Намита Девидаял
Музыкальная комната

Баиджи, с любовью

Namita Devidayal

The Music Room

Перевод с английского Т. Упоровой

Под редакцией Н. Гориной

© Namita Devidayal, 2007

© ООО ИД «Ганга». Издание, 2022

Пролог
Бхайрави

«Рага должна быть исполнена таким образом, чтобы через несколько минут оба, и исполнитель и слушатель, смогли увидеть ее стоящей прямо перед ними».

Вилайят Кхан, ситарист

Было почти пять утра. Дхондутаи поежилась от ворвавшегося в окно ветра. Несколько минут она полежала в постели, шепча беззвучную молитву и разминая затекшую больную ногу. Она пыталась снова погрузиться в сон, чтобы вернуться к своему любимому сновидению, в котором она сидит на качелях рядом с храмом богини у реки. Когда петух прокричал во второй раз, она заставила себя встать и поплелась в ванную.

Дхондутаи зашла в музыкальную комнату и взяла тампуру [1]. Слегка морщась от боли в ноге, она села настроить инструмент. Она пробежала пальцами по натянутым струнам и поправила положение бусин из слоновой кости в нижней части инструмента, там, где струны уже почти прилегали к лакированному корпусу. И когда строй инструмента стал безупречным, она начала ритмично перебирать его четыре струны. Звуки завибрировали в окружающем ее пространстве, и она, забыв о своей боли, о холодной комнате, о молочнике, всегда опаздывавшем с доставкой, растворилась в безвременном монотонном звучании.

Она начала с нижних нот, пропевая их по отдельности словно гортанную молитву. Затем постепенно, едва утренний солнечный свет скользнул в комнату, осветив небольшой квадрат на выцветшем пейсли-узоре ковра, она начала подниматься к верхним нотам. Она пела Бхайрави – раннюю утреннюю рагу, наполненную печальными полутонами.

Дхондутаи

Бхайрави – жена космического танцора-разрушителя Шивы. Рага переменчива, подобно настроениям мифической богини. Иногда она – тоскующая влюбленная, временами – преданная почитательница, иногда – соблазнительница, но всегда – таинственная женская сила, побеждающая зло.

Дхондутаи пела с закрытыми глазами, беря ноты с нежностью, словно заворачивая себя в огромный кокон из звука. Уловив необычный источник света, ее глаза открылись, но она продолжала петь, пока ее взгляд скользил вслед за светом к углу комнаты. Когда она достигла самой высокой и величественной ноты раги, она услышала вздох удовольствия, и перед ней появилась улыбающаяся богиня. От неожиданности Дхондутаи закрыла глаза и когда открыла их снова, видение исчезло.

Она отложила тампуру и отправилась к входной двери забрать бутылку с молоком. Ее день начался хорошо.

Глава I
Мост Кеннеди

Один

Меня втянуло в мир музыки без моего на то желания, когда мне было десять лет. Как-то летним вечером, когда мои друзья отправились поплавать в Клуб Уиллингтон, мама посадила меня в машину и сказала, что мы едем на встречу с преподавателем музыки.

Учительница жила в старом доме, располагавшемся под Мостом Кеннеди, в десяти минутах езды от обрамленных деревьями улиц Кумбала Хилл, где мы жили. Район Моста Кеннеди был известен как район проституток и мужских клубов, но не музыкантов. До этого я лишь однажды слышала о Мосте Кеннеди, когда мои родители посмеивались над своим вечерним приключением в салоне танцев муджра [2] много лет назад. Они помнили ту ночь во всех деталях – сутенера с красным платком на шее, который переговаривался с ними на обочине под мостом, путь к комнате номер 88 на втором этаже здания, пропахшего мочой, выкрашенные в зеленый цвет окна, скрывавшие обитателей дома от любопытных глаз на гудящем от машин мосту всего в нескольких шагах оттуда, женщину по имени Чандни, облаченную в расшитое блестками нейлоновое сари, которая кружилась под фальшивыми люстрами и наклонялась так близко под самым носом моего отца, что теперь он хихикает всякий раз, когда описывает этот момент.

Но, как в большинстве районов Бомбея, дневной свет скрывал все происходящее под покровом ночи. В течение дня обстановка в районе Моста Кеннеди была такой же, как на любой многолюдной улице, заполненной торговцами и спешащими прохожими. Прямо через дорогу от публичных домов стоял старый каменный монастырь «Школа Королевы Марии». Рядом с ним – ряд магазинов автозапчастей. И в конце дороги, в глубине резиденции, называемой «Дом конгресса», жила великолепная учительница-музыкант.

Когда мы с мамой прибыли туда, было пять часов вечера. Мы припарковались на обочине и прошли – мимо витрин магазинов с машинными маслами и гаечными ключами – к унылому серому зданию. Лифта не было, и мы тащились пешком вверх по лестнице до крошечной квартирки на четвертом этаже. Там, с одной стороны от кухни, жила семья из трех человек. Учительница жила с другой стороны кухни, в снимаемой ею комнате со стенами, выкрашенными в бледно-фисташковый цвет. Вместе с ней в этой комнате жила только ее мать, которую она звала Айи.

Моя будущая учительница встретила нас ангельской улыбкой. Она была пяти футов ростом [3] и одета в белое накрахмаленное сари. Черные волосы были щедро умаслены и скручены в небольшой пучок. Я с удовольствием заметила, что этот пучок был собранным на затылке замаскированным хвостом. Для своих пятидесяти лет она выглядела удивительно молодо и, как я узнала позже, объясняла это тем, что никогда не была замужем.

Уединившись в своей небольшой комнатке с двумя лакированными тампурами, прислоненными к стене, она, казалось, совсем не замечала мужчин, околачивающихся под ее окном вблизи борделей и сплевывавших сок бетеля прямо на отвратительные стены зданий, хранивших их фантазии. Это было схоже с необходимостью продираться через грязный пруд, чтобы добраться до прекрасного лотоса в самом его центре.

Единственное украшение стен составляли три висевших на них постера. Страница рекламного календаря фармацевтической компании с цветастым изображением Ганеши. Рядом портрет ее учителя – легендарной Кесарбаи Керкар с головой, покрытой белым сари, уложенными на косой пробор волосами и жемчужной нитью на шее. На смежной стене – выцветшая фотография в тоне сепии родителей Дхондутаи, сделанная вскоре после их свадьбы – отца, строгого брамина в пиджаке и дхоти [4], сидевшего прямо, с широко расставленными ногами, и матери, хрупкой, красивой женщины в восьмиметровом сари, плотно обернутом вокруг плеч; она сидела, немного косолапя ноги, и выглядела очень смущенной.

Мое внимание привлек похожий на кукольный домик алтарь в углу комнаты. Внутри были божества индуистского пантеона – крошечные серебряные и латунные фигурки малыша-Кришны, Ганеши, Сарасвати, Лакшми, несколько серебряных монет и изображение почти полностью обнаженного святого, сидящего в медитации. Все божества были начищены, отполированы и украшены метками на лбу из порошка кумкума [5]. Перед каждым были рассыпаны свежие цветки жасмина, источающие тонкий аромат. На вершине алтаря мерцала оранжевая лампочка, имитируя пламя живого огня. Она мгновенно привела меня в восторг.

Как я узнала позже, эта комната была подобием другого дома – родового дома Дхондