Ксения Шелкова
Раб Петров

Глава 1. Ведьмино отродье

В окна смотрела петербургская белая ночь. Андрей Иванович не мог спать в эти ночи, не мог и работать – воспоминания теснились в мозгу и отвлекали от дел. В одну из белых ночей праздновал день рождения его город, уже более ста лет назад заложенный в устье Невы.

Столько времени прошло, а он всё ещё помнил каждый миг своей молодости, казавшейся одновременно далёкой и близкой. Он ни о чём не жалел. Только вот иногда задумывался: а если бы ему пришло в голову отказаться от предложенной… чести? Проклятия? Вечного служения? Что было бы сейчас с городом и с ним самим?

Подкрадывалось утро, и дом потихоньку оживал. По коридору зашаркали шаги: это кухарка Лукерья прошествовала к чёрной лестнице, завозилась на кухне, разжигая плиту. Было слышно, как она вполголоса ругалась на дворника, кое-как свалившего дрова у самой двери, потом из кухни потянуло дымком.

Мимо кто-то прошмыгнул, быстро и стремительно; в кухне что-то зазвенело, и похоже, разбилось.

– А-а, пропади ж ты пропадом, нечистый дух! – возопила Лукерья. – Откудова тебя чёрт принёс – никак, из преисподней?.. Ох, прости, Господи, мою душу грешную!

– Тихон! – негромко позвал хозяин.

Повышать голос не имело смысла: друг услышит и так. Тихон скользнул в комнату, тихую и мирную в предрассветных сумерках; сейчас он выглядел вполне невинным рыжим котиком.

– Ну, сколько раз тебе ещё говорить? – обратился к нему Андрей Иванович. – Ко мне можешь входить хоть грифоном… А вот будешь Лукерью пугать – так она нас обоих без завтрака оставит. И без обеда.

Кот насмешливо фыркнул; его ловкое, поджарое тело мощным прыжком взметнулось на самый верх старинного резного поставца – там был любимый Тихоном наблюдательный пункт. Кот снова принял свой излюбленный облик: угольно-чёрная лоснящаяся шерсть, без единого светлого пятнышка; глаза, жёстко поблёскивающие, точно огранённые изумруды… Не удивительно, что Лукерья его боялась. И не только она.

– Прислугу в наше время найти непросто – такую, что языком трепать на всех углах не начнёт, – наставительно сказал Тихону хозяин. – А без Лукерьи придётся нам опять в кухмистерских питаться.

Что правда, то правда: старая ворчунья была предана скромному, обходительному хозяину, в дела его нос не совала, была заботлива, а главное – стряпала так, что пальчики оближешь! Вот только при виде огромного чёрного кота с устрашающим блеском глаз Лукерья с перепугу роняла на пол кастрюли и кофейник, проливала кипяток, а то и вываливала в похлёбку по целой солонке – а потом долго ругалась, крестилась, становилась на колени и просила прощения за «непотребные» слова. В общем, сытной и приятной трапезы в этом случае можно было не ждать.

Андрей Иванович к слабостям прислуги был вообще снисходителен – например, Графскому Проказнику и его компании был строго-настрого запрещено показываться в квартире, во избежание неприятностей с Лукерьей. Остальные помощники хозяина и вовсе в жилище его доступа не имели – появлялись только в лавке. Тихону же Андрей Иванович подобного внушения сделать не мог: они были вместе столько лет, что и сосчитать страшно. Тихон был всегда – ещё даже до Петербурга. И до императора.

* * *

Он не мог, как это делают многие, утверждать, что помнит себя с самого раннего детства. Наоборот, до его шести лет всё расплывалось, как в тумане… Отец, мать, тётка, три старшие сестры. Отец – строгий, одетый вечно в чёрное органист лютеранской церкви. В их захолустном городке и храм был вечно бедным, холодным, неприютным. Дома тоже было скудно, чопорно и уныло.

Он, Андрюс – единственный сын и брат, любимый матушкой и сёстрами до исступления. Иногда казалось, будто он – единственный лучик света в их тихой и порой до отчаяния скучной жизни.

* * *

Как-то в их местечке случился мор, унёсший жизни десятков ребятишек. Мать и сестрицы ночами не вставали с колен, моля Бога и небеса не отнимать у них младшенького… А он метался в жару, бредил; ненадолго приходя в себя, почти не разговаривал, ничего не ел – только смотрел усталыми ввалившимися глазами куда-то в стену, избегая взглядов родных.

И в один из вечеров сестра Ядвига резко встала с колен, не слушая строгих окриков матери, накинула на голову платок и вышла на улицу. Тем же вечером в доме органиста появилась женщина, которую их матушка, не будь она так удручена горем, никогда и ни за что не пустила бы на порог. Про эту особу что только не болтали: она-де продала душу дьяволу; она и вообще давно мертва, а в её теле – костлявом, страшно высохшем, точно мёртвом – живёт нечистый дух; ещё говорили, что у неё можно обменять одну душу на другую: если кто желал спасти умирающего, мог сам умереть вместо него. При этом она не смотрелась древней старухою: чёрные волосы не были тронуты сединой, ходила она быстро и легко, не опираясь на палку, не задыхалась, не кашляла… Казалось, эта женщина проживёт ещё сто лет и ничуть не изменится внешне. Одевалась она в сущие лохмотья, да вот ещё была странность: на костистой левой руке с длинными жёлтыми ногтями она носила перстень – по виду золотой, с большим, прекрасно огранённым изумрудом, – а те, кому доводилось близко камень разглядеть, говорили, что в нём, никак, глубь морская, немереная скрыта. Посмотришь пристально, и аж голова кругом пойдёт.

Она ни разу не была замечена в церкви, даже не приближалась к ней. Когда в местечке случались напасти, что вели к обнищанию или смертям – эпидемия, град, неурожай – люди не однажды обвиняли во всём странную «дьяволицу». Жители выходили на улицы, выкрикивали проклятья в её адрес, поджигали её дом, нападали на неё саму, забрасывали камнями, избивали, пытались топить… И всякий раз она выживала – то ли чудом, то ли и правда покровительствовал ей нечистый. Представлялось, что она бессмертна. Эта женщина не боялась никого – в ответ на обвинения лишь хохотала и отвечала непристойной бранью. Тем соседям, кто не опасался иметь с ней дела, могла и помочь: приворожить, да так, что человек иссыхал от страсти, заговорить на удачу и деньги либо наоборот – наслать порчу или проклятие… А вот чем с нею расплачивались – никто так и не прознал. Молчали немногие смельчаки про это, точно рыбы.

Будто в насмешку, звали ведьму Агне – непорочная.

Войдя в комнату, Агне – высокая, тощая как скелет – направилась прямо к детской кровати, только прежде обвела насмешливым взглядом притихшее семейство. Сестра Ядвига тенью следовала за ней; матушка рванулась места и подскочила было к ним, но Ядвига что-то быстро и отрывисто прошептала ей на ухо. Мать без слов всплеснула руками и закрыла лицо фартуком…

– Не жилец, – отрывисто высказалась Агне, касаясь скрюченными пальцами лба и груди Андрюса. – Не жилец, значит… Так кто же из вас?..

После этого вопроса, повисшего в воздухе, точно ледяное дуновение прошло по комнате. Младшая из сестёр всхлипнула, тётушка перекрестилась, мать огромными, застывшими глазами уставилась на «дьяволицу».

– Я, – нарушила молчание Ядвига.

Кто-то тихо ахнул; матушка лишь подняла плечи и сжалась, будто от удара – но не сказала ничего. И без того было видно: никто старшую дочь не переубедит. Ядвига ничего больше не прибавила, только упрямо сжала губы, да голову вскинула, точно породистая кобылица.

– Ну что же, – проговорила «дьяволица» Агне, склонилась над ребёнком, взяла его за руку, а другую руку протянула Ядвиге…

* * *

С этого момента он помнил всё до жути отчётливо и ярко… Взгляды Андрюса и Агне встретились и скрестились, точно отточенные клинки. Глаза ведьмы – ярко-зелёные, как у кошки – начали наливаться красным и словно бы дымиться изнутри… Агне пронзительно вскрикнула и отшатнулась, вернее – попыталась это сделать, но больной, ослабевший ребёнок будто клещами сжимал её костлявую кисть. Непонятно, откуда взялась такая мощь в этой маленькой руке: семилетнее дитя, казалось, выпивало из ведьмы её силу.

Агне билась, верещала дурным голосом, выкрикивала какие-то слова на страшном, непонятном языке, пока наконец, ослабев окончательно, не повалилась перед кроваткой на колени.

– По… ща… ди… – беззвучно произнесли сухие, тонкие губы.

Платок Агне сбился: стали видны густые волосы, заплетённые в две толстые косы. Однако, что это?! Прежде смоляные, без единого белого волоска, они теперь были точно покрыты пылью, и казалось, седели с каждым мгновением всё больше…

Мальчик ещё некоторое удерживал ведьму за руку, а затем оттолкнул её прочь и привстал. На щеках его играл румянец, глаза – голубые, точно небо в майский день – снова стали ясными и безмятежными… Не веря своим глазам, старшая сестра бросилась к нему, ощупала лоб, лицо, руки, затем уткнулась в старенькое, вытертое покрывало и с облегчением разрыдалась; вторили ей мать, тётка и прочие сёстры.

– Напрасно ты это, Ядвига, – твёрдо проговорил Андрюс, гладя сестру по голове. – Знаю, что от сердца – а не нужно было. Что в том хорошего, чтобы против Бога пойти, душу бессмертную погубить!

Агне, что сидела на полу, слабо охнула, услышав речь отрока и подняла было трясущуюся руку, слово знак какой делать изготовилась… Однако Андрюс проворно вскочил и ухватил ведьму за косу, отчего голова её откинулась назад, а другой рукой вцепился ей в горло. Агне тонко заскулила, признавая поражение, замахала рукой…

– Отпусти её, – попросила Ядвига. – Отпусти, пусть идёт себе. Радость у нас нынче, не бери греха на душу, братец.

– Она бы тебя убила, – возразил Андрюс.

– Так ведь я сама…

Мать тяжело поднялась, распахнула дверь – свежий ветер ворвался в домишко; все присутствующие вдохнули влажный, бодрящий майский воздух. Дождь только что прошёл, чувствовалась свежесть и запах первой листвы.

– Я сама, братец, её позвала, я ведь ради тебя только… Один ты у нас – а она, сказывают, может одну жизнь на другую обменять.

Андрюс молчал, стиснув зубы; затем перевёл взгляд с ведьмы на сестёр, мать, тётку. Он ещё не знал точно, что следует делать ему теперь, однако же понимал отчётливо, что может избавить жителей от соседства с этим опасным существом. Но, если судить справедливо, Ядвига сама просила Агне, да и все те смельчаки, что обращались к ней, шли на это добровольно. А ещё Андрюс догадался, каким образом произошло его чудесное исцеление… Выходит, он и сам не лучше ведьмы, только что чужих душ не забирал!

– Отпусти, отрок… Уйду, совсем уйду; не появлюсь тут никогда больше, – бормотала Агне. – Вот перстень, коли хочешь – забирай. Такому, как ты, подчинится – не сомневайся, не бойся…

Трясущимися руками она совала в его ладонь свой золотой перстень с изумрудом. Андрюс надел его на безымянный палец: кольцо пришлось прямо впору, будто нарочно сделанное по его детской руке. Он дотронулся до камня – и зелёные искры замигали, заискрились от прикосновения.

– Признал, признал, – шептала Агне. – Отпусти, отрок! Уйду. Не будет нам двоим здесь места.

Она неловко встала с колен, не переставая бормотать; однако Андрюсу уже не было до неё дела. Он заметил, с каким страхом смотрели на него мать и сёстры, и сердце его больно заныло. А что скажет батюшка? Он, конечно же, возрадуется исцелению сына, но каково ему, церковному органисту, будет узнать, что в его семье растёт…

Дверь за Агне захлопнулась, и наступила мёртвая тишина.

* * *

– Почему со мной так получилось, ты знаешь? – спросил Андрюс Ядвигу.

Старшая сестра, пожалуй, осталась единственной, кто не опасался Андрея после случая с Агне. Ведьма не обманула: в одну из ночей она ушла из городка, просто исчезла, словно и не было. Домик её, старый, покосившийся, наконец-то снесли; всё, что осталось, было предано огню – причём те, кто ратовал за уничтожения всех следов Агне на их земле, просили их отца, Йонаса, справиться у сына, не имеет ли тот что-либо против…

Его теперь боялись не только в семье, но и во всём городке; Андрюс прекрасно понимал, что добром это не кончится. Стоило Агне уйти – ненависть жителей теперь перекинется на него; и не спасёт ни отец-органист, ни исправно посещаемые церковные службы, ни нательный крестик.

Ядвига печально смотрела на него.

– Я вот только слышала… Матушка с батюшкой очень уж сына хотели, горевали, что всё девочки рождаются. Мать, когда в тягости тобою была, пошла к ней… К Агне. А та и сказала ей: мол, опять девчонку носишь. И мать тогда…

– Что? – тихо спросил Андрюс похолодевшими губами.

Ядвига беспомощно покачала головой.

– Не знаю, да только она к Агне много раз хаживала, тайком от всех, ночью; я просыпалась, видела. Я боялась: вот пойдёт она в темноте, брюхатая, да и споткнётся, упадёт, а помочь некому. Вот и бегала за ней тихонько… Но к Агне не входила, боялась – на улице ждала, пока мать обратно соберётся.

– Что потом было? – Андрюс старался говорить спокойно.

– Да ничего, как положенный срок подошёл, ты родился – уж и батюшка с матушкой, и мы с сёстрами рады-то были! Я так и думала, что братец у нас необыкновенный получится…

– Агне… Она приходила к матери?

– Нет, что ты! – Ядвига возмущённо всплеснула руками. – И ноги её тут не бывало, покуда я не привела. Разве ж её впустили бы сюда? Не замечала, нет!

Андрюс задумался. После того, как Агне и след простыл, разбираться во всей этой чертовщине, как видно, придётся ему самому: узнать что-либо от матери он и не надеялся, от прочих родных – тем более.

– Андрюс, братец, – Ядвига присела перед ним на корточки и взяла его руки в свои. – Я про одно сказать хочу: нельзя тебе больше здесь оставаться. Слышала я, как тётка наша соседям говорила, что ты с Агне-ведьмой – одно отродье… Что она, ведьма, тебя вылечила, перстень свой подарила – а ты, мол, обещал к её возвращению весь народ голодом да болезнями извести…

– Тётка? Что ж она чушь-то мелет?!

От обиды Андрюса аж в жар бросило. Если тётка, родная отцова сестра, такое несёт, что тогда от соседей ждать?

– Мы должны уехать, – теперь сестра говорила твёрдо. – Я хотя в тёткину болтовню не верю и всем говорю, что врёт – но ты посмотри на себя, Андрюс! Семь годов тебе, а я будто со взрослым разговариваю! Ты бы хоть притворился дитём, каким до болезни был!

А как притвориться? Он и в самом деле почти ничего не помнил: вчерашнее детство всплывало в памяти какими-то отрывками. Но зато теперь он ясно представил: права сестрица. Ради неё, ради всей родни, ему придётся уйти – только вот куда?

* * *

Тихон с громким урчанием запрыгнул на колени, однако погружённый в свои мысли Андрей Иванович не сразу заметил его. Кот потёрся о подбородок хозяина, привлекая его внимание.

– И ты вспомнил? То-то же! Однако ж я за тебя вроде как тётку да соседей моих несведущих благодарить должен! Если бы не они…

* * *

После разговора с Ядвигой прошло несколько дней. Всё это время Андрюс жил в нечеловеческом напряжении, беспрестанно ожидая дурного. С ним почти не разговаривали в семье; мать то и дело плакала, тётка откровенно шарахалась, завидев его, сёстры, кроме Ядвиги, шушукались, бросали любопытно-испуганные взгляды… Отец же молчал и всё о чём-то думал. Андрюс раз двадцать собирался подойти и заговорить с батюшкой, но опасался… Чего? Он и сам бы не смог сказать.

Над городком, меж тем, нависли тучи страха, сгустившиеся как раз над семьёй органиста Йонаса. Тётка уже успела растрезвонить всем, кто желал услышать, о посещении Андрюса Агне-ведьмой; желая всем показать, что она, тётка, ни при чём, торопливо и с подробностями расписывала произошедшее в их доме и попутно во всеуслышание открещивалась от племянника. Ядвига своими ушами слышала, что её брата именовали теперь не иначе как «ведьминское отродье», каким-то образом приписывая рождение Андрюса не матери, а самой Агне.

Ядвига боялась выпускать Андрюса одного на улицу, ходила с ним всякий раз, надеясь, что в её присутствии, авось, не случится плохого – но брат не желал осторожничать, и отказывался притворяться… И в один вечер жителям городка таки пришлось убедиться, что не так уж ошибались они в своих подозрениях.

Глава 2. Чёрный котёнок

Младшие сёстры, Катарина и Иева, ранним утром отправились на ферму за молоком, и теперь Андрюс имел возможность без их пристальных взглядов изучать странное поведение подаренного Агне перстня. Ещё раньше он заметил: оказывается, когда некоторые – впрочем, весьма немногочисленные – жители городка проходили мимо их окон, перстень начинал светиться и мигать чистым, травянисто-зелёным светом. То же самое случалось, когда к Андрюсу приближалась сестра Ядвига. Он как-то попробовал привлечь внимание сестры к чудесному изумруду, но та лишь испуганно покачала головой.

– Не моё это дело, братец. Тебе подарили, ты и распоряжайся, а хорошо ли, плохо ли, про то один Бог ведает.

– Мать ничего тебе про меня больше не говорила? – спросил Андрюс.

– Нет, молчит… Плачет только, а молчит. И отец молчит.

Вскоре Ядвига с матерью ушли на работу – они ещё с осени нанялись к жене бурмистра бельё стирать да штопать. Тётка наводила порядок в саду, отец в это время был в храме.

Андрюс не раз дотрагивался до камня – ничего! Изумруд не желал оживать и светиться. Получается, камень нуждался в присутствии постороннего человека, дабы проявить свои возможности. «Или же не-человека», – предположил про себя Андрюс, хотя, после ухода Агне, таковые в их городке вряд ли остались. И всё-таки…

Любопытство стало таким сильным, что мальчик решился выйти на дома; правда, Ядвига строго-настрого запретила появляться на улице одному. Огорчать сестру не хотелось – но он же ненадолго! Сейчас день, взрослые занятыми своими делами, едва ли ему может что-то угрожать.

Андрюс надел было кольцо на палец, но потом спохватился и спрятал в карман: негоже, чтобы соседи видели его безмятежно щеголявшим ведьмовским подарком.

Улица была почти пуста; мимо прошаркала дряхлая старуха – Андрюс украдкой глянул на перстень, но никаких изменений не увидел. Из дома напротив выглянула соседка, мальчик ей поклонился – та кивнула, отвела глаза и торопливо захлопнула окно. С перстнем ничего не происходило, а вот Ядвига, похоже, ошиблась: боятся его соседи. Ну, а раз боятся, то, верно, и ничего плохого с ним сделать не посмеют.

Он зашагал вперёд по тихой, залитой майским солнцем улице в надежде встретить кого-нибудь ещё. Издалека донеслись детские голоса и смех: ребятня предавалась какой-то забаве. Андрюс вздохнул и замедлил шаг; он ещё не сумел до конца побороть в себе тягу к компании соседских ребятишек, их играм и шалостям, хотя понимал прекрасно, что об этом не следовало и мечтать. Он больше им не друг – он чужой, ведьмино отродье! Ему, как это теперь часто бывало, захотелось повернуть время вспять, чтобы не было в его жизни той болезни, ведьмы Агне, проклятого и такого притягательного изумруда, косых взглядов и зловещего шёпота за спиной… Однако, судя по рассказу Ядвиги, с Агне ему всё равно пришлось бы столкнуться неминуемо – не теперь, так после. Ах матушка, матушка, что ты наделала тогда, семь лет назад!

…Чей-то пронзительный вопль вонзился в мозг будто раскалённой иглой… Совсем недалеко некое крошечное существо, затравленно озираясь, каждый миг ожидало нападения и готовилось дорого продать свою жизнь. Андрюс зажмурился и попытался проверить свои ощущения – на самом деле голос, что безнадёжно звал на помощь, был тихим, едва слышным – но для него прозвучал оглушительно. Не разбирая дороги, Андрюс кинулся вперёд – к берегу реки, откуда доносился хохот, возбуждённый гомон детских голосов и лай собак.

Там, ощетинившись всей своей шелковистой шёрсткой, прижимался к дубу чёрный котёнок, а вокруг него толпились дети с камнями и палками, да ещё двое из них держали на привязи псов, которые оглушительно лаяли. А котёнок не собирался сдаваться на милость толпы: он грозно выгибал спину, шипел, крошечные, но острые коготки были наготове… Он казался не просто чёрным, а прямо-таки смоляным; глаза же сверкали бешено и зло – не хуже ведьмовского изумруда.

– Так его, нечистого! Ведьмин, небось, питомец! Собаками травить, а не смогут порвать – в реке утопим! – надрывались двое мальчишек.

Остальные им вторили. Андрюс бежал быстро, как мог: улица здесь шла под гору, и ему было хорошо видно, что происходит… Тем временем погода заметно портилась: вот уже вокруг солнца сгрудились тёмные-фиолетовые тучи, золотые лучи едва протискивались сквозь их тяжёлую массу. Стало холоднее, вот-вот засверкают молнии и хлынет дождь… Андрюс начал задыхаться, ноги уже отказывали от усталости, когда его заметили.

– Ага-а, вот и он! – злорадно завопил кто-то из ребят. – Вот ещё ведьмино отродье! Что, никак за братца родного пришёл вступиться?! Так мы его сейчас…

Вокруг зашумели, захихикали, загоготали – Андрюса почти оглушили эти голоса, зато котёнок, слава Богу, кажется, был забыт. Но нет – двое парней вцепились ему в плечи и развернули лицом к дубу так, чтобы Андрюсу хорошо было видно, что происходит. Вот-вот они спустят псов… Котёнок сжался в крошечный комок, затравленно оглядываясь, одна из собак угрожающе зарычала, когда Андрюс встретился с ней глазами…

На мгновение он забыл обо всём: среди ребятни, что насмехалась над ним и чёрным котёнком, он заметил Катарину, младшую из своих сестёр… Она не хохотала, не показывала пальцем, не призывала к расправе, но и не вступалась ни за Андрюса, ни за котёнка. Просто стояла и смотрела исподлобья – непримиримо и враждебно, словно чужой человек! Катарина, сестрёнка, с которой они чаще всего играли, забавлялись, а бывало, и мутузили друг друга, но всегда мирились… Андрюс пошатнулся; ему показалось, что это какой-то кошмарный сон.

Не думая ни о чём, он рванулся из рук своих мучителей, да так сильно, что один из них упал, но тут же подскочил. Он был четырьмя годами старше и гораздо сильнее – от его толчка Андрюс буквально влетел затылком и спиной в ствол дуба; перед глазами на миг всё поплыло, он лишь постарался не упасть. Противник этим не удовольствовался и собрался наградить Андрюса увесистым пинком…

Вот только сделать это ему не удалось: отважный котёнок подпрыгнул и запустил все свои коготки обидчику в ногу – тот заорал от боли, схватил кота за шиворот и шваркнул об дерево. Андрюс зажмурился: он даже не знал, от чего ему было бы больнее – от предательства Катарины или смерти храброго котёнка…

– Ишь ты, смотри, живучий! – произнёс кто-то. – А ну, пусти-ка пса…

И правда, крошечный чёрный комочек если и пострадал от удара об дерево, то не слишком. Андрюс отнял руки от лица, не смея дышать от радости; он подхватил котёнка с земли и прижал к себе, почему-то вовсе не боясь оказаться исцарапанным.

