагой и, конечно же, чем-то еще неповторимым и таким домашним – и в каждом доме по-своему. Степенно развязывая свои рюкзаки, поставив в дальний угол ружья, в сенцах над тазом ополоснув лицо и руки из медного умывальника холоднющей колодезной водой, охотники усаживались за большой стол, стоявший в передней части избы, являющейся же одновременно и кухней. Тут же Надя, включив газ, проворно разогрела сковороды и чугунки. Гриша полез в погреб за «ягодами и капустой», но Надя зорко следила в окошко – сколько он принесет этих «яблок». Обычно в трехлитровую банку шесть охотников, с их же слов, «вмещались», хотя «кое-что» привозили еще и с собой. Добросовестно рассчитывались утром с Надей через шофера, потому что у них она деньги никогда не брала. А вот Димка шофер – свой человек, деревенский, и собранные охотниками деньги «за ночлег», а это значит, за самогон, она брала у шофера, не особо смущаясь и не стесняясь. Конечно же – это была выгодная сделка для обеих сторон. Высокого качества, хлебный и экологически чистый «натурпродукт», намного приятнее и вкуснее во всех отношениях всего остального спиртного. Да еще и под такую закуску, что обычно, вроде и на скорую руку, выставляла Надя на стол: тонко порезанные бруски сала с толстыми прослойками мяса, кусок вяленого окорока, пару колец домашней колбасы, пожаренной на сковороде, горячая отварная, дымящаяся паром рассыпчатая картошка, бочковые огурчики, грибы маринованные, блины, домашняя сметана, моченая антоновка – это, как правило, обычный ужин для запоздалых путников. По праздникам или, если охотники останавливались на несколько суток или на два выходных, Надя топила баню и, конечно же, готовила праздничный стол. А этот стол был всегда щедрым, изысканным и богатым: и приготовленные в чугунке индюк или дичь, добытая на охоте, и вареники с картошкой, заправленные салом и луком, и голубцы, величиной с Надин кулак, а он у ней был больше, чем у Гришки, и сальтисон с печенью, и рулет из «подчаровка» с тмином, и копченая или вяленая полендвица – все это Надя выставляла щедро, от души, но только, конечно, для своих охотников, ставших уже родными и близкими. Они же, зная гостеприимство Нади, везли из города и им подарки, кто что мог: мешок сахара, мешок пшеничной муки, дрожжи, копченую рыбу (это был любимый деликатес Нади в ее лесной глуши), конечно же, конфеты. И все знали, но делали вид, что это тайна – привозили Наде причудливые заморские ликеры в красивых и затейливых форм бутылках. Кроме того, находясь на охоте или специально договорившись в другие дни, самая близкая к семье этого хутора часть охотников приезжала к Наде и Грише по осени помочь управиться с урожаем. И сенокосы, и уборка картофеля, и уборка свеклы, зерновых – все происходило вручную. А из детей на помощь в это время, как обычно, приехать было некому – «делов много, времени нет» и т. д. Надя с благодарностью принимала помощь охотников и поэтому не жалела для них своих разносолов, от души щедро потчуя старых друзей, при этом благодарно принимая и проворно пряча привезенные подарки – под стыдливое бормотание Гришки.

Зажгли две керосиновые лампы в передней части хаты, постелили военные матрацы на полу во второй, «спальной» части дома. Установив на припечке обувь, расстелив на полатях куртки и фуфайки, достав из рюкзаков термоса, чтобы утром заполнить их чаем на травах, приготовленным Надей «на зимнюю дорожку», охотники уселись за стол. На дворе день уже давно закончился – было морозно и темно, а в доме же уютно, шумно, накурено. Пир, как и всегда, продолжался до полуночи. Все знали, что в пять утра вставать, но уют, гостеприимство, хорошая закуска и отменная хлебная самогонка, уже не раз проверенная «в деле», не оставляли сомнений, что уже через пять часов, встав, умывшись холодной водой или растеревшись снегом, позавтракав картошечкой с капустным рассолом или просто кислым молоком, запив все чаем со зверобоем, они будут в полной готовности к предстоящему нелегкому дню. Так было и в этот раз: заполночь Надя убрала со стола, а из второй половины уже доносился храп и сопение спящих мужиков-охотников. Николай всегда спал на печке. Надя это знала и не позволяла занять это место на ночь каким-нибудь даже именитым гостям: будь то генералы или банкиры, с которыми иногда Николай приезжал на хутор отдохнуть и поохотиться, или будь то кто-то из «своих», пытавшихся втихаря разместиться у плетенок с луком и грибами на теплых кирпичах. С первого дня знакомства, а прошло уже не менее десяти лет, Николай всегда спал на печке. Для этого Надя ничего специально не готовила, только сдвигала в сторону сушившиеся лучины для растопки печи или сушащееся пророщенное зерно, стелила старый кожух³², поверх которого стелила чистую подстилку—дерюгу, ну и чистую подушку. Она знала, что Николай всегда уходил отдыхать чуть раньше остальных, но и вставал он почти всегда вместе с ней в любое время года. Так было и в этот раз. Убирая посуду, Надя слышала его дыхание, ровное и спокойное, сквозь не задвинутую им занавеску были видны босые ступни ног. Как всегда, он забыл поставить сушить свою обувь, и Надя, вздохнув, взяла резиновые сапоги, вытянула стельки и поставила обувь в углубление печи, где хранились лучинки для растопки…

Утром, быстренько позавтракав, собравшись еще затемно, охотники выехали к окладу.

* * *

…Немного задремавшая под лучами восходящего солнца лосиха встрепенулась. Лицо человека, стоявшего в проеме окна, хорошо сохранилось в подсознании дикого зверя. Это был он. Хоть прошло уже довольно много времени с тех пор, она вспомнила этого человека. Вспомнила ту страшную зиму, волков. Она вспомнила, как уходил, оглядываясь, этот человек, оставляя ее и израненного лося, когда ей казалось, что все уже кончено. Когда своим телом она закрывала лося, некогда могучего, самого сильного и самого красивого своего друга. Когда он лежал в снегу и не мог уже подняться, весь изодранный и израненный волками, обессиленный от потери крови, от холода. Когда человек поднял ружье, она не знала, что делать. Она готова была защищать лося ценой своей жизни, она готова была напасть, броситься и на человека, ради него, лося. Но человек тихо ушел, а лось лежал и не хотел вставать. Тогда она подошла к нему, уткнулась своими губами в его шею. Он посмотрел на нее снизу-вверх – его большие глаза были полны настоящих слез. Она еще раз толкнула его своими перламутровыми шершавыми губами – теплыми и мягкими. Сделав усилие, лось встал. Шатаясь, он сделал несколько шагов. Кровь, замерзшая в виде сосулек, черных капель, вместе с шерстью осталась на лежке на снегу и больше не стекала из рваных ран. Выйдя из болота, лоси сразу улеглись на дневку. Лосиха, обычно ложившаяся в нескольких шагах от лося, на этот раз легла, тесно прижавшись к лосю, пытаясь своим боком согреть его. Лося била дрожь от холода, от полученных ран. Ближе к полудню, когда февральское солнце повисло над лесом и в воздухе запахло тающим на ветках деревьев снегом, а слух уловил веселый писк лесных пичуг – синиц и поползней – лось смог подняться. И они вдвоем – она впереди, он за ней – двинулись вдоль большого леса по краю болота, поедая на ходу начинавшие отогреваться молодые стебли попадающегося осинника. Лосиха вела его к солонцам. Там же была и подкормочная площадка для диких кабанов: возможно, можно будет полакомиться и зерном, оставшимся от трапезы кабанов. Во всяком случае, люди туда наведывались часто, особенно хорошо она знала одного из них, который приезжал на санях, запряженных лошадью. Он привозил в мешках корма, рассыпал из в корыта, заходил в небольшую будочку, стоявшую поодаль, а выходя оттуда, всегда удовлетворенно кряхтел и почему-то нюхал рукав своей шубы, сам себе улыбаясь в усы. Туда, к кормохранилищу, вела лося молодая лосиха, там она надеялась на защиту от волков и найти дополнительное пропитание для раненого лося. Так оно и получилось. Более того, через несколько дней прямо возле подкормочной площадки людьми были повалены осины. Как только лоси обгладывали за день дерево, у них была возможность перейти к другому дереву, а назавтра – к третьему. И так до самой весны. Специально поставленное высоко корыто, чтоб не добрались кабаны, через день наполнялось зерном, соль была постоянно, и лось быстро пошел на поправку. Раны заживали, а в придачу, стали расти бугорки на лобной части – росли рога, а это значит, приближалось тепло весны. Лосиха, располневшая и потяжелевшая, спокойно сгрызая кору осин, радостно смотрела на своего лося, который опять тянулся зубами к более отдаленным, верхним участкам поваленных деревьев, оставляя ей наиболее доступные или с более молодой и тонкой корой участки. Глухари на рассвете азартно пели на своих токовищах в болоте, и тревожащие слух звуки их песен лоси воспринимали как должное. Весна пришла в лес. Лосиха видела, что свиноматки, отделившись от своих стад, углубились в ельники и там готовили себе удобные постели-логовища для опороса. Откусывая мощными челюстями колючие ветки елок, вырывая из-под еще глубокого, но рыхлеющего снега вереск, папоротник и мох, они стаскивали их в определенное место, мостили, утаптывали, аккуратно раскладывая по кругу – готовили теплое и уютное для поросят гнездо. Никто не мог близко приблизиться к этому месту: ни прошлогодние детки, ни кабанчики взрослее, ни самец-отец. Знакомая лосихе огромная самка упрямо и гневно фыркала-ухала на них на всех, угрожая покусать или побить своим мощным рылом. Так дикая свинья готовилась к опоросу и к защите своих будущих полосатеньких чад. Гнездо уже было готово: теплое, непромокаемое, защищенное от ненужных глаз, прикрытое сверху разлапистой елью, оно прослужит свинье и поросятам домом от силы месяц. Потом она поведет их, своих деток, показывать окрестный лес. Покажет, где и как находить вкусные корешки, как найти по запаху под листьями прошлогодние желуди, орехи, как отличить друзей от недругов. Полосатые и смешные, шустрой вереницей они будут строго следовать за ней, внимательно и безукоризненно познавать эту школу. Это школа их жизни. Так было всегда, и так будет и в этот раз.

В начале мая лосиха знала, что и у нее скоро появится потомство – её первенцы, которые уже явно давали о себе знать. И вот она ушла в зеленеющие уже заросли ивняка, крушины, ольхи, чтобы на сухой гряде в прошлогодней траве принести двух рыженьких, тонконогих, большеухих, с большими черными живыми глазами телят – мальчика и девочку. Лося она не позвала с собой. Более того, отправившегося было за ней, она резко прогнала, грозно опустив голову и глянув предупреждающе снизу-вверх. Он понял, что должен остаться пока один, но он знал, что будет недалеко от нее, чтобы в случае необходимости всегда прийти на помощь.

И вот сейчас она идет уже сама к нему, идет не одна, идет со своими детьми к отцу, чтобы уже теперь жить семьей вместе. Она знает, где они встретятся сегодня. Она знает, что он ждет, что он будет рад. Оставив забор с колючей проволокой и человека, в предрассветных сумерках курившего в оконном проеме, лосиха с лосятами подошла к тому месту, где был слышен запах ее лося. Тут следы свидетельствовали о его пребывании и о том, что он терпеливо ожидал ее здесь целый месяц. И вот они, наконец, увидели друг друга. Подошли друг к другу осторожно. Дети замерли поодаль. Большие, мягкие, словно мхом покрытые рога украшают голову лося. Лосиха тихо, осторожно подошла к лосю и положила свою голову ему на шею. Он замер, застыл, не шевелясь. Так они немного постояли, пока не подбежали возбужденные телята и уставились на обоих родителей большими любопытными глазами. Семья была в сборе. Лось ласково смотрел на детей своими большими глазами, а лосиха закрыла глаза и, не снимая своей головы с шеи лося, устало и, казалось, счастливо вздохнула – вместе!

* * *

Заскрипели трехъярусные шконари. Молча зэки одевались и выходили из кубрика. Сонные, в большинстве злые и угрюмые, они, на ходу застегиваясь, выходили в локалку – заасфальтированную выщербленным асфальтом площадку, огороженную со всех сторон металлическим забором. Зарядку мало кто из них делал, но выходить нужно было – контролеры и ДПНК³³ сновали в бригадах, подгоняя зазевавшихся, проспавшихся или «нераскумаренных³⁴» осужденных матом или криком, выгоняя людей на улицу. Шныри со швабрами бросались мыть кубрики, открывая нераскрытые окна и двери для проветривания кубриков, где воздух был тяжелым, спертым, ощущаемым и осязаемым. Начинался обычный будничный день зоны. Однообразный, тяжелый, скрытый от людских глаз еще один день так называемого отбывания наказания… и исправления. После зарядки и перекура зэки возвращаются в кубрики: кто умыться, кто раскумариться чифом, кто подкрепиться на кухню-кишку – благо, в последнее время появилось много дешевых продуктов быстрого приготовления. Плитки запрещены, поэтому готовят кипяток, заливают быстро приготавливаемую вермишель, кашки, заправляют салом, поджаренным в кругалях кипятильниками, или просто подсолнечным маслом. Варят чай-купчик, чифирок, кофе, кто-то поднимает «вторяки» – вчерашнюю заварку от чифиря. В туалете выстраивается очередь на «дальняки» и в кубриках застилаются шконари – скоро проверка. После проверки – завтрак в столовой: каша без заправки, черный хлеб, чай – все в алюминиевой посуде, гнутой-перегнутой, вроде и мытой, но слегка жирной наощупь от вчерашнего, хоть и постного, но всё-таки ужина. За столами сидят по десять человек, едят молча, сопя, звякая ложками. Пища хоть и неприхотливая, но дают вдоволь. Некоторые кишкоблуды умудряются съесть и по две-три шлемки каши, а на спор – шесть, семь тарелок уминают за милую душу. Новички, с непривычки, быстро жиреют от такой пищи при малоподвижном образе жизни. Работы в целом – нет. Промышленное предприятие колонии хоть и набивалась режимниками до отказа осужденными, но работали там только пилорама и «цветмет», где обдирали медные и алюминиевые кабеля за копейки в месяц. Большинство же зэков же на работе слоняются из угла в угол, играют в нарды или просто спят, забившись в потайные углы, шахты, комнаты, пока их там не вычислят и не «отстрелят» контролеры и с матом не выгонят, якобы, на работу. И так до обеда. Построившись, по пять человек в шеренге, осужденные проходят шмон – и в столовую. После обеда – в сектор, и опять спать. Лишь немногие уходят в спортгородок или занимаются другими делами. А в последнее время в целях экономии администрация стала выключать рубильник подачи электричества в сектор на весь день, вот и приходилось закатываться в вату от безделья. Оттого и грузнели, жирели мужики. Каша шла «на пользу». На пользу всем: администрации, так как жирный мужик – тихий мужик, блатным: сытый мужик – щедрый мужик, больше уделяет в общее³⁵, самим мужикам: одолевала лень, и неохота было ни рамсить, ни двигаться, ни искать пропитание, ни играть «на интерес³⁶». Так тихо и незаметно для себя самого мужик «исправлялся», одуревал и тупел, даже не замечая этого.

Николай на завтрак и ужин не ходил. Приспособился утром обходиться крепким кофе с конфетой, а вечером – молоком, положенным ему по диетпитанию. Две перенесенные после ранений операции, другие хвори, сопровождающие всех профессиональных охотников: радикулит, артрит, язва, бронхит, а главное, отсутствие свободы, привели к ухудшению здоровья и назначению группы инвалидности. И, как ни странно, это обстоятельство позволяло получить в зоне некоторые льготы, преимущества и даже привилегии. Можно было иметь второе одеяло, можно не ходить на работу. А главное – пенсия. Хоть и высчитывали больше половины от начисляемой суммы за содержание, но оставшихся денег хватало на сигареты, чай, даже на сладости. Грева из дома почти не было. Взрослый сын никак не мог встать на ноги, чтоб «греть» отца в зоне, родные брат и сестра даже не писали; наверное, со вздохом облегчения посчитав срок в двадцать лет неподъемным для Николая, а может, и по какой другой причине. Приходилось рассчитывать только на себя самого и на Господа Бога.

Николай редко обращался к Богу с просьбами. Но не просил он у Господа благ для себя лично. Просил, когда до глубины души окутывало желание пообщаться с Господом, не оставлять своим вниманием и своей добротой своих родных – бывшую жену, детей, внуков. Только об этом были его просьбы, да изредка просил для себя лично мудрости и выдержки-спокойствия в сложившейся ситуации. Прощения за грех убийства не просил. Не пришло еще время, наверное, да и не мог он еще остыть от тех двух роковых выстрелов по людям. «А по людям ли?» – думал он, и, зная, что думает неправильно, не решался просить Бога прощения для самого себя. Но в мыслях был уверен, что ему повезло, и он стал прозревать в этом мире. Начал понимать, что есть Истина и понимать направление, как Ее постичь, как Ее познать, а может быть, и увидеть свет этой Истины. Истина – это Господь Бог, Создатель этого мира, и Его Слово, а свет – это любовь, понял он для себя. Именно для себя хранил и развивал он это свое открытие. Он и так давно знал, что в мире ничего случайного нет. Узнал он теперь, что никакая маска никогда не спасет человека от самого себя. Понял он, что, только осознав и поверив в душе свое предназначение на земле, можно смело жить и идти вперёд к истине, но только с верой, иначе – крах. Крах во всем: мыслях, поступках, планах, мечтах. Вера в Истину, вера в Господа, вера в справедливость и силу Божьего Слова вселили в сердце Николая новую веру: в себя, в свои силы в этих нечеловеческих, бесовских условиях жизни, в свое будущее. Он поверил в то, что можно жить и здесь достойно, при этом оставаться человеком и выполнять свое предназначение – не дать дьяволу завладеть твоей душой и помочь, по возможности, в этом другим. Сейчас он точно знал, почему в ту роковую ночь, когда в соседней комнате лежали два трупа с простреленными головами, руки налились неестественной тяжестью, онемели пальцы, когда он подумал о плохом для себя исходе. Не смог. Вырубился и уснул. Уснул мертвым сном, но остался жить, не совершив еще одного греха. Сейчас это кажется ему чудом. Страшно не было. Была пустота. Боли не было. Осознание всего произошедшего было. Раскаяния – нет. Злости – нет. Что было? Была только обида, что жизнь так или иначе закончена. Была обида, что не удалось попрощаться с семьей, попросить у них извинить его за все. А ведь и было за что. Мыслей не было, но на душе не было тяжести совершенного греха, на душе тоже было пусто. «Все кончено», – повернулось в голове. И опять какое-то облегчение. Только позже, в тюрьме, начав читать Библию, подаренную настоящим криминальным авторитетом, бродягой³⁷ по жизни Витей Абдулой, начав вдумываться в каждое слово Библии, начав по-новому осознавать Бытие, он почувствовал, что опустевшая его душа начинает чем-то заполняться. Таким тревожным, волнующим, зовущим, манящим куда-то. Начали появляться блики давно не появлявшегося в сознании света: настоящего, разумного, всемогущего, вселенского – света любви земной. Любви к окружающему миру, любви к жизни, любви к близким и родным людям, любви к природе. А что такое природа? Природа – это и есть Создатель. И он всю свою сознательную жизнь прожил с этой любовью, просто не задумываясь об этом или не придавая до поры и до времени этому значению. Так живут многие из людей, если и не большинство: не замечая и не ценя того, что есть вокруг нас любовь. И он это свое открытие сначала скрывал даже от самого себя, даже думал иногда, что просто психика его сломлена. И начинает «крыша ехать». Видел вокруг себя и саркастические ухмылки, и откровенные обвинения: «Как только в тюрьму попадаете – сразу к Богу пути ищете…». Но не обращал на них серьезного внимания, понимая, что это новое его открытие в жизни – это его личное и сокровенное. Проходили дни, недели, месяцы, а познания смысла жизни в нем становились все ощутимее, сильнее, явственнее; мысли пришли в упорядоченную цепь, и появилось ощущение своего существования и в пространстве, и во времени, вне зоны тюрьмы. И это оказалось так явственно, так ощутимо. Нервы восстанавливались, стали появляться доброта, сострадание, но и требовательность к себе, к окружающим, самооценка и оценка реальностей. А легкость на душе оставалась, легкость мышления оставалась, Вера росла, и понимание библейской Истины укреплялось, развивалось, ширилось. Он ощущал, что это только начало, это первые, может быть, неуверенные, но правильные шаги в его новой жизни. Он видел, что уверенность появляется сначала в мыслях, значит, надеялся он, появится и в действиях, поступках. А если точнее, проявляется уже сейчас, если оценивать свои поступки как бы со стороны. Иногда ему казалось, что его устами говорит кто-то другой, его поступками руководит кто-то другой. Ему страшно было признаться, самому себе признаться, что он становится, стал другим человеком. И в том – Вселенское, Божье напутствие на новый путь в его неизвестно насколько продлившейся, продленной свыше жизни. Страшно и холодно было только в начале; сейчас он знал, что бояться не надо. Надо жить, надо развиваться, надо воспользоваться предоставленным правом на жизнь, надо чувствовать ведущую тебя руку, надо верить в свое предназначение и в силу любви. Любви даже к такому грешнику, как он сам. А эту любовь и это покровительство сил небесных он ощущал всей силой своей пораненной души, не раз, как он понял, наполняемой в его прежней жизни дьяволами, сатаной, нечистью… Искушение, кумовство, зависть, гордыня, пренебрежение человечностью – все это всплывало серым пятном в памяти обновленного мозга. Всплывало не просто памятью, но проявлением дотошного самоанализа. Приходило и прозрение. Но он знал и верил, что это только начало. Начало будущего. Что впереди? Это трудно предсказать. Это пока не дано разуму. Но только одно знал он точно – есть впереди пространство, время, и есть Бог. Есть он сам, его родные и близкие – это звало к жизни… Жизнь сейчас была грубой, жесткой и жестокой. Приходилось постоянно быть в напряжении и не давать себе, прежде всего себе, поблажки или расслабления. Ошибиться было нельзя: второго, другого шанса остаться Человеком дано не будет – он знал, что не должен поддаться обольщению, он знал, что делает это во имя чего-то чистого, правильного, справедливого и, наверное, нужного. Имел ли он на это право? Не знал он этого, действовал по наитию. И надеялся, что вера и любовь ведет его в нужном направлении. По очень сложной, запутанной дороге, на которой нельзя оступиться и сбиться: вокруг пропасть, безвозвратная пропасть. Очень хотелось не упасть в эту пропасть. Главное, считал он, чтоб не затуманили разум плутовские, искусительные помыслы, застигнувшие разум врасплох. Когда становилось совсем тяжко и даже страшно – молился. Знал только одну молитву «Отче наш» из Нагорной проповеди, но обращался к Богу и с простыми земными словами человеческой речи, человеческой мысли. Просил одного – помочь выдержать напряжение разума, просил просветления в мыслях. Остальное, думал он, будет естественным ходом развития событий. Главное сейчас – устоять от соблазнов неискренности и искоренить гордыню, не путая ее с гордостью. Теперь он хорошо знал разницу между ними и был этим очень доволен. Он знал, что ангел-хранитель его с ним, не бросил его, а может, даже он и не один у него. Он знал, что он еще нужен здесь, не зная точно, кому и для чего. Но ощущение какого-то своего долга и неожиданного перевоплощения в нормального человека, умеющего искренне любить окружающий мир, ожидание чего-то светлого и правильного и в дальнейшей своей жизни придавало сил – небывалых сил и энергии жить. Он научился замечать и отличать людей, явно одержимых дьяволом, которых, к сожалению, вокруг было очень много. Осторожно решаясь-таки взять на себя такую огромную ответственность, стал делиться своими новыми знаниями с другими близкими по духу мужиками, кому это было интересно. Советовал им поверить в себя или научиться для начала верить в святое и настоящее предназначение человека – быть и оставаться честным и достойным человеком всегда и везде, изгоняя вон из себя лукавство. Лукавство в душе, в поступках, в мыслях – есть не что иное, как открытие души для всякой нечисти. Начиная лукавить в своем уме, человек распахивает душу дьяволу – говорил Николай самому себе и окружающим при случае. Честность и искренность – понятия разные. Можно быть честным, но неискренним. Можно быть искренним, но заблуждаться. Можно в жизни заблуждаться и не хотеть в это верить, лгать самому себе. Так, где же истина? А истина-то как раз и есть в любви. В зоне оставаться честным и искренним сложно, но можно. Нужно иметь сильный дух и веру, не затуманенные, не убитые нечистью. Нужно учиться в жизни вообще не лукавить – быть достойным человеком при любых раскладах в этой заполненной отрицательной энергетикой среде. И основа основ всего этого – любовь: любовь к богу, любовь к себе, любовь к ближнему своему. Но еще молодой этот росток его новых и неожиданных открытий, его веры был слишком хрупок. Он это знал и не хотел его погубить нескладными движениями души. Ожидал подсказки и направления во внутреннем голосе – голосе души и духа, которые только начали вновь обретать связь потерянную, как он думал, где-то в середине его жизни – той, прошедшей жизни. Он уже начал искать причину потери этой связи. Он интуитивно понимал основную причину этому – гордыня. Этого было достаточно. Достаточно уже того, чтобы осознать свое место и здесь, и сейчас. Поэтому, определяя тюрьму и лишение свободы такого большого количества людей, нарушивших все мыслимые и немыслимые законы, как место сбора людей, большинство из которых одержимо дьяволом, Николай и принял для себя случайно пришедшую в сознание позицию веры: не сломаться в этом пекле, не стать вместилищем злого духа или духов, не пойти ни у кого из них на поводу и по возможности бороться с этим злом, даже иногда, возможно, применяя это зло во благо. Что же, думал он, не мной придумано, что «…пришедший с мечом должен от меча и погибнуть…». Это пока шло вразрез с его новыми познаниями веры и Нового Завета, но интуитивно он знал, что со злом нужно бороться всеми силами, кроме плутовства, и не искушаться мимолетными победами. В этой борьбе должна пройти вся его жизнь – так думалось ему теперь. И это помогло избежать драк и обид за обвинения этих самых одержимых в том, что он обращается к Богу ради запоздалого раскаяния и ради прощения своих грехов по жизни. Он отчетливо и с удовлетворением осознавал, что данные ему новые удивительные знания, чувства и открытие веры в Бога и любви ко всему, что создано Им – это его личное чувство. Он никому и ничего за это не должен – и это главное. Так же открыто он говорил и всем, кто пытался как-то влезь в душу или получить ответ на вопросы религии и веры – это его личное мнение и его личные взгляды, которые он никому не навязывает и истинность которых не собирается никому не доказывать, не обосновывать и не оправдываться, тем более.

Кубрик разгрузился – часть заключенных была благополучно выведена контролерами на «промку». Мужики, оставшиеся под разными предлогами в жилой зоне, занимались, кто чем: играли в нарды, стирали, просто лежали, дремали, шили, мастерили, читали, смотрели телевизор. «Шныри³⁸» опять прошлись мокрыми тряпками по кубрику и продолу. Покормив в аквариуме рыбок, полив единственный на весь кубрик цветок с неизвестным названием или вообще без названия, но красивый и гордый своей красотой в этом мрачном жилье, Николай прилег. Он вспомнил сегодняшнее утро, промелькнувшую почему-то в сознании тень лосихи на болоте «за колючкой», и вспомнилась ему та молодая красавица лосиха, которая своим телом защищала своего самца, израненного волками, истерзанного, но еще живого. Тогда, той зимой, они погнались за волками и настигли их на дневке. Сразу же обложили флажками еще до темноты, а наутро, переночевав у лесника Гришки, отправились к окладу, где закрыты были шесть волков: четверо молодых и два матерых, одного из которых он все же зацепил картечью, когда тот, уходя на махах по глубокому снегу, уже скрывался в ельнике.

* * *

Ближе к вечеру матерому³⁹ стало еще хуже. Его опять рвало, его трясло, боль в боку нестерпимо жгла и распространялась по всему телу. Он несколько раз зубами рвал свою рану, пытаясь выгрызть эту жгучую боль, скулил, злился, рычал. Молодые волки, подняв загривки и оскалив зубы, настороженно наблюдали за вожаком. В том, что они сегодня потеряли двух своих собратьев, в том, что они голодные уже несколько суток, волки считали виновным вожака, и будь у них немного больше сил и отваги, они разорвали бы его на куски здесь же, на месте. Но волк был еще силен и страшен. Здоровый, сильный, выносливый, победитель и вожак в стае, он не раз доказывал им всем свое преимущество и силу в охоте, в борьбе и в драках-поединках с другими волками, в схватках с дикими кабанами и в ловкости уничтожения охотничьих собак. Он, вожак, не раз уводил стаю от ружей охотников, уводил прямо из-под носа расставляющихся на номера охотников. И вот он сейчас в бешеной злобе исходит рвотой, с окровавленным боком, но такой же грозный и непобедимый. Во всяком случае – пока. Озабоченные таким раскладом и все еще пытаясь воспользоваться раной вожака, чтобы приблизиться к равнодушно лежащей волчице, волки допустили непростительную оплошность. Когда волчица услышала сначала запах людей, а потом чуть слышное шуршание и скрип снега – было уже поздно. Флажки были развернуты и сомкнуты вокруг лежки волков по квартальной сетке.

Вскочившая волчица насторожилась и бесшумной тенью бросилась в противоположную от скрипа снега и запаха людей сторону. Волки рванулись за ней. Раненый волк постоял, прислушиваясь, и шагом, прихрамывая, пошел вслед. Волчица, на махах преодолев неглубокий заснеженный ров, поднялась на гребень, постояла, прислушиваясь. Остальные волки, замерев, наблюдали за самкой. Впереди все было тихо, и волчица, сделав полукруг, пошла против ветра к своим следам, к своей тропе, по которой они пробились сюда от выстрелов охотников. Вдруг опять человеческий запах резанул обоняние. Волчица замерла, и увиденное ею зрелище заставило ее вздрогнуть. Там, откуда они пришли, невероятным образом поперек их следа появилась искусственная преграда-цепочка, преграждающая путь. Шевелясь на ветру, лоскуты серыми пятнами (волки не различают цветов) четко выделялись на фоне белого снега. Резкий запах людей – опасность! Вжавшись в снег, волчица нырнула под разлапистую елку и кинулась в противоположную сторону. Минуя дневку, пройдя еще раз небольшое расстояние, она опять наткнулась на цепочку флажков, несмотря на сумерки, ярко выделяющиеся волчьим зрением на фоне квартальной линии. В панике волчица стала метаться внутри оклада. Волки следовали за ней, и лишь вожак оставался на косогоре. Рана болела, да и понял он, что они в ловушке. Ему уже однажды приходилось побывать в окладе. Его тогда спасло чудо – стадо кабанов ночью разорвало на своем пути флажки и, втоптав их в снег, кабаны проложили ему и волчице – тогда еще молодой паре – дорогу на волю, к жизни. Через прорыв они ушли, а охотники обнаружили порыв уже тогда, когда волки были на другом берегу реки, перейдя ее по тонкому льду.

Сейчас волк понял, что люди опять расставили ловушку. К флажкам подходить близко нельзя. Они опасны, они пахнут человеком, они шевелятся, их много, они повсюду. От них можно спрятаться только внутри оклада, в густом ельнике переждать, пока люди уберут свою страшную и хитрую ловушку. Волк стоял и ждал, когда стая перестанет метаться, ища выход из замкнутого оклада флажков. Напуганный волками, промелькнул заяц-беляк и скрылся за флажками. Его, зайца, флажки не тронули. Они были опасны только волкам, волки это знали и этого боялись как смерти. По следу зайца промчался один из волков и, резко затормозив перед флажками, огромными прыжками бросился в панике прочь. Осторожно и бесшумно подошла к самцу волчица. Их глаза встретились. Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Они понимали, что одному из них нужно идти через флажки, чтобы другие смогли выжить. Раненый волк не мог идти – флажки опасны, и в случае чего, он, раненый, не сможет с ними справиться. Волчица шумно втянула воздух, отошла в сторону и улеглась в снег, свернувшись калачиком. Волк подошел и лег рядом. Остальные волки, пользуясь темнотой, разошлись в поисках мышей или зазевавшегося зайца-беляка. Ближе к полуночи по лесу понеслось жалобное пение озадаченных, голодных, испуганных волков. Эхо разносило вой по ночному лесу, яркая февральская луна дополняла жуткую песнь печальным светом. Ближе к утру волкам удалось-таки найти беспечного зайца-беляка, увлеченного изучением уже остывающих следов ночью пробежавшей здесь зайчихи. Распутывая наброды и петли зайчихи, принюхиваясь к следам, заяц сначала услышал шуршание снега и хриплое дыхание позади, а затем, резко прыгнув в сторону, успел заметить и метнувшуюся в его сторону из-под елки тень. Мощные челюсти перехватили зайца поперек туловища. По лесу прокатился резкий, высокий и громкий, плачущий писк – и оборвался. Через несколько секунд легкий ветерок перекатывал по снегу белый пух: несколько капель крови на истоптанном волками снегу – все, что осталось от зайца. И те были слизаны поздно подскочившим запыхавшимся переярком. К утру весь снег в окладе был расчерчен волчьими следами, но ближе чем на пять-десять прыжков молодые волки к флажкам подойти так и не решились.

На рассвете волчица обошла все флажки по периметру, не приближаясь к ним, иногда останавливаясь и примечая, где флажки опущены пониже, а где наоборот, подвешены выше. Обойдя оклад, она уже направилась к склону оврага, где ожидал ее дрожащий раненый волк, когда вдруг увидела белку, спустившуюся с дерева и разрывающую снег, углубляясь под основание большого пня, где у нее явно был спрятан какой-то запас. Осторожно волчица подползла по снегу к увлеченной раскапыванием своего склада белке, а потом, сжавшись в пружину, тремя прыжками настигла ее. Ничего не подозревавшая белка полностью скрылась в пасти волчицы, лишь рыжий пушистый хвостик несколько раз вздрогнул и безвольно повис. Положив мертвую белку на снег, волчица раскопала лапами норку, в которой было несколько полусгнивших грибов и две еловые шишки. Грибы съела и, аккуратно взяв зубами белку, словно плывя по глубокому снегу, направилась к волку. Волк, подрагивая всем телом, свернувшись клубком, спал. Однако, услышав шаги волчицы, поднял голову. Волчица подошла и положила перед ним белку. Собравшиеся по кругу молодые волки нетерпеливо перебирали лапами, но подойти не решались – лишь облизывались, оскаливая белые клыки. Волк аккуратно взял зубами белку: приятная теплота бархатной шкурки, запах свежего мяса и крови разлились по телу. Одним жимом сжав челюсти, волк наслаждался вкусом принесенного лакомства, даже зажмурившись на несколько мгновений. Волчица стояла рядом и молча смотрела на волка своими желто-зелеными глазами. Не пережевывая, волк проглотил белку целиком и только после этого встал. Он понял, что сегодня ему придется идти под флажки, а это значит, нужно будет преодолеть себя и идти на смерть, чтоб выжили его волчица и молодые волки – продолжение его рода. И он это сделает, даже если ему придется умереть: он – вожак. Слева, сзади, спереди послышались звуки появившихся людей. Опасность и смерть для волков пришли в заснеженный лес. Люди обходили оклад, проверяя, не прошли ли волки за ночь через флажки, через оклад, не порвали ли нить оклада кабаны или другие звери, не провисла ли где нить. Все было в порядке: оклад цел, волки в окладе – выхода не было. Весь снег внутри оклада исслежен волками за ночь. Но ближе 10—15 метров волки к флажкам не приближались. Сняв рукавицы и перчатки, охотники, а это были именно они, обошли оклад, набирая по ходу в горсть снег, проводили мокрыми и потными руками по веревочке, к которой были пришиты флажки, чтобы запах человека был более стойким и ощутимым. Затем под руководством Николая, который указывал им их места засад, стали становиться «на номера⁴⁰». Пройдя 10—20 метров внутрь оклада, выбрав удобную для стрельбы позицию, охотник расчищал до мха снег под ногами, заряжал ружье, вскидывал к плечу, поведя влево-вправо, и замирал, в белом маскхалате становясь недвижимым и невидимым для должного появиться волка.

Расставив охотников на номера, Николай вернулся к началу оклада, нашел входную тропу, по которой кое-где на снегу проскакивала капелька-бисеринка крови раненого накануне волка, и по тропе направился внутрь оклада. Тропа пересекалась поперек многочисленными следами бродивших ночью волков, но Николай не обращал на них внимания. И вот он дошел до первой лежки… Вот место лежки раненого волка. Крови почти нет – значит, рана затянулась. Видно, что его тошнило, что волки съели изрыгнутые волком остатки пищи из желудка. На обратной стороне лога охотник нашел вторую, более свежую лежку, от которой тянулись свежие, еще не замерзшие на морозе следы. Здесь же нашел на снегу несколько капель крови, несколько рыжих и серых ворсинок. Николай поднял пух – белка. Была. Не густо. Следы убегающих прыжками по склону волков говорили о том, что здесь они ночевали и вскочили со своих лежек недавно.

Громко закричал, подняв голову: «Пильнуй, пильнуй⁴¹! Пошли, пошли. Давай, давай, дай. О-оо-оо, Гоо-оп». Это был сигнал к тому, что волки подняты с лежки и пошли по окладу. Теперь охотники, находившиеся в засаде на номерах, должны быть особенно бдительными. Волк в окладе идет бесшумно, осторожно, как тень, стараясь избежать редколесья, не залезая до поры в очень густые заросли, выбирая пограничные в таких случаях места. Покричав сигнал, Николай, пройдя шагов двести, выбрав позицию для стрельбы, присел на старый пень, предварительно сбросив с него шапку снега и, сняв ружье с предохранителя, положил его себе на колени. Не хотелось сегодня топтаться в глубоком снегу – волки с лежки подняты, стрелки расставлены. Теперь, наткнувшись на стрелка и получив первую «порцию», волки не залягут – будут постоянно бродить по загону, метаться в поисках выхода. Добыть, как говорит Гришка, «дядькиного хлопца» с этой позиции, где он присел, затаившись, можно: до флажков за спиной метров пятьдесят, и их видно с номера, а слева и справа – молодой подлесок ельника, хоть и редкий, но весь накрыт шапками снега. А прямо перед ним хорошо натоптанная за ночь волками тропа среди снежных столбов молодых елочек. Здесь и ожидал прохода волков Николай.

Выстрел в окладе прозвучал, как всегда, неожиданно; затем сразу же – второй. Николай по звуку определил, кто стрелял. «Этот не должен смазать». Через пять минут – вновь два выстрела, но уже в другой стороне. «Пошла жара», – подумал Николай, ежась в бушлате и внимательно вслушиваясь в сонную тишину леса. Через полчаса еще два выстрела прозвучали почти одновременно, но в разных местах. Стало зябко, Николай поежился, хотел уже встать со своего насиженного места, но, решив еще посидеть чуток, снял руки с ружья и засунул их наперекрест за пазуху – погреть на минутку. Что-то тихо зашелестело за спиной. Николай повернул голову – и волосы под шапкой у него зашевелились. Метрах в пяти у него за спиной стоял волк и прямо смотрел ему в глаза, не моргая и не шевелясь. Николай понял, что перехватить оружие он не успеет, да и ничего не успеет он сделать, сидя спиной к волку с ружьем, лежащим на коленях и с руками за пазухой. Медленно стал освобождать руки – волк оскалил зубы, прижал уши и, было видно, приготовился к прыжку. Стало жарко по-настоящему. Липкий пот появился капельками на лбу. «Нож в чехле на поясе. Спрыгнуть в сторону – невозможно. Если бросится – выстрелить не успею. Нож достать – тоже. Надо не шевелиться», – подумал Николай.

Не своим, каким-то хриплым и чужим голосом произнес вслух, глядя волку в глаза:

– Ну что? Что смотришь? Иди-ка ты отсюда – пока не поздно!

Волк даже не шевельнулся, но лишь еще больше оскалил клыки. Показалось, что они смотрели друг другу в глаза целую вечность, молча и напряженно. Оскал у волка постепенно исчезал. Неожиданно, резким скачком в сторону под елку волк исчез как наваждение. Николай, не шевелясь, смотрел на снег, где только что стоял хищник, пот продолжал стекать по лбу и спине, а он сидел, словно загипнотизированный. Почувствовав, что задрожали колени, медленно встал, взял в руки ружье, зачем-то проверил патроны с картечью в патроннике, закурил, нарушая самую строгую инструкцию своего же инструктажа. Выкурив сигарету, обошел елку, под которой скрылся волк, нашел за ней следы. Оказалось, что волк подходил к нему сзади по его же следам бесшумно и тихо, так, что Николай не слышал его до последнего мгновения. Крупные, в два волчьих корпуса прыжки по снегу вели прямо к флажкам. Николай пошел по следам и, дойдя до флажков, остолбенел. Справа под флажки уходили следы еще двух волков, а его волк уходил уже по их следам под флажками, в этом месте почему-то приподнятыми. Присмотревшись, понял, что утром лапы елок зацепили руками охотники, снег с них опал, и сами лапы, освободившись от груза, выпрямились и приподняли собою флажки. Пока один волк держал Николая «в заложниках», два других ушли под флажки, а за ним следом ушел и матерый хищник. Приглядываясь к следам, Николай прошел несколько метров и, выматерившись, застонал. Его караулила волчица, а в это время раненый волк и переярок на махах ушли под флажками, и уже за ними след в след ушла и волчица. Изумленный и ошарашенный, Николай в бешенстве стал громко ругаться, опять закурил, зачем-то подергал флажки, вернулся к злополучному пню, опять посмотрел на следы. Да, возле него стояла волчица, а матерый волк спокойно в это время ушел сам, увел волчонка и «пробил» дорогу волчице. Следы уводили в болото, а за болотом пойма и река. Сматывать флажки и организовывать погоню было бессмысленно. До моста через реку было километров тридцать в одну сторону. Раненый волк, судя по следам, припадал на одну ногу, но прыжки на целый корпус говорили о том, что рана не смертельная – волк был еще силен.

Обойдя весь оклад по квартальным линиям, Николай по очереди подходил к номерам. Счастливые охотники показывали трофеи: трое волков были добыты, лежали в снегу в разных позах: как настигала их горячая картечь. Можно было сматывать флажки, распить настывшую в холодной машине водку, горячо обсуждая прошедший день. Но радости на душе не было. В мыслях у Николая стояли желто-зеленые, немигающие, спокойные глаза волчицы – в них не было ни грамма страха, беспокойства или угрозы. Лишь оскаленные клыки и прижатые уши говорили о намерениях. Волчица словно хотела показать ему, чтоб не вздумал шевелиться или нападать первым. И ушла, словно испарилась, бесшумной серой тенью по глубокому снегу. Когда приехали к Гришкиному хутору, солнце уже скрылось за верхушками деревьев. Баня была истоплена, из закрытой заслонкой печи доносились вкусные запахи, охотники оживленно делились впечатлениями. Лишь Николай больше молчал, сопел, а потом и вовсе сказал водителю, что сегодня машину он поведет сам, поэтому тот может «расслабиться» за столом. Эти немигающие упрямые, смелые и уверенные глаза волчицы напоминали ему глаза родного для него человека – его жены, и от какой-то новой, пока еще несформулированной, несформировавшейся, но уже поселившейся где-то в глубине подсознания мысли или даже ощущения, он никак не мог прийти в себя…

Глава 2

Стоя в умывальнике, Николай курил, когда из туалета вышел один из «пришибленных по голове» – Андрей, и прямиком, не вымыв руки, пошел по продолу. По заведенной на усиленном режиме традиции, побывав в туалете, необходимо обязательно вымыть руки, если ты не черт, или не опущенный. Андрей – бывший спецназовец, отсидевший уже больше пяти лет за двойное убийство, страдал какой-то степенью шизофрении, давно похерил многие арестантские законы, понятия и традиции зоны. Ему это сходило с рук до поры до времени, учитывая «мокрую» статью и демонов в голове. Совсем не выспавшийся, Николай бросил вдогонку

– Эй ты, мужик, иди-ка ты руки вымой, не будь чертилой.

– Сам чертила, пошел ты…, – не задумываясь о последствиях, бросил Андрей и пошел дальше.

– Стой. Что ты сказал? – Николай быстрым шагом ринулся к Андрею.

– Я сказал – пошел ты, пока тебя я сам туда не сводил, – Андрей остановился и уперся своими бычьими глазами в Николая. – Иди лучше своему богу молись, пока еще живой…

Николай не выдержал и ударил первым – сразу после поганых слов нечисти. Удар пришелся в челюсть. Андрей лишь мотнул головой, лязгнув зубами. Второй удар он уже предвидел и сумел чуть сдвинуться в сторону, имея серьезное преимущество в росте. Скользящий удар по голове не принес ему ощутимого вреда, зато, используя случай и забывающиеся уже навыки десантника, он молниеносно ударил Николая сверху по голове кулаком, отчего тот не удержался на ногах и отлетел к стене. Вторым ударом Николаю в грудь, казалось, Андрей вышиб из него дух. Однако Николай, пропустив и этот удар, наоборот, сумел сосредоточиться и, отходя по коридору от надвигающегося Андрея, отдышавшись, готовился к защите, понимая, что нужно либо входить в ближний бой, либо отходить до ближайшего каркасика⁴² или до другого подходящего предмета. Андрей спокойно и уверенно наступал. Зэки никогда не вмешивались, даже если дерущиеся поубивают друг друга. И это было бы для них интересно как бесплатный концерт. Плюс – серьезное огорчение для Николая-бригадира: послать человека на… публично – это в зоне открытый вызов. Проглотить и не заметить нельзя, иначе с тобой перестанут не только пить чай, но и здороваться и просто уважать, а в последующем и вправду можно, по случаю, и «сходить». Нужно отвечать – и серьезно. Или не нарываться, сидеть тихо, как мышка. Таков закон зоны. И тут Николай неожиданно для Андрея сделал резкий выпад вперед. Он ударил не правой рукой, которую караулил Андрей, а левой – в область уха и виска. Ошарашенный и оглушенный Андрей на долю секунды опустил руки и тут же получил удар кулаком ниже челюсти – в кадык. Длинное худое тело, как подкошенное, с глухим стуком рухнуло на бетонный пол. Николай, не мешкая, схватил его за уши и ударил несколько раз коленом в лицо. Андрея как такового для него уже не было. Был враг. Нечисть. У того из носа и рта потекли струйки крови. Опомнившись, зэки схватили Николая за руки, плечи, потом и за ноги – потянули в кубрик хрипящего, брыкающегося. Андрей остался лежать на бетонном полу коридора, плевался кровью, растирая окровавленное лицо огромными кулачищами. Кто-то и его подхватил, потащили в умывальник. На ногах стоять и дышать он не мог, и его, подтащив к умывальнику, сунули головой под струю открытого крана. Захлебываясь от крови и воды, он стал на колени, несколько раз пытался встать на ноги, но это ему пока не удавалось. Мужики, полукольцом окружая Андрея, молча наблюдали за ним, курили, сплевывая прямо тут же на пол. Когда Андрей все же поднялся на ноги, отхаркиваясь и откашливаясь, умыл всю голову, стянул с себя майку, к нему подошел длинный худющий зэк с погонялом Кот. Оскалившись черными от чифиря и гнилыми зубами, Кот презрительно бросил Андрею:

– Как тебя охотник отделал? Я – спецназ! Я ему ребра выдерну! А он тебе чуть душу не выдернул, и чертом, и нечистью окрестил. Андрюха, ты – нечисть? Или ты проглотишь это, или мы будем обращаться к блатным, чтоб тебя отсадили от нашего стола! Черт не может сидеть с мужиком за одним столом.