– Оставьте его. Он вам ничего плохого не сделал.

– Ага-а, не сделал? – выкрикнул мальчишка с исцарапанной физиономией, державший на верёвке крупного пса. – Мало глаза мне не выдрал, ведьмино отродье! Вот мы его…

– Мать сказала, в речке топить проклятущего! Чёрный, страшный, не иначе как из преисподней, – поддержала его сестра – белобрысая, растрёпанная девочка лет десяти.

– Не смейте, – спокойно сказал Андрюс. – Не дам.

– Брось его, – посоветовал кто-то. – Брось и убирайся к чёрту отсюда, пока и на тебя собак не натравили.

Всей ладонью Андрюс ощущал бешеный стук крошечного сердечка, однако котёнок не цеплялся испуганно за своего защитника – наоборот, шипел на обидчиков и сверкал зелёными глазками. Андрюс держал другую руку в кармане: там был перстень, который он боялся потерять. И вдруг он ясно почувствовал, как что-то горячее обожгло кожу; он едва не зашипел от боли и на секунду перестал наблюдать за своими обидчиками.

Вокруг шумели: «Да спускай псов, и всё тут! Что с ними возиться!» Кто-то благоразумный слабо возражал: «Да ведь Андрюса же порвут… Нам-то что за него будет?»

И ни слова не услышал он в свою защиту от сестры Катарины. Ледяной порыв ветра с размаху хлестнул его, и Андрюс весь передёрнулся; не рассуждая и не думая больше, он выхватил кольцо из кармана, надел на палец. Изумруд вспыхивал и гас с бешеной скоростью. Кто-то завопил: «Это… Это ж у него камень тот, ведьмовской! Ой, сейчас нас всех порешит!» Высокий паренёк, державший пса на привязи, повернулся к своим и что-то крикнул предостерегающе… Вдалеке сверкнула молния; хозяин пса вздрогнул и нечаянно разжал кулак – собака рванулась вперёд с угрожающим рыком…

И с этого мгновения Андрюсу казалось, что окружающий мир существует в каком-то плотном тумане: он заметил перед собой горящие яростью глаза пса, чувствовал ужас котёнка, слышал шум, крики, грохот грома – но всё, что сейчас было настоящим, сосредоточилось на безымянном пальце его левой руки. Он вскинул руку, повинуясь некоему желанию: изумруд точно выстрелил вверх двумя ярко-зелёными всполохами – пёс, только что едва не вцепившийся ему в горло, отскочил, точно напоровшись на кинжал, и покатился по траве. Андрюсу показалось, что земля под ним дрогнула и дерево вырвалось корнями из почвы.

И в этот же миг, почти одновременно, воздух блеснул ослепительно-белый вспышкой – это была уже настоящая молния – раздался ужасный грохот, треск, крики ужаса, надрывный собачий вой… Андрюс упал на землю, прикрыл рукой голову, прижал притихшего котёнка к себе…

* * *

Когда же стало тихо, первым делом он поискал глазами сестру Катарину и не увидел её… Зато ему бросилось в глаза обугленное, изуродованное дерево, ещё несколько мгновений назад бывшее могучим зелёным дубом.

Оказалось, что когда в дерево попала молния, почти все его обидчики также повалились на землю и лежали, скорчившись от испуга, трясясь и сжимая руки. Теперь они с трудом поднимались, кое-кто хныкал, другие ошарашенно таращились на расколотое дерево. Хозяин пса кинулся к своему питомцу: тот лежал, вытянувшись, уставившись остекленевшими глазами на реку…

– Катарина! Катарина, где ты? – позвал Андрюс дрожащим голосом.

Кто-то из девчонок тихо вскрикнул, и он инстинктивно повернул голову: несколько ребятишек склонились над чем-то, наполовину погребённым под упавшей огромной веткой. Андрюс глянул мельком, успев лишь заметить стоптанные башмаки, съехавший, заляпанный грязью серый чулок, открывавший тонкую белую лодыжку, подол синей юбки…

И только несколько мгновений спустя он всё понял.

* * *

Назад, в городок он нёс сестру на руках. Андрюс сам не понимал, откуда у него взялось столько сил. Стоило ему приблизиться, ребята молча расступились; несколько самых дюжих, кивнув друг другу и поднатужившись, оттащили ветви в сторону. И тогда Андрюс посадил котёнка на плечо – тот сидел смирно, будто всё понимал – и поднял Катарину на руки. Хотя сестра была двумя годами старше, тяжести он не чувствовал и вообще будто наблюдал происходящее со стороны. Они шли к городку; девчонки всхлипывали и размазывали кулачками грязные потёки слёз на щеках, мальчики молчали, опустив головы. А он разговаривал с котёнком; он решил назвать его Тилус – безмолвный. «Ты должен всегда быть тихим и незаметным, – мысленно внушал ему Андрюс. – Иначе тебя всякий захочет обидеть. Не поддавайся гневу, будь спокоен. Я знаю, ты смел, но надо быть и осторожным, особенно в те мгновения, когда меня не будет рядом». Котёнок в ответ тихо мурчал ему в самое ухо.

Перстень Андрюс так и не снял; чудесный камень давно успокоился и перестал метать изумрудные молнии. Андрюс только собирался с силами перед тем, как подумать, заново пережить это всё, и осознать, что с ним происходило. Хотя хозяин собаки не сказал ему ни слова, Андрюсу было его жаль: он запомнил, как мальчик потерянно опустился на колени перед своим погибшим питомцем…

А потом они увидели Катарину… И вот с этого момента Андрюс переставал думать о чём-либо, и вновь начинал разговаривать с котёнком Тилусом: так им обоим было легче. Они подходили к городку; гроза ушла далеко вперёд, вечернее солнце золотило верхушки деревьев, а присмиревший ветер тихо шептал что-то на своём языке; Андрюс ощущал, как тёплое дуновение ласково шевелит его волосы.

* * *

Навстречу им выскочила Ядвига; на лице старшей сестры читался подлинный ужас – увидев Андрюса, она на мгновение остановилась и с облегчением всплеснула руками.

А он стоял и ждал, пока она всё поймёт. Остальные дети ждали вместе с ним, ждал и чёрный котёнок, и даже – Андрюс чувствовал это – волшебный изумруд. Ядвига бросила взгляд на белое до синевы лицо Катарины, её полуоткрытые, остановившиеся глаза… Ноги старшей сестры подкосились, она покачнулась и осела в мягкую, смоченную дождём дорожную грязь.

Андрюс стойко выдержал это, он выдержал бы и больше – только бы появился тут кто-нибудь, кто-то взрослее его и мудрее, кто смог бы объяснить ему всё, что происходит. Но надеяться не следовало: ведь, если быть честным перед самим собой, никого, кроме Ядвиги и котёнка Тули, у него не осталось. А ведь сестра, конечно, думает, что это всё он…

– Как? – хриплый дребезжащий голос Ядвиги вонзился в его размышления.

Андрюс молчал. Молчали и все остальные; лишь самые младшие девочки начали всхлипывать громче.

– Молнией… убило, – прервал гнетущую тишину хозяин пса. Он откашлялся и продолжал: – На берегу мы были все. Гроза началась, дуб старый, что у самой воды… Раскололся.

Андрюс молчал, лишь удивлялся отвлечённо: откуда это вдруг у ребят такая чуткость, благородство? Он ни о чём их не просил, не сказал с ними ни слова с тех пор, как это случилось. «Должно быть, мне никогда не понять окружающих людей. Я просто не умею этого», – подумалось ему. Он по-прежнему держал Катарину на руках, чувствовал, как её прохладный лоб прижимается к его щеке. Катарина… Смешливая, добрая девчонка с такими же, как у него, небесно-голубыми глазами.

* * *

– Я тебе рассказал всю правду, Ядвига: не знаю, как это получилось. Котёнок, дети, собака, молнии… Я ничего больше не понимаю.

– Но ты сказал, что управлял камнем? – голос сестры был напряженным, но не обвиняющим. Она хотела помочь.

– Да, управлял. Молнии… Хотя, нет, я… Я просто не знаю! Тот мальчик, он тебя не обманывал; зачем ему меня защищать – ведь это я убил его пса! Убил, когда приказал перстню защищать нас! Я не знаю, как именно я это сделал, но…

– А Катарина? – безжалостно спросила Ядвига. – Она заступалась за тебя, и потом её убило?

Ему хотелось бы сказать неправду, но с Ядвигой это было невозможно.

– Нет, – тихо ответил он. – Катарина не заступалась. Когда они хотели убить котёнка, когда смеялись надо мной и угрожали – она молчала, стояла, как чужая. Может… Может быть, просто в тёткины россказни поверила?

Ядвига не ответила; она сидела, закрыв лицо руками, и лишь раскачивалась из стороны в сторону. Лишь с ней одной Андрюс осмеливался говорить, как есть – для родителей, соседей, родственников история с молнией оказалась убедительной. Катарину отпели и похоронили как полагается; вот только зловещий шепоток, что преследовал семью органиста Йонаса со дня исчезновения Агне-ведьмы, не утихал и после похорон Катарины.

Ядвига теперь не запрещала Андрюсу выходить и лишь молила его прятать котёнка подальше от родителей и тётки и не брать с собою на улицу. «Ты что же, боишься за него?» – спросил её как-то Андрюс, пытаясь улыбнуться. «Не за него, – ответила сестра. – За тебя. И вот за них». Она кивнула на отца и мать: те с одинаковым, застывшим выражением лиц собирались в церковь.

– Мы пойдём с ними, – решительно сказал Андрюс. – Не бойся никого. Мне ничего не сделают – а изумруд Агне я больше никогда не стану носить с собой. И постепенно всё это забудется. Всё будет хорошо, вот увидишь.

Он говорил это, стараясь приободрить сестру, но прекрасно знал, что Ядвига ему не поверит. И сам он, разумеется, в это не верил.

Глава 3. Диво лесное

Среди высоких шумящих сосен было светло, привольно, по-летнему радостно – но Андрюс отчего-то стремился дальше, вглубь леса, в низину. В мёртвую тишину, которую нарушало только робкое пение ручейка и комариный писк. Птицы – и те смолкали в этой чаще, а вот ароматы леса, напротив, становились яркими, тяжелыми до головокружения.

Даже солнечным днём здесь было сумрачно; крошечное лесное озерцо с маслянисто-чёрной водой казалось очень глубоким, так что даже смотреть страшно. Мальчик садился на берегу, опускал Тилуса на мягкий мох, чтобы тот побегал и порезвился вволю. Андрюс и любил это место, и побаивался его. Любил – потому что сюда его беспрестанно тянуло, тут ему становилось до странности спокойно. А опасался он оттого, что стоило только прийти сюда вместе с Тилусом и изумрудом – последний начинал тревожно подмигивать, и ещё его густо-зелёная глубина становилась всё светлей, прозрачнее, потом розовела… И, наконец, превращалась в кроваво-алую! На самом деле так произошло всего только один раз, но у Андрюса тогда душа ушла в пятки; Тилус тоже перепугался. Андрюс принялся оглядываться: не иначе, даже здесь, в глуши они были не одни!

Но кругом стояла звенящая тишина, и никого они, разумеется, не увидели. Ни звука шагов, ни треска сучьев, ни даже шелеста травы… Только Тилус подпрыгнул и устремился в погоню за блестящей, упругой лентой, что проворно ринулась от него в заросли. Уж? В этих местах их водилось очень много – Андрюс лениво позвал котёнка, не переставая думать о странном поведении изумруда.

Впрочем, охота Тилуса завершилась неудачей, и он скоро вернулся к хозяину. Азарт был главной чертой характера Тилуса, ему любая ползающая тварь представлялась возможной мишенью, а тут – такое оскорбление! Котёнок уселся на кочку рядом с хозяином и навострил уши: «В другой раз точно не уйдёт!» – вот что читалось на его хмурой от досады мордочке. Андрюс засмеялся и почесал друга за ушком.

Если бы можно было остаться здесь, в лесной чаще, насовсем! Тут спокойно, никто не посматривает на него с ужасом и подозрением; можно не думать о том, что по его вине, пусть невольной, погибла родная сестра. Можно забыть про толки и сплетни в городке; про обречённое молчание отца, которого вот-вот прогонят со службы; про мать, на лице которой, казалось, навсегда поселилось выражение тупого, животного страха.

И про отчаянные взгляды Ядвиги, обращённые к нему, Андрюсу – только он один догадывался, каково ей теперь. Старшая сестра оказалась самой сильной в их семействе, она одна-единственная вела себя как ни в чём ни бывало, ходила по улицам с гордо поднятой головой, здоровалась с соседями, наведывалась в лавки, в кузницу, и даже в церковь заходила спокойно. Мать же и вторая сестра Иева, если и появлялись на людях, смотрели робко и испуганно, точно побитые собаки. Иева вообще, в отличие от решительной, энергичной Ядвиги и озорной Катарины, обладала тихим, скромным нравом, больше молчала, родителей и старшую сестру слушалась беспрекословно. Теперь же она была запугана до крайности, чувствовала себя вечно виноватой перед соседями и прочими жителями городка. Всё из-за него…

А Ядвига не желала мириться с происходящим и настоятельно предлагала родителям уехать из городка. Из оставшейся родни у них были дед и два брата матери, жившие в далёком городе Смоленске. Мать рассказывала, что город этот большой, дома всё каменные, люди живут богато. А главное, казалось Ядвиге, стоит им только уехать из крошечного городка, всё изменится к лучшему: отец у них прекрасный органист, наверняка найдёт службу в местных храмах. Сама же она будет, как прежде, работать на семью изо всех сил: наймётся шить, вязать, стирать, штопать. А вот Андрюса и в учение можно будет отдать, чтоб грамоту знал. Ядвиге всё мечталось, как брат пойдёт по торговому делу, будет хорошо работать, жить в довольстве, а то и большим человеком станет…

Да будь его, Андрюса, воля – он бы помог семейству собрать немудрёный скарб, тронуться в путь, а сам с лёгкой душой взял бы Тулиса и отправился в самую лесную глушь. На миг он представил, что свободен: никто из людей никогда больше не найдёт его, не покажет пальцем, не назовёт «проклятым» и «ведьминым отродьем»! Вот хорошо-то будет!

Но он понимал, насколько тщетны его мечты: мать и отец добровольно его не оставят; Ядвига же и вовсе без него зачахнет: у неё только и разговору, что о нём, о его будущем, его учении…

* * *

Сегодня в чаще было особенно тихо; чёрная озёрная вода была совсем неподвижна, даже рябь не пробегала. Андрюс уселся было на свой любимый пенёк, но посмотрел вокруг – и тут же вскочил. Кто это обобрал все ягоды черники и брусники вокруг? А эта ветка бузины – он точно помнил – была длиннее; значит, некто, побывавший здесь, обломал её?

Никаких следов человеческих, однако же, не было. Андрюс поёжился и глянул на изумруд; тот слегка помаргивал, но довольно мирно, и алым становится не спешил.

– Чуешь кого-нибудь? – спросил Андрюс у Тилуса.

Котёнок, изрядно подросший за последнее время на свежем молоке да рыбке, которой Андрюс щедро откармливал его, настороженно поводил ушками и оглядывался. Вдруг он подскочил на месте и с довольным фырканьем бросился в камыш. Андрюс, не снимая перстня, последовал за ним – но никого не увидел, кроме блестящей тёмной змеи с двумя жёлтыми пятнышками у головы, что стремительно скрылась под корягой.

Тилус напрасно шнырял туда-сюда в зарослях: рептилия больше не появлялась.

– Да это ведь всего лишь уж! – одёрнул котёнка Андрюс. – Оставь ты его! Чай, не он тут побывал, на нашем месте… Ох, хоть бы не из наших городских кто, а то и здесь ведь покою не будет!

И правда: стоило ему лишь представить, что их укромное мирное озерцо известно кому-то из соседей, Андрюс едва не заплакал с досады. Теперь прознали дорожку, так будут сюда по ягоды-грибы захаживать; прощай, спокойная жизнь! «Только вот как узнали – неужто, следили за мной? Сюда ведь и тропинок-то нет!» – подумалось ему.

Андрюс взял котёнка за шкирку и выбрался из камышей на берег. Ему хотелось вернуться к своим упражнениям с изумрудом, заниматься которыми он мог только здесь. Камень мог отзываться на его желание защитить себя – а такое желание возникало в случае сильного испуга или гнева. Андрюс уже понимал, сколько бед он может натворить, если не научится сдерживать себя. Вот, например, стоило ему вспомнить, как травили собаками Тилуса, или представить себе Агне, отнимающую жизнь у сестры Ядвиги – ярость и страх начинали теснить грудь, становилось трудно дышать… В ответ изумруд принимался пылать ярко-зелёными искрами, а то и выбрасывать сполохи.

В первый раз Андрюс так едва не спалил пару стоящих рядом деревьев, а верный Тилус испуганно юркнул в камыши и сидел там, пока хозяин не пришёл за ним. Он уже не сомневался, что научиться владеть камнем означает – научиться владеть собою в любых ситуациях. Андрюс мог бы нечаянно «приказать» изумруду действовать, точно так же, как мы непроизвольно вскидываем руку, чтобы защититься от удара. И с этим стоило поработать.

Ещё одно чудесное свойство камня мальчик обнаружил случайно: камень способен предупреждать о неожиданной опасности. Когда они с Тилусом впервые забрели в это место, то пришли в такой восторг от его тихой, мрачной красоты и уединённости, что Андрюс даже запамятовал, что в глухом лесу встречаются хищники, а Тилус, будучи несмышлёнышем, о таком и вовсе не подумал.

* * *

Андрюс забавлялся с изумрудом, когда тот внезапно часто-часто замигал тёмно-зелёным, почти малахитовым цветом. Андрюс вскочил, прижимая котёнка к себе, а тот и не думал вырываться: Тилус уже прекрасно изучил хозяина и знал, когда ему лучше не перечить. Мальчик поспешно надел кольцо на палец и стал внимательно осматриваться – и вовремя! В кустарнике мелькнула хищная, поджарая тень с горящими от голода глазами: Андюс успел вскинуть руку с кольцом. Зелёные зигзаги, похожие на настоящие молнии, угодили зверю прямо в глаза – тот с воем покатился по земле… Андрюс, не раздумывая, скакнул за дерево, посадил котёнка на ветку и ухватился за неё сам; вдвоём они ловко вскарабкались по еловому стволу на достаточно безопасное от земли расстояние.

Однако хищник больше не шевелился, так что мальчику стало неловко за своё поспешное отступление, а котёнок – тот давно уже возмущённым шипеньем дал хозяину понять, что довольно праздновать труса, пора бы и спускаться.

– Ну, что я тебе говорил – осторожность никому не повредит, – оправдывался Андрюс перед Тилусом, пока они покидали своё убежище. – А если бы я его просто ослепил, а не убил, к примеру?

Они приблизились к поверженному зверю – это оказался довольно крупный волк – вернее, как приметил Андрюс, – волчица. Похоже, она была щенная – он понял это по крупным, набухшим сосцам на поджаром животе.

Андрюс потёр лоб. Сердце его сжалось при мысли о голодных, беспомощных волчатах, которые сегодня не дождутся своей матери… Ах, нехорошо! Вот если бы он лучше владел камнем, и смог бы просто отпугнуть хищницу!

Тилус внимательно обнюхивал волчицу, даже потрогал её своей лапкой – но та лежала, вытянувшись и полузакрыв остекленевшие глаза – совсем как тот пёс, убитый Андрюсом у реки…

– Не трудись – мертва! Бедные волчата! – Андрюс смахнул набежавшие слёзы. – Ах, что я за чудище такое: и людям, и зверям только зло несу!

Момент раскаяния стал вдруг столь острым, что, закусив губы, он поглядел не неподвижные чёрные воды озера. Как тут, верно, глубоко… Глубоко и спокойно.

Тилус громко и тревожно заурчал, вспрыгнул на колени, задрал хвост трубой и стал тереться о стиснутые руки хозяина; однако – тщетно! Андрюс застыл в приступе неподвижного отчаяния, только сверлил озеро пристальным взглядом.

И тут над озером поплыл чистый, нежный звук: кто-то наигрывал на свирели простую, напевную, слегка жалобную мелодию. Мальчик и кот подскочили от неожиданности; Андрюс сперва прислушивался восхищённо; так хороша была песня, так тиха и певуча, что у него сделалось легче на душе, даже кровь, казалось, быстрее заструилась по жилам. Но потом он сообразил и поморщился – значит, теперь так или иначе придётся отсюда уходить: его убежище раскрыто!

Но он не встал и продолжал прислушиваться. Мелодия звучала всё громче, полнозвучнее; казалось, даже птицы и лягушки начали подпевать. Тилус настороженно шевелил ушами, однако незнакомая музыка ему тоже нравилась. Звук всё приближался, усиливался, пока наконец – Андрюс не поверил своим глазам – прямо из камышей на берег не вышла девчонка, чуть старше погибшей сестры Катарины. На вид ей было лет тринадцать-четырнадцать. Высокая, стройная, с распущенными светло-рыжими волосами, в длинной холщовой вышитой рубахе, она показалась ему не человеком, а какой-то лесной богиней или же дочерью богини… Шею и запястья девушки украшали янтарные чётки, в ушах она носила серьги с янтарём, а глаза у неё тоже были медово-янтарного цвета.

Андрюс сидел, глупо уставившись на незнакомку, которая продолжала наигрывать на свирели и посматривать на него смеющимися глазами. Наконец, она перестала играть; только тогда он вскочил и торопливо, смущённо поклонился. Девочка внимательно оглядела Андрюса с головы до ног – а вот Тилус, точно сразу почувствовав к ней доверие, подошёл и потёрся об её босые ноги. Она нагнулась и приласкала кота, который звонко замурлыкал в ответ.

Андрюс медленно приблизился к незнакомке, чувствуя какую-то неясную обиду и на неё, и на Тилуса.

– Нам пора идти домой, – сухо сказал он и подхватил котёнка на руки. – Простите, панна.

Девочка подняла глаза – в них играли отблески солнца, каким-то чудом вдруг пробившегося в лесную чащу. Вдруг выражение её лица изменилось: она заметила мёртвую волчицу под елью. Девочка подбежала к волчице, наклонилась к ней и огорчённо покачала головой.

– Это я, – сам не зная, для чего, сознался Андрюс. – Я убил. Я не хотел, панна, правда.

Губы у него задёргались. Отчего-то ему показалось, что красавица-незнакомка сейчас поднимет глаза и скажет сухо и резко: «Вон из моего леса». И ему никогда не позволят сюда вернуться.

Однако она произнесла совсем другое:

– Знаю, что не хотел. Не казнись, отрок – научишься. Ты не виноват.

Андрюс молча смотрел себе под ноги, затем перевёл взгляд на девочку: в руке у неё была свирель, вырезанная из ветви бузины. Вот, значит, кто приходил к его любимому озеру!

– А… её волчата, что с ними будет? – задал он вопрос, не дававший ему покоя.

– Я заберу их к себе, – без колебаний ответила незнакомка. – Это моя вина: надо было торопиться, а я запоздала. Тебе который год?

– М-мне? – он так удивился, что не сразу сообразил, что ответить на такой простой вопрос. – Вот, сестра Ядвига недавно говорила, восьмой уже пошёл…

– Восьмой? А смотришься, будто… Впрочем, – прервала сама себя девочка, – это всё после. А прежде запомни: с камнем должен научиться обращаться так, чтобы слушался тебя беспрекословно, да не вредил больше надобного. Ты это сможешь, не сомневайся, Андрюс.

Он кивнул, заворожённо глядя, как под её плавным жестом земля под мёртвой волчицей мягко проседала, проваливалась, осторожно и бережно принимая в свои недра тело хищницы… Вот уже и не видно волчицы – а на месте схрона потянулись к небу кустики черники, травинки, несколько цветков вереска… Незнакомка что-то шептала на непонятном языке, но Андрюсу показалось, что он где-то уже слышал похожее.

– Как ваше имя, панна? – робко спросил он, и только тут сообразил, что несколько мгновений назад она сама назвала его по имени, а ведь он не успел представиться.

– Гинтаре, – ответила девочка, не прерывая своего занятия.

«Как красиво!» – подумалось ему. Гинтаре – янтарь… И правда, «янтарь» для неё было самым подходящим именем.

– Откуда вы меня знаете, госпожа Гинтаре? – продолжал допытываться Андрюс.

Она рассмеялась в ответ.

– А здесь тебя сложно не приметить. Правильно, что пришёл – среди людей, знать, и довериться некому. А ведь ты на многое способен окажешься, если лениться не будешь.

Хотя Андрюсу и были приятны её слова, ему стало обидно за сестру Ядвигу. Гинтаре говорит, что довериться некому, но Ядвиге-то он полностью доверял!

– Что сестра у тебя такая – это хорошо, – выслушав его, сказала Гинтаре. – Только защитить-то она тебя не сможет, буде понадобится.

– Так я сам её от всего буду защищать! – горячо воскликнул Андрюс. – Её, Иеву, матушку с батюшкой! Катарину я уже потерял – а всё ведьма та, проклятая, виновата, всё из-за неё! А больше никого из семьи не отдам.

– Ведьма, говоришь? – Гинтаре грустно усмехнулась.

– Ну, а кто же? С тех пор, как она у нас побывала, всё вкривь пошло! Тётка моя как с ума сошла, соседи косятся, отца, того гляди, прогонят с места, а про меня и вообще…

Андрюс умолк. Дрожь вдруг пробежала по его телу: он заметил, что уже смеркалось, а ведь он ушёл из дому ещё утром; почему-то ему стало страшно.

– Простите, панна Гинтаре, – волнуясь, заговорил он. – Мне сейчас домой скорее надо; только вот как вас другой раз найти? Я хотел бы узнать…

Она быстро приложила палец к губам, будто к чему-то прислушалась – и схватила его за руку. Андрюс поразился, до чего девушка оказалась сильна: она удерживала его на месте без малейшего напряжения, точно годовалого младенца.

– Нельзя тебе нынче домой, – спокойно сказала Гинтаре. – Не теперь. Подожди здесь.

Почувствовав, что не может вырваться, Андрюс машинально взглянул на изумруд и обмер: камень, про который он, встретившись с Гинтаре, совершенно позабыл, потерял природный цвет и стал похож скорее на бледный, прозрачно-алый рубин… Но это значит, что Гинтаре?..

Да нет же, зло не может быть таким светлым и красивым! Вот Агне-ведьма уж до чего безобразна была, приснится – испугаешься! Андрюс дотронулся до камня – тот был горячим.

– Отпустите меня! – в панике выкрикнул он. – Тилус, иди ко мне сейчас же!

Андрюс вскинул левую руку: вот-вот с камня сорвутся всполохи пламени! Однако Гинтаре и не думала защищаться или нападать; напротив, она отошла на шаг и спокойно уселась прямо на землю.

– А всё-таки домой идти сейчас не стоит, – ровным голосом проговорил она. – Только хуже сделаешь!

– Кому хуже? – онемевшими губами еле выговорил Андрюс. – Кому?!

– Своим! Матери, Ядвиге… Они ведь, чуть что, защищать тебя кинутся.

И верно: Ядвига так точно за ним в и в горящий дом побежала бы… Дрожь пробирала его тело, он поискал глазами Тилуса; друг был, как всегда, рядом. Котёнок вспрыгнул к Андрюсу на плечо, успокаивающе замурлыкал.

Андрюс вдруг почувствовал, как ужасная усталость сковала всё тело. Гинтаре пристально наблюдала за ним, словно невзначай, подошла ближе и коснулась рукой его лба… Затем она зачерпнула воды из озера и поднесла ему – Андрюс покорно выпил из её руки. Голова слегка закружилась, он лёг на прохладную траву и стал смотреть в тёмное небо, куда медленно, словно уставший бык на холм, взбиралась тяжёлая оранжевая луна.

– Почему… Почему он красный, когда вы рядом? – еле шевеля языком, спросил Андрюс.

Он не уточнил, что именно имел в виду, однако Гинтаре поняла.

– Я ведь другая; но другое не всегда означает зло.

Он хотел ещё что-то спросить, но девушка снова достала свою свирель и заиграла; полилась нежная, чуть печальная мелодия. Тилус громко мурчал, подпевая; «Как же складно у них выходит! – удивился про себя Андрюс. – Точно нарочно учились вместе играть».

Луна тихо подмигивала ему янтарными глазами.

* * *

Андрюс поднял голову; в утренних сумерках он разглядел чёрную воду озера и густую поросль черники там, где Гинтаре похоронила вчера убитую им волчицу. Гинтаре… Да где же она сама?

Он вскочил и огляделся.

– Госпожа Гинтаре!

Никто не отозвался – только рядом, почти под ногами, стрелой ринулась прочь блестящая чёрная змея с двумя жёлтыми пятнышками на шее.

* * *

Когда Андрюс добрался до дома, уже светало – и поэтому он не смог обмануть себя и притворится, что всё это ему померещилось… Над покрытыми сажей останками дома клубился тёмный, едкий дым, безобразно торчала уцелевшая труба, да кое-где сохранились балки. Приглушённо выли мать с Иевой, отец неподвижно стоял посреди двора; на его помертвевшем, разом состарившемся лице не было никаких чувств.

Андрюс услышал пронзительный крик: навстречу ему выбежала Ядвига; волосы её обгорели, лицо было перемазано сажей. Она рухнула перед ним на колени, обхватила руками и зарыдала. «Слава тебе, Иисусе! Господь сохранил!»

Андрюс дрожащей рукой приглаживал её волосы. Он мог лишь молчать и вспоминать вчерашнюю встречу; рассказывать Ядвиге, кто на самом деле его сохранил, не было никакой возможности.

Глава 4. Всё равно не убежишь!

Накануне Ядвига только к вечеру вернулась домой от хозяйки, бурмистровой жены. Андрюса не было; Иева сказала, что брат ушёл ещё утром и с тех пор не показывался. Ядвиге сделалось сильно не по себе – Андрюс клятвенно обещал никогда больше не ходить по улицам с изумрудом на пальце и не брать с собою котёнка. Но вот где именно он теперь бывает, брат поделился только с ней, что было вполне понятно: мать и отец словно бы отгородились от младшего сына невидимой стеной… Ядвига ничуть не сомневалась, что матушка по-прежнему любит Андрюса больше всего на свете – но после гибели Катарины испытывает вину перед всей семьёй: вину за Андрюса, его рождение, его странные, опасные способности. Отец же, как человек, близкий к церкви, и вовсе места себе не находил: он не мог отречься от единственного сына и не мог беспрекословно принять его.

Обстановка в семье сделалась полностью невыносимой; Андрюс остро чувствовал это, и пребывание в лесу, в одиночестве лучше всего успокаивало его смятение. Ядвига понимала и соглашалась, что там, в чаще, он скорее будет цел и невредим, нежели на улицах городка или даже дома.

Сейчас он тоже был где-то там, в лесу. Смеркалось, и над городком зажигались редкие огоньки, уже вернулись родители домой; после молитвы все уселись за стол и принялись за похлёбку. А брат всё не шёл и не шёл…

Иева торопливым шёпотом пересказала Ядвиге, что услышала днём, когда заходила в мясную лавку. Всегда передвигаясь очень тихо, Иева стала невольной свидетельницей разговора, напрямую связанного с последующими событиями в их семье.

В лавке находились три женщины: жена мясника и две её закадычные подруги, забежавшие перемолвиться словечком. Одной из них была тётка Андрюса, Иевы и Ядвиги.

– …Я теперь мимо развалин, где дом-то ведьмовской стоял, сама и хаживать не желаю. Только вот сегодня утром ехали мы это с мужем и дочерью, за товаром поспешали – и смотрю, среди брёвен обгоревших, никак, блестит что-то! Вот, думаю, Агне-ведьма изумруд-то тот, что носила, ублюдку своему подарила, Йонаса-органиста сынку! А ну, как у неё ещё камешки были, стоят-то они дорого – а когда дом ведьмин жгли, искать никто не осмелился! Вот я и вылезла из телеги поглядеть. Стала в золе рыться, а там, матушки вы мои… – жена мясника выразительно закатила глаза.

– Ну, ну, нашла что? – поторопили приятельницы, что внимали рассказу, затаив дыхание.

Тем временем из задних комнат появился сам мясник и прислушался; на лице его явственно выразилось неудовольствие.

– Нашла! Там их, милые мои, изумрудов-то этих, мно-о-ого! Такого, какой Агне себе на перстень справила, не видать, те помельче – однако, вот не сойти мне с места, если их не пропасть там! Вот я и…

– Что врёшь! – угрюмо прервал мясник словоохотливую супругу. – Какая там пропасть! Ну, может десятка два штук и будет, а ты – пропасть!

– Ну, так, так… Я ж не сочла их, не успела! Присела на корточки подобрать, а тут – матушки мои – как зашипит кто-то громко, что аспид! Из-под руки моей змеюка проклятая так и подпрыгнула, в палец зубьями вцепилась; ну я и закричала! Только хотела было её, тварь проклятую, ногой раздавить, а она – вжух – и исчезла, точно и не было! Поехали к лекарю, дал он мне снадобья, чтобы яд от той гадюки кровь не отравил…

– Вот мелет, сорока болтливая! – слегка смущённо и с досадой проговорил мясник. – Какая там гадюка! Не гадюка то была, а уж! Он не ядовитый. Лекарь, то есть, перевязал да микстуру какую-то выпить заставил – мол, так, на всякий случай.

Правая кисть мясниковой жены была замотана чистой белой тряпицей.

– Да и бес с нею, змеёй! – отмахнулась одна из покупательниц и поспешила вернуться к интересной для всех теме. – А камни-то, камни забрали с собой, или испугались? Это и правда были изумруды?

– Камни-то… Камни, кхе-кхе, – мясник посмотрел на супругу достаточно выразительно и, как заметила Иева, слегка пнул ногой её под столом. – Ну, подобрали парочку, крохотных. Они и камешки-то так – смех один. Вот разве дочке на свадьбу, в серёжки подошли бы.

– Вот-вот, – встряла супруга. – Большие, небось, он – Йонаса-органиста сынок, давно себе присвоил. Он, как думаете, зачем в чащу лесную что ни день таскается? Что там прячет? Небось, и змеи-гадюки его, ведьмино отродье, не трогают? Он им сродни!

Женщины хором ахнули – жадностью загорелись их глаза. Иева стояла, вцепившись в ручку двери, и уже хотела уйти, когда услышала голос родной тёти.

– Да не сын он Йонасу, брату моему, вот как пить дать, не сын! Я ж тогда ещё говорила… Агне-ведьма, как к нам заявилась тогда, она с ним на своём языке болтала – чёрт знает что, не разберёшь! А потом перстень ему подарила, да сказала: мол, как этот камень тебя признал, так и другие признают! Иди, мол, отрок, забирай всё богатство – а коли кто помешает тебе, мы с тобою мор и наведём на них! А семья-де эта тебе не родня, изведёшь их всех, чтоб не мешали, да на богатство наше не зарились! Вон, Катарину-то, младшенькую, он во гроб уже вогнал колдовством своим…

– Да ты что-о! – округлив глаза, прервал её третья кумушка. – Да ведь невестка твоя, Йонаса жена, она кого ж тогда родила?

Тётка с важностью подняла палец.

– А девчонку четвёртую и родила! Только, как родила она, да дитё в колыбель положили, там уж ночь глубокая, чёрная была, я-то помню! Все спать завалились, одна я только не спала, слышу – будто крадётся кто-то. Я в окно гляжу, а там Агне-ведьма с дитём на руках – знать, подменыша своего подложить хочет…

– Брехня! – зевнул хозяин, уставший слушать бабий вздор. – Повитуха-то у Йонаса жены мальчишку приняла. Да и на что Агне стала бы своё дитя людям отдавать? Зачем сразу наследником своим не сделала?

Тётка на мгновение смутилась, затем обиженно поджала губы.

– Ну, хотите верьте, хотите нет – а вот увидите, как я права окажусь. Только изумруды эти – прокляты, самой ведьмой отродью своему оставлены, лучше бы вам их не трогать!

– Не трогать? Тебе, что ль, оставить? – насмешливо перебила её жена мясника. – Нет, коли никому больше смелости не хватило в ведьминой золе рыться, то изумруды эти наши теперь…

– А ну, молчи, пустомеля! – Мясник в сердцах топнул ногой. – Будет уже болтать-то что не надо!

Не в силах больше слушать, Иева выскользнула за дверь, позабыв про наказ матери купить говядины, и побежала домой.

* * *

– Ты родителям ни слова об этом! – предупредила сестру Ядвига. – Про тёткину брехню они и так уж прознали, а до тех изумрудов ихних нам дела нет. И без того худо.

– Сестрица, – робко попросила Иева, – Андрюс когда придёт, прикажи ему перстень ведьмовской выкинуть. Пусть возьмёт, да вот так и кинет – чтоб другие увидели да подобрали! А там всё это и забудется, тётка врать перестанет.

– Хорошо бы, коли так, – задумчиво согласилась Ядвига. – А только братец наш никогда от камня добром не откажется. Говорит, связаны они теперь – и ведь правда, он им повелевать может.

Иева горько вздохнула: по своему складу характера она не понимала, как можно противиться наказу старшей сестры, будь у тебя хоть перстень колдовской в руках, хоть иное что.

* * *

Мать с отцом старательно делали вид, что их ничего не тревожит… После ужина отец раскрыл было молитвенник – и тут в их двери громко постучали. Матушка вскинулась, потревоженной птицей метнулась к двери – однако, отец окликнул её и покачал головой. Он отстранил жену и вышел на крыльцо. Ядвига вздрогнула от ужаса: на дворе стоял мясников брат, высокий дюжий мужик, подальше – отец мясника, их кузены; всего человек пять, все хмурые, озлобленные.

Мать пошатнулась, прижала ладони к щекам; Ядвига усадила её в кресло и стала рядом с батюшкой, плечом к плечу.

– Йонас! Где сын, где Андрюс, говорить с ним хочу! Приведи его, – брат мясника держался вроде бы спокойно, однако его рука выразительно легла на огромный тесак, заткнутый за пояс.

Сзади послышался сдавленный вскрик Иевы; Ядвига поспешно притворила дверь.

– Сын мой ещё отрок; если что нужно от него, ты сначала мне скажи, – хмуро ответил Йонас, не двигаясь с места.

Мясников брат поманил его к себе, однако Ядвига схватилась за отца мёртвой хваткой. Недоставало ещё, чтобы батюшка оказался один на один с рассерженной мясниковой роднёй.

– Здесь говори, – произнёс отец. – Мы – одна семья, от дочери старшей секретов у меня нет!

– Ну, как знаешь! – угроза в голосе собеседника прозвучала весьма отчётливо.

Оказалось, что найденные в развалинах ведьмовского дома изумруды мясник ещё утром поделил пополам и завязал в два платка: один повесил на шею себе, другой – своей дочери. Жене не доверил: баба она была суетная, болтливая, заполошная. С неё станется к соседкам зайти да начать показывать-рассказывать. Вот мясник и решил, что у него да у дочери, которая характером пошла в отца, камешки целее будут. Только вот ближе к вечеру услышал он из комнаты дочери страшный, надсадный кашель. Рванув на себя дверь, мясник увидел ужасную картину: дочь, ещё утром бывшая здоровой, румяной да загорелой девкой-невестой, стала бледна, как снег, с чёрными кругами под глазами… Щёки её ввалились, губы побелели – сейчас походила она более на Агне-ведьму, чем на самое себя. Увидев отца, она замахала руками, тщась что-то сказать, однако тяжкий приступ удушья снова её одолел; из последних сил дочь мясника попыталась снять с шеи крепкий шнур, что связывал узелок с каменьями…

Дрожа от ужаса, мясник кинулся за лекарем, да не далеко убежал: на пороге он согнулся в три погибели от жестокого приступа кашля, и кровь хлынула ему на рубаху. Брат мясника привёл лекаря; однако тот развёл руками: мол, никак скоротечная чахотка отца с дочерью душит – ничего, мол, тут не поделаешь. А какая чахотка, когда вся семья у них здоровее быков пахотных!

– Помирают они, – сухо сказал брат мясника. – Задыхаются, кровь горлом идёт. А у невестки лекарь антонов огонь на руке определил – там, где змея укусила. Вот так, Йонас.

Йонас перекрестился и, немного помолчав, спросил:

– На то воля Божья; так мой-то сын здесь при чём?

– Твой при чём? – выкрикнул брат мясника. – Божья-то Божья, только твой сын ведьмовской камень носит – и ничего ему не делается! На восьмом году чуть не пятнадцатилетним смотрится! Молнии с грозою умеет вызывать! Так пусть твой Андрюс семью брата вылечит, коли хочет грехи матушки своей смыть!

Губы Йонаса гневно дрогнули, но он сдержался.

– Какой матушки, ты о чём? Жена моя каждую неделю на исповеди бывает, не тебе грехи её считать!

– Не твоей жены, а настоящей матушки его, – грубо сказал собеседник. – Будто не знаешь, не слышал от людей, что ведьмино отродье в доме растишь?

Йонас коротко размахнулся и ударил его в лицо – однако здоровенный мужик не упал, а лишь покачнулся. Ядвигас пронзительным криком: «Батюшка!» схватила отца за руки и заставила отступить.

– Ну, это я тебе попомню, Йонас, не сомневайся, – брат мясника утёр кровь из разбитой губы. – Однако недосуг мне тут с тобой свататься. Веди сюда сына сейчас, а то сами войдём…

– Его нет дома, – отчеканил отец. – Утром ушёл, а когда вернётся, нам не ведомо.

– А куда он пошёл, знает кто-нибудь? Может, дочурка твоя что расскажет? – вкрадчиво спросил один из кузенов мясника, и подойдя к Ядвиге, властно взял её за руку. – Ну что, красавица, будешь говорить?

На мгновение сердце её ушло в пятки, но не из-за себя: Ядвига увидела, что глаза отца налились кровью.

– Ничего не знаю, – поспешно заговорила она, мягко пытаясь высвободиться. – Андрюс в лес каждый день уходит, тоскует он после смерти Катарины. Вот вернётся – тогда и поговорите с ним. Только он ничего не ведает про те изумруды, и хвори никакие лечить не умеет, он ведь мальчишка совсем! Вы бы пока вернулись к больным, отца святого позвали, помолились – даст Бог, брату вашему скоро легче станет…

Ядвига старательно заговаривала зубы непрошенным гостям, молясь про себя Иисусу и Богородице, чтобы Андрюсу не пришло в голову вернуться именно сейчас.

– Брось ты, Юргис, – хмуро сказал брат мясника кузену. – Отпусти девку, не до неё теперь!

Ядвига было приободрилась, однако в следующий миг брат мясника произнёс:

– Раз не хотите Андрюса позвать, так без спросу уведём! А ну, открывай дверь, хозяин!

От пинка Юргиса дверь распахнулась; Ядвига увидела Иеву и мать – дрожащими руками они вцепились друг в друга…

– Тятенька-а! – раздался тонкий детский крик снаружи.

Во двор влетел мальчишка – брат мясника повернулся к нему с тревогой.

– Что ещё?!

– Меня мамка послала сказать тебе… Померли они! Помер дядька с дочерью! Они кровью харкали-харкали, мы как метались от одного к другому, узелки те с изумрудами хотели снять да выбросить – а никак, будто приросли, проклятые! И верёвку не разрезать было… А как оба они испустили дух, так шнурки и лопнули, будто гнилые. А у тётки вся рука от змеиного яду чёрными пятнами пошла, она криком кричала, потом, и говорит, мол: «Дайте мне, дайте камни проклятые, обратно ведьме верну, пусть подавится!» И бросилась с камнями туда бежать, где дом ведьмовской стоял… А мы тогда…

– Что-о? – заорал отец мясника; до сих пор он стоял молча и стискивал зубы, предоставив младшему сыну говорить с Йонасом и Ядвигой. – Померли сын мой с внучкою?

– Померли, да, – подтвердил мальчик. – Меня мамка и послала сказать вам…

– А ну, органист, – тонким от ярости голосом завизжал старик. – Волоки нам сейчас ведьмино отродье, мы ему суд устроим! Это ведь из-за них, проклятых, всё! Это их камни проклятущие сына моего убили!

Отец едва успел подхватить Ядвигу; в дом ворвались, и, грохоча сапогами, промчались мимо них разъярённые родственники мясника и их друзья. Тем временем снаружи уже горели факелы, слышался шум со всех сторон. Раздавались крики: «Давай его сюда!», «Из-за него, ведьмина отродья, скоро все перемрём, заживо гнить будем!», «Тащи его!», «Забей ему в глотку те изумруды проклятые!», «Ищите же его, в доме ищите – прячут, небось, дьявола!»

Мать забилась в истерике; Ядвига же только успела вытащить Иеву из дома, боясь, что младшая сестра ненароком окажется в руках потерявших человеческий облик соседей… Мать упала на колени, застучала лбом об пол: «Пощадите, люди добрые! Не губите!». Отец подхватил её под локти и поволок во двор. Там они стояли, растерянно озираясь – а в доме творился хаос: там швыряли и разбивали посуду, ломали мебель, срывали занавески, крушили всё, что попадалось под руку… Затем вспыхнул огонь – и ночная тьма осветилась тысячами искр…

Ядвига с Иевой и матерью сидели, укрывшись в кустах, неподалёку от дома священника. Йонас кинулся к святому отцу за помощью; тот, однако, не только не стал выходить, чтобы успокоить толпу, но даже побоялся впустить семью органиста в свой дом – пообещал лишь молится за его невинных дочерей.

Ядвига прижимала матушку с сестрой к себе и лихорадочно шептала:

– Ничего, это ничего, пусть! Ведь Андрюса дома нет, а они не найдут его и уйдут скоро… Как солнце взойдёт, мы Андрюса дождёмся, да и уедем отсюда навсегда, уедем, матушка, на родину к тебе. В Смоленск! Нам только Андрюса дождаться – он с рассветом придёт. И мы уедем. Уедем впятером, никто нам больше ничего плохого не сделает…

Их дом пылал точно факел, и улица на несколько часов стала светла, как днём.

* * *

Андрюс не слушал сбивчивое бормотание сестёр, что не верили своим глазам, видя его целого и невредимого. Стало быть, Гинтаре знала, что нельзя ему было вечером домой – и от смерти его уберегла. А ещё он понимал: оставаться здесь, в городке, никакой возможности им больше нет, а как быть теперь, решать надо было ему. Лишь только Андрюс подошёл к отцу и всмотрелся в его осунувшееся, с остановившимся, бессмысленным взглядом лицо – сразу стало понятно, что глава семьи теперь он, Андрюс. И с этих пор придётся ему отвечать не только за себя и Тилуса, но и за мать с сёстрами. И никто, кроме него, не сможет о них позаботиться.