Андрей только гляну на него – тот быстро отошел к курящей босоте. Пошатываясь, пошел в свой кубрик, кашляя и плюясь на пол кровавой слюной. Дойдя до своего шконаря, Андрей поискал положенные таблетки «от психа», но их не оказалось под рукой в тумбочке, забитой всяким хламом. Его начинало колотить. Нос разбит, губы разбиты, уши горят, горло, словно перетянуто веревкой, дышать тяжело. В голове звон и пустота. А еще дикая злоба. Выйдя из кубрика, увидел насмехающиеся глаза мужиков. Ярость, смешанная с болью, ударили по воспаленному мозгу. Ударом кулака разбил филенчатую дверь библиотеки, посыпались стекла. Выбрав кусок побольше, ринулся в бригаду, где находился Николай. Большинство зэков было в это время на работе. Шконарь Николая находится в дальнем углу кубрика. Ноги несли Андрея к обидчику. Из кулака, сжимавшего кусок стекла, уже текла кровь. Николай, увидев бегущего к нему Андрея, успел вскочить со шконаря и встретить его в узком проходе ударом ноги в пах. По инерции Андрей налетел на него, но удар Николая пришелся ровно в цель, и, хапнув ртом воздуха, с зажатым в руке стеклом, Андрей успел сделать только один шаг и стал сгибаться пополам. Вторым ударом Николай поставил его на колени, одновременно выхватив за руку и выворачивая кисть, с зажатым в ней стеклом. На помощь бросились мужики из соседнего ходка, скрутили Андрея, оттащили Николая, который уже в своих руках держал кусок окровавленного стекла.

– Я убью твою жену и детей, гад, – хрипел Андрей, стоя на коленях с выкрученными мужиками назад руками. – Твой Бог не существует. Это все туфта для слабаков. И ты сам – фуфлогон!

– Отпустите его, – попросил Николай, и как только мужики отпустили руки Андрея и тот попытался встать, держась за стойки шконарей, он со всей силы ударил тому ногой в челюсть. Андрей улетел на несколько шагов назад и, ударившись головой об пол, несколько раз конвульсивно дернулся и затих.

– Атас, мужики, кажись, завалил его охотник, – Севка свистящим шепотом, чтобы слышали все рядом стоящие, вынес вердикт.

Мужики, испуганно пятясь, шарахнулись из кубрика. Остались человек пять, в основном парализованные синевой лица Андрея. Николай взял с тумбочки пластиковую бутылку, наполненную водой, всунул в руки стоявшему рядом Мопсу:

– Полей его. Может, отойдет, – и пошел в умывальник, на ходу подкуривая сигарету. Кубрик опустел. Пройдя мимо лежащего на полу Андрея, даже не взглянул на него. В умывальнике народа не было.

«Ну вот, кажется, теперь точно все, – думал про себя, – но почему мне так спокойно? Не дрожат ни ноги, ни руки, совсем спокойно бьётся сердце, и астма отпустила».

Николай, не отпуская из зубов сигарету, вымыл руки, лицо. Из зеркала на него смотрели его абсолютно спокойные и равнодушные глаза. Выкурив несколько сигарет, вернулся в кубрик. Андрей лежал на чужом шконаре и тяжело дышал. Глаза его были закрыты, лицо в крови, размазанной стекающей водой.

– Живой? – спросил Николай у Мопса.

– Да вроде того. За сердце держится. Что будем говорить, если крякнет?

– Ничего выдумывать не надо. Говорите все, что было. Стекло лежит у меня под шконарем. Там его отпечатки. Он первым бросился и обещал убить мою жену и детей. И Бога моего хулил. Поделом ему, сучаре. Пусть бы выжил. Если сдохнет, то мне век воли не видать. Если не вышак, то ПЗ обеспечат…

Николай посмотрел внимательнее. Лицо Андрея стало розоветь. Взял руку, пощупал пульс. Пульс прощупывался хорошо, и Николай сжалился:

– Будет жить, но ему надо бы к доктору. Скажем, что упал с лестницы во время психического приступа, а там, как карта ляжет. Если заложит – пойду в отказ. Лишь бы не сдох раньше времени. Налейте ему немного воды в хлебало, только чтоб не поперхнулся – гнида.

Николай пошел в локалку, по пути встретив бегущих контролеров, которых кто-то из стукачей уже успел вызвать. Затем прибежал доктор, отрядник⁴³, опер, замполит. Андрея под руки повели в санчасть. Согнувшись, пытаясь то ли глубоко дышать, то ли рычать, и, волоча негнущиеся ноги за телом, он пытался сопротивляться контролерам, но безуспешно.

Через пять минут раздался длинный звонок из канцелярии – так вызывали дневального со смешной для этих мест фамилией Майор.

«Это уже явно за мной», – подумал Николай и оказался прав. Улыбаясь наигранной улыбкой, Майор подошел к нему:

– Иди, зовут.

– А кто там?

– Все. Даже ДПНК.

– Ну ладно. Готовьте малявы. Поеду на кичу пока, а потом будет видно.

Николай пошел в кубрик, осмотрел себя в зеркало, одел клифт⁴⁴. Завернул в газету и спрятал под тумбочку кусок окровавленного стекла, с которым прибегал десантник, и пошел в канцелярию.

– Осужденный Одинец явился, гражданин начальник.

Громко говорившие между собой офицеры замолчали и уставились на Николая. Он стоял у двери, спокойный, застегнутый на все пуговицы, без фески⁴⁵. Лысый, как и положено, слегка отекший от драки. Дыхание тяжелое, тяжелый же и взгляд из-под насупленных бровей. Над верхней губой и под левым глазом – хорошо приметные старые шрамы. Плотно сжатые губы. Желваки играют под выдающимися слега скулами. Широко расставленные ноги. Руки за спиной. Слегка выдающийся живот, широкие кряжистые плечи. Толстая шея. Под клифтом угадываются мощные мышцы груди.

– Что будем делать, Коля? – замполит как старший среди присутствующих по званию заговорил первым. – Что молчишь? Есть тебе что-нибудь сказать в свое оправдание?

– Я и не собираюсь оправдываться. Что вы, гражданин подполковник, имеете в виду?

– Я тебя щас введу! Что ты нас разводить собираешься? ПЗ захотел или вышак? Получишь, если сейчас же не оформишь явку с повинной за то, что хотел замочить придурка? Получишь три года «крытки» – и на этом у нас с тобой расход. Устраивает?

– Нет, – Николай не пошевелился, – не за что мне каяться, гражданин начальник. Андрюха оклемается – сам все разгонит. А я пока помолчу лучше. Ничего говорить, а тем более писать или подписывать не буду – не проканает. Лучше сразу ведите на крестины, или напрямую – на кичу.

– Ишь, ты. Сколько ты сидишь, осужденный, что так по фене гонишь? – вмешался в разговор опер.

– А вы в личном деле сосчитайте, гражданин старолей!

– Я вам, Одинец, не старолей. Выбирайте базар.

– Так вы ж сами по фене, гражданин Юрий Иванович. Что про меня говорить-базарить!

Замполит заулыбался, глядя на молодого нервного опера в очочках. Отрядник же не улыбался, молча смотрел на осужденного. Отрядник не уважал зэков, да никто из ментов зэков не уважает, равно, как и они их. Но он с пониманием относился к Николаю, зная хорошо его личное дело, характеристики. Да и после громкого дела о расстреле прокурора и бандита какого-то заодно, он подумал тогда еще, что человек всю жизнь продержавший в руках оружие, неспроста вот так вот взял и разрядил два патрона в головы двух людей. Наверное, были же причины, наверное, так допекли мужика, что устроил приговор без суда и следствия. Да и факт того, что охотовед находится у них в зоне по расстрельной статье, якобы, по беспределу суда, наталкивала на определенные мысли. Но начальник отряда, майор внутренней службы, педагог по образованию, видел в Николае не только убийцу, но и человека. Человека принципиального и честного, хоть и вспыльчивого и взрывного. От этой вспыльчивости и отговаривал его отрядник в своих воспитательных беседах; от этой взрывности отговаривал он его после очередного его кипеша в зоне за справедливость или против беспредела тех же ментов. Отрядник знал, что Николай в принципе прав, но в зоне прав тот, у кого больше прав, впрочем, как и на воле. Только здесь это ощущается яснее и сразу, в отличие от воли, где все завуалировано под понятия «честь и достоинство», под «законность и компетентность». Здесь прямо и открыто правят две власти: сила и хитрость ментов, против силы и хитрости зэков. Закон здесь не при чем. Он и есть как дышло: «куда повернешь – туда и вышло», а куда повернуть – решает хитрость. Вот этот симбиоз силы и хитрости, наверное, со столыпинских времен, а возможно и раньше укоренившийся в местах заключения отверженных обществом людей – и есть исправительно-наказательная система. И в те далекие дни, если вспомнить «Записки из мертвого дома» Ф. М. Достоевского, и в наше время.

«Что с ним делать? – думал начальник отряда, – только, только человек начал отходить от своей одиночной замкнутости. Только вроде начал смотреть живыми глазами. Посадить его сейчас, значит опять надолго, если не навсегда, закрыть доступ к его характеру и его внутреннему миру. А „сидеть“ ему еще – ого! Натворит он еще делов! Надо бы „разморозить“ его, оттаять. Но как? Да еще эти все набежали. Стукач Погребян позвонил в дежурку, а не сообщил втихаря, как он это делал обычно. Испугался, гад, заложил раньше времени. Ну да ладно, все равно пару пачек придется ему отстегнуть из ментовского общака. Не отстанет, пока не стребует». Отрядник вздохнул.

– Товарищ, подполковник, разрешите провести предварительную беседу с Одинцом, после посещения с ним санчасти. Он тяжело дышит, видите? У него астма. Разрешите, я его свожу к медикам, успокоится, отдышится, тогда, наверное, будет смысл побеседовать. Да, Николай?

– Да, не мешало бы сейчас эуфиллина мне вколоть, гражданин начальник. Можно медиков сюда вызвать. Они подтвердят, да и так они знают, что мне нельзя волноваться, я сразу задыхаюсь и «сажусь на измену»⁴⁶.

– Ты не дуркуй, Коля. Знаем мы, как ты на коня садишься – влез опер, – Пора снимать тебя с бригадиров – не заслуживаешь! И чему ты можешь мужика научить, если сам ПВР нарушаешь? Да и знаем тоже, что ты на поводу у блатных идешь, братский ход и общее приветствуешь, от блатных и шагаешь по жизни…

Николай скрипнул зубами, взглянул исподлобья на всех и, не говоря ни слова, без разрешения повернулся и пошел из канцелярии.

– Стой. Вернись. Стоять! – понеслось вслед.

Однако он молча прошел в кубрик, завалился на шконарь, подложил руки под голову. Никто не подошел, никто ничем не поинтересовался. Никому, якобы, нет дела, никому неинтересно, что там произошло и чем закончилось. А причиной всему – страх. Причиной всему – обычное безразличие к чужой беде: «Лишь бы не со мной…». Безразличие к близкому, безразличие к чужому, даже безразличие к самому себе. Под этим кажущимся безразличием легче всего спрятать и страх, и лукавство, и немощь, и ехидство, и даже радость от того, сто ближнему твоему плохо. Тишина в кубрике, каждый «занят своим делом», лишь изредка поглядывает в сторону Николая. Захочет – сам расскажет, не захочет – не стоит лезть с расспросами-интересами и нарываться на необходимость помочь или поддержать… Всякая инициатива наказуема исполнением. А человеческие, людские законы и отношения? А где они вообще?

Сегодня, что-то, стоя у окна ночью, вспомнил Наташу. Вспомнилось их знакомство в болоте Дубовок, расстрел магнитофона в дубах. Тогда она заночевала у него дома, а точнее, на сеновале с ним. Они проснулись ночью одновременно, вышли на крышу сарая. Небо было усыпано звездами. Теплая ночь, запахи ягод и созревающих яблок просто пьянил и кружил голову. А может, это яркие мигающие звезды в далеком-далеком ночном небе заставляли терять чувство реальности… Обнявшись, они сидели до самого рассвета. Разговаривали полушепотом, иногда целовались: легонько или до остановки дыхания. И не было у них секретов друг от друга, и не было больно разгоряченным губам от поцелуев. Молодость, симпатия, романтика… Лишь с рассветом, уснув под одеялом, не слышали они, как завелся во дворе мотоцикл – мама и отец уехали на работу. Проснулась Наташа в обед, когда солнце уже палило прямо над головой. Тело с непривычки болело, руки и ноги словно свинцовые. Но светло и радостно было на душе – рядом спал ее «зверобой», как она вчера ласково, но с уважением его окрестила. «Зверобоем» она его и представила вечером своим родителям, которые приняли его настороженно и даже, казалось, с недовольством. Наташа увела маму на кухню, где что-то долго ей объясняла шепотом, иногда прерываясь, уходя в коридор и вновь возвращаясь на кухню. Сквозь приоткрытую дверь своей спальни, куда она завела его после «представления» предкам, Николай не мог расслышать самого разговора, но догадывался, что речь шла о нем, о ней, о вчерашнем дне, а точнее, о вчерашних сутках, которые они провели вместе. Осторожно встав, окинув взглядом спальню, Николай подошел к столу, на котором лежал фотоальбом, оставленный Наташей ему, чтобы не скучал. Пролистав несколько страниц, услышав очередной всплеск шепчущихся эмоций на кухне, бессовестно вынул одну фотографию, закрыл альбом и бесшумно вышел в коридор. Торт стоял в прихожей на кресле возле телефона, рядом лежали гладиолусы с елочками для Наташиной мамы. Сунув ноги в видавшие виды кроссовки, Николай тихонько вышел на площадку, бесшумно прикрыв за собой дверь, и быстро спустился в подъезд по лестнице, не вызывая лифта. И лишь на улице вздохнул с облегчением. Быстро зашагал по двору мимо ватаги молодежи, обосновавшейся на детской площадке, и сразу же, завидев чужого, оборвавшей запев из популярной тогда «Машины времени».