Глава 5. Не убежать

Ядвига пыталась спасти хоть что-то из их немудрёных домашних ценностей, однако огонь уничтожил дом почти целиком. Всё, что у них осталось, можно было унести в одной руке: костяное распятие, молитвенник отца в кожаном переплёте, кошель, где было несколько монет, золотые серьги матушки, подаренные на свадьбу, да небольшое серебряное блюдо. Вот и всё.

Андрюс немного постоял, собираясь с силами. Мать с Иевой, убедившись, что с ним ничего плохого не произошло, вернулись к своему бессмысленному занятию: они бормотали молитвы, прерывая себя всхлипами и жалобами, и рыскали среди развалин дома в надежде отыскать ещё какую-нибудь нужную вещь.

Ядвига, бледная и напряжённая, но не испуганная, смотрела на Андрюса, как ещё днём раньше смотрела бы на отца, ожидая, пока тот выскажет свою волю.

– Что нам уезжать надо, так это точно теперь, другого уж нечего делать! – сказал Андрюс сестре. – Только… У нас же нет ничего? Лошадь, повозка нужны.

Ядвига развела руками и протянула ему спасённый кошель. На эти деньги они могли бы купить разве что немного еды с собой в дорогу.

– Ждите меня здесь! – сказал Андрюс. – Или – пойдём лучше к ксёндзу, не станет же он погорельцев на улицу гнать!

– Вчера вот прогнал. Сказал: помолюсь за вас, и всё, даже на порог не пустил…

– А сегодня не прогонит! – пообещал Андрюс с напускной уверенностью. – Сейчас ведь соседушки наши успокоились – затихли, небось, отсыпаются после бессонной-то ночи! Там, у ксёндза и побудете, пока я…

– Пока ты – что? – испуганно перебила Ядвига.

– Ты же сама рассказала про ведьмины изумруды! Вот и посмотрим – признают ли меня остальные камни. Должны признать, а коли нет – то и не надо. Сам возьму, – он невесело рассмеялся.

– Братец! Не ходи туда, Бога ради! Ведь они всю семью мясника убили! А если тебя тоже?..

– Жадность их убила, – не останавливаясь, бросил Андрюс. – Жадность и глупость. Не по своей голове колпак решили заиметь.

Он подошёл к отцу; тот сидел на почерневшей земле, присыпанной золою, и смотрел прямо перед собой тусклыми, остановившимися глазами. Когда Андрюс только появился, Йонас, в отличие от сестёр и матери, даже не пошевелился и не выказал никакой радости. И теперь, когда Ядвига позвала Иеву с матушкой и сказала, что они пойдут к священнику, отец остался безучастен.

– Батюшка, – ровно произнёс Андрюс. – Нам сейчас надо идти; я попрошу святого отца приютить вас совсем ненадолго.

Он протянул Йонасу руку, и тот покорно поднялся с земли, но затем начал озираться, ища кого-то взглядом.

– Катарина… – пробормотал отец. – Где наша Катарина? Приведи её, Андрюс.

Андрюс содрогнулся – не веря ушам своим, он всмотрелся в лицо отца и хотел что-то сказать – но Ядвига его опередила.

– Она пошла вперёд, батюшка, она будет ждать нас там, у святого отца! Идёмте же! – сестра подхватила отца под руку и повела прочь со двора.

Следом за ними, заплаканные, притихшие, плелись матушка с Иевой. Господи, да неужели же отец этой ночью совершенно потерял рассудок? Но ведь он узнаёт его, Андрюса, Ядвигу, остальных! Возможно ли, что это скоро пройдёт? Отцу нужен лекарь, хороший уход, тихое, спокойное существование – тогда, наверное, он излечится…

– Идём же скорее, братец! – умоляюще проговорила Ядвига. – Скоро солнце взойдёт, нас увидят.

* * *

Ксёндз отворил им дверь не особенно охотно. Ещё менее радостным стало его лицо, когда Андрюс попросил его приютить семью на несколько часов. Священник открыл было рот, собираясь отказать – однако Андрюс, будто невзначай, шевельнул рукой; на одной из граней изумруда вспыхнул первый солнечный луч, рассыпался игривыми искорками… Священник попятился, прижал руку ко рту.

– Мы не задаром вас стесним, святой отец, – успокаивающе сказал Андрюс. – А только мне бы дело одно уладить – вот как закончу, тотчас уйдём.

Ксёндз немного подумал, пожевал губами и кивнул.

* * *

К развалинам дома Агне он шёл уже не торопясь, не скрываясь. Начинался рассвет; кое-кто из жителей городка уже распахивал окна, выходил из домов. Он шёл с поднятой головой, на его плече сидел бесстрашный Тилус: маленькие коготки чуть покалывали кожу Андрюса сквозь тонкую рубаху. Кольцо с изумрудом в открытую было надето на палец; Андрюс шёл спокойно, ни на кого не глядя. Перед ним испуганно ойкали, отступали соседи; захлопывались окна, затворялись калитки… Кто-то творил крёстные знамения, кто-то посылал проклятия вслед, кто-то, завидев его, подобно перепуганному зайцу, кидался в первый попавшийся двор.

А он мыслил лишь о том, удастся ли вернуть отцу рассудок? А ещё – сможет ли он сделать так, чтобы мать с Иевой перестали трястись и всхлипывать от любого резкого звука; чтобы на осунувшемся, измученном лице Ядвиги снова когда-нибудь появилась радостная девичья улыбка?

* * *

Когда он добрался до сгоревшего дома Агне, уже совсем рассвело. Издали Андрюс увидел лежащую ничком женщину с повязкой на кисти; рукав её был разорван, страшные чёрные пятна покрывали всю руку до самого плеча… Это была жена мясника; лицом она уткнулась в пыль, возле её головы была рассыпана горсть небольших изумрудов. По-видимому, несчастная надеялась, что если вернёт камни туда, где они были взяты, то избавится от страданий.

Тилус мягко спрыгнул на землю, осторожно обошёл мёртвую женщину и потянул носом воздух… В этот миг изумруд на пальце Андрюса замигал; мальчик перевёл взгляд на лежащие в пыли камни – те «ответили» большому изумруду дружно, точно хорошо слаженный оркестр.

Андрюс уверенно подобрал несколько изумрудов и высыпал себе в карман. Камни были тёплыми, приятными на ощупь, ему было даже в удовольствие перебирать их пальцами, а вот ценность оставляла совершенно равнодушным. И ещё – отчего-то он вовсе их не опасался. Да ему и дела не было бы до этих проклятых камней, если бы не семья! Он даже не стал их пересчитывать; на дорогу теперь хватит, да и на первое время, когда до места доберутся, останется. Андрюс всмотрелся в пустынную улицу: после исчезновения Агне народ совсем перестал здесь бывать – те же, кто имел смелость поселиться поблизости, поспешили бросить свои жилища… Неужели развалин ведьмина дома боялись больше, чем её саму? Или тут и вправду происходило что-то страшное?

Да что может быть страшнее прошедшей ночи? Андрюс бросил взгляд на собственный перстень и подумал, что у него всё равно не хватило бы духу обратить силу изумруда против соседей, буде он оказался бы вчера дома. Ведь он пока так не уверен в себе, не знает, как можно управлять этой мощью, чтобы не убивать до смерти! Перед глазами снова встало пепелище на месте родного дома, бессмысленный взгляд отца, Иева с матерью, что на коленях ползали по золе и рылись в ней, Катарина, погребённая под расколотым деревом…

Слишком дорого обходится ему ведьмин подарок – ах, как дорого! Андрюс прикрыл глаза и подумал: снять бы сейчас перстень с пальца, да и зашвырнуть подальше, туда, в заросли вокруг развалин дома Агне! Всё равно никто не осмелится его подобрать – а хотя бы и подберут, совладать с ним не сумеют. И будет он свободен от всего этого до конца дней своих…

Искушение оказалось велико. Что толку от навязанного ведьмой дара, если от него одно зло, а защитить дорогих и близких всё равно невозможно? Андрюс потянул перстень с пальца; кольцо подавалось с трудом, казалось – оно сопротивляется воле хозяина и не желает оставлять его!

Знакомо мелькнуло в развалинах чёрное, упругое змеиное тело… Котёнок весь напрягся, хищно прижал уши – однако бросаться не стал, помедлил. Вопросительно перевёл взгляд на хозяина – тот покачал головой; Тилус не посмел ослушаться и остался на месте.

Даже памятуя рассказ Ядвиги и видя тело жены мясника своими глазами, Андрюс не ощущал страха, скорее наоборот – при виде ужа странное успокоение снизошло на него. Змея подползла совсем близко, приподняла головку с ярко-жёлтыми пятнами: глаза у рептилии отливали тускло-зелёным цветом – совсем как ведьмин изумруд… Уж задержал взгляд на руке Андрюса, где на раскрытой ладони лежал волшебный перстень, подполз совсем близко; Андрюс почувствовал мягкое, прохладное прикосновение к своей ладони. По коже у него пробежали мурашки – а в один момент показалось даже, что он слышит мелодию бузинной свирели…

«А ведь ты на многое способен окажешься, если лениться не будешь», – прозвучал у него в голове серебристый голосок. Гинтаре, она ведь именно так сказала тогда? А ещё велела ему учиться управлять изумрудом и уверяла, что он сможет.

Андрюс сжал перстень в кулаке. Пока что тот принёс ему и близким одно лишь горе – стоит ли вообще ждать добра от ведьмина дара? Зачем она отдала ему свой изумруд, для чего позволила узнать завораживающую силу камня?

Тилус внимательно вглядывался в лицо хозяина, затем ткнулся носом в его сжатый кулак – точно советуя не выбрасывать ведьмовское сокровище.

– Панна Гинтаре могла ответить на мои вопросы, – сказал ему Андрюс. – А вот теперь как быть? И оставаться тут нельзя, и уехать, ничего не зная, страшно! Свидимся ли мы с ней ещё?

Он спохватился и поискал глазами ужа – однако тот исчез, точно и не было. Или показалось? Означало ли это, что Гинтаре ещё придёт к нему, когда будет нужно?

Тилус нетерпеливо мяукнул, словно призывая хозяина к действию, и решительно вспрыгнул ему на плечо: «Мол, пора в путь, что-то засиделись мы!» Андрюс глубоко вздохнул и решительно надел кольцо на палец. По крайней мере, хоть что-то доброе сделано было с помощью ведьмина изумруда – ведь без него Тилуса разорвали бы собаки, как пить дать.

– Для тебя только не бросаю перстень, – сказал котёнку Андрюс. – Хотя мне и родным пока от него только горе довелось принять.

Но он и сам чувствовал, что не смог бы избавиться от подарка вот так просто; камень был уже намертво связан с его жизнью, и легко расстаться с ним не получится.

* * *

В соседнем городке, в ювелирной лавке Андрюс и Ядвига, не торгуясь, взяли предложенные деньги за один из маленьких изумрудов, подобранных у дома Агне; ещё один драгоценный камешек Андрюс без лишних слов отдал святому отцу. Всё же тот не захлопнул двери перед носом погорельцев, а когда Андрюс вернулся, то даже растрогался, видя свою семью и ксёндза погружёнными в совместную молитву. Всего камешков в его кармане осталось три – из тех пяти, что лежали в мёртвой руке жены мясника, прочие же он и подбирать не стал. Семью прокормить пока хватит, добраться до Смоленска – тоже, а наживаться за ведьмин счёт – дело последнее.

Памятуя судьбу семьи мясника, Ядвига сперва даже подумать страшилась, что кто-то ещё до этих камней дотронется. Андрюс её успокоил. Хотя он и не понимал пока всей природы ведьмовских подарков, однако твёрдо уверился: ему камни ничего плохого не сделают. Тем, кому он, Андрюс, добровольно их отдаст – тоже. Значит, можно было ничего не опасаться и спокойно трогаться в далёкий путь.

* * *

За маленьким окошком мастерской шумел город, к которому оказалось нелегко привыкнуть. Были тут и крепостные стены со рвами, и множество храмов, и высокое здание городской ратуши. После родного городка, крошечного и сонного, Смоленск казался Андрюсу громким, суетливым, вечно куда-то стремящимся… Более полугода прошло с их приезда, а он всё ещё пугался толпы, огромного количества незнакомых лиц, ругательств на непривычном языке.

Из родных матери в живых остались её старший брат с супругою да отец – высокий, суровый старик с совершенно лысой головой и длинной белой бородою. Нельзя сказать, что они отнеслись к семье Андрюса плохо, но и особого радушия тоже не было. Дед весьма болезненно переживал взятие Смоленска русскими и падение Смоленского воеводства – брат матери же считал, что жить надобно не воспоминаниями, а сегодняшним днём, и не разделял его скорби. В семье царил разлад – а родители Андрюса, растерянные и сломленные пережитым, не могли разделить убеждения ни дяди, ни деда. Мать испуганно кивала на слова старика: она с детства боялась ему слово поперёк сказать. Йонас же слушал рассеянно, иногда задавал вопросы невпопад, но чаще безразлично молчал – отчего старик в сердцах стучал на зятя кулаком, а мать съёживалась в испуге.

Андрюсу, Иеве и Ядвиге недосуг было выслушивать политические споры-разговоры: надо было искать, чем заработать на хлеб. Из дому родственники не гнали – и на том спасибо. Дядя держал цирюльню да ещё занимался кое-какой торговлишкой: продавал клиентам мыло, душистую воду, разные эссенции… Андрюсу всё это было не по нраву, помощником в цирюльню идти он не захотел. Ядвига всей душой радела за обучение его грамоте, однако и с этим пришлось повременить.

* * *

Как-то он шёл по базару – услышал весёлый перестук молоточков и громкий, впрочем, мягкий и приятный мужской голос, что зазывал покупателей. Андрюс оказался перед целым лотком затейливых деревянных вещиц: коробочек, шкатулок, посуды, игрушек… Их украшала затейливая резьба, сверкающая лаком роспись. Андрюс невольно засмотрелся, и даже Тилус высунул наружу из-под хозяйской одежды любопытную мордочку.

Что касалось Тилуса и перстня – Андрюс твёрдо решил, что друга никуда запирать не станет, а вот драгоценным камнем материнской родне глаза мозолить не годится. Поэтому изумруд был надёжно спрятан в потайной кармашек, а прочие ведьмины камни Андрюс прятал в подушке – знал, что плохое укрытие, да не придумалось иного. Кроме него и Ядвиги, никто в доме о сокровищах не знал, вроде бы и некого было опасаться.

К Тилусу дед отнёсся с подозрением, но Андрюс рассказал, что отбил котёнка у цепных псов и даже присочинил, что тот удачу семье приносит. Суровый старик сдвинул было лохматые брови – однако строгого вида внук совсем не заробел, лишь повёл плечом, сказал: «Кот со мною останется, а коли прогоните, вместе с ним уйду». И взглянул в упор большими, светлыми, как безоблачное небо, глазами. Дед, сам не зная почему, отступил – в самом деле, не на улицу же мальчишку гнать? Да и ногами топать, кулаком стучать на него тоже отчего-то не хотелось.

Ну, а если дед смолчал, дядю-цирюльника Андрюс и спрашивать не стал. И остался Тилус жить в дедовском доме, ни на шаг от Андрюса не отходил.

Над ухом раздался звонкий мальчишеский голос:

– Что, паныч, загляделся – нравится? Берите-берите, дёшево отдадим!

Оказывается, у искусного столяра было несколько подмастерьев, мальчиков старше Андрюса – однако тот давно привык, что его, восьмилетнего, принимали за отрока тринадцати-четырнадцати лет.

– Спасибо, я посмотреть только. Хороши уж очень вещицы ваши, да денег у меня нет. Сестрица моя старшая на соседей шьёт-стирает, а родители больны… – Андрюс с трудом заставлял себя улыбаться и любезно говорить с незнакомым человеком – настолько привык опасаться всех и вся.

Мальчик пристально взглянул в лицо Андрюсу и зачем-то внимательно посмотрел на его руки.

– А звать тебя как?

– Андрюсом… А вас?

– Никитой… Рагозины мы. Хочешь, Андрюха, попробовать?

Он протянул Андрюсу небольшой кусок дерева и столярные инструменты, которыми только что работал сам, и уступил свой табурет. Андрюс присел – ему стало интересно, а ещё немного завидно: Никита Рагозин с такой ловкостью выпиливал немудрёные деревянные свистульки, фигурки, ложки.

– Вот так, смотри! – Никита стал показывать, как правильно держать инструмент и придавать деревянной плашке нужные контуры. Андрюс старался повторить…

Он так увлёкся работой, что сам не заметил, как прошло время. Надо было всего лишь убрать с кусочка дерева лишнее, и то, что оставалось, превратить в любую, самую изящную вещь, которую только создавало воображение. У него получилось не сразу, за работой он порезал руку острым лезвием, но не мог остановиться, пока над самым ухом не раздалось удивлённое восклицание:

– Ишь ты! Молодец!

Рядом стоял сам столяр, хозяин лотка.

– Это я, батька, научил его! – похвастался Никита Рагозин.

– Ну уж, ври больше! – столяр смеющимися глазами скользнул с сына на Андрюса. – Ты, парень, нашему делу учился где?

Андрюс сам не знал, что ответить. Отец всегда бывал занят в храме, кому его учить? Мальчонкой он повторял за старшими ребятами, вырезывал, как все они, свирели из бузины да тростника… Сейчас же в его руках извивалась изящными кольцами змея с большими глазами… Осталось только жёлтые пятнышки нарисовать – и как живая будет.

– Пойдёшь ко мне в подмастерья? Ты не бойся, будешь умён – научу всему, денег заработаешь. Никитка мой сказал, твои-то хворают, сестриным трудом только и живёте?

– Да, всё так… И ещё одна сестра есть, на белошвейку учится, – Андрюс переминался с ноги на ногу.

Пойти в ученики к столяру, конечно же, было очень заманчиво. Как же он отвык, что с ним обращаются по-человечески!

– Спасибо вам, низкий поклон. Только… У меня кот, он всегда со мной – куда я, туда и он.

– Ко-от? – удивился столяр. – Ну, так и невелика беда: чай, не волк, не съест! Вот как раз и мышей будет ловить. Так что – по рукам, Андрейка?

– Спасибо вам. И тебе, Никита, – выдавил Андрюс. – Я непременно приду.

Но хотя отец и сын Рагозины смотрели на него весело и дружелюбно, Андрюс поймал себя на том, что машинально спрятал за спину руку – ту, где носил обычно ведьмин изумруд. И ещё сердце его стиснула зависть и глухая тоска по всему хорошему, человеческому, куда был для него путь закрыт. И, точно напоминая о себе, ведьмин подарок вдруг сделался горячим, едва ли не обжигающим – Андрюс почувствовал это даже сквозь плотную ткань рубахи.

Но он уже привык сдерживать себя и знал, что на лице его ничего не отразилось.

Глава 6. Новый друг

– Я как на руки твои поглядел, так сразу решил: толк будет! Мне отец говорил: коли хочешь честного человека узнать, так в глаза смотри. А чтобы понять, кто к нашему делу приспособлен, смотреть надо на руки! Вот я и посмотрел, и прав оказался, – тараторил Никита на следующий день, примостившись рядом с Андрюсом на узкой скамье.

Андрюс, не прерывая работы, бросил взгляд на свою левую руку, где прежде носил изумруд. В который раз он возблагодарил Божью Матерь за то, что они с Ядвигой твёрдо решили перстень прятать от любых глаз. Как бы объяснил он новому хозяину, Никите, да и другим мальчикам, крупную драгоценность на собственном пальце и отчаянную нужду в деньгах?

– Да нет в моих руках ничего необыкновенного, – вслух сказал Андрюс. – Руки как руки. У нас городок малюсенький был, речка с камышом, а дальше – лес. Вот мы туда с ребятами бегали, свирели вырезали; вот ты мне дал инструмент тогда, так и припомнилось…

Он замолчал, поражённый. Его прошлое – до появления ведьмы Агне в их жизни – а ведь оно было таким же, как у остальных ребятишек: простым, обычным, со своими детскими радостями и горестями. И всё же Андрюс вспоминал всё это смутно, точно было это много-много лет назад…

– Ты чего это? – с удивлением спросил Никита. – Устал? А на вид здоровый, дюжее меня будешь. Тебе который год?

И про этот вопрос Андрюс тоже знал: не стоит огорошивать людей правдой, можно ответить так, чтобы не вызывать изумления. Однако он не мог заставлять себя лгать.

– Девятый год мне, – сказал и вздохнул, в унылом ожидании обычного: «Да врёшь! Да быть того не может!»

Однако Никита не удивился либо же виду не подал. Он лишь внимательно всмотрелся в лицо Андрюса и проговорил:

– Это что же – выходит, ты меня целыми четырьмя годами моложе? Ну и ладно! А отец думает, мы ровесники! Ты вот что, Андрейка… Ты меня держись, слушайся во всём – не пропадёшь ни здесь, в мастерской, ни вообще… Помнишь, небось, кто тебя первым к нам позвал, кто отца за тебя просил?

– Помню, помню. Спасибо тебе, Никита, Бог наградит за твою доброту, – улыбнулся Андрюс.

* * *

Дома Андрюс сказал, что пошёл в учение к столяру, будет выполнять у него простую работу и одновременно приноравливаться к ремеслу. Ядвига печально всплеснула руками и опустила голову: сестра не переставала мечтать, что Андрюс начнёт постигать грамоту, станет большим человеком – а там, глядишь, и в природе ведьмина дара-проклятья разберётся – поймёт, наконец, как да что. А тут – столяр, велико дело!

Мать торопливо кивнула, пробормотала что-то вроде: «Хорошо-хорошо, сынок, учись, работай, коли решился». Здоровье и сила духа её были подорваны страшными событиями на родине, гибелью Катарины, страхом за Йонаса… Она трепетала перед стариком-отцом, боясь пуще всего, что тот выгонит их из дому – она очень хорошо помнила, как пылал её дом в родном городке, и семья осталась на улице. Притом никаких честолюбивых планов на будущее детей у их матушки давно уж не было – все её представления о счастье ограничивались спокойной, размеренной жизнью: чтобы кусок хлеба был да угол тёплый – и того достаточно.

– Андрюс, ну подумай хорошо! – умоляла Ядвига. – Ну зачем тебе в подмастерья идти? Вот если бы ты грамоте выучился! Ты ж способный, умный! Мог бы и в академии какой учиться!

* * *

Про академию, готовящую учёных людей, Ядвига услышала от дяди-цирюльника: тот мечтал сбыть с рук странноватого племянника, к которому отчего-то благоволил своенравный дед, и который – цирюльник понимал это хорошо – является единственным внуком и наследником старика. Цирюльник Кристиан знал, что старик-отец его не жалует, но до появления в Смоленске сестрицы с семейством его это мало беспокоило: Кристиан знал, что дом отца и скопленные им за долгую жизнь денежки всяко достанутся ему. А вот теперь принесла нелёгкая родню, извольте радоваться! И старик, что из ума уж выжил, ко внуку будто бы душой прикипел – не кричит, не стучит на него. Наоборот – часто зазывает посидеть рядом у огонька, расспрашивает!

Йонаса, зятя своего полоумного, Кристиан вовсе не опасался: из того соперник худой, он, по словам сестры, после пожара в уме повредился. Теперь вот всё молчит, в одну точку уставившись, а если и заговорит – всё невпопад. Дочь свою младшую, Катарину зовёт – а той уж более года как в живых нет.

В общем, Кристиану-цирюльнику племянничек Андрюс, пригожий да голубоглазый, в доме, рядом со стариком, вовсе не сдался. Немного годков пройдёт – глядь, возьмёт и женится племянник, супругу приведёт – а тогда он, Кристиан, совсем не у дел окажется. Племянницы-девки, да сестра с умалишённым мужем не в счёт; вот от Андрюса хорошо бы отделаться поскорее! Кристиан по виду был ласков, предложил мальчишке к нему в цирюльню, в ученики идти – тот коротко поблагодарил и отказался. Ох, гордец! Конечно, куда там в цирюльники, когда отец образованный, в храме на органе играл! Только кому здесь он, органист тот, нужен? А когда бы и понадобился, кто ж сумасшедшего в храм служить возьмёт, будь он хоть десять раз грамотей? Нечем щенку сестриному гордиться, а вот поди ж ты!

* * *

Никита Рагозин был с Андрюсом приветлив, дружествен, всегда заговаривал первым, спешил, если что не ладилось, помогать. Хозяин, Степан Никитич, в мастерской появлялся последнее время не часто: он уже выучил двоих подмастерьев-подростков, которые сами уж были почти мастера. На них и лежала основная работа. Мальчики, взятые в ученье недавно, выполняли разные мелкие поручения, убирали, бегали-подносили, а в свободное время выполняли несложные задания: вытачивали заготовки, очищали и распиливали куски дерева на части нужного размера.

У Андрюса весьма ловко получалось раскрашивать поделки – но тут ему свою работу уступать никто не хотел. Двое старших подмастерьев сами желали красоту наводить, мальчишкам не доверяли, да и те, что были ровесниками Никиты, тоже относились к своим творениям ревностно. Так что упражнялся он на разных чурках деревянных, которые были ненужными отходами – их хозяин не жалел, позволял разрисовывать.

Никита настойчиво набивался Андрюсу в друзья – хотя, казалось бы, что хозяйскому сыну до скромного ученика, самого младшего в мастерской! Весёлый, всегда находившийся в хорошем настроении, он Андрюсу и нравился – и, в то же время, чем-то будто отталкивал. Слишком уж расположен был Никита к нему, а тем временем замечал Андрюс, что хозяйский сын на остальных отроков-ровесников, бывало, покрикивал, возражений не терпел, грозил: «Тятеньке пожалуюсь!» Хотя хозяин, Степан Никитич, на такие жалобы чаще отмахивался, глупые мальчишеские споры предпочитал не разбирать, а если что в мастерской оказывалось испорченным-сломанным, так попадало одинаково всем.

* * *

Что Никита, его, Андрюса, не просто так привечал да приваживал, выяснилось весьма скоро. Во-первых, хозяйский сын был ленив: больше любил спорить да разговаривать, да всякое расспрашивать, а работа у него в руках не кипела. Второе Андрюс тоже заметил быстро: Никиту в мастерской не любили, только терпели из уважения к хозяину, который был хотя и не ласков, но справедлив, зря никого не обижал, кормил досыта, работой до смерти не мучил.

Частенько Никита, получив от отца наказ сработать то-то и так-то, приносил Андрюсу инструмент, заготовки, протягивал: «Попробуй – пригодится. Ах, как хорошо у тебя выходит, замечательно!» Сам усаживался рядом на табурет, принимался болтать, будто из лучших побуждений позволяя Андрюсу делать за него урок. Прочие мальчики поглядывали с плохо скрытым презрением, а старшие так и открыто посмеивались: «Вы, Никита Степаныч, никак уж собственного работничка наняли? Смотри, Никитка, будешь всё не руками, а языком работать, Андрейка тебя скоро уж обойдёт».

Однако, наушничать отроки, в общем, не любили, Андрюс же и подавно молчал. Он считал себя обязанным Никите; да и работа ему нравилась, хотелось скорее всему научиться, да не просто без души поделки вырезать, а – красоту создавать настоящую. Сделать такое же чудо, как получилось тогда на базаре, отчего-то больше не выходило. Андрюс ловил себя на том, что тогда перед глазами вдруг встала, как живая, стремительная, ловкая, блестяще-чёрная змея с блестящими изумрудными глазами… И руки сами начали действовать, воплощая чудесную картинку. Вот сейчас, хоть убей – не получалось так же! Точно кто помог, видение чудесное наслал!

В ответ на колкости и насмешки старших Никита огрызался:

– Не ваше собачье дело, своё лучше работайте! Раз хочу Андрюсу помочь, научить его как надо – и буду учить, вас не спрошу! А хотите зубоскалить, так всё тятеньке расскажу, как мешаете с его подмастерьем делом заниматься.

Отроки умолкали, пожимали плечами. Никита же подсаживался к Анрюсу ближе, шептал: «Не слушай ты этих брехунов, от зависти они! Ненавидят меня, хозяйского сына, а ведь я к ним с добром… Один ты, Андрюха, мне друг-товарищ!»

Слушать, как его, изгоя, так легко, походя называют другом, было и приятно, и страшно неловко. Андрюс не знал, что ответить, а лишь опускал голову, ещё усердней принимался вытачивать ножом очередную заготовку.

* * *

Как-то, в праздничный день, когда хозяин уехал по делам, Никита остался «за старшего» в мастерской, но интереса к делу, как всегда, не проявил. Покрутившись немного у всех на виду, он подошёл к Андрюсу, который работал за верстаком и зашептал:

– Айда со мной, дело есть!

– Ты что? А работа как же? – изумлённо спросил Андрюс.

– Работа не волк, в лес не убежит! Ну что, или лучшему другу откажешь? Идём, ты нужен мне!

– Но… куда? А если хозяин вернётся?

– Тятька до завтра не вернётся, я уж знаю, куда он лыжи навострил! – нахмурился Никита.

Андрюс поднялся; на них, казалось, никто не смотрел: все были заняты своим делом. Он неуверенно кивнул:

– Ну, идём, коли нужно! Скорее только, работы много ещё!

* * *

Базар, как всегда, был шумен, многолюден; человеческий поток захватил, закружил их. Андрюс до сих пор не привык к такому: он недолюбливал толпу. А после ночного погрома на их дворе толпа навсегда была связана в его сознании с опасностью.

Он непроизвольно сунул руку в карман, где был спрятан перстень… Он так и не привык оставлять его дома, носил с собой – а верный Тилус всегда сидел у него на руке или на плече. Никита сказал, что по-русски его следует называть Тихоном; Андрюс не возражал. Кот, сильно возмужавший в последние месяцы, становился настоящим красавцем, с блестящей угольно-чёрной шерстью, яркими круглыми глазами, цвет которых менялся от тёмно-жёлтого до изумрудного. Тихон научился передвигаться бесшумно, умел быть незаметным, неподвижным – а коли надо было, атаковал стремительно и беспощадно; длинные, острые как кинжалы когти его были твёрже алмаза. И теперь уже Андрюс не опасался, что кота его дома кто обидит, а брал с собой больше по привычке.

* * *

Они прошли длинные базарные ряды: калашный, мясной, зеленной… По сторонам площади теснились различные лавки, палатки, кабаки. Почти везде двери были уже открыты, торговцы зазывали покупателей, расхваливали товары.

Андрюс не понимал, зачем они сюда пришли. Если Никите припасы какие в мастерскую закупить велено, так лесопильня с другой стороны площади осталась… Да притом товарищ зачем-то велел прихватить из мастерской несколько красивых игрушек, который хозяин собирался выставить на продажу, как только сам на ярмарке окажется.

Никита искал кого-то в толпе. У Андрюса от сутолоки, шума и различных запахов слегка кружилась голова; он заметил, что Никита кивнул кому-то и показал глазами на него, Андрюса. Но кто это был, разглядеть не удалось.

– Эй, слышишь, куда это мы? – начал было он.

Никита резко остановился и дёрнул его за рукав.

– Сейчас молчи и делай, что велю! – яростно прошептал и полоснул Андрюса угрожающим взглядом.

Настолько неожиданно это было, что Андрюс стиснул перстень в кулаке – поверхность камня стала горячей, но не обжигала. Андрюс сосредоточился, пытаясь вслепую, не вынимая изумруд, уловить: не предупреждал ли тот о какой опасности? Нет, не вышло наощупь, непонятно.

Меж тем, навстречу им шествовало знатное по виду семейство, которое только что покинуло ювелирную лавку. Глава семьи был разодет в пух и прах: шитый золотом, роскошный кафтан, поверх – длинная распахнутая шуба, шапка на меху. Супруга с двумя дочерьми кутались в меха да бархат.

Никита уверенно преградил им путь.

– А вот, панове, не хотите ли взглянуть, чудо какое? – затараторил он, подталкивая Андрюса локтем: тот послушно раскрыл холщовую сумку, вынул несколько красивых игрушек. – Вот медведь с мужиком дрова рубят, лисица охотится… Птица райская, как живая, только что без голосу! А вот и чудо лесное, хозяин, старик-лесовик!

Андрюс посадил Тихона на землю, покорно показывал покупателям раскрашенные вещички. Младшая из дочерей богача восхищённо заахала, зацокала языком; Никита же всё юлил вокруг господина в шубе да его жены. В конце концов дородная пани достала кошель – к вящему удовольствию её дочурки, почти все игрушки отправились к новой владелице, а Андрюс получил несколько монет. Глава семейства лишь благодушно улыбался, Никита кланялся и благодарил. Андрюс про себя заметил, что цену он торговал без запросу, всем видом показывая, будто уступает по доброте.

– Ну вот, Бог вас благослови, играйтесь, панночка, на доброе здоровье! – Никита ещё раз поклонился женщине с дочерью, затем особо – господину. Наконец, те отправились своей дорогой.

Андрюс заметил, как Никита торопливо спрятал за пазуху что-то небольшое, ранее зажатое в руке. Мальчики свернули с площади в узкий переулок; мимо них прошёл невысокий, неприметный человек; поравнявшись с ними, он вопросительно поднял брови – Никита коротко кивнул. Человек прошёл мимо.

– Послушай, это кто такой? – спрашивал Андрюс, когда они возвращались назад, в мастерскую. – И зачем это ты сегодня торговать пошёл? Отец твой в базарный день дороже продал бы! Что ты ему скажешь, когда вернётся?

Никита остановился, внимательно посмотрел ему в глаза:

– Я что говорил, друг я тебе, или нет?

– Ну, друг, – пожал плечами Андрюс. – Только хозяин велел в мастерской работать, а мы зачем-то…

– А ну, давай-ка сюда деньги! – перебил его Никита.

Андрюс пожал плечами и вынул заработанные монеты. Никиты тщательно их пересчитал, затем взял Андоюса за руку и тожественно выложил деньги ему на ладонь.

– Бери. Твоё, – заявил он, лучась улыбкой. – Тятька мой кормить кормит, да жалованье у него ученики не скоро заработают. А я о семье твоей радею: сам говоришь, отец хворает, себя не помнит, мать еле ходит, сестра спины не разгибает… Или деньги вам лишние?

Не слушая возражений Андрюса, Никита едва ли не силой запихнул монеты в его карман. Андрюс не знал, что думать: он не считал, что имеет право взять предложенные другом деньги, однако – тот утверждает, что от чистого сердца! Ему представилось бледное, исхудалое лицо Ядвиги, её натруженные руки с обломанными ногтями – старшая сестра работала день-деньской, чтобы прокормить-одеть родителей, да и Андрюсу с Иевой чтоб оборванным не ходить – а на себя уж давно рукой махнула. Дядя Кристиан ворчал: мол, мать Андрюса его жене не помощница; вот Ядвига ещё и дома старалась прибрать, помыть да постирать – чтобы мать тунеядством не попрекали. Как сестру ещё ноги носят, другая бы на её месте уж со двора сбежала!

Дрожащей рукой Андрюс всё-таки вынул деньги, поделил пополам, велел другу взять себе половину.

– С меня и того довольно, Бог тебя благословит! – взволнованно сказал он Никите. – Ты только больше не бери товар у отца тайком; вот вернётся – что мы ему скажем?

– То моя печаль! – беспечно махнул рукой развеселившийся товарищ. – А мы молчи знай, да меня держись – не пропадёшь!

Солнце стояло высоко, впереди был целый день любимой, интересной работы; а ещё Андрюс предвкушал, как вернётся домой и отдаст деньги сестре – пусть хоть чуть вздохнёт свободнее, хотя бы ненадолго. А вот скоро он выучится всему, станет мастером: не придётся Ядвиге больше руки в кровь стирать, да над шитьём ночами спину гнуть… Дорогою они купили у бабы, продававшей с лотка пироги, по горячей, жаренной на масле лепёшке – лакомство таяло во рту; впервые за долгое время жизнь стала казаться Андрюсу просто замечательной.

– Постой, а кто же тот мужик-то был, на базаре, что давеча тебе два раза кивнул, а не подошёл? – весело спросил он Никиту. – Или отцу твоему знакомый?

Ответа пришлось ждать так долго, что Андрюс невольно остановился, вопросительно посмотрел на друга – и поперхнулся лепёшкой, увидев холодный, угрожающий взгляд и стиснутые зубы.

– Я тебе сказал: меня слушай, да молчи знай? – Никита поднёс сжатый кулак к самому лицу Андрюса. – Вот и молчи; а коли разговаривать много будешь – вылетишь из мастерской, как миленький, да ещё и за растрату выплачивать станешь!

Андрюс с изумлением глядел на друга; левая рука сама потянулась к карману с ведьминым перстнем. Тихон же, сидящей на его плече, негромко зашипел, поднял лапу, выпуская когти… Неожиданно Никита рассмеялся.

– Вот ведь, бессловесная скотина, а понимает, когда бранятся! Ну будет, не обижайся, я ведь так… Для тебя всё сделаю, но и ты мне поспособствуй: не болтай, куда тебя не касается – не лезь! Так-то лучше! Ну – мир?

Он протянул Андрюсу руку… Эта смена настроений у друга совершенно сбила с толку; Андрюс ничего не понимал. Что-то тут было нечисто. Сердце у него тревожно сжалось: вот только, кажется, всё хорошо стало, а тут – опять, как всегда! Не видать ему удачи нигде!

– Что ж, идём, – уныло произнёс он. – Ничего больше спрашивать не буду, коли не хочешь. А если сердишься, деньги можешь назад забрать…

– Что ты! – возмущённо воскликнул Никита.

* * *

Глава 7. Пропажа

Тем же вечером Никита снова воспользовался отсутствием отца, Степана Никитича, и таинственным образом исчез из мастерской. Андрюс, памятуя наставление товарища не лезть куда не надо, добросовестно трудился над своей новой поделкой. Он решил выточить из дерева кота, добиться, чтобы игрушка получилась похожей на его Тихона. Деревянный зверёк должен быть лёгким, стремительным, угольно-чёрным, с вертикальными зрачками, сверкающими, точно ледяные звёзды. А кот будто понимал намерения хозяина: усаживался перед ним в вольготной позе, распушив хвост, насмешливо жмурил глаза, словно говорил: «Вот он я, как есть красавец! Сможешь повторить, справишься?»

– А вот увидишь! – отвечал ему Андрюс. – Если хозяин позволит, буду работать, пока не получится! А если смогу тебя изобразить – тогда и за более сложную фигуру возьмусь.

Пока дело двигалось туго: вместо поджарого, ловкого кошачьего тела выходила какая-то пухлая болванка. Андрюс хмурил брови и вздыхал, иногда рассуждал о своих ошибках вслух, обращаясь к Тихону – тот в ответ громко урчал.

Внезапно над его ухом раздался смех.

– Андрейка, ты никак с котом своим беседуешь? – рядом стоял один из отроков по имени Яков. – А с людьми-то поговорить не побрезгуешь, нет?

Андрюс виновато улыбнулся.

– Прости, привычка… Тихон всегда со мной, он меня и без слов, коли будет нужно, поймёт.

Андрюс поднял голову и заметил: остальные мальчики перестали работать и внимательно наблюдали за ним.

– Ты куда это сегодня с Никитой Степановичем утром бегал? – спросил у него Яков.

Андрюс тоскливо вздохнул. И эти туда же! Один велит молчать, другие говорить требуют… Когда же его в покое-то оставят?

А Яков меж тем продолжал:

– Вижу, не хочешь отвечать. Ну, а я тебе так скажу: ты бы в Никиткины дела не лез, не кончится это добром! Мы туда не вмешиваемся, для хозяйского спокойствия только молчим! Однако же…

Стукнула дверь; на пороге мастерской появился Никита Рагозин. Он не вошёл, а ввалился, причём походка его была какой-то нетвёрдой, а щёки пылали румянцем.

– Пошли вон! – приказал он отрокам. – Все идите вон! Отдыхать! Ну, что я сказал!

Никита сунул каждому по монете; как показалось Андрюсу, мальчики уже привыкли к такому поведению хозяйского сына. Они невозмутимо приняли деньги, кто-то поклонился даже – со смешком и издёвкой. Яков подмигнул Андрюсу, показывая глазами на Никиту.

– Убирайтесь! – повторил Никита. – Андрюс, ты не уходи… Поговорить с тобой хочу.

Он явно был не в себе; Андрюс понял, что с работой придётся повременить. Хотя и солнце давно село – можно было отправиться домой, побыть, наконец, с родными.

– Ты говори, что нужно, и я пойду, – попросил он Никиту.

К его удивлению, тот хотел присесть на табурет, но вместо этого покачнулся и едва не рухнул всем телом на верстак; Андрюс еле успел его подхватить.

– Что это с тобой? Уж не захворал ли? – спросил он, усаживая Никиту на лавку.

Никита поднял голову, жалобно посмотрел ему в лицо; бледные губы его скривились. Тут только Андрюс почувствовал смутно знакомый, неприятный запах: от хозяйского сына разило крепким вином.

– Да ты пьян, что ли! Никитка! Случилось что?

– Случилось… – пробормотал Никита, утыкаясь лбом в сложенные на верстаке руки. – Когда ещё случилось… Когда мамка померла, отец три года вдовел, а тут, вишь, вдоветь ему наскучило…

Плечи его несколько раз дёрнулись; Никита вскинул глаза и уставился мутным взглядом на Андрюса.

– Я чаю, они тут про меня уж наговорить успели? Вот ей-богу, успели… А ты не верь! Я к тебе с добром… Завидуют они мне… Завидуют, а не знают, что я несчастней их…

– Да о чём ты вообще? – поморщился Андрюс. – Никто мне не говорил ничего. Спрашивали, куда мы утром ходили, и всё.

– А ты что? – в затуманенных глазах Никиты вдруг вспыхнул недобрый огонёк.

– Да ничего я не говорил, обещал же!

– Побожись!

– Да вот тебе крест! – спокойно сказал Андрюс. – Коли обещал, значит выполняю!

– Спасибо… – невнятно произнёс Никита, вновь утыкаясь лицом в ладони. – Андрейка… Друг мой единственный… Мы с тобой… Я тебя не брошу, ни за что.

– Ты чего это вино-то пьёшь? – помолчав, спросил Андрюс. – А если отец узнает? Попадёт же тебе.

После этих слов губы у товарища снова обиженно запрыгали: он заплакал злыми, скупыми, пьяными слезами, бормоча под нос неразборчивые ругательства… Андрюс ждал. Ужасно хотелось домой – но он не считал себя вправе бросить Никиту в такой тяжелый миг. Придётся повременить, покуда закончится пьяная истерика, и Никита утомится наконец, успокоится.

* * *

На следующее утро Андрюс только вошёл в мастерскую, а уже на пороге его поймал Никита и едва не силой потащил в кладовку. Как всегда, Тихон сидел на плече хозяина – но Андрюсу было велено оставить кота за дверью.

– Это ещё зачем? – изумился Андрюс.

– Разговор имеется! – последовал короткий ответ.

– Кот-то чем тебе мешает?

– Да уж больно умён да сметлив кот твой, – хмуро ответил Никита. – И речь человеческую, как видно, понимает.

Андрюс в ответ едва не прыснул со смеху: неужто приятель боится, что кот выболтает кому-то его тайны? Однако Никита был слишком серьёзен и не весел – едва взглянув на него, Андрюс раздумал шутить.

– Я тебе по пьяни что болтал вчера? – осведомился Никита, пристально глядя ему в глаза.

– Ничего… Я и не расспрашивал. Плакал ты да ругался. Тятьку своего, кажется, бранил.

– Вот так. Ну, Андрейка, расскажу тогда тебе всё, как на духу, о несчастиях моих. Ты не выдашь, я знаю.

Если отбросить грубую брань и жалобные восклицания, история, что рассказал Никита, получалась такая: три года назад мать у него померла, остались они вдвоём с тятенькой. Отец не брал новой жены, все свои силы отдавал воспитанию сына и обустройству мастерской. Постепенно мастерская стала приносить хороший доход, Степан Никитич был первым умельцем-столяром в городе. У него появились искусные подмастерья, торговать он часто посылал вместо себя Никиту – тот в торговле хорошо преуспевал. И как раз освободилось у хозяина время, стал он ездить на гости, «развеяться»… Вот и познакомился с молодою вдовой одной; та – бедного, но старинного рода – вскружила столяру голову красотою и дворянским обхождением.

– Тятька что ни праздник, так к сударке своей таскается, – говорил Никита. – Приворожила она его: говорят, хороша собой необыкновенно, да почти нищая, от покойного мужа один ребятёнок малый остался. А тятенька жениться на ней задумал.

– Ну, а твоя-то какая тут печаль? – недоумевал Андрюс. – Чай, Степан Никитич сам знает, что ему делать.

– Знает-то знает… Да только вдовушка эта ему условие поставила, чтобы половину мастерской с доходами на меня отписать, а половину – на сыночка её… Иначе за него не пойдёт – вот отец и согласился. Пол-мастерской я уже потерял, а дальше? А потом она ему ещё пяток сыновей народит? Она-то, мачеха, их интерес блюсти будет. Они тут будут баре, а я у них в холопах? Не желаю!

– Да ведь отец и тебя не забудет: ты же первенец, старший сын…

– Тятька меня последние дни будто бы не видит, не замечает, – безжизненным голосом произнёс Никита. – Никто ему, кроме сударки евонной, не нужен, только и разговору, что о ней: мол, какая милая да хорошая, чисто голубица. Теперь у нас как она скажет, так и будет, уж я-то знаю.

Андрюс помолчал немного.

– Так ты… из-за этого вчера?..

– Да, из-за тятьки. Обидно мне, Андрейка, тоска берёт.

Андрюс вздохнул. Ему подумалось, что товарищ весьма преувеличивает своё несчастье, да и Степан Никитич к сыну вовсе не так равнодушен, как тому представлялось. Но откуда ему, Андрюсу, разбираться в таких сложных вещах? Он развёл руками.

– Ну, так что же тут поделаешь, всё ведь по воле Божьей, да и отца твоего не удержишь.

Никита нервно блеснул глазами.

– Я тебе помогал и помогать буду. А и ты мне подсоби – мне теперь деньги нужны.

– Деньги? Зачем? – испугался Андрюс.

– Да… Я мачехе в ноги кланяться не стану – убегу, как пить дать убегу. Вот думаю денег хоть чуток скопить, чтобы прожить самому, с голоду по первости не подохнуть. В Москву хочу, в большой город! Айда, Андрейка, со мной! До Москвы доберёмся, наймёмся подмастерьями к плотнику, к столяру, а то купцу какому, в лавку! Будем работать, сами выйдем в хозяева.

Сердце Андрюса тревожно постукивало; то, что говорил Никита было вроде бы понятно и убедительно, и всё же…

– Где же ты денег теперь возьмёшь? – спросил Андрюс.