– Вот он. Вот этот лох Наташку привел, – явно с издевкой и вызовом указал пальцем на Колю «переросток» с длинными волосами.

«Ишь, хиппи», – подумал Коля, стараясь не смотреть в их сторону, он независимой походкой пошел к арке, где светился фонарь и сквозь проем были видны огни проезжающих машин.

– Стой, парняга! Есть разговор, – окликнул Николая второй парень с сигаретой во рту и гитарой в руках. – Ты, что ли, нашу Наташу решил закадрить? Говори!

– А что она – ваша? – Николай остановился и понял, что так просто пройти не получится.

Пацаны уже повскакивали с качелей, турников, скамеечек в беседке и с наглым любопытством подступали к нему.

– Да, хороша Наташа – но и не ваша! – Опять пробасил тот, с гитарой, – а ты кто такой, и откуда будешь?

– Из Зеленки я, Коля. А что?

– А то, что Титовских здесь никогда не было и не будет. Ты – первый, ты и последний. Понял?

– Ты что, угрожаешь? – Николай вынул руки из карманов, понял, что драки не избежать, хоть он один против шестерых-семерых…

– Ты, парень, сейчас вали отсюда. Мы первый раз не тронем. Еще раз появишься – уедешь на скорой помощи. А сейчас иди, пока не наваляли тебе по полной программе. И запомни, что тебе сказано. Если хочешь – встретимся в субботу на танцах у фонтана. Меня найдешь, я – Карась, а это, – он показал на «лохматого», – Вован. Наташка ему нравится, и она будет его. Так что ты, парень, в пролете. Ну что, до встречи в субботу. Иди по добру, титовский авторитет, пока мы добрые.

Николай несколько секунд постоял, сунул руки в карманы.

– Зачем ждать субботы? Пошли «раз на раз» с любым здесь. Я готов.

– О, да ты герой, мать твою. Ну что ж, сам напросился. Получай!

Лохматый ударил первым кулаком в грудь. Не успев вынуть руки из карманов, Николай грохнулся на землю. Но только попытался встать, получил несколько ударов ногами с обеих сторон. Уставший, не выспавшийся, он пытался как-то закрывать голову, но удары сыпались один за другим. Местные, обступив его кругом, не давали ему встать, пока он не свернулся на земле, закрыв голову руками. Пнув напоследок еще раз ногой лежащего на земле Николая, ватага вернулась на детскую площадку. Из окон за дракой, а точнее – за избиением, наблюдали несколько пар равнодушных глаз… Кое-как отряхнувшись, сплевывая кровавую слюну, Николай встал и поплелся на освещенную улицу. Надо было успеть на автобус до Титовки.

«Ну что ж, суки. В субботу так в субботу. Быть большой разборке. Надо ребят собирать – одному не управиться. А вот Карася буду бить один на один. При всех – ему не прощу, суке.

Домой Николай приехал на последнем автобусе и, не заходя в дом, полез на сеновал. Здесь все напоминало о вчерашней ночи. Коля достал из нагрудного кармана помятую фотографию, включил фонарик. Так, лежа на пахучем сене, смотрел на фото и через открытую дверь – на ночное звездное небо. Так и уснул. Тогда он еще не знал и не гадал, что судьба связала их с Наташей такими сложными нитями, уготовила им такую неразбериху и путаницу чувств, эмоций, такую путаницу отношений. Но это будет потом. Причем, потом – это почти всю их жизнь. Абсолютно разную и абсолютно не связанную друг с другом, но всю жизнь, периодически сталкивавшую их потом в самых неожиданных ситуациях, обстоятельствах и местах. Но это будет потом, впереди, в жизни…

Дневальный оторвал его от воспоминаний:

– Коляныч, тебе к хозяину. Походу, «крестить» будут. Торпеды готовить?

– Не надо, так что-нибудь загоните. По «дороге» или ногами…

«Торпеды» – это завернутые по двадцать и более штук, завернутые в целлофан и с запаянными зажигалкой швами сигареты, которые проносили зэки в штрафной изолятор в себе, так как в ШИЗО курить не давали – запрещено. «Торпедироваться» Николай не хотел. Лучше бросить курить, чем рвать себе задницу, – думал он, – хоть будет повод бросить курить. В «локалке» уже ждали контролеры. Равнодушно окинув его взглядом, приказали идти на КП. По пути на КП завели в санчасть – на медицинское освидетельствование о пригодности по состоянию здоровья для водворения в штрафной изолятор. Медсестра, пряча глаза, молча выписала «годен и здоров для водворения в штрафной изолятор», хотя знала, что он астматик. Молча, чуть ли не скрипя зубами, с третьей попытки попала в вену, введя двадцать кубиков эуфиллина. Как оправдание за свой не совсем медицинский, поступок наложила на рану от укола большущий кусок ваты, обильно смоченной спиртовым раствором септоцида, и заклеила пластырем. Так и повели на КП на комиссию по наказаниям, а по-местному – на крестины. Начальника колонии пока еще не было, и Николая посадили в «стакан» – камеру из железных решеток размером один метр на один метр. Перед этим обыскали, изъяв сигареты, зажигалку, шнурки с ботинок, ингалятор. Молодой рыжий контролер, поводя носом, внимательно всматривался в глаза Николая, приближая свое конопатое лицо к лицу осужденного. Он учуял знакомый запах спирта, но даже не верил в такую удачу – поймать зэка «под градусом»! Как только ушли контролеры, приведшие Николая из жилой зоны, рыжий контролер, дежуривший на КП, решил, что премия или, как минимум, благодарность у него уже в кармане и приступил к «эксперименту».

– Подойди к решетке, – скомандовал он присевшему в углу стакана Николаю. – Подойди и дыхни!

Николай все понял сразу. Состроив смиренную и жалобную физиономию, он рукавом согнутой в локте руки пытался прикрыть рот от «запаха спирта». Контролер, казалось, стал выше ростом и еще рыжее от нахлынувшей удачи.

– Ты че, гад, еще и браги нажрался? Старый, да ты совсем охренел! Во, дает! Набухался! – контролер заводил сам себя, – а где остатки браги? Все выпил? С кем пил? Кто сахара дал? Кто дрожжи загнал? – Контролер не унимался, а Николай сделал вид, что испуган прозорливостью молодого старшины.

– Слышь, командир, кончай чудить, а? Тебе ж за меня грамоту или медаль не дадут. Зря спалишь старого. Не кипеши, а?! Что тебе стоит?

– Ах ты, гад! Еще будешь здесь хлебало свое открывать? Щас на ласточку раздерем во дворике. Подожди, подожди – вон, хозяин идет. Будет тебе сейчас и грамота, и медаль. Готовься!..

Увидев в окно подходящих офицеров, старшина поправил на себе амуницию, форму и с гордым и радостным видом поспешил навстречу с докладом. О чем и как он докладывал, Николай не слышал, но через короткое время к «стакану» подлетели два контролера, ДПНК, грубо вытянули его из клетки, нацепили наручники за спиной и ввели в дежурку. За пультом сидел начальник колонии, сбоку ещё несколько офицеров, встревоженно и зло глядя на Николая.

– Дежурного врача сюда, – скомандовал полковник, и ДПНК бросился звонить.

– Врача нет, товарищ полковник. Есть только медсестра, – доложил ДПНК, отзвонив в медицинскую часть

– Какого черта а где он? Ладно, потом разберемся. Медсестру сюда и фельдшера. Ну?! – уставившись на Николая, спросил полковник. – Ты! Где ж ты успел харю залить? И драку еще устроить?

Николай молча стоял у порога, глаза его усмехались. ДПНК вплотную подошел:

– Дыхни!

Николай дыхнул. ДПНК недоуменно взглянул на старшину, потом на начальника колонии.

– Еще раз дыхни!

Николай еще раз дыхнул. И, не выдержав, заулыбался. В окно он увидел, как на КП семенит в белом халате медсестра в сопровождении фельдшера.

– Ты чего тащишься? Где пил, с кем пил, что пил, где остатки? Колись. Хуже будет. Сгною тебя на «киче», охотник! – Хозяин терял терпение, черные с проседью усы начинали, казалось, шевелиться.

«Вот, – подумал Николай, – бывший зам. по режимно-оперативной работе, а ныне – начальник колонии. Своими усами и пугал бедолаг зэков, да и своих подчиненных. Говорят, когда у него усы шевелятся, это признак того, что он в бешенстве и что за этим последует, предугадать сложно».

– Гражданин начальник, я не пил ничего запрещенного, честное слово, – Николай специально затягивал время. – Только кисель с утреца, да и то полкругаля. А за что мне наручники одели? Преступник я разве?

– А кто ты, «мокрушник»? Не преступник? Так что ты здесь делаешь? Иди домой, если ты не преступник! – начальник говорил тихо, глаза почернели то ли от злости, то ли от наглости зэка. – Не скажешь, где, с кем и что пил – сутки в карцере будешь сидеть в наручниках. Без еды и воды.

На КП влетела медсестра и фельдшер. Медсестра уставилась немигающими, готовыми расплакаться в любую секунду глазами на хозяина, фельдшер замер у порога.

– Был он у вас на освидетельствовании? Где начмед? – Спросил начальник, не глядя на медсестру.

– Товарищ полковник, Игорь Иванович. Начмеда нет – за зоной. Врач ушел на ШИЗО. Я одна осталась, а тут этого привели. Я сказала контролерам, что у него астма и сердце, что ему нельзя в ШИЗО. Но контролеры сказали, что это приказ опера и вы о нем знаете. Поэтому я и написала, что ему можно в ШИЗО. И он же молчал, не сказал, что ему плохо.

– При чем тут плохо? – заорал начальник, – какое сердце, какая астма? Если он бухой, а вы этого не увидели. Разгоню я ваш курятник к чёртовой матери, – продолжал начальник, – зэк – пьяный, а доктора не видят, не чуют, не знают. Ищите начмеда, ко мне… – он встал и собирался уже уходить, – и этого – тоже ко мне!

– Гражданин начальник, разрешите обратиться, – Николай сделал шаг вперед, – прикажите снять наручники. Я, наверное, знаю, в чем дело и почему кипеш. Здесь нет никого виноватого, кроме вон того рыжего контролера. – Николай головой показал на стоящего поодаль с дубинкой низкорослого щуплого старшину. Тот опять резко покраснел, поправил берет и зло уставился на Николая.

– Что ты хочешь сказать? – начальник остановился у дверей.

– Я не пил ничего спиртного. А запах идет у меня не изо рта, а из другого места – позади, пониже спины. Пусть контролер еще раз понюхает! – Увидев, что смуглый от природы начальник колонии побагровел и усы стали уже почти вертикально, Николай поспешил уточнить, – не из того места, гражданин начальник, что все подумали. У меня спирт в рукаве, а руки за спиной, скованные наручниками…

Первым пришел в себя фельдшер. Он присутствовал, когда делали укол. Медсестра не могла нащупать и попасть в вену. Потому обильно смазывала руку Николая до и после нескольких безуспешных попыток ввести лекарство. Да и большой кусок ваты, прикрепленный к последней ранке липкой лентой, был так смочен, что с него капало. Фельдшер подскочил к Николаю и спешно устроился у него за спиной и стал нюхать:

– Точно, спиртом пахнет, гражданин начальник, – отрапортовал он и не успел закончить.

– Вон отсюда! Вы что, офонарели, что ли? – Заорал начальник. – Он же прикалывается, а вы ему зад нюхаете. Его – в клетку, а все остальные – ко мне. Я сейчас всех напою. И накормлю.

– Товарищ полковник, подождите, я сейчас все объясню, – взмолился фельдшер.

– Пошел вон отсюда, придурок, – прорычал начальник, – сам, наверное, еще не оклемался после вчерашнего: сам бухой! Всех поразгоняю к гребаной матери. ДПНК, где начмед? Замполита ко мне. Этого, – начальник указал на Николая, – на анализ крови. Обшмонать весь второй сектор, брагу найти хоть из-под земли. Все заточки, приемники, чайники – изъять все. Совсем распоясались. Перевернуть все: линолеумы, картинки, сушилки, цветники. Если не найдете брагу – пеняйте на себя…

Николай перестал улыбаться.

– Гражданин начальник, не надо кипеша. Действительно, у меня спиртом смазаны руки, которые за спиной у меня в наручниках. Там же и вата со спиртом. Вот они только что кололи мне эуфиллин в присутствии двух контролеров и фельдшера. Никто ничего не пил, и брагу я не пил и не пью никогда. Прикажите отстегнуть наручники, я прошу уже полчаса, гражданин Игорь Иванович!..

– Отстегните ему наручники. Покажи руки, – растерянно приказал полковник.

Подскочивший контролер непозволительно долго возился с наручниками, красный, вспотевший.

– Да он сам, наверное, с бодуна, этот контролер, гражданин начальник, – с издевкой, но сделав испуганно-удивленные глаза, проговорил Николай, – от него одеколоном несет, как из парикмахерской.

– Молчи, Одинец, – начальник пристально посмотрел на ставшего как свекла старшину, – подойдите сюда. Зачем вы разыграли эту комедию?

– Я ее не разыгрывал, – уже серьезно, сузив глаза, сжав губы и прямо в глаза уставившись на начальника колонии, тихо, но внятно сказал Николай. – Вот из-за таких дуболомов, как этот старшина, и создается авторитет правоохранительных органов и всей вашей системы в целом. Я – простой мужик, но здесь я – особо опасный преступник, как окрестил меня суд от имени государства. Сидеть мне еще до смерти. Чего мне кипешить, кого мне бояться, с какого рожна мне перед кем-то прогибаться? Мне не светит ни УДО, ни мудо. Я не хочу ни с вами, ни с кем «рамсить⁴⁷». Кто спросил под жилетку – тот и должен получить заказанное. Меня сегодня придурок просто попробовал послать – вот и получил. И по понятиям, и по-мужски – я прав. За что меня в ШИЗО? Это не детский сад. Это зона. Здесь все преступники: и мы, и вы. Мы перед законом, вы перед Богом. За что издеваетесь? За что этот молокосос после вашего ухода меня хотел «на ласточку» растянуть? За что наручники одели? За что медсестра дала заключение, что меня в ШИЗО по состоянию здоровья можно, хотя только что сказала, что знала о том, что нельзя? Это ее контролеры под опером принудили! За что меня в «стакане» продержали, и много-много чего «за что» вот эти подлецы и мутят, гражданин начальник. Спросите у ваших шестерок среди зэков в зоне, я говорить здесь не буду, но и оставлять так этого не хочу. Неудивительно, Игорь Иванович, если этому полупокеру кирпич в секторе с неба на берет упадет или в той шоколадке, что он отшмонал или выклянчил после шмона, стрихнин обнаружат после его смерти. Я не отвечаю за него, так как он, подлец, не спросил, не поинтересовался: как у тебя, старый, сердце, как ты без курева в стакане? А мои сигареты, между прочим, уже у него в кармане. Пусть покажет, что у него в правом кармане брюк! Сами увидите. Я курю красный «Минск», там еще синяя зажигалка. Если он отшмонал у меня при обыске, где должны лежать сигареты – у него в кармане? Я всю жизнь был руководителем, я бы его уже сегодня выгнал из органов, он – мразь и мародер. Кроме того, я же и очевидец! Смотрите, сколько людей в рабочее время заняты тем, что пытаются определить у меня запах, извините, за спиной. Вы-то, Игорь Иванович, должны понимать, сколько бы вы не старались, а из-за таких вот тупоголовых ваших подчиненных – все к чертям. Разве я не прав? – Николай обвел взглядом притихших присутствующих. – Я все сказал, теперь можете и судить, и садить – дальше все равно некуда. А если по беспределу начнете поступать, такого же ответа и ждите…

Николай отступил шаг назад и уставился в окно.