– Ха! Так вот ты мне и помоги! Я вчера у тятьки из запасов игрушек готовых продал – немного, всего-то несколько штук – вот мы с тобой денежек и получили. Будем брать понемногу из дальнего сундука – так, что он и не заметит – и продавать, а монеты пополам делить. Потихоньку и накопим.

– Это что же – хозяина, отца своего обкрадывать будешь? – ужаснулся Андрюс.

– А он? Он меня не обокрал? – срывающимся от ярости голосом закричал Никита. – А коли помрёт он, не ровен час, сударка эта всё к ручонкам загребущим приберёт… А я у ней сапожки сафьяновые буду чистить, да двор мести!

– Да ладно, будет тебе. Послушай, Никита, я в Москву не могу тобой. Нельзя мне родителей бросать: их, кроме Ядвиги, сестры, и прокормить некому.

– Ну, нет – так нет, – как-то очень легко согласился Никита. – Твоё дело, коли решил. Но мне, мне-то поможешь, другу своему единственному? И тебе не безвыгодно: будешь половину денег забирать и сестрице относить, как вчера. Ну, соглашайся, Андрейка, Христом-Богом прошу, ну хочешь, на колени стану?

* * *

Тилус – вернее, как его теперь все называли, Тихон, послушно ждал под дверью. Андрюс подхватил кота и направился к верстаку. Голова шла кругом от разговора с Никитой, от того, что не нашёл он возражений в ответ на просьбу друга. Никита, кажется, искренне радеет за его семью, он клятвенно обещал отдавать половину заработанных денег для Ядвиги, чтобы та хоть чуть вздохнула свободно… А ведь если хозяин, Степан Никитич, и вправду лишил сына наследства ради молодой жены, так разве не имеет Никита законного права на эти деньги? И всё-таки… обманывать, обкрадывать родного отца! Грех смертный!

Но стоило ему вспомнить вчерашние слёзы Никиты, его отчаяние – Андрюс содрогался от жалости и решительно становился готов ему помогать. И потом, где бы он, Андрюс, был теперь, не предложи Никита ему поступить к ним в мастерскую? Выходит, опять он кругом должен товарищу!

Измучившись от дум, решил он так: пусть Никита, коли ему угодно, копит деньги и бежит в Москву. А как уйдёт Никита, пойдёт он к хозяину, расскажет про игрушки, повинится, возьмёт всё на себя. И пускай Степан Никитич велит его хоть драть нещадно, хоть долг отрабатывать, хоть с глаз долой прогонит – а всё-таки товарища Андрюс не выдаст.

Это его немного успокоило, даже руки перестали дрожать. Он принялся усердно работать: сегодня получалось гораздо лучше, чем вчера – будто смятение придало ему сил. Мало-помалу удалось выточить красивую изящную кошачью голову с огромными глазами и усами торчком. В полуоткрытом рту зверька виднелись острые клыки. Ещё надо было бы немного доделать, но пришлось прерваться: баба, что прислуживала хозяину, позвала учеников обедать.

Никита дружески подмигнул, указал на место рядом с собою; однако Андрюс ужасно устал от его общества. Ругая себя, он, тем не менее, покачал головой и хотел выйти во двор – Никита одним прыжком очутился рядом.

– Ты чего это обедать не идёшь, али болеешь? – заботливо спросил он. – Устал? Садись, водицы попей, вздохни чуток.

Андрюс лишь слабо качнул головой. От этой заботы ему снова стало не по себе.

– Ты смотри, Андрейка, не хворай только – Никита снова подмигнул, весело и ободряюще, по плечу похлопал.

* * *

После обеда хозяин всё ещё не возвращался… «Я уж знаю: коли он к ней, так раньше завтрева не жди!» – хмуро сказал Никита про отца.

Взяли игрушки, пошли на рыночную площадь. По дороге Никита наставлял: «Коли хочешь, чтобы торговля хороша была, улыбайся, шути, поддакивай покупателям – а сам не мешкай, подсовывай что подороже. Если будешь, надувшись, стоять, глаза в пол – много не продашь, со смурными никто дела иметь не любит».

Так-то Андрюс понимал: прав товарищ, но как же ему всё это не нравилось! Да ещё Никита настоял, чтобы Тихона с собой не брать: мол, котище большой, чёрен, как дьявол, а глаза – точно искры ледяные светятся. Только будет отпугивать народ.

Андрюс, скрепя сердце, оставил Тихона в мастерской. Ссориться с Никитой не хотелось; к тому же накануне, отдавая деньги Ядвиге, он обратил внимание, что сестра сильно осунулась, то и дело кашляла, хотя и старалась это скрыть… Ему сделалось страшно, когда он взял её за руку и почувствовал, как та горяча. Ядвига явно хворала, но не подавала виду, что ей худо. Как же будут они жить, если сестра сляжет?

Андрюс не скрыл от Ядвиги, откуда у него деньги. Сестра пришла в ужас, но не от того даже, что его приятель Никита продавал отцовские вещи без спросу, а потому – что же с ним, Андрюсом-то будет, коли поймают? Никита, чтоб перед отцом выкрутиться, на него всё и свалит; хозяин родному сыну скорее поверит, чем подмастерью!

Андрюс как мог, постарался успокоить Ядвигу – а ещё он решил посоветоваться с ней, не пора ли продать ещё один из драгоценных камней, подобранных у дома Агне-ведьмы. Они с сестрой давно, ещё когда только поняли, что отец серьёзно захворал, договорились держаться, сколько смогут, а изумруды оставить на чёрный день. Кто знает, как повернётся их судьба? Но теперь Андрюсу представилось, что этот «чёрный» день уже настал: отец и мать больны и беспомощны, дядя смотрит волком, они с Иевой пока не зарабатывают ни гроша, а Ядвига сама, того и гляди, сляжет…

– Нет, братец, – как всегда, решительно ответила Ядвига. – Из дому нас, слава Деве Марии, пока не гонят, дед на отца бранится только, а обижать не обижает. Дядя вот тебя невзлюбил – ты просто будь поласковее с ним, не гляди волчонком. Ничего – даст Бог, зиму спокойно проживём, и там и вы с Иевой понемногу на ноги встанете… Изумруды побережём для тебя да Иевы: тебе на книги в учение пригодится, ей – на приданое.

Андрюс не хотел огорчать сестру и лишь молча вложил добытые деньги в её руку. Ядвига не забыла свои мечты про его будущее; для него же все эти слова были пустым звуком. Какие там книги, какие академии учёные, когда он… вор! И даже то, что он, Андрюс пошёл на это ради несправедливо обиженного друга, не даёт ему оправданий!

* * *

Пробираясь сквозь толпу на рыночной площади, Андрюс всё вспоминал красные пятна на щеках Ядвиги, её кашель… Сестре нельзя ходить на работу, когда ей так худо – значит, деньги придётся доставать, никуда тут не денешься. Занятый своими мыслями, Андрюс едва не налетел на Никиту, который, оказывается, разговаривал на ходу с каким-то человеком в неприметном сером суконном армяке. И лицо у него было серое, неприметное: низкий лоб, бесцветные волосы, узко посаженные глаза так и бегали из стороны в сторону. Глаза эти остановились на Андрюсе и точно ощупали его целиком. Серый человек бросил какое-то слово Никите и исчез, растворился в рыночной толпе.

На этот раз товарищ всё крутился у ювелирной лавки, однако к покупателям подходить не спешил: всё ходил туда-сюда да оглядывался. Из кабачка напротив появились трое – весёлые, довольные, богато одетые; вышли они точно из «чистой», купеческой половины. Никита двинулся за ними. Купцы прошли немного и начали прощаться: двое уселись в сани, запряжённые парой, и укатили, третий же неторопливо побрёл вдоль рыночной площади. Андрюс подумал, что он наверняка нетрезв…

Никита стремительно бросился наперерез купцу, приговаривая своё: «Поглядите, пан, красота-то какая, глаз не оторвать – вот не сойти мне с места, коли пани ваша не обрадуется подарку…» Андрюс принялся показывать вещички: шкатулки для бус и ожерелий, кружки, прочую посуду – купец, будучи в хорошем настроении, ткнул толстым пальцем в затейливо разукрашенную коробочку, затем достал кошель…

В это мгновение Никита поскользнулся на укатанном снегу и слегка толкнул покупателя под локоть: тяжёлый кожаный кошель выпал у того из рук. Купец сдвинул было рыжеватые брови, скривил губы, однако Никита низко закланялся и жалобно попросил прощения; юрким мышонком он скользнул за кошельком и почтительно подал его владельцу. Покупатель брезгливо выхватил кошель из услужливых рук – однако лаковую шкатулку спрятал-таки за пазуху, отдал Андрюсу монету; отдуваясь, зашагал прочь. Андрюс сунул руку в карман и насторожился: ведьмин камень был горячим.

– Ну, идём, будет на сегодня! – быстро проговорил Никита, оглядываясь по сторонам.

Руки у него отчего-то слегка дрожали, а взгляд был бешеным, и одновременно чуть растерянным – будто у человека, сделавшего нечто такое, чего сам от себя не ожидал.

– Как же, мало ведь наторговали…

– Будет! Завтра ещё заработаем. Устал я.

Андрюс со вздохом пожал плечами. Ну, всё же это было лучше, чем ничего, и не с пустыми руками он придёт сегодня к Ядвиге…

Навстречу им стремительно двигался давешний незнакомец в сером армяке. Когда он поравнялся с отроками, Андрюс толком и не увидел, но почувствовал – шедший рядом Никита вынул руку из-за пазухи и то ли что-то отдал незнакомцу, то ли принял что-то от него… Серый человек моментом пропал с глаз, будто и не было.

– Послушай, чего ему от нас надо? – не утерпел Андрюс. – Он ведь знает тебя? А если отцу твоему что-нибудь расскажет?

Никита остановился, глянул на Андрюса круглыми, сумасшедшими, тёмными глазами – и расхохотался, громко, чуть ли не с истерикой.

– Отцу-то… Отцу… Отцу он ничего не скажет, не-ет! Не боись, Андрейка! Спаси тебя Христос, помог ты мне сегодня, а то…

Никита снова нервно засмеялся, аж завсхлипывал, и стиснул руки – они всё продолжали дрожать.

– Ты иди, Андрейка, домой, отдыхай. Завтра в мастерскую приходи пораньше.

Хлопнул по плечу и направился в самую гущу толпы… Андрюс очумело смотрел товарищу вслед: тот и не вспомнил про оставшийся товар, не сказал, надо ли его обратно вернуть… Что это такое с ним?

– Никитка! – крикнул Андрюс. – А ну, погоди!

Никита, не оборачиваясь, слабо махнул рукой.

– Ну и леший с тобой, – досадливо буркнул Андрюс и вздрогнул: уже всему телу сделалось горячо от обжигающего тепла изумруда.

Забыв про игрушки, он бегом кинулся в глухой проулок, где не было ни души. Сел у бревенчатого забора и осторожно, прикрывая рукой, вынул перстень: тот ослепительно мигал, вспыхивал тревожным светом через равные промежутки времени.

Андрса окатила волна страха: отчего-то он подумал про Ядвигу и родителей – припомнилась страшная ночь в родном городке, увиденное утром пепелище… Тогда пани Гинтаре не позволила ему помочь родным, а теперь?.. Он помчался со всех ног и не останавливался, пока, задыхаясь, не влетел на крыльцо дедовского дома.

Но там было всё спокойно; первым, кто его встретил, был верный Тихон. Кот не стал дожидаться, пока Андрюс соизволит забрать его из мастерской и отправился домой сам. Андрюс подхватил его, почесал за ухом.

– Ну, прости – знаю, что скучал. Что вы тут, как? А то меня будто камень предостеречь хотел?

Тихон вывернулся из рук хозяина и побежал в комнату, которую хозяин отвёл Андрюсу, Иеве и Ядвиге. Андрюс спал там на сундуке, а за холщовой занавеской находилась кровать Иевы и Ядвиги.

Едва приблизившись к своей постели, Андрюс понял: что-то не так! Чужие руки прикасались к его пожиткам, всё было перевёрнуто… Холодея, он принялся шарить рукой в подушке, в поисках драгоценных камешков – тщетно! Ведьмины подарки исчезли.

Глава 8. Дядюшка

Андрюс неподвижно стоял около разорённой постели; Тихон же кружил вокруг хозяина, тревожно и заботливо заглядывая ему в глаза. Андрюс десятки раз обшарил и подушку, и старенькое потёртое покрывало, заглянул под сундук, под лавки… Голова у него шла кругом, руки и ноги буквально тряслись от гнева: получается, это кто-то из домашних вероломно рылся в его вещах, искал… но что? Ни один живой человек, кроме Ядвиги, не знал о существовании этих изумрудов. Иеве с матерью Андрюс сказал, что подобрал у дома ведьмы лишь один небольшой камешек, и деньги с его продажи ушли на дорогу, пропитание в пути, необходимые вещи. Ядвига же никогда – он был в этом уверен – не дотронулась бы до камней без его ведома.

И ещё одна страшная мысль пришла ему на ум: похититель понятия не имеет, на какой риск пошёл, забрав эти камни! Семья мясника прожила лишь сутки после того, как изумруды очутились в их руках! Даже если злоумышленник не носит камни на себе, а спрятал подальше – всё равно этому человеку не жить, если не вернёт украденное… Или всё-таки нет? Может быть, ведьмины подарки не способны убивать издалека? Андрюс этого не знал, однако от всей души понадеялся, что такое возможно: желать смерти вору, который точно приходился ему кровным родичем, он всё-таки не мог.

Он тяжело вздохнул и присел на постель. Что теперь скажет Ядвига? Сестра безумно огорчится, узнав, что камней у них больше нет. Прощайте, нежно взлелеянные ею планы на хорошее приданое Иеве да Андрюсову учёбу! Да и сам он, оказывается, подспудно рассчитывал на денежное подспорье: ведь если продать хотя бы один из камешков, у них будет на что перебиться в случае голода, хворей, ссоры с хозяевами дома… Дома, где семья Андрюса – он знал это хорошо – была полностью бесправна и зависела от доброй воли деда или дяди Кристиана.

Дверь негромко скрипнула, но не успела отвориться, как Тихон выгнул спину и угрожающе зашипел… Андрюс весь напрягся, перстень в его ладони мгновенно стал горячим: на пороге появился дядя, собственной персоной.

* * *

Пока цирюльник Кристиан ломал голову, как бы избавиться от опостылевшего племянника, который грозил его благополучию, тот, оказывается уже надёжно укрепился в своей столярной мастерской. Андрюс возвращался домой оживлённым и бодрым, с сёстрами был ласков, с дедом и родителями – почтителен. Ему, Кристиану, мальчишка сухо кланялся, на вопросы, что там да как в обучении, отвечал холодно и скупо. Вишь, осмелел поганец! Кристиан ещё не до конца осознал пришедшую в голову мысль, но в продолжение нескольких дней думал всё об одном и том же.

Андрюса надо убирать из дому – и не когда-нибудь, а сейчас. Вот вчера, к примеру, старик-отец, как с ним часто бывало, обозлился на полоумного зятя Йонаса, завопил, ногами затопал, так что бабы и девки со страху обмерли. И Андрюс, щенок сопливый, взял Йонаса под руку, и с ласковыми словами: «Пойдёмте, батюшка» вывел того из столовой. А через мгновение вернулся, и учтиво, но решительно попросил деда быть к отцу снисходительным в его болезни, не обижать хворого попусту, да мать с сёстрами зря не пугать, а то, мол, им и так многое пережить пришлось.

Кристиан-цирюльник таращил глаза на старика и с удовольствием ожидал грома-молний; до приезда сестриного семейства ему с женой тут и меньшее не спускали. Однако дед не только не застучал кулаком и палкой на внука не замахнулся, но даже и вздохнул, будто виновато, ответил: «Ну, ну, это я так – уж не обижайтесь на старика». А вскоре, как ни в чём не бывало, позвал Андрюса с Йонасом и Кристиана выпить по стаканчику крепкого вина у камина… Андрюс вежливо отказался, а Кристиан кипел от возмущения: его-то, родного сына, ехидный старикан в последнюю очередь догадался позвать!

В голове цирюльника складывался стройный план: племянника надо из дома гнать не как-нибудь, а с позором: чтобы ни мать, ни сёстры слова сказать не посмели в его защиту. А вот в глазах старика нужно остаться чистым, безгрешным да лишь о чести семьи радеющим – тот если что худое заподозрит, то как раз его, Кристиана-то, и выставит.

Дождавшись, когда Андрюс, Иева и Ядвига уйдут со двора, Кристиан неслышно проскользнул в комнатушку племянников. Он, не колеблясь, решил использовать один из старинных серебряных наручей собственной супруги, заранее наказав ей, чтобы не вздумала поднимать крик раньше времени. Куда лучше спрятать украшение? Серебряный обод был массивным и довольно заметным. Вечером жена сделает вид, что хватилась, начнут они искать – и дело сделано!

Чтобы дело смотрелось правдоподобно, Кристиан не стал класть наруч под лавку или сундук: не поверят, что кто-то так глупо краденое прятать решил. Он аккуратно надрезал набитую сеном подушку, просунул туда руку и… к собственному удивлению, нащупал некий крохотный свёрточек. Достал, развернул чистую холстинку – и ахнул от изумления… На ладони лежали три небольших, удивительной красоты изумруда, глубокого тёмно-зелёного цвета! Откуда сие богатство взялось у нищего племянника? Так он, выходит, всамделишный вор?

Кровь прихлынула к голове; Кристиан поймал себя на том, что принялся лихорадочно обыскивать жалкие пожитки Андрюса, ползать по полу вокруг сундука, лавки… Тусклый, благородный блеск камней совершенно околдовал его – чудилось, что где-то здесь, рядом спрятаны ещё драгоценности не хуже этих, вот совсем немного, и он наткнётся на них… Одна-единственная мысль настойчиво билась в голове: искать, искать, забрать все камни себе! Он просто не может от них отказаться… Казалось, изумруды подмигивает ему, весело и дружески! Нужно завладеть ими всеми, во чтобы то ни стало!

Где-то неподалёку глухо стукнула дверь… Кристиан вздрогнул и побледнел; сжимая в ладони драгоценный свёрточек, он кинулся вон из комнаты племянников. Надо было прийти в себя, спрятать чудесные камушки и всё обдумать.

* * *

Он слышал голос Андрюса, разговаривающего со своим гадким котом, и понимал, что мальчишка сейчас направится к себе. Кристиан не раздумывал долго, скорее послушался некоего голоса внутри себя: нельзя оставлять изумруды дома: не мальчишка, так кот его пронырливый отыщет. Цирюльник не доверял черной, что уголь, твари, которая шмыгала по всему дому, везде могла проскользнуть, а глазюками своими огромными зыркала, прости Боже, как сатана! «Ништо, камешки дома прятать не стану, унесу – ни один чёрт не найдёт!» – решил он. Пока племянник рыскал по комнатушке, Кристиан благополучно выскочил из дому и направился к цирюльне, что располагалась на соседней улице.

Всю дорогу, что не заняла много времени, он размышлял. Коли привелось этакие драгоценности в руки заполучить, грех не воспользоваться, да двух зайцев разом не убить! Вот пригрозит он мальчишке, тот живо ему остальные камни принесёт – а что они существуют, Кристиан не сомневался. Не иначе, Андрюс воровством промышляет, оттого и весёлость, и уверенность в взгляде появилась! А там Кристиан, может, и другие камушки у него раздобудет: жемчуг, лал, а то и яхонт лазоревый… Вот это богатство! Ну, а сделает своё дело племянничек – так и выставить его из дому прежним образом никогда не поздно будет! Тут вдруг в воспалённом мозгу цирюльника возникла мысль: а ну, как Андрюс вздумает его, Кристиана, выдать старику да всей семье?

На такой случай напрашивался один-единственный выход…

Кристиан стиснул застучавшие от испуга и возбуждения зубы и почувствовал, что, несмотря на мороз, по вискам его стекал пот… Нет, смертоубийство совершить духу у него не хватит – тем более, то его кровь родная! Господь не простит… Он содрогнулся, представив, что пришлось бы на это пойти – и отогнал богопротивную мысль. В конце концов, племянник и не подозревает, что камни взял он, Кристиан. Надо будет начать издалека, подольститься к Андрюсу, другом прикинуться, успокоить, умаслить – благо, тот хоть и не любит Кристиана, да в делах житейских не искушён: слишком уж доверчив, прямодушен.

* * *

Однако, разговор пошёл совсем не так, как думалось Кристиану. Не успел он прикрыть за собою дверь, как был буквально пригвождён к полу презрительным взглядом Андрюса. Кристиан открыл было рот, чтобы начать свою речь, поперхнулся и не смог выдавить ни слова.

– Сударь, лучше бы вам этого не делать, – нарушил тишину Андоюс. – Клянусь, вы не ведаете, какой опасности подвергаете себя и близких… Эти камни не то, что вы думаете – обратить их к своей выгоде для вас никак невозможно – и вы даже представить не можете, какие могут быть последствия…

– Уж не угрожать ли ты мне, щенок? – лицо Кристиана залила краска гнева. – За кого меня принимаешь?

– За человека, который присвоил то, что ему не принадлежит, – спокойно ответил Андрюс. – Но, так как вы мне родичем приходитесь, не могу я допустить, чтобы вы пострадали из-за моих изумрудов. Они могут свести вас с ума, искалечить, убить – я не обманываю, дядюшка.

Кристиан уже немного пришёл в себя – он громко расхохотался. Этот молокосос грозится ему! Уж не дружков ли своих думает натравить? Или сам попробует на него с ножом пойти? Видно, и не вспомнил, что того и гляди, на улице с семейством своим окажется, а то – и в Разбойном приказе за воровство и укрывание краденого.

– Я тебя, племянничек дорогой, слушал, теперь и ты меня выслушай. Ловок ты, камни драгоценные добыть сумел, да ума покамест не нажил. Что – видно, и не ведаешь, как у нас с ворами да разбойниками поступают? Хочешь на своей шкуре испытать, да и семью с собой потянешь?! Так ты меня не стращай глупыми сказочками, а лучше сделай, как велю.

Кристиан нарочно немного помолчал и прошёлся по комнате – чтобы до Андрюса получше дошло сказанное.

А тот тоскливо воздохнул и поднял глаза:

– Чего же вы теперь от меня хотите, коли изумруды уже у вас?

– Хочу, – пояснил Кристиан, – чтобы ты, щенок, не даром в доме моём проживал, да хлеб наш со своей семейкой проедал. Делиться с роднёй надобно! Богатство нажил – не прячь, принеси. Вот как промыслишь добычу, так показывай мне, а там – не чужие, сочтёмся. Я чаю, ты не один камешки работаешь, целая шайка вас таких-то? Ну, это дело не моё, со своими дружками сам разговаривай, только помни: я твою тайну храню, пока ты со мной по-хорошему; а вздумаешь утаивать – тотчас расскажу и старику, и родителям, и сёстрам твоим, что ты – вор! А после кликну ярыг да сведу тебя в Приказ – то-то запоёшь, как попадёшься в руки целовальнику да дьякам, а там уж тебя…

Пока дядя распространялся, что именно ожидает вора в Разбойном приказе, Андрюс напряженно размышлял. Выходило, что никак это дело добром не решится. Андрюс видел дикий, жадный блеск в дядиных глазах, когда он говорил о мифическом богатстве, которое собирался заполучить. Не разубедить, не напугать его – как их соседа-мясника с супругой…

– Нет у меня нынче никаких камней, – ровным, безжизненным голосом заявил Андрюс, когда дядя остановился передохнуть. – И делиться с вами нечем.

– Ах так?! – вскипел Кристиан, но что-то заставило его остановиться. – Ты вот что… Ты подумай, не тороплю. Вот я за товаром поеду денька на три. Вернусь, а там как решишь: либо со мной по рукам ударишь, либо – в Приказ. И о сестрицах своих подумай: они-то тебе способствуют небось, тоже краденое прячут? Им каково будет, коли воровками выставят?

* * *

В какой-то миг Андрюс испугался, что больше не выдержит – и тогда слетит с ведьмина перстня изумрудный всполох, дядя завопит, завоет, покатится по полу… И останется недвижим, совсем как та волчица, которую Андрюс убил нечаянно. Только вот она заслуживала такой участи куда меньше, чем человек, стоящий перед ним.

Только мысль, что Кристиан – матушки родной брат, что когда-то его мать играла с ним, любила, а не только боялась, как сейчас – эта мысль помогла удержать себя в руках. Андрюс старался дышать спокойно; Тихон, чувствуя настроение хозяина, весь подобрался… Вот-вот вцепится в красную, самоуверенную физиономию Андрюсова родича.

Он с трудом разомкнул одеревеневшие губы и сильнее прижал к себе Тихона:

– Хорошо, дядя, коли приказываете – подумаю.

– То-то же, – бросил Кристиан и покинул комнату.

* * *

Тем же вечером Ядвига от ужина отказалась, с трудом добралась до постели. После того, как с помощью Иевы старшая сестра улеглась, Андрюс подошёл к ней. Он не собирался обрушивать на Ядвигу нынешние события, но вот убедить её не выходить на работу завтра надо было непременно.

– Ах, да я бы рада, братец, да нельзя, – вздохнула сестра. – Я и хозяйке-то моей должна… Помнишь, приносила я батюшке настойку от лекаря, что кровь чистит да память возвращает? Батюшка тогда почти до праздников Катарину-покойницу не звал, да и не спрашивал про неё…

– На лекарство отцу в долг брала? Ладно…

Андрюс тяжело вздохнул. Мало им забот! Он укутал сестру получше, чтобы не дрожала в ознобе, принёс ей и своё тонкое, вытертое одеяльце.

– А всё-таки работать тебе завтра нельзя идти! Я добуду денег – отдадим долг, не печалься!

– Опять со своим Никитой пойдёте игрушки тайком продавать? Ох, Андрюс, не нравится мне это…

Он мрачно усмехнулся. Уж как ему самому всё это не нравилось, знала бы сестра!

– Ничего, не тревожься…

Вошла тётка – жена Кристиана, женщина хотя и глуповатая, но добрая и жалостливая. Она принесла Ядвиге оставшуюся с ужина похлёбку и горячего молока с маслом от кашля. И Андрюс был рад, что дальнейший разговор с сестрой можно пока отложить.

* * *

После нескольких удачных дней, когда им с Никитой удавалось продать по нескольку игрушек зараз то зажиточным крестьянам, то ремесленникам, а то и богатым купцам – приятель совсем осмелел, точно с цепи сорвался.

– Слушай-ка, Андрюха, бросим уже эту канитель! – сверкая глазами, предложил Никита. – Сегодня возьму у тятьки из закромов, что покрасивей да получше, оприходуем – и деру!

– Я думал, ты до весны подождешь, а то и до осени, – встревожился Андрюс. – Когда там твой отец жениться думает?

– А, бес с ним, с отцом! – Никита махнул рукой. – Всё равно, я теперь сам по себе!

– Да погоди ты, чудак! Может, ещё и не будет ничего: а ну как отец твой с невестой повздорит, или вовсе жениться расхочет? Что же ты, даром в Москву-то побежишь? А мастерская?

Но Никита будто не слышал: он твердил, что пора это дело кончать, что он, несмотря на февральские морозы, готов ехать хоть завтра… Андрюса томило неясное предчувствие, однако не идти с Никитой было нельзя: Ядвига всё ещё хворала, отцу требовалось лекарство, а уже сегодня должен был воротиться домой дядя Кристиан и потребовать окончательного ответа… Сколько бы Андрюс ни пытался придумать выход, ничего не получалось. Не получив вожделенных сокровищ, обозлённый Кристиан донесёт на него в приказ, ещё и сестёр не пощадит. Оставалось одно: покинуть дедов дом, снова брать семью и ехать… но куда? Нигде в целом свете у них не было больше ни родных, ни близких.

Андрюс подумал вдруг поговорить с Никитой о дяде, спросить его совета; он начал уже рассказывать, да вовремя вспомнил про изумруды. И – замолчал. Не стоит втягивать Никиту в это дело, не к добру.

– Ну, и наплюй ты на дядьку-то своего; ну, выживает из дома, да и пусть его! – легкомысленно заявил Никита. – Вот айда со мной лучше!

– Я не могу в Москву, говорил же, – поморщился Андрюс.

– А если я тебя покуда не в Москву зову? – Никита хитро прищурился.

– Передумал? А куда же ты?

Но ответа Андрюс не дождался: мальчики как раз заметили возможных покупателей. В этот раз им попалась молодая супружеская пара, с виду хорошего достатка. Никита, как всегда, подскочил к покупателям и принялся заговаривать зубы, Андрюс уже привычно раскинул перед ними товар; молодуха с восторгом начала разглядывать всяческие украшения, изящные ложки, солонки… Но особенно ей полюбились бусы, выкрашенные в красный цвет, до того чистый – от рябиновых ягод не отличить! Её муж, одетый в немецкое платье – как видно, небедный торговец или ремесленник, – с улыбкой вынул кошель и начал его развязывать…

– А-а! Вот они! Попались, проклятые! Держи-и-и воров! – громкий вопль резанул по ушам, так что Андрюс даже присел.

Обернувшись, он увидел разъярённого, точно раненый медведь, огромного толстого человека – размахивая руками, он нёсся к ним. Это был тот самый купец, которому Андрюс продал давеча лаковую шкатулку, а Никита помог поднять упавший кошель.

Глава 9. Диво ледяное

Они неслись, точно два испуганных зайца, петляя по улочкам, стараясь сбить преследователей с толку… Позади грохотали шаги стражников, ярыг, торговцев – и просто ярмарочных зевак, которые обрадовались возможности развлечься охотой на воров.

Когда купец завопил: «Держите воров – кошель, проклятые, у меня увели!», Андрюс до того растерялся, что принялся было объяснять окружающим, что это ошибка, кошелька они не крали, а Никита лишь хотел… Но вокруг заорали, заулюлюкали – на них уже надвигалась толпа, возглавляемая незадачливым купцом. Андрюс с изумлением заметил занесённые кулаки, поднятые стеки, кнуты, палки – всё это предназначалось им с Никитой… «Бей вора!» – прокатилось по всему рынку.

Кто-то дёрнул Андрюса за локоть, больно, резко – но не это вывело его из оцепенения. Рядом мелькнул серый неприметный армяк – Андрюса буквально выдернули из толпы, швырнули куда-то в тесный, грязный проулок.

– Беги, чего смотришь, дурак! – коротко приказал серый человек и мотнул головой.

Он выхватил у Андрюса из рук товар, пнул его ногой, грубо и обидно, точно пса; собравшись с силами, Андрюс побежал. Никита уже нёсся впереди, только пятки сверкали – когда же Андрюс догнал его, приятель пытался на бегу что-то крикнуть – но Андрюс не понимал… Вдвоём они бежали и бежали; уже грохот сапог и вопли их противников звучали тише, однако Андрюс боялся останавливаться. Никита начал задыхаться, замедлять бег – не желая оставлять его, Андрюс всё-таки перешёл на шаг. На мгновение он остановился, прислушался – ничего! Но Андрюс предпочёл не стоять на месте.

* * *

– Погоди… Отдышимся… – прохрипел Никита.

Они пробирались вдоль глухой стены в каком-то тёмном переулке, выходившем на окраину городка… Никита согнулся, опираясь руками о колени, затем в изнеможении повалился прямо в снег.

– Я же тебе кричал: мол, бежим врассыпную, а ты?

– Да не расслышал я! Чего уж там, оторвались же. Послушай, купец этот белены, что ли, объелся? Кошель ты не брал, ему прямо в руки отдал, я сам видел. – Андрюс тревожно прислушивался – близко ли погоня.

Никита сидел на истоптанном грязном снегу, прислонившись к мощному тополю; рядом скакали галки: они подбирали остатки просыпанной ржи и овса и ссорились между собою.

– Ну, отдал, ну так что же?

Никита проговорил это глухо, отвернувшись в сторону.

– Как что?! Объяснить всё надо добрым людям! А если мы ещё раз его на базаре встретим – так и будем всю жизнь зайцами бегать?

Тут Никита истерично расхохотался: совсем как тем злополучным днём, когда они впервые повстречали пресловутого купца.

– Слышишь, Андрейка, да ты, часом, дурачком не прикидываешься ли? «Объяснить», как же! Я потому и хотел поскорее отсюда…

– Вот они! Ну что, попались, подсвинки?! – проговорил спокойно и страшно знакомый голос у них за спиной.

Мгновенно Андрюса и сжавшегося от ужаса в комок Никиту кольцом окружили вооружённые саблями стражники, что подкрались к ним по снегу неслышно. Купец уже не орал и не размахивал кулаками – напротив, стал зловеще-спокоен.

– Вот этот, – проговорил он, указывая капитану стражников на Никиту. – Вот он, огрызок, что давеча кошель мой подменил. Ловок, короста липучая, я и не заподозрил ничего, пока в лавку не вернулся… Ну, теперь запоют они у нас…

Андрюс слушал, холодея. Подменил кошель… Никита? Да как же это?

Он перевёл взгляд на своего, обычно такого весёлого и самоуверенного приятеля. Никита скорчился на снегу – может быть, обмер от страха – и не пытался ни слова сказать в свою защиту, ни даже поднять голову.

– А ну! – крикнул купец на мальчиков, точно перед ним были тягловые лошади, а не люди. – А ну, пошли!

Андрюс неуверенно поднялся; он пока ничего не понимал и не знал, как себя вести. Ему до сих пор казалось, что произошла какая-то ошибка, но скоро всё разъяснится, уладится… Ведь они с Никитой всего лишь продавали поделки из мастерской – он готов был по всей строгости отвечать за это перед хозяином, Степаном Никитичем, а вот про купеческий кошелёк…

Тут от сильного тычка эфесом сабли в спину он задохнулся и едва не упал. Андрюс изумлённо обернулся.

– Пошёл, вор! – грубо крикнули ему. – Нечего тут зыркать!

– А ну-ка, вставай! – повторил купец Никите. – Встать, говорю!

Но Никита, точно ополоумев от страха, продолжал сидеть, стуча зубами, держась посиневшими руками за ствол дерева – он обнимал это дерево, будто единственное на свете родное существо…

– Подождите, Бога ради, он ведь… – попытался вступиться Андрюс, чем ещё больше разозлил преследователей.

– Встать, пр-роклятый! – заорал купец и замахнулся кнутом.

Кнут со свистом рассёк воздух и обвился вокруг ссутуленных плеч Никиты – тот взвизгнул тоненько, как девчонка, ещё крепче вцепился скрюченными пальцами в кору дерева, нагнул голову…

Купец, вусмерть разъярённый, замахнулся снова… Андрюс сам не заметил, как ведьмин перстень оказался надет на палец; он вскинул руку, и даже успел подумать, как похоже – окраина города, дерево, только тогда были собаки и чёрный котёнок. Теперь же – купец со стражниками и Никита, который попался по глупости и потянул за собой его, Андрюса… А бросить его в беде всё равно нельзя, невозможно!

На этот раз он сделал всё, что мог, сосредоточился, все мысли свои направил на силу камня… Как же давно ему не доводилось управлять волшебным изумрудом! Андрюс ощущал одновременно восторг, ужас, торжество – однако теперь он строго-настрого запретил камню убивать! Он не возьмёт больше ни одну жизнь задаром, будь то человек или животное.

Шквал изумрудных искр выстрелил в разные стороны, рассыпался по снегу, одежде, лицам присутствующих… Купец слепо замахал руками, закрыл ладонями глаза; стражники попадали с испуга на зады, кто-то крестился, кто-то тихонько завыл, поминая Богородицу и Иисуса… Андрюс подхватил избитого, оцепеневшего от ужаса и боли Никиту, взвалил на плечо – и кинулся бежать, благодаря Бога и родителей, что у него достаточно сил на это.

* * *

– Так ты что же – врал мне всё это время? – ровным голосом спросил он приятеля.

Никита лежал на собственной, неширокой опрятной постели; кряхтя, он попытался отвернуться – Андрюс удержал его.

– Нет, ты говори уж как есть, не опасайся. Дома мы одни, отец твой, слышно, уехал со двора, работница в баню отпросилась. Так чего тебе прятаться?

Никита, наконец, отважился встретиться взглядом: щеки его и даже шею заливал багровый румянец.

– А ты сам погляди на себя – как тебе, такому, правду-то сказать? Ведь ни за что бы помогать не согласился, а мне помощник страх как нужен был. И ведь на обижал я тебя, Андрейка… А ты лучше расскажи, кто купца со стражниками спугнул?

– Об этом потом. Про отца, про мачеху тоже врал? Про мастерскую?

Никита нервно задвигался под пристальным взглядом светло-голубых глаз, сейчас казавшихся сделанными изо льда.

– Про то не врал, – невнятно пробурчал он. – Про отца да сударку его – всё правда, про мастерскую тоже. Только… я давно всё это узнал, да подумал: не желаю жить как отец – в мастерской горбатиться, все годы молодые за верстаком стоять! Я гулять хочу, сладко есть да пить, веселиться – а там пусть хоть в каторгу!

– «В каторгу пусть!» – усмехнулся Андрюс. – Видел я, каков ты смельчак был перед купцом! Нет, Никитка, не по тебе это дело, бросай ты глупости свои, пойдём-ка лучше повинимся перед твоим отцом, да растрату отработаем…

– А я не желаю! – дико закричал Никита. – Сказал: не хочу, сам иди, коли хочешь, отрабатывай! Праведник нашёлся!

Глаза его налились кровью, от бешенства он будто позабыл боль во всём теле после купцова кнута… Никита вскочил, откинув тулуп, которым Андрюс накрыл его.

– Да, воровал! А и ты мне пригодился – люди тебе, ясному да синеокому, верили! А у меня и глаз бегает, да и в одиночку не получилось бы вот так отвлечь… И ты меня попрекать не смей, со мной на рынок ходил, знал, где я товар беру! Ты теми денежками тоже, чай, не брезговал! Брал, как миленький!

Кровь отхлынула от лица Андрюса, когда он услышал эти слова.

– Да ведь я говорил, зачем беру… Сестра у меня на работе надорвалась, отец хворает, мать еле ходит… Если б не они, разве я бы на твои деньги проклятые позарился?

Никита усмехнулся.

– Ну уж ты сестрицу-то с отцом не приплетай – знаем мы эти россказни, такие-то жалостные! Всегда оправдание, коли нужно, найдётся…

Он не договорил – кулак Андрюса врезался ему в челюсть, и Никита опрокинулся на постель. Сквозь алую пелену гнева Андрюс видел, как приятель поднял руку и утёр разбитый в кровь рот… Он, Андрюс, лежачего, бессильного ударил… Первый раз в жизни.

Он больше не слышал Никитиных слов, видел только окровавленные губы, испуганные глаза – кажется, бывший друг пытался загородиться от него рукой – и Андрюс понял: Никита смотрит на него и боится новых побоев…

Вздрогнув, Андрюс кинулся вон из дома. Он бежал, не чуя под собой ног и не разбирая дороги, лишь бы оказаться подальше от человека, дружба с которым закончилась вот так.

* * *

Он шёл неизвестно куда и повторял себе, что надо забыть о Никите, мастерской, хозяине, долге, своих намерениях стать хорошим ремесленником и зарабатывать честным трудом. Он снова вернулся к тому, что было: у него нет никого, кроме Ядвиги и Тихона. Но Ядвига тяжело больна; он не может сейчас поделиться с ней своим несчастьем. Андрюс съёжился от стыда и ужаса, представив, каково будет сестре, если она узнает об их с Никитой приключениях.

Ему подумалось: хорошо хоть, Никита не подозревает, каким образом Андрюсу удалось избавиться от преследователей, и магия изумруда осталась для него тайной. Кто знает, вдруг Никита повёл бы себя подобно дяде Кристиану, и тогда… А впрочем, радоваться всё равно было нечему.

При мыслях о дядюшке Андрюс окончательно пал духом. Кристиан должен сегодня вернуться – значит, показываться дома нельзя. О столярной мастерской, как видно, следовало отныне позабыть – сегодняшний разговор Никита не забудет и не простит, им двоим там нет места. Да и вообще показываться в городе опасно: если купец или кто-то из стражников увидит и признает Андрюса, ему не поздоровится – ведь теперь его обвинят не только в кражах, но и в колдовстве! Андрюс подумал о семье и застонал, как от сильной боли… Что будет с родителями и сёстрами, которых он подвёл уже в который раз?

* * *

Он очнулся, когда был уже далеко за городской стеной. Заснеженная дорога вела сквозь лес – тихий, сумрачный. Безмолвно толпились деревья, укрытые снежными шапками, не слышно было ни шороха, ни шелеста птичьих крыльев, ни дуновения ветерка. Красное солнце завершало свой путь, угасал морозный день, а тени на снегу стали сизыми. Андрюс не слышал даже скрип снега под собственными ногами и удивился – впрочем, страха не было; напротив, это безмолвие и неподвижность странным образом успокаивали.

Андрюс вдруг осознал, что не имеет понятия, как далеко он забрёл, и в какой стороне город… Но и это не напугало: возможность провести ночь в лесу казалась не такой страшной, как возвращение домой. Конечно, ему бы хотелось, чтобы рядом был Тихон – но он сам нынче оставил верного друга дома, наказав предупредить, как только воротится дядя Кристиан. Как ни убеждался Андрюс в необыкновенном уме и способностях Тихона, он не верил, что кот сумеет найти его здесь, в лесной чаще, да ещё в такой мороз.

Андрюс стряхнул снег с пенька и присел отдохнуть. Он понимал, что сидеть долго нельзя, его уже клонило в сон… Ясно было, что сон этот на морозе – смертный, что к утру его занесёт снегом, и никто никогда не обнаружит замёрзшего тела, разве что Тихон не забудет его и станет искать, сколько хватит сил. Андрюсу стало жаль единственного друга, но что поделать – Тихону не надо ни о ком заботиться, он хитёр, смел и силён; не пропадёт. А любая тоска утихнет рано или поздно…

Перстень всё это время был надет на палец. Ещё убегая от купца, Андрюс потерял связанные Ядвигой рукавицы – однако левой руке было тепло, точно в изумруде горел скрытый, но сильный огонь. А вот тело понемногу утрачивало чувствительность: он уже не мог пошевелить пальцами ног и чувствовал, как холод сковывает колени, ползёт всё выше и выше… Андрюс покосился на изумруд – проклятье, даже быстрой смерти ему не положено: колдовской камень будет потихоньку согревать его и лишь продлит мучения!

Его охватила ненависть к ведьмину дару – ведь все несчастья, свалившиеся на их семью, всё-всё – из-за проклятой Агне с её изумрудом! Андрюс попытался снять перстень и отшвырнуть подальше – и не смог. Кольцо точно приросло к пальцу.

– Ну за что мне всё это? – вслух простонал Андрюс. – Что ей было от меня надо?

Ответа на вопрос он не дождался, однако его вдруг осенило: что, если изумруд сможет на этот раз спасти ему жизнь? Андрюс с трудом поднялся, морщась от боли в одеревеневших ногах. Он начал разгребать снег и торопливо набрал немного тоненьких веток, сосновых шишек, коры. Он сложил всё это горкой на снегу и вскинул левую руку – если камень мог таинственным образом нагреваться и даже становиться горячим, то…

Получилось! От слетевшей зелёной искры кучка хвороста вспыхнула и загорелась странным голубовато-зелёным огнём. На снегу заиграли изумрудные отсветы; Андрюс поднёс руки к костерку – пламя грело.

Он бездумно следил, как огонёк скользит по собранному им хворосту; усталость мешала пошевелиться и набрать ещё немного веток, хотя это стоило сделать… Приглядевшись, он с изумлением заметил, что пламя, хотя и горело, но не пожирало хворост, как это делает обычный огонь, оставляя после себя лишь кучку пепла.

А может быть, он смог бы зажечь костёр и совсем без хвороста? Или с помощью одной веточки? Но любопытство тут же уступило место прежней усталости и отчаянию. Ну, зажёг он огонь – значит, сможет пережить ночь, а дальше?

Андрюс прислонился к стволу берёзы, ему было тепло, но сон не шёл. Зелёное пламя горело неярко, ровно, успокаивающе – вокруг образовалось облако зеленоватого света, который не пускал к нему устрашающую лесную тьму…

Андрюс содрогнулся и едва не вскочил – напротив него у костра притулилась одинокая, еле различимая в сумерках фигура. Это точно не был человек, скорее призрак: лицо снежно-белое, восковые руки, босые ноги, почти невидимые на снегу. Всё одеяние составляла длинная холщовая рубаха с неясной вышивкой. Существо казалось всего лишь дымкой, по прихоти некоего воспалённого воображения принявшей контуры человеческого тела. Оно вскинуло глаза – неподвижные, светло-янтарные.

– Гинтаре… Панна Гинтаре! – прошептал Андрюс.

Он вскочил, хотел подбежать к ней, но существо без улыбки покачало головой – и Андрюс застыл на месте. Это была она, Гинтаре – однако, такая живая и сильная летом, сейчас, зимой она смотрелась ледяным призраком или мороком каким…

– Пане Гинтаре! – заговорил Андрюс. – Что же мне делать теперь? Летом вы меня от смерти уберегли, обнадёжили, а теперь – хоть головой в колодец кидайся… Не умею я ведьмиными дарами распоряжаться, одни несчастья кругом. Помогите, будьте милосердны!

Она снова покачала головой, будто с сожалением.

– Чем тебе помочь, отрок?

– Прошу, возьмите у меня ведьмин изумруд, коли можете, избавьте от груза непосильного!

– Я сего не могу, не мой дар был. Разве ты до сих пор с перстнем совладать не сумел?

– Я… сумел немного, – пробормотал Андрюс. Отчего-то ему стало очень стыдно показывать себя таким слабым. – Но семье моей ведьмины подарки одни несчастья приносят. Дядя мой на изумруды зарится… Панна, пусть я жалок, ничтожен – избавьте меня от сей тяготы!

Гинтаре – или это была её тень – слабо усмехнулась.

– Не бойся дяди: где его вина, там ему воздастся. Но запомни, Андрюс: тебе дар был дан, тебе за него и отвечать. Людей в искушение вводить – не дело! Силу камня даром использовать не должно, как и убивать неразумно. И Агне тебя выбрала не зря – не смотри, что её ведьмою проклятой славили; будет день – ещё вспомнишь её подарки да поблагодаришь!

– Но когда же? – в отчаянии вскричал Андрюс. – И теперь-то, теперь как мне быть?

– Ступай домой, – велела Гинтаре. – Погаси огонь на рассвете и ступай, не заплутаешь. Ты сейчас думаешь, что хуже часа и быть не может – а семье твоей каково? Что с ними-то будет, коли ты вот так, без вести в лесу пропадёшь?

От её слов Андрюсу стало ещё хуже. И вправду, как он мог подумать бросить сестёр и родителей одних, заставить оплакивать его! Исхудалое лицо Ядвиги с красными пятами на щеках вдруг встало перед его глазами – и он вскочил в ужасе. А если дядя вернулся, обнаружил, что он исчез – и со злости прогнал родителей и хворую сестру со двора?