Хозяин молча вышел из КП, пошел к себе наверх, бросив сухо:

– Одинца в сектор. Пока. Там видно будет. Ко мне доктора, замполита и начальника оперативного отдела.

– Сам дойдешь? – спросил ДПНК, не глядя в глаза Николаю.

Тот молча повернулся, подошел к испуганному старшине и бесцеремонно вытянул у изумленного контролера из кармана пачку «Минск», показал ДПНК, что внутри пачки находится синяя зажигалка. Никто, кроме Николая, не знал, как она там оказалась, но ДПНК, глядя на контролера, заскрежетал зубами, отчего тот весь обмяк, съежился и стал поправлять на себе форму. Остальные, кто с осуждением, кто с любопытством, кто со злорадством, а кто с открытой ненавистью смотрели через окно на удаляющуюся фигуру Николая, который, ссутулясь, руки за спину, шел к жилой зоне, еле сдерживая гнев – взрыв гнева и ярости просто душил его. Но он заставил себя постепенно успокоиться. Он должен быть спокойным. Он обязан все пережить и пройти весь срок достойно. Зло и гнев – не советчики и не друзья. Это суть гордыни, но не гордости. Это порок, это – грех. Постепенно душу стали заполнять спокойствие и рассудительность, а чуть позже почему-то предстали в памяти глаза волчицы – откровенно вызывающие, смелые, сильные, но до безумства спокойные. И ее приоткрытый оскал – «не смей».

* * *

Волчица, оставив в недоумении своего «пленника», перемахнув через флажки по следам волка и волчонка – их сына, ведущего уже достаточно самостоятельный образ жизни – устремилась в погоню за ними. Опасность осталось позади, однако по запаху на снегу и изредка попадающимся капелькам крови, она понимала, что волк далеко не сможет идти на махах и поэтому, спасаясь от возможной погони, надо уходить за реку. Догнав отдыхающих на окраине большого леса перед поймой реки волков, волчица, не останавливаясь, но уже шагом повела их к реке. Осторожно ступая след в след, проходя под нависшими лапами елей, под согнутыми ветвями ивняка, по высокой траве и камышу, она вывела волков к берегу ровно там, где и планировала перейти по льду реку. На том берегу глубокий ров от паводковой вешней воды уходил от опушки заболоченного леса к реке. Перейдя по льду реку, волки к вечеру были глубоко в лесу и остановились лишь тогда, когда уже совсем стемнело. Погони не было, но и не вернулись, не нашлись остававшиеся в окладе другие волки. Волк и волчица знали, что они уже не вернутся к ним. Молодой волк, у которого там оставались его братья и подруга, с наступлением морозной ночи ушел от матери с отцом, и вскоре они услышали его протяжный высокий вой. Ответа ему не было, а вой становился все выше и выше, едва не переходящий то ли в подвзвизг, то ли в подтявкивание, то ли в плач – настоящий плач молодого волка. Эхо разносило этот плач по морозному, потрескивающему лесу; холодные яркие звезды и сонная луна равнодушно внимали волчьему вою. Дикие лесные звери настороженно водили ушами и бесшумно уходили подальше от траурной песни. Волчонок вернулся лишь под утро и прилег к матери, которая лишь оскалила зубы, но не укусила и не прогнала его, как это делала обычно в последнее время. Она разрешила взрослому сыну прижаться к ней, согреться и уснуть. Чуть поодаль лежал матерый волк. Он спал. Голодный, раненый, измученный и обессиленный, свернувшись, он спал, хотя, чутко водил ушами при приближении волчонка и вздрагивал от щелчков коры дерева на морозе, слегка пригретой еще днем весенним солнышком. Лишь стали меркнуть звезды, волчица поднялась с лежки, толкнула мордой притихшего волчонка. Нужно было идти на охоту. Идти вдвоем по глубокому снегу. Нужно было обязательно найти добычу – силы были на исходе. По пути к месту лежки они несколько раз пересекали кабаньи тропы. Следы были свежими, и волчица отметила, что на одной тропе было достаточно много следов молодых поросят. Их-то и решила попробовать выследить опытная волчица. Она знала, что в эту пору старые и опытные свиноматки бросали свои стада, отгоняя от себя своих уже считавшихся взрослыми чад. Свиноматки готовились к мартовскому опоросу и уходили в глухие безветренные ельники. Покидали до глубокой весны или даже до начала лета своих сородичей. Ведь и секачи, и не погулявшие свиньи, голодные после зимы, могут просто съесть маленьких полосатых поросят, если мамка их куда-то отвлечется или не сможет их отстоять. Да и волки идут за стадами в поисках ослабленных, раненых, изголодавшихся кабанов или поросят. Потому с уходом из стада свиноматок на опорос, стадо оставалось без опытного вожака, коим у кабанов являются всегда старшая, сильная и опытная самка.

Этим и решила воспользоваться волчица. Снег глубокий, бескормица, свиньи-вожаки отделились, бродячие и исхудавшие от недавнего гона секачи уже не столь опасны, поэтому нужно использовать шанс отбить из стада поросенка. А уж расправиться с ним – это не проблема, тем более с таким крепким, хоть и исхудавшим и голодным помощником-сыном. Еще в прошлом году она приносила им на забаву живыми то поросенка, то собаку из деревни, на крайний случай зайца или злого барсука. Так учила она их, своих деток, играясь – выживать, играясь – убивать, чтобы жить. Сейчас один единственный ее сын умел сам находить и добывать себе пищу, но жил в стае с родителями и чужими волками, прибившимися к ним по разным причинам, в основном из-за гибели собратьев от руки человека. Но сегодня день выдался особенный. Истощенным от голода, мороза, снега, ослабленным брачными играми, двум волкам необходимо было добыть серьезную добычу. Не исключалась и погоня за ними людей, не исключалась драка и с другой стаей волков, которые, замыкая свой недельный поход в сотню километров, вот-вот должны были вернуться в свой лес. Волчица инстинктивно знала, что вся ответственность за сохранение остатков их стаи теперь легла на нее. Остановившись у лежащего в снегу спящего волка, она не подошла и не лизнула его. Не пожалела, не подбодрила его. Такова она была с рождения – строгая, неприступная, замкнутая в себе, но сильная и волевая. Постояв немного, уставившись открытым долгим взглядом куда-то вдаль и замерев, словно прислушиваясь к каким-то своим сокровенным мыслям, волчица вдруг взглянула на притихшего волчонка, приглашая его последовать за собой, легко «поплыла по снегу», осторожно и бесшумно ныряя под нависшие лапы елей. Не обращая внимания на свежие следы зайцев, тетеревов, рябчиков, не обращая внимания на изредка попискивающих из-под снега мышей, волчица шла против ветра, ища тропу или место дневки диких кабанов, которую они, судя по всему, уже должны были выбрать. Тогда по месту можно определить и стратегию, и тактику добычи зазевавшейся добычи. Главное – внезапность и быстрота. На волчонка она не надеялась, но его присутствие бодрило, придавало сил и уверенности. А он то и дело отставал, увлекшись выкапыванием мыши или погоней за сорвавшимся зайцем. Тогда, получив серьезный укус за шею, взвизгнул и больше от матери не отставал, идя ровно за ней след в след. И вот наконец-то волчица услышала знакомый до рези в желудке запах стада диких кабанов. Запах разрытой под снегом в поисках корешков земли, запах кабаньей мочи, шерсти, запах дыхания десятков легких. Это было стадо, которое пришло с кормежки на дневку. Сытые кабаны разбрелись по лесу в отсутствие самки-вожака. Каждый, пытаясь показать свою значимость, ложился отдельно, «ухая» и повзвизгивая, прогоняя приближающегося друга или родственника. Два десятка кабанов, среди которых большинство было прошлой весны рождения, расположились на дневку на краю густого ельника, смыкающегося с редколесной низиной – логом. С одной стороны, в густом ельнике было безветренно и тихо. Густой толстый слой иглицы под снегом не замерз, и легко разрывался кабаньим рылом так, что приготовить себе лежку-окоп было легким трудом и приятным занятием. С другой стороны, редкий лог хорошо просматривался, и в случае опасности его можно было быстро преодолеть или наоборот, тихо и скрытно уйти густым ельником по взгорку лога. То, что они не видели друг друга, кабанов не насторожило. Тихонько сопя и изредка хрюкая, они готовили себе место для дневного отдыха там, где было каждому проще и легче. Начинало сереть, мороз крепчал, и кабаны торопились быстрее вырыть себе логово и улечься в мягкую подстилку…

Волчица замерла, потянула воздух. Оглянулась. Волчонок, подрагивая от возбуждения и нетерпения, стоял позади и внимательно следил за матерью. Наступало время охоты, волчонок понимал и знал это. Не раз он участвовал и в облавах, и в засадах, и в загонах. Но в большинстве случаев только в качестве загонщика или специально отвлекающего преследователя, когда более опытные и сильные волки со свежими силами сидели в засаде, ожидая своего часа и главного часа для стаи – непосредственно нападения и добычи убегающего в страхе зверя. Сегодня ему, наверное, ему доведется самому первому впиться в шею поросенку и заставить его упасть и биться в судорогах, почувствовать запах и вкус горячей крови во рту, вперемешку с шерстью. Сегодня он, голодный и ослабленный, докажет матери, что он уже взрослый волк и она на него может положиться. И как хочется ему броситься туда, вперед, откуда слышен хруст ломаемых веток, сопение кабанов, доносится такой терпкий запах стада. Но мать стоит, замерев, а ее нужно слушать, иначе расплата будет и жестокой, и скоропалительной. И он ждал. Волчица, шаг за шагом, непрерывно останавливаясь и прислушиваясь, подходила к стаду из-под ветра. Кабаны ни о чем не подозревали. Многие уже улеглись, некоторые все еще рыли себе лежбище или отошли от стада в болото, пытаясь вырыть в незамерзающем торфянике вкусные корешки или найти россыпь ягод на кочке под снегом, не собранную еще вездесущими рябчиками или глухарями.

Волчица, осторожно, бесшумно подползая по глубокому снегу, увидела стадо. Сейчас, обойдя под ветер все стадо и подойдя к нему вплотную под заснеженными елками, она уже могла различить для себя главное: кто, где и как приспособился к дневке. Броситься напролом в стадо нельзя. Рассвирепевшие кабаны прибегут на помощь погибающему и визжащему поросенку. А вот пугнуть стадо, а затем догнать и задавить зазевавшегося подсвинка – это и есть успех охоты, и только так сейчас можно добиться удачи. Осмотрев внимательно стадо и обнаружив, что несколько подсвинков улеглись отдельной группой чуть поодаль, волчица приняла решение. Она повернулась назад, обошла волчонка и стала позади него. И он понял это как сигнал к атаке. Задрожав, сглотнув слюну, волк, прижав уши, стал подкрадываться к стаду, забыв про мать. А она, словно тень, стала подкрадываться из-под ветра к трем подсвинкам-сеголеткам, лежащим чуть в стороне – на кромке густого ельника. Когда до поросят оставались не более десяти прыжков, волчица уже выбрала себе цель. Молодой подсвинок, весом с волчицу, лежал спиной к ней, глубоко разрыв снег и зарывшись в лесную подстилку. Изредка над снегом показывались его уши и опять исчезали. Уставший, он боролся со сном и вот-вот готов был уснуть. Что творилось вокруг, он не видел: подняв голову, замечал спящих впереди себя других кабанов и не подозревал о грозящей ему с тыла смертельной опасности, так как ветер был как раз в сторону ельника, откуда подкрадывалась волчица.

Молодой волк также выбрал себе цель. Прямо по центру расположившегося на дневку стада стоял и медленно рыл под снегом мох и иглицу дикий кабан побольше, чем рядом лежащие подсвинки. Именно своей независимостью, упитанными боками и грозным сопением привлек к себе внимание волка этот дикий кабан. Да и клыки у кабана были намного меньше тех, что были у взрослого секача, которого они, волки, вначале зимы захватили всей стаей, помучавшись с ним от середины ночи и до рассвета. Тогда изодранный секач своими клыками одному волку вспорол брюхо, и того потом пришлось загрызть насмерть своими же собратьями, чтобы не скулил и не мучился. Второму волку секач тогда откусил лапу, еще одному полоснул клыками ляжку. Но та добыча стоила жертв. Кабана они тогда съели только за три дня. И потом еще неделю лежали на одном месте, не имея никакого желания двигаться в поход или на поиски питания. Этот же кабан был намного меньше предыдущего секача, и волк решил сразу наброситься на него сбоку, вцепиться ему в шею под ухом, прокусить клыками кожу и добраться до артерии, по которой струится кровь. Так он душил поросят, так он загрыз несколько собак, так он убивал молодых косуль. Так в прошлый раз его отец-вожак стаи убил того секача, которого мать держала сзади за пах, а двое других волков, сумев вцепиться, за голову: один за лыч, второй за щеку и глаз. Тогда отец бросился сбоку, вцепился в лохматую щетинистую шею, насел на упавшего кабана и так сжимал свои челюсти до тех пор, пока волчица не выдрала кусок жира с кожей из живота кабана и тут же стала вырывать внутренности. А все остальные волки рвали и кромсали бока, спину и голову бьющегося в агонии секача. И вот сейчас молодой волк, гонимый голодом и охотничьим азартом, бросился на намеченную цель, огромными прыжками преодолевая расстояние, вздымая фонтаны брызг из снега. Кабан, конечно же, заметил его, громко фыркнул и приготовился к бою. Другие кабаны, услышав сигнал тревоги, повскакивали с мест лежек и стали нервно сопеть, грозно рыча, ухая и озираясь по сторонам. Заметив несущегося волка, кабаны бросились кто врассыпную, кто на волка. Не обращая внимания на мечущихся по сторонам кабанов, волк прыжками приближался к изготовившемуся кабану…

Волчица тем временем успела подползти к подсвинкам. Когда в стаде произошел переполох и лежащий к ней спиной подсвинок вскочил и прыгнул в спасательный для него, ельник, там его уже ждала волчица. Пропустив его, она тут же вцепилась ему в ляжку повыше коленного сустава и повисла, сжимая челюсти. Шкура, мышцы и сухожилия были быстро разорваны мощными клыками. Поросенок заверещал, но никто ему не бросился на помощь – матери не было рядом, а другие кабаны спасались сами в панике от волков. Поросенок приостановился, пытаясь с разворота укусить волчицу. Но, ловкая и верткая, она сумела отпустить прокушенную ногу, отпрыгнуть в сторону и, совершив новый прыжок, уцепиться оскалившемуся поросенку за рыло. Сжимая челюсти, она чувствовала, как дробятся его кости и, почувствовав вкус крови, вновь отпустила его. Сделав круг вокруг сидящего в снегу поросенка, она неожиданно бросилась на него сбоку. Сбив его на бок и вцепившись ему в горло, она все глубже вонзала клыки и все сильнее сжимала челюсти. Несколько ударов копытами по животу и бокам она пропустила. Но, не смотря на сильную боль, продолжала сжимать челюсти до тех пор, пока задыхающийся поросенок не затих. И тут она услышала недалеко отчаянный визг своего волчонка. Он со страхом и болью звал ее, свою мать, и она поняла, что случилась беда. Бросив бьющегося в агонии поросенка, волчица помчалась на помощь. Трое взрослых кабанов «взяли в круг» волчонка, который был уже ранен и, оскалившись, пытался прорваться сквозь кольцо. Но, как только он, припадая на переднюю лапу, делал рывок в сторону, путь ему преграждали ощетинившиеся, с выпученными глазами и грозно открытыми пастями, наполненными пеной и слюной, разъяренные и взбешенные дикие кабаны. Глубокий снег не позволял волку сманеврировать, и он отскакивал назад, где на него набрасывался очередной кабан. Положение его было критическим. Еще несколько мгновений и, если один из кабанов сумеет ухватить его зубами за шкуру, то два других непременно разорвут его на куски. Шарахаясь из стороны в сторону и назад, волк, раненый и избитый, еле уворачивался от нападавших на него секачей. Но вырваться не мог, опасаясь быть схваченным длиннорылыми мордами с острыми клыками за бок, что означало бы неминуемую и молниеносную смерть. Волчица сходу набросилась на ничего не подозревающего ближайшего к ней дикого кабана, моментально разрезав и разорвав клыками тому сухожилие задней ноги, и потом уже запрыгнув ему, осевшему в снег, на спину и уцепившись в холку. Ошарашенные в первый миг кабаны, ухнув, не стали рисковать и защищать своего собрата, а бросились прятаться в густой ельник. Волчонок, оказавшись вне опасности, напал, не раздумывая, на дикого кабана, волочащего на спине мать, и уцепился ему, как учили старые волки, в уже поврежденное сухожилие задней ноги. Секач сразу же осел, пытаясь с разворота зацепить клыками волчонка, но тот успел отскочить назад и начал кружить вокруг рычащего и клацающего клыками дикого кабана для очередного нападения. В разыгравшейся в заснеженном утреннем лесу драме действительно шла борьба за жизнь. В это время волчица, уцепившись в хребет кабана, была для него недосягаема. Своими мощными и острыми, как ножи, клыками она добралась до позвоночника, перекусывая его верхние отростки, нанося неимоверную боль взбешенному кабану. Пытаясь сбить волчицу, кабан упал на бок, но волчонок тут же уцепился ему в пах, вырывая куски кожи с шерстью. Кровь брызнула на месте вырванных лоскутов. Кабан, сбросив волчицу и волоча совсем уже не слушающуюся заднюю ногу с перекушенным сухожилием, пытался уйти от гибели, от острых зубов и мощных челюстей, но волчица бросилась ему наперерез, намертво уцепившись зубами в лыч и все сильнее сжимая челюсти. Кабан вертел головой, размахивая уцепившейся волчицей, а волчонок, опьяненный присутствием матери, запахом крови, вновь уцепился в живот и, наконец, вырвал большой кусок кожи вместе с жиром. Кровь фонтаном рванула из раны, кабан опять вынуждено присел, а волчица не дала ему возможности отогнать волчонка. И волчонок воспользовался моментом, бросился на загривок кабану, где сочилась кровь от укусов матери и, вцепившись зубами, начал рвать мясо и шкуру на загривке до тех пор, пока не вырвал плоть почти до самого позвоночника. Кабан вырывался, ревел и хрипел, но волчица не разжимала зубов и из последних сил держала кабана за голову, давая волчонку возможность до конца довести начатое им. И вот, наконец, они разом отпрыгнули от кабана. Тот, шатаясь, сделал несколько шагов и повалился на снег, пытаясь приподняться и идти дальше, уходить от смерти. Об его атаке на волков уже не могли быть и речи: раздробленный лыч, изорванный живот, из которого вот-вот выпадут внутренности, поврежденный позвоночник, и по сторонам двое волков, тяжело дышащих, с высунутыми в крови языками – это был конец. Сделав несколько пугающих движений окровавленным лычем, дико выпучив глаза, кабан пытался безуспешно встать и спастись бегством. Но лишь он встал на ноги, как волки тут же с двух сторон бросались на него, молча и сосредоточенно вонзая свои зубы ему в бока, в шею, в ляжки, хватая за хвост и уши. Отпора кабан дать уже не мог – силы оставили его, а острая боль сковала тело. Волки перестали атаковать, ходили вокруг и ждали, когда кабан рухнет, истекший кровью. И, лишь когда кабан упал на бок, оба волка набросились на него и, не обращая внимания на судорожные удары копыт, вспороли ему живот и стали наслаждаться горячими и парящими на морозе внутренностями. Рыча друг на друга от не остывшего еще боевого азарта, они большими кусками отрывали жир, органы и, торопясь и давясь, проглатывали окровавленные, с шерстью куски, не замечая тихо подошедшего хромого волка. Он остановился в нескольких шагах и негромко зарычал. Волчица и волчонок, поджав хвосты, бросились в стороны, а волк медленно подошел к кабану и лег прямо на кровавый снег, облизывая свежую кровь с оголившихся ребер нутра. Это была и его добыча, все это знали, послушно и терпеливо глядя на раненого вожака. Съев большими кусками печень и оторвав большой кусок жира, волк ползком отодвинулся от туши, приглашая свою семью продолжить пир. Через несколько минут над кровавым местом уже кружили вороны, а к обеду полкабана было съедено прямо со шкуркой и ребрами. Спинная часть закопана в снег непомерно растолстевшей волчицей. Поросенка, добытого волчицей, пришлось тоже затащить под елочку, хотя и там его доставали вездесущие падальщики – вороны. Волки уже не обращали на них внимание. Волк и волчонок спали в свежей кабаньей лежке, прижавшись спинами друг к другу, волчица лежала на снегу, положив морду на передние лапы. Немигающие глаза ее смотрели спокойно и даже задумчиво куда-то вдаль. О чем она думала и спала ли она в это время с открытыми глазами – не знает никто. И никогда не узнает.

* * *

Ближе к вечеру Николая вызвали в медчасть. Смерив артериальное давление, взяв кровь из пальца, послушав дыхание, определили диагноз: обострение заболевания: необходимо срочно ехать в Республиканскую больницу для осужденных или ложиться в стационар медицинской части здесь. Другого варианта не было. Николай догадался, что его «прячут» до выяснения обстоятельств и не стал отказываться, тем более что здоровье действительно подводило – уже больше двух недель он практически не спал. Переодевшись в пижаму, пошел в указанную палату, забрался на свободное в углу место на втором ярусе, улегся, осматривая больных. Внизу отдыхал цыган Петруха, рядом с ним лежал повар из столовой Леха и храпел, не реагируя на толчки в плечо и удары по кровати – суровая доза снотворного лекарства после какого-то ЧП, о чем еще толком никто не знал, определила ему сон, как минимум, до завтрашнего утра. Дальше лежали, сидели, отдыхали знакомые наглядно зэки из зоны.

– Чего Леху-то накачали? – спросил Николай у цыгана.

Тот хитро сощурился:

– Да не знаю. Вроде, бакланил⁴⁸ в столовой.

– Да ну нафиг! Че, совсем обурел баландер⁴⁹ – место нашел для выяснения отношений? Не может такого быть!

– Да вроде как кум или кантрики его там и спалили⁵⁰.

Леха спал, поинтересоваться у него не было возможности. Да и время было уже позднее.

– Пошли, Петруха, курнем, – предложил цыгану.

– Да не время, Коляныч, здесь по расписанию курить надо!

– Да ну, что, опять режим?

– Да я пробовал что-то сделать – бесполезно, только себе давление поднял. Суки санитары тут же начмеду стучат.

Николай встал, слез со шконаря, взял пачку «Минска» и пошел на выход. Дверь была заперта на ключ, через стекло с другой стороны смотрел и улыбался дневальный-санитар.

– Открой, курить иду.

– Еще пять минут. Не положено.

– Открой, сволочь, ты что, ментовское здесь навязываешь, гнида, – прорычал Николай.

– А ты не указывай. Мое дело открывать по расписанию. И я не собираюсь слушать таких, как ты, – неуверенно огрызнулся санитар.

– У-у-у, мразь. Че творишь? Как жить будешь, гад? Пять минут – это что, срок? Открывай двери, гадина, – заорал Николай.

Дневальный быстро испарился и через несколько минут примчались контролеры, за ними следом медсестра и начмед.

– Ты чего опять буянишь? В ШИЗО захотел? Сейчас акт составлю, – скривился один из контролеров.

– Пошли, Николай. Тебе нужно нервы успокоить. Укол получишь – до завтра проспишь, а потом будем разбираться, – начмед вышел вперед и спокойным голосом продолжал увещевать, – укол неболючий, а тебе – от греха подальше и на пользу пойдет. Не выделывайся, говорю тебе как врач – так будет лучше.

Николай постоял немного, посмотрел офицера. Двери закрыты, контролеры наготове, стукач санитар прячется позади, медсестра уже держит шприц.

– А, мать его за ногу. Колите, может, и вправду децл покрепит, протащит. Только кольните еще чего от сердца, а то и крякну, не ровен час.

– Не беспокойся, все будет в норме, – заверил начмед.

Дверь открыл своим ключом. Первыми вошли контролеры, за ними – начальник медицинской части и медсестра. Вогнала иголку наполненного заранее шприца в приготовленную для этой цели ягодицу. Вернувшись в палату, покурив предварительно в туалете, Николай почувствовал, что ноги подгибаются, лица окружающих стали однообразными, тусклыми. Едва расстелив свое одеяло и вскарабкавшись на второй ярус, он провалился в глубокий, тяжелый, аминазиновый, а, может, и галоперидоловый сон – кто их знает, что они колют. Проснулся только к обеду следующего дня. Голова болит, тело ломит, во рту сухота, жажда нестерпимая. Кое-как поднялся со шконаря – штормило, продол качало под ногами, слабость во всем теле.

– Пацаны, сколько я проспал? – язык не слушался.

– Нормально, Коляныч. Почти сутки. Тебя ночью ингалятором прыскали, ты задохнуться уже, вроде, хотел.

– Ладно. От души, спасибо, – пробурчал Николай.

– Не отделаешься. Наливай. Да ладно, – увидев, что Николай растерянно глянул на свою тумбочку, мужики заулыбались, – чиф готов. Делай, Коляныч. С пробуждением. Ишь, как тебя крепит, – протянули кругаль горячего яда-чифа.

Степенно пуская по кругу кругаль, распили с конфеткой чай, молча, покрякивая от удовольствия.

– Ну что, Леха, так за что тебя? – спросил Николай у поваренка.

– Да так, менты хотят на мороз поставить, – Леха скривился. – Я не виноват.

Леха отсидел уже семь лет с малолетки⁵¹ за соучастие в убийстве. Николай вспомнил как, находясь на судебно-психиатрической экспертизе, пересекался с его подельником, который уже пять лет доказывал, что убийство совершил в состоянии аффекта…

Больше года назад следователь генпрокуратуры объявил Николаю, что его отправляют в республиканскую психиатрическую клинику на экспертизу с целью получения ответа на вопрос: был ли он в состоянии аффекта и вменяем на момент совершения преступления. Адвоката, как всегда, не было, и Николай, особо не задумываясь, дал согласие и подписал нужные документы. И в два часа ночи, как было принято в тюрьме, его подняли. А точнее, лязгнули засовы тормозов⁵², и один из трех конвоиров громко крикнул: «Одинец, на выход. С вещами». Мужики-сокамерники не спали, по очереди пожали руку молча, отводя в сторону глаза. Николай подобрал уже скрученную вату-тюфяк, кешар⁵³ – в другую руку и перешагнул порог. Начинался этап. В подвале тюрьмы, в отстойнике, уже было набито полно народу. Дым сигарет был настолько густым, что скрывал даже лица этапируемых. Кто-то ехал на суд, кто-то в другую тюрьму, кто в зону, кто-то, как Николай, на больничку. Ближе к утру вызвали на шмон – полный обыск. В отдельной камере нужно наголо раздеться, пройти через створки металлоискателя, показать открытый рот, высунутый язык, и, повернувшись голым задом к конвоиру, вытянув руки вперед, присесть три раза: если есть спрятанные «торпеды», они должны при этом выскочить естественным путем. Вся одежда прощупывалась, включая грязные носки, трусы. Из подошв ботинок безжалостно выдергивались супинаторы, если они у кого чудом сохранились. Все личные вещи из сумок-кешаров тщательно осматривались, включая конфеты, с которых срывались обертки, сигареты, которые вытаскивались из пачек и складывались россыпью в пакет, чай пересыпался из стандартных пачек в полиэтиленовые пакеты, хлеб разламывали или тоже тыкали шилом, изымалось все режущее и колющее, за исключением одноразовых станков. К вещам подводили собаку – искать наркотики. После шмона, непрерывно и злобно подгоняемые охраной, арестанты спешно одевались, часто надевая шиворот навыворот свои майки, трусы, носки; вещи в беспорядке засовывались в сумки, а самих этапируемых переводили в другой бокс – отстойник. Перед погрузкой в автофургон для спецконтингента, автозак, всех опять вывели на продол. Откуда, сначала назвав фамилию и услышав от арестанта в ответ его имя и отчество, адрес последнего проживания, статью (и если есть – срок), выводили бегом и загружали в стоящие на площадке автозаки, окруженные охраной с автоматами и злобно рвущимися с поводков собаками. Но перед самой погрузкой в автозаки проводится еще один строгий инструктаж – о том, что «спецконтингент» поступает в распоряжение конвоя и при любой попытке угрозы или провокации, будет применено оружие «на поражение», так же, как и при шаге вправо или шаге влево от указанного конвоем маршрута продвижения. В автозаки загоняли вдвое больше людей, чем положено было для имеющихся там клеток. Забив до отказа одну машину, запирали клетки снаружи металлических дверей-решеток, в машину заходили три человека охраны и закрывали ее изнутри. Через час, когда погрузка была завершена, автозаки двинулись на вокзал. Духота стоит невыносимая, теснота. Пот капает, от сигаретного дыма слезятся глаза. Окошек и люков, конечно же, нет. На вокзале – почти час стоянки с закрытыми дверями, только слышен лязг проезжающих мимо вагонов, лай милицейских собак на перроне и голос дежурного о прибытии и убытии пассажирских поездов: «за бортом» шла мирная «вольная» жизнь железнодорожного вокзала. Арестанты, замерев, слушали эти голоса, и невыносимая тоска проявлялась у каждого в глазах. Каждый что-то представлял или молча вспоминал свое личное, связанное, как правило, с вокзалом и чем-то хорошим или дорогим. И вот, наконец, слышно, как остановился, лязгнув буферами, состав возле самой машины. Громкие вскрики—команды конвоиров, и началась погрузка в «столыпин» – так до сих пор среди зэков называется спецвагон для этапа. Открывается замок на клетке, за ним – засов, звучит команда: «Первый пошел!». Ближний к двери арестант хватает сумку, согнувшись, просовывается в дверной проем выхода из машины. Сразу со ступенек – в вагон, подгоняемый криками, пинками или дубинкой. Сбоку от ступенек стоят конвоиры с подготовленным к стрельбе оружием. Позади – собаки без намордников, хоть и на поводках. В вагоне вместо купе – опять клетки с решетчатыми дверями. В купе-клетках обустроены деревянные полки: снизу две, сверху раскладывающиеся с боков от стенок три полки, еще выше, под самым потолком, опять две полки. В такое «купе» загоняют двадцать арестантов, двери захлопываются, закрывается засов, навешивается замок. Далее заполняется следующее «купе». Заполнение вагона занимает не более десяти минут, и поезд, обыкновенный пассажирский поезд, но со спецвагоном в хвосте, трогается. Конвоиры с документами в руках проводят еще одну перекличку, и на этом первая часть этапа заканчивается. Вагон мирно, размеренно стучит колесами, зэки размещаются, кто как устроится. Николаю повезло – успел вскочить на среднюю полку, быстро разулся и улегся по центру. Слева и справа улеглись еще по два зэка. Через решетку дверей и полуоткрытое окошко через коридорчик вагона видны проплывающие мимо луга, лес, деревушки, дачи. На остановках конвоиры окна задраивают, а в пути через открытую щель свежий воздух устремляется в прокуренный вагон. Обычные разговоры попутчиков: кто откуда родом, кто кого знает; какие новости в зонах, в тюрьмах; кто, где, за чем смотрит; и вообще за жизнь, за режим, за все. Кроме женщин. Не принято среди зэков говорить о бабах. А уж если и говорится, то в негативных красках, пошлых тонах и потребительских качествах. Но они, женщины, есть и в этом вагоне. Как непривычно, как дико смотрятся красивые напуганные девушки и женщины за решеткой «купе» столыпина. Они пытаются подавить в себе страх: кто-то курит, кто-то матерится, кто-то пытается установить связь между камерами-купе. Но все равно, женщины и грубый, страшный, удушливый, злой, и вонючий, прокуренный этап арестантов – это нонсенс, это должно быть чуждо цивилизованному человеческому обществу, даже если эта женщина совершила преступление. Но это только должно быть, а на самом деле – и не чуждо, и обыденно, и тоскливо, и привычно. Женщины преступницы едут по этапу. Кто-то из них украл, кто-то наркотики продавал, кто-то алименты не платит, кто-то пьяного мужа зарезал, кто-то прозевал в магазине огромную недостачу: и они все виновны, и все они едут в тюрьму, в колонию, в суд – с настоящими преступниками в одном вагоне. Это не дай бог кому увидеть такое: красивые, стройные и не очень, молодые совсем и не очень, с распущенными волосами или с модной стрижкой, с большими сумками или вообще без ничего. Но сколько тоски и страха, боли и горя, отчаяния и вызова в их размалёванных красивых глазах. Сколько обиды и страха везут они в своих трепещущих сердечках. Те, кто должен любить, те, кто должны украшать мир, те, кто дарит любовь и рожает детей, но те, кто совершил любое, порой еще и недоказанное преступление – все они сейчас равны пред Системой. Все они унижены. Все морально убиты. Что от них, женщин, останется после всего этого, не трудно догадаться и представить. А мужики скалятся, просятся в туалет, только чтобы, проходя мимо, взглянуть на них, вдохнуть резких запах духов, только чтобы уловить взгляд, услышать хоть какое, хоть матерное слово от женщины. И это не зоопарк – это жизнь.

Николай в этих «попутных» базарах обычно участия не принимал ни на воле, ни в тюрьме, ни, тем более, на этапе. Глядя на проплывающие ландшафты, Николай думал о доме, о родных. Вспоминал. Почти три часа стоит отцепленный вагон на промежуточной станции. Конвоиры разносят в железной лейке, из которой хозяйки поливают грядки, кипяток. Арестанты подставляют под решетку кружки, миски, одноразовые стаканчики. Кто-то заваривает чиф, кто-то кашку быстрого приготовления, кто-то просто пьет кипяток с хлебом. Объединившись по понятиям, по срокам и режимам в команды, в группки по интересам, достают из кешаров у кого что есть съестного – сало, конфеты, хлеб, лук. Вагон наполняется запахами съестного вперемешку с сигаретным дымом. Конвоиры бегают по узкому коридору, стучат дубинками по решеткам дверей, чтоб не курили, пугают, что не будут водить в туалет, если не прекратят курить. Однако их никто не слушает и, наоборот, из некоторых клеток-купе доносится то злобные, то смешливые реплики конвоируемых. Конвоиры же – солдаты-контрактники, жирные отъевшиеся морды – пытаются пугать актами, но сидящие в отдельном купе «крытчики»⁵⁴, злобно оскалившись и ухмыляясь, особенно яростно и обидно песочат вертухаев. Этап. Крытчиков уважают. Это особая категория, каста, сословие, это особый образ человеческой жизни, если ее можно назвать человеческой. Эти люди сами себя загнали сначала в тюрьму, оттуда в зону, а оттуда в тюрьму зоновскую – тюрьму в тюрьме. И ни на месяц, ни на два, а на годы. Они «в отказе», они «вне закона», они авторитеты, они страдальцы за других зэков. Это они «ломают режим», чтобы отвлечь на себя силы и нервы ментов, а поэтому и мужикам легче в зоне, и мужики греют кичи, БУР, мужики греют крытку, мужики греют карантин, мужики греют больничку. Мужики должны, мужики могут, мужики – на то и мужики. Они работают, они сидят, они уходят на УДО-мудо, они не сидят «до звонка». За них есть кому «порамсить», за них есть кому заступиться перед ментами, за них есть кому решать, есть кому думать. Для них выносятся постановы, за них идут на кичу блатные, и их же проблемы решает братва. Их дело – сидеть и работать. И делиться. По возможности, по совести. Никто силой не берет в общее. Сами несут. Потому что – мужики. Не несут только нечисти, черти. Нет у них возможности, нет у них права внести свою лепту в общее. А у мужиков есть. Потому что они – мужики.

Вот подцепили к составу вагон – и снова в путь. В столицу прибыли на рассвете. Снова слышен злобный лай на перроне, сонный и какой-то злобный голос из репродукторов, опять команда конвоя: «Первый пошел!». Арестантов выгоняют из вагона и усаживают у путей на землю, руки за голову. Инвалид ли, пожилой ли, без ног, слепой, больной, хромой – никого не волнует. Мелькает резиновая дубинка, хрипят пеной из-за тесного ошейника злобные псы. Конвоируемые неровным строем сидят на корточках на мокрой траве, руки за головой, сумки-кешары перед собой. Идет перекличка. Подъезжают автозаки. Справа, по одному подхватываясь с земли по команде, они вновь бегут в открытые пасти фургонов по круглым скользким ступенькам, спотыкаясь, падая и поднимаясь под ударами дубинок, кося глазом на чуть не достающих зубами собак, они собираются в машину до тех пор, пока не прозвучит команда «Двери закрыть». Уже в набитой машине рассовывают под скамейки в темноте свои сумки, шарят руками, подсвечивают зажигалками, ругаясь и матерясь, примостятся все, кто как сможет. На ухабах люди ударяются боками, головами о стены, перегородки, друг о друга, матерятся незлобно. Скоро конец этапа, кажется им. Но это еще не конец.

«Володарка» начала нулевых – столичная и республиканская тюрьма. Подвал и первый этаж – пересылка. В «отстойниках» – грязь, холод, вонь, крысы. Народом камеры забиты до отказа. Разговоры-базары, злобный смех, шушуканье. Кто-то спит, свернувшись «на сцене» на газетах, кто-то корячится к электропроводке у лампочки, чтобы накинуть тоненькие проводки, вытянутые из шнура кипятильника: нужен ток – будет! Не будет тока – разломают «сцену», из щепок сложат костер, но кипяток будет при любом раскладе. И так в те времена – каждый день, каждую неделю, каждый год, и из года в год. Это клоака человеческого общества, которое согнало сюда неугодных ему своих собратьев. Как они там живут, чем они там живут – этому обществу безразлично. Главное, что они там, в клоаке, главное, что их там почти нет, их нет рядом, их как бы нет вообще. Общество освободило и оградило себя от точно таких же, как они сами. Общество не думает, что это плохо. Общество знает, что чем хуже им там, тем лучше ему, обществу, здесь. Общество уверено, что оно право, общество говорит о гуманности. Общество говорит об искоренение преступности. Это говорит преступное общество и верит само себе. Общество не считает себя преступным. Общество отдыхает, живет и радуется, живет и переживает, живет, но не умирает, постоянно перерождаясь. Общество сажает своих членов за решетку, общество унижает, убивает, лишает, сжигает – ради того, чтобы не убивали, не мешали, не унижали. Днями, годами, веками. Общество удовлетворенно рапортует об успехах, а тюрьмы все больше и больше наполняются. Люди продолжают воровать, убивать, лишать, унижать. А общество считает, что оно живет праведной жизнью, отрывая от себя куски и органы целиком, само же их пожирая, само их разлагая, само их затем выбрасывая в свою жизнь в виде «исправленных отходов» и затем пожирает эти же отходы вновь. Общество право и не терпит критики, не терпит вмешательства, не терпит другой, иной жизни или понятий о жизни. Общество создало тюрьму для себя же и открыто обманывает себя же, что – это есть необходимость: пожирать свои органы, пожирать свою плоть. Нет в обществе Бога – есть в обществе Сатана. Он правит, он направляет, он доволен. А общество считает, что это оно правит, развивается, укрепляется, что оно справедливое, непреклонное и правильное. Не слышит общество голос разума, не видит общество свет Истины, не знает общество Закона правильного, Закона праведного, Божьего, не хочет знать: так угодно ему, обществу, так угодно Сатане. Но его, Сатаны, труд, его успехи и победы общество признает своими успехами. Видят, но не знают, слышат, но не разумеют. Так выгодно им жить одним днем, одним мигом, радоваться сиюминутным наслаждениям до рвоты, до умопомрачения; им забыто все то, что дал человеку Создатель. Общество приняло законы, которые считает своими, но затуманенный ум не хочет понимать истины, не хочет думать о будущем. Люди-грешники грешат, люди-грешники судят, люди-грешники милуют. Навязчивая, гнусная идея общественной справедливости, равенства душит и убивает свободу мысли, свободу духовного процветания и развития. Индивидуумы, личности, таланты равны почему-то с ублюдками, жадными и похотливыми членами такого «равного» и равноправного общества.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Примечание: здесь и далее по тексту все определения в сносках произведены автором. «Запретка» – труднопреодолимая, особо охраняемая полоса с системой оповещения вокруг строго охраняемого объекта, в данном случае – исправительной колонии. Здесь и далее – примечания автора.

Вернуться

2

Централ (здесь) – следственная тюрьма.

Вернуться

3

Грядки – достаточно сухие и протяжённые возвышенности в болоте, поросшие разнообразной кустарниковой и древесной растительностью.

Вернуться

4

Локалка\– изолированное небольшое пространство, локальный участок перед общежитием для проживания осужденных, огороженное забором и предназначенное для их построений и прогулок.

Вернуться

5

Каптерка – помещение для хранения личных вещей осужденных.

Вернуться

6

Босота – категория осужденных, отрицающих закон и пропагандирующих воровские традиции.

Вернуться

7

Кича – штрафной изолятор (ШИЗО) для временной изоляции в качестве наказания провинившихся осужденных.

Вернуться

8

Семейники – осужденные, которые держатся вместе, в т.ч. делятся продуктами и т. д.

Вернуться

9

Пальма – третий или просто более высокий ярус металлических кроватей в бараке.

Вернуться

10

Малява – тайная записка

Вернуться

11

Спрыгнувший – освободившийся из м. л. с. осужденный.

Вернуться

12

Грев – посылка или передача со свободы

Вернуться

13

Режимники – сотрудники режимной службы ИК

Вернуться

14

Вальдшнеп – лесной кулик. Во время брачных полетов летит по ровной траектории только в строго определенных местах, опустив длинный клюв и вглядываясь в землю, отыскивая сидящую на земле самку; при этом создается впечатление, что он тянет по небу нить – оттого пошло выражение «Тяга вальдшнепа».

Вернуться

15

Самокрутка (разг.) – самодельная сигарета из табака, махорки, закрученных в простую бумагу, чаще в газетную.

Вернуться

16

«Кишка» – комната приема пищи в бараке для проживания осужденных.

Вернуться

17

Мутка – часть прозрачной обертки сигаретной пачки, в которую насыпается чай для хранения или переноски.

Вернуться

18

Чифирь или купчик – очень крепко, или чуть слабее заваренный черный чай.

Вернуться

19

Промка – промышленное предприятие в исправительном учреждении, на котором работают осужденные.

Вернуться

20

«Конь», «коник» – человек, который выполняет чужую работу за вознаграждение.

Вернуться

21

Греться – получать посылки и денежные переводы со свободы.

Вернуться

22

Фуфло – человек, который не отдал вовремя карточный, игровой долг. Определяется в соответствии с воровской традицией как низкий социальный статус в исправительном учреждении.

Вернуться

23

Кича или БУР – помещение камерного типа, куда направляются в качестве наказания осужденные, злостно нарушающий установленный режим отбывания наказания в исправительном учреждении.

Вернуться

24

Кругаль – алюминиевая «казенная» кружка

Вернуться

25

Братва – Особая категория осужденных, судимых, категорически отрицающих общественный Закон и живущих строго в соответствии с воровской традицией, по понятиям.

Вернуться

26

Босота категория осужденных, судимых, которые придерживаются в своей жизни и в своем поведении воровским традициям.

Вернуться

27

Солонец – корыто различной конструкции, в т.ч. устроенное в стволе спиленного лиственного дерева, с крупной солью, предназначенной для диких животных.

Вернуться

28

Прибылой – волк, волчонок этого года рождения.

Вернуться

29

Переярки – волки прошлого года рождения.

Вернуться

30

Гон у волков – период брачных игр и спаривания у волков, как правило – февраль.

Вернуться

31

Пашанцавала (белорусск.) – повезло, подфартило.

Вернуться

32

Кожух (разг. бел.) – теплая шуба типа тулупа из выделанной овчины, мехом внутрь.

Вернуться

33

ДПНК – дежурный помощник начальника колонии

Вернуться

34

Раскумариться – проснуться окончательно, взбодриться.

Вернуться

35

Общее – вещи, продукты питания, деньги, предназначенные для пополнения воровской казны или материальной помощи босоте и братве в качестве презента или поддержки.

Вернуться

36

Играть на интерес – играть в азартные игры с обязательной ставкой.

Вернуться

37

Бродягой – человеком, который не признает общественных законов, живущим по понятиям, приверженным воровским традициям.

Вернуться

38

Шнырь – дневальный, уборщик.

Вернуться

39

Матерый – сильный волк, старше семи лет, который, как правило, является и вожаком и доминантом в волчьей стае

Вернуться

40

Стать на номер – стать в определенном месте, в засаде, с оружием наготове в ожидание дикого зверя

Вернуться

41

Пильнуй (беллорусск. яз.) – карауль, стереги

Вернуться

42

Каркасик – табуретка, как правило, изготовленная кустарным способом

Вернуться

43

Отрядник – начальник отряда в ИУ

Вернуться

44

Клифт – пиджак рабочей робы осужденных, полагающийся по режиму.

Вернуться

45

Феска – летний головной убор с козырьком у осужденных

Вернуться

46

Сесть на измену – разозлиться, изменить свое отношение к чему-либо или кому-либо

Вернуться

47

Рамсить – спорить, накалять обстановку.

Вернуться

48

Бакланить – хулиганить, задраться.

Вернуться

49

Баландёр – повар, разносчик пищи в тюрьме, в ИУ.

Вернуться

50

Спалить – раскрыть тайное, открыть нечто для всех, разоблачить.

Вернуться

51

Малолетка – исправительная колония для несовершеннолетних

Вернуться

52

Тормоза – входная металлическая дверь в тюремную камеру

Вернуться

53

Кешар – вещевая, хозяйственная или сумка, баул с пожитками осужденного или подследственного

Вернуться

54

«Крытчики» – определенный контингент осужденных, дополнительно осужденные судом за злостное нарушение установленного режима отбывания наказания в исправительном учреждении и отбывающие этот срок в условиях тюремного режима – « в крытке».

Вернуться