Однажды он уже так пропадал в лесу всю ночь – а вернувшись, обнаружил пепелище на месте родного дома. Андрюс бросился бежать, неведомо как отыскивая дорогу среди деревьев. Его жгли тревога, стыд перед Гинтаре и страх, что и в этот раз можно не успеть…

На опушке леса под ноги ему ринулась чёрная тень, еле различимая в темноте. Глаза Тихона светились не хуже ведьмина изумруда.

– Нашёл-таки! – пробормотал Андрюс. – Вот бесстрашный! Ну спасибо, дай Бог, не раскаешься, что связался со мной.

Он подхватил друга, посадил на плечо. До рассвета ещё много времени – авось, они успеют предотвратить… что? Об этом он боялся даже подумать.

* * *

Глава 10. Побег

В зимних предрассветных сумерках город казался замершим, улицы были пусты, лишь несколько окон светились слабыми огоньками. Андрюс шёл быстро, не оглядываясь по сторонам – и перстень с пальца не снял, прятать не стал. Если дядюшка сейчас дома, как бы не понадобилась единственная защита – словами-то его навряд ли образумишь…

В доме тоже было тихо; когда Андрюс приоткрыл дверь, то услышал, что кто-то еле слышно шарил там в темноте и вздыхал.

– Матушка? – шёпотом произнёс он.

Мать замерла, затем всхлипнула.

– Сынок… Что же это, сынок? Что ты такое наделал? Где всю ночь пропадал? Что, правда, ты цирюльню дяди твоего спалил?

Андрюс застыл на месте. Он ожидал всякого, но только не обвинений в поджоге. Совсем, что ли, Кристиан ума от злости лишился?

– Вы бы не слушали вранья, матушка. Дядя меня ненавидит, завидует, к деду ревнует. Ну что же, я уйду – пусть только поклянётся, что вас не тронет, обижать не будет.

Мать уцепилась за него дрожащими пальцами.

– Так, милый, так… Если врёт Кристиан, то и слава Богу – я ему не верю. Но только он тут кричал, божился, что видел тебя, когда цирюльня на его глазах загорелась. Я чаю, он обознался? Там, может, разбойник какой побывал, а вовсе не ты?.. – в её голосе звенела безумная надежда.

Андрюс прижался лицом к худым, слабым материнским рукам; в темноте он не видел её глаз – вот и хорошо…

– Я там не был, матушка, и цирюльни не поджигал – на кресте поклянусь!

– Слава Богу, слава Богу, – сквозь слёзы говорила мать. – Мы с твоими сёстрами верить не хотели, даже дед говорил, мол, пусть малый сам за себя скажет – где был, что делал, – а ты пропал… Кристиан и сказал, что раз сбежал – значит, точно ты жёг…

– Вот я сам с ним поговорю, – голос Андрюса гневно дрогнул. У него после разговора с Гинтаре отчего-то исчез страх перед дядиными кознями – все эти дрязги стали казаться мелкими и суетными. – Поговорю, чтобы он вам более никаких мерзостей не плёл – а там и уйду, буду работать, деньгами вам помогать, чтобы жили спокойно…

– Так, хорошо, сыночек. Ты скажи ему, коли хочешь, что не виноват – а после все уйдём.

– Как так – все? – испугался Андрюс. – Вы-то здесь причём?

– А как Кристиан обвинил тебя в поджоге-то… Он нас всех собрал, сказал, что ты, мол, вор да поджигатель – а как ты домой вечером не пришёл, так надо тебя на розыск, а потом, когда найдут – в Разбойный приказ. И собрался идти заявлять. А Ядвига…

Андрюс помертвел. Ядвига в этом случае могла сделать только одно.

– Эх, дочка моя старшая, головушка горячая, – мать тихо зарыдала. – Она защищать тебя стала, сказала: ты ни в жизнь ничего чужого не возьмёшь, поджигать ни за что не будешь. Мол, он, Кристиан, сам вор, пакостник – тебе завидует, из дому выживает, перед дедом позорит! Кристиан ей молчать велел, а она – своё… Так побранились, что она его по морде бесстыжей, прости Господи… Он и приказал нам всем убираться из его дома сей же час! Да ещё сам её ударил, чтоб его руки проклятые отсохли! Отец твой с ним едва сам драться не полез, мы с Иевой насилу удержали…

– Сам прибью его! – Андрюс мрачно подумал, что и магия перстня, пожалуй, не понадобится. Да будь Кристиан хоть двадцать раз родич и дядя – никто не смеет поднимать руку на его сестёр!

– Нет, милый, нет, ради Христа! Не надо, не дай Бог, он озлится ещё больше, стражников кликнет, тебя и вправду сведут куда! Доказывай им потом… – мать готова была упасть на колени.

Андрюс глубоко вздохнул. Наверное, матушка права: жизни в этом доме для них больше нет – и не стоило подвергать себя излишней опасности, пугать родных ещё больше. И хотя руки у него так и чесались, он поклялся матушке, что дядю бить не станет.

Ну, а потом, рассказала мать, они с Иевой да Ядвигой ждали Андрюса всю ночь, так ждали, глаз не сомкнули, думали: вот-вот он придёт – и окажутся дядины слова подлым враньём. А он всё не шёл – Кристиан и радовался, у камина сидел, вино пил да приговаривал: сбежал, мол, ваш Андрюс, вор, колодник проклятый!

– Рано радовался, – мрачно усмехнулся Андрюс. – Ничего, я чаю, как увидит меня, так и сомлеет.

Мать вздрогнула от его слов, но возражать не стала.

– Ты, сыночек, пойди к сестре сейчас, – велела она. – Уж как Ядвига-то моя бедная тебя ждала, Кристиану в лицо смеялась. Ей тут хоть небеса разверзнутся, да голос оттуда раздастся – а она всё одно тебе поверит. Мы с Иевой и то усомнились, когда ты не пришёл – а Ядвига ни в какую.

Андрюс рванулся в их с сёстрами комнатушку, и лишь только вошёл – увидел распахнутые серые глаза на бледном, до смерти усталом лице старшей сестры. Так и не заснула в эту ночь… И первые слова Ядвиги были не о том, поджёг ли он дядину цирюльню – про это она и вспоминать не стала.

– Вернулся, наконец-то! Андрюс! Ничего с тобою вчера не случилось худого? А то я думала: не ровен час, хозяин твой догадался о ваших проделках! Предчувствие какое, не иначе…

– Он пока не догадался, Ядвига, но… В мастерскую мне больше нельзя, – Андрюс понимал, что сестру всё равно не обманешь – слишком хорошо она его знала.

Ядвига вздохнула.

– Это из-за Никиты твоего? Ну, раз так, то и Бог с ними. Уедем отсюда, в другом месте будем счастья искать.

– Ты скажи мне, что там, в цирюльне-то, случилось? – помолчав, спросил Андрюс. – Дядя Кристиан что вам говорил?

– А он, видишь… Он вчера, как вернулся с товаром – вроде мыло да эссенции какие-то заказчикам привёз – и сразу в цирюльню, только спросил, дома ли ты. Ну, узнал, что тебя нет, усмехнулся этак мерзко, и пошёл. В цирюльне побыл недолго – и вдруг, Матерь Божья, слышим мы: пожар! На соседней улице! Я про цирюльню и не думала, решила: может, дом какой горит. Там зарево чуть не до неба было – дядя сказал, как он вошёл, дверь сквозняком захлопнуло, он чувствует – дымом тянет… А там уже горит, уж двери в огне! Насилу он из окна выбрался, мало сам не сгорел. Там, на месте цирюльни-то, куча золы осталась – от нашего дома родного и то больше уцелело.

– А дядя что? Сам домой добрался, не ранен, не угорел?

– Сам… Пришёл, шатался, весь сажей перемазан… Кричал, что погиб, мол, разорён – ну и про тебя начал чушь говорить, – Ядвига махнула рукой. – Я вначале думала: ну, помутилось у человека в голове – чай, несчастье произошло, одумается. А он как сказал, что на тебя надо розыск устраивать, да в приказ отвести как вора и поджигателя – вот тут уж я не сдержалась…

На скуле Ядвиги виднелся свежий кровоподтёк; Андрюс стиснул зубы. Затем ему в голову пришло ещё кое-что.

– Соседи, что с цирюльней рядом живут, не говорили, кого рядом видели, когда пожар начался?

– То-то и оно, что никого, – ответила Ядвига. – Рядом булочник с женой, галантерейщица-вдова с дочерью; все сказали, что никто чужой вечером там не шлялся, даже собаки ни разу не залаяли. Будто цирюльня сама загорелась, чистое волшебство!

Андрюс подумал, что, кажется, догадался, какое там волшебство. Эх, знать бы раньше! Хотя, судя по словам Гинтаре, дядя вряд ли отделался бы легко – ну, хорошо хоть сам жив-здоров.

Пойти, поискать ведьмины камни среди золы, оставшейся от цирюльни? Но при самой мысли об этом Андрюсу стало тошно – да и утро скоро, нельзя ходить туда; как рассветёт – соседи увидят, донесут.

Вместо этого он направился к комнате дяди Кристиана.

* * *

Дядю он застал в постели – после вчерашнего происшествия Кристиан сильно переусердствовал с вином: потрясение от потери цирюльни просто так не прошло… Однако стоило только Андрюсу появиться на пороге, Кристиан подскочил, будто привидение увидел, сдёрнул с головы пузырь со льдом и отшвырнул в сторону. Его жена при виде Андрюса перекрестилась, в испуге метнулась к двери.

– Ага, воротился, вор, каторжанин! Небось, прирезать меня хочешь – мало тебе было имущество моё загубить, в нищету родственника загнать?!

Андрюс молчал, лишь глядел в распухшее, отёкшее после ночной попойки дядино лицо, мутные, белёсые глаза…

– Вон из нашего дома! – продолжал бесноваться Кристиан. – Убирайся сей же час, пока тебя в Разбойничий приказ не свели! Я уж и вчера хотел тебя поджигателем заявить – да только мать вашу пожалел!

– Сестре моей тоже из жалости лицо разбили? – спросил Андрюс. И не дав дяде ответить, он продолжал: – Крикните меня вором и поджигателем, если совести хватит; уж кому, как не вам знать, что я к цирюльне близко не подходил. Что я – враг себе?

– Тебе от меня что надо? – свистящим от ненависти голосом спросил Кристиан. – Кто это сделал, как не ты? Другому никому не нужно было мою цирюльню поджигать!

– А я говорил, что камни вам так просто не заполучить. Сегодня цирюльня сгорела, завтра – весь дом, и хорошо, если не с вами вместе.

Наступило молчание; Кристиан переводил глаза с Андрюса куда-то в угол и обратно.

– Ч-ч-то болтаешь-то? – дрогнувшим голосом переспросил он. – При чём здесь камни?

Андрюс наклонился к нему. Он приметил, что руки дяди были забинтованы – видно, получил несколько ожогов – значит, возможно…

– Камни, которые вы у меня из подушки вытащили да в цирюльне спрятали. Чаю, успели их вытащить из огня, да в доме спрятали, пока все на пожар бегали смотреть?

Кристиан не ответил, но по тому, как он испуганно и растерянно замигал и отвёл глаза, Андрюс понял, что удар попал в цель.

– Так я вам по-хорошему скажу, дядюшка. Мне этих камней не нужно, нам от них добра мало – но и вам они доброго не принесут. Коли не верите – ну, как знаете, а я вам правду сказал.

Андрюс стиснул зубы и повернулся, чтобы уйти. При воспоминании о разбитой скуле Ядвиги его дыхание тяжелело от гнева, и он опасался, что не справится с собой. Но перед ним человек – слабый, нетрезвый, ничтожный; он уже наказан и ещё больше наказан будет. Андрюс держал руку в кармане: изумруд, точно предостерегая, пульсировал знакомым теплом…

– Убирайся! – услышал Андрюс задушенный хрип за спиной. – Убирайся, чёртов разбойник, чтоб духу твоего тут не было!

– Уйду-уйду, не тревожьтесь. А всё-таки попомните, дядюшка, мои слова: не себя, так хоть отца и жену пожалейте, – не оборачиваясь, бросил Андрюс.

* * *

Выехали они ещё до света; Ядвига говорила, что ей стало лучше, хотя Андрюс догадывался, что сестра, как всегда, старается родных не пугать и не печалить. Иева с матерью плакали, слушая, как дядя, ещё больше разогретый вином, выкрикивает в окно ругательства, а отец в десятый раз спрашивает: «Где Катарина?» Собрались быстро – там и собирать-то было нечего; те немногие деньги, что нажили Андрюс и Ядвига, одежда, какая на них была, молитвенник, матушкины безделушки. А вот изумруды, похищенные дядей Кристианом, так у него и остались; думая об этом, Андрюс испытывал даже какое-то необъяснимое облегчение, точно сбросил с себя невидимый, но тяжкий груз.

Старую санную повозку и лошадь Андрюса заставил взять дед; за одну ночь он осунулся, постарел – из крепкого и властного хозяина превратился в дряхлого старика. Андрюсу было жаль его: ясно, что дед не мог не встать на сторону старшего сына, с которым всю жизнь жил вместе – а всё-таки доверие и привязанность к единственному внуку не дали ему до конца поверить, что он, Андрюс – вор, поджигатель. Но это означало признать, что худым он оказался отцом, вырастил сына-подлеца… Андрюс чувствовал, что старик отчаялся разобраться, махнул на всё рукой и предоставил событиям идти своим чередом.

– Спасибо, дедушка, вы нам худого не делали, приняли по-хорошему, – сказал ему Андрюс. – А вот дяде мы ко двору не пришлись – Бог ему судья. И цирюльни я не жёг, Христом-Богом клянусь, и соседи доказали – это дяде померещилось, перепутал меня с кем-то.

Дед вздохнул, поманил Андрюса за собой, опасливо оглянулся – отпер небольшой, кованый железом сундучок, вынул оттуда кожаный кошель – в нём звякнули серебряные монеты.

– Вот возьми, пятьдесят ефимков тут будет, Кристиан про них не знает. Жаден он стал сверх меры – ну да какой сын есть, такой есть. А это вот тебе, внуку моему, что могу… – старик смахнул слезу.

– Спаси Христос, дедушка, – только и сказал Андрюс.

Он торопился, как мог. Надо покинуть город, пока ещё окончательно не рассвело: не дай Бог, кто увидит его, узнает. Андрюс мрачно усмехнулся, подумав, что ему грозят обвинения в кражах, растрате, колдовстве, а теперь ещё и поджоге! На три виселицы хватит – тут уж не до шуток. Поэтому – скорее бежать за пределы города, но надо же при этом делать вид, что нечего его семье бояться, быть спокойным, уверенным.

Ещё пока собирались, укладывали в санную повозку сено, усаживали отца с матерью да Ядвигу, кутали их рогожей, чтоб не промокли под снегом – он напряжённо раздумывал, куда держать путь, покинув Смоленск. Ему упорно вспоминались рассказы хозяина, Степана Никитича, про его родной Псков – богатый русский торговый город. Это если ехать к северу, пожалуй, дней десять, а то и больше – Андрюс точно не знал, но надеялся выяснить у бывалых людей. Пока санный путь хорош, могли, пожалуй, и доехать – а там ведь скоро весна, дороги развезёт так, что и с четверной упряжкой застрянешь.

Андрюс поделился своими мыслями с Ядвигой – та, похоже, не испытывала прежних радужных надежд на переезд, а лишь кивнула молча. Когда-то ей Смоленск представлялся землею обетованной, теперь и оттуда бежать пришлось. Стараясь отвлечь сестру от грустных мыслей, Андрюс принялся рассказывать про Псков то, что слышал от хозяина: там-де живут богато, народу много торгового, учёного, ремесленного; там Андрюс тотчас работу найдёт – столяром, плотником; Иева пойдёт в белошвейки, а там, даст Бог, и жених ей сыщется. Ядвига чуть повеселела, слушая, как Андрюс говорит о её заветных мечтах; вот только если бы сам он в учение грамоте пошёл, да отец хворать перестал…

Андрюс шёл по одну сторону саней, Иева – по другую. В один момент он всё-таки отвлёкся от разговора, опустил голову в тяжёлом раздумье.

– Батюшка, чай, меня, как Катарину нашу, призывать будет да спрашивать: где она, где Ядвига? – вдруг, точно про себя, проговорила сестра и закашлялась. – Ты прости, братец, это я так…

Андрюс в испуге вскинул глаза на родителей – не слышали ли они последних слов старшей дочери?

– Что ты! – воскликнул он и даже заставил себя улыбнуться. – Что ты, сестрёнка! Зачем же так говорить, да ты ещё до ста лет проживёшь! Отдохнёшь от работы, а там и вовсе выздоровеешь!

Ядвига лишь протянула руку и ласково коснулась его щеки.

– Ты прости, братец, – повторила она.

* * *

У православных шёл Великий пост. В деревушках, где семья Андрюса останавливалась на ночлег, звонили колокола – к заутреням, вечерням, обедням; днями снег понемногу становился рыхлым, но по ночам морозы ещё держались. Андрюс с некоторой робостью разглядывал убогие, топившиеся по-чёрному крестьянские избы, с крошечными слюдяными окошками, дворы, обнесённые покосившимися, поваленными ветром плетнями, старые, продуваемые сараи. Люди, что встречались им, были убого одеты, хмуры, неразговорчивы – не то им казалась странной речь Андрюса, который говорил по-русски с заметным акцентом, не то сам народ по природе своей был тяжёл и нерадостен.

Изредка натыкались на боярские подводы – вот там уж были богатые сани, холёные лошади, челядь, одетая в добрые кафтаны и сапоги. А на самом боярине и вовсе – меха, парча, драгоценные камни; боярин был тучен, важен, грозен; прочие захудалые повозки и сани почтительно уступали дорогу блестящему поезду.

Андрюс дорогою жадно расспрашивал всех, кто желал ему отвечать – что делается на свете, каков этот таинственный русский царь, о котором чаще рассказывали странное. Слышал он с удивлением, что царь тот праздной благородной жизни не признаёт; иноземцев, кто умел да к работе охоч, вовсю привечает – да и сам горазд собственными ручками работать: и плотничье-то дело знает, и на верфи, где лодки да корабли строят, хребет ломать горазд – а ещё всякой морской наукой весьма интересуется, на судах ходит простым матросом… И много ещё разных удивительных слухов было по пути про царя да его приближённых, да новую жизнь, которая в России заместо старой теперь будет. Многим, многим встречным такая жизнь была не по вкусу, иным же – и вовсе ненавистна.

Андрюс же с дрожью вслушивался в рассказы о царе Петере, Петре Алексеевиче, так было правильней – сердце его, опустошённое пережитым, начинало трепетать, точно у влюблённого юнца – так этот странный правитель ему в рассказах нравился. Царь-плотник? Царь-шкипер? Ремесленников да мастеров любит? Андрюс сам уже готов был до гроба любить его, ещё не видя и не зная. Вот он – человек, которому не важны деньги да фамилии, да предков разные заслуги! Преданность, умение ценит Пётр! Андрюс закрывал глаза и мечтал – мечтал послужить именно такому царю, найти, наконец, своё место в жизни. Без зависти, ненависти, страха окружающих, без обмана и предательства… Не надо ему ни большого жалованья, ни почестей, ни славы – только бы семья жила в спокойствии и сытости, горя не знала. А он, Андрюс, станет, наконец, работать честно, без обмана; авось и пользу принесёт этому великому – как ему уже заранее представлялось – государю.

* * *

Андрей Иванович Вортеп-Бар грустно улыбнулся, вспоминая свои тогдашние отроческие мечты. Хотя, в одном он не ошибся: тот государь, в будущем его единственный повелитель, и вправду был человеком необыкновенным. И верил он неукоснительно, что судьба сведёт их рано или поздно; но вот в том, что служба его будет спокойной и радостно-безмятежной, в этом он, наивный юноша, ох как ошибался.

Короткая белая ночь ушла, точно и не было; над Невою вставало солнце.

– Ну вот, скоро и с нашими юными друзьями снова увидимся, – сказал он Тихону, привычно почёсывая его за ухом. – Рад, небось?

Тихон громко урчал и легонько покалывал руку хозяина острыми, твёрдыми как сталь когтями… За беззаботным тоном Андрея Ивановича он угадывал тоску и не притупившуюся с годами душевную муку – от того, что горше смерти было вспоминать, но и забыть за столько лет всё равно не получалось.

Глава 11. В дороге

Андрюс знал, что стольный город Москва, куда так стремился Никита и где, по сути, должен жить и править царь Пётр, находится теперь не так уж и далеко. Но вскоре он выяснил, что государь столицу и жильё во дворцах очень уж не жалует, всё ездит туда-сюда; а чтобы его царскому величеству полезным быть, для того в Москве жить совсем и не надобно, скорее напротив.

Андрюс для себя решил, что встречу с царём, которая светлой грёзой угнездилась в его сердце, пока надо бы отложить. Нужно довезти семью до Пскова, устроить отца и мать, дать отдохнуть Ядвиге.

Хорошо б и Иеву пристроить, та как раз в возраст входила… Сам он возьмётся за любую, связанную со столярством да плотничеством работу; перебирать не будет, что дадут, то и ладно – лишь бы деньги платили да уменья позволили набраться. Он в который раз с теплотой припомнил деда: благодаря его прощальному подарку у них появилась возможность хотя и скромно, но всё-таки продержаться первое время.

А потом, когда пройдёт несколько лет, жизнь у них, даст Бог, в колею войдёт – вот тогда он, Андрюс, придёт к царю Петру, в ноги поклонится да скажет, что, мол, буду служить вашему величеству верой и правдой, работы никакой не боюсь, всю жизнь за вас положу, коли дозволите. И перестанет Андрюс, наконец, метаться, тени собственной пугаться да глаза отводить…

Его мысли прервал громкий хохот над ухом: из своих сияющих мечтаний Андрюс мешком свалился на грешную землю. На дороге к Пскову, до которого был ещё день пути, они остановились в убогой придорожной харчевне; Тихону Андрюс велел дожидаться его снаружи да не пропадать. Мать с сёстрами сразу ушли в отведённую им комнату, ибо общество крестьян, слободских, посадских людей, каких-то беглых бродяг, что шатались, как говорили, «меж двор», было весьма пёстрым и грубым. Андрюс, в силу неопытности, пока что плохо понимал разницу в таких сословиях – зато ему бросался в глаза контраст между отчаянной нищетой этих людей и показной пышностью немногих встреченных боярских выездов.

Андрюс с Йонасом сидели в укромном углу, на них никто не обращал внимания. Несколько столов неподалёку были сдвинуты: там собралось большая компания. Все они пили желтоватое пойло, которое здесь называлось «калганной» и скверно пахло. На столе оплывала толстая восковая свеча; колеблющийся красный свет выхватывал из полутьмы заросшие бородами, потные лица, непрерывно двигающие челюстями… Андрюса на миг охватила тоска от всей этой чуждой враждебной обстановки: грязи, шума, чада, пьяных голосов. Вспомнился тихий, опрятный родной городишко: отцовский храм, чистые улицы, любимый лес за рекою… Но тут же другое видение встало перед глазами – сестра Катарина, погребённая под расколотым дубом, пепелище вместо родного дома.

Нет, незачем вспоминать, нет возврата на родину к прошлой жизни, да и не ждёт их там никто. Андрюс перевёл взгляд на отца: тот сидел, погрузившись в свои мысли. За соседним столом вновь захохотали, да так громко, что смех этот болезненно ударил по нервам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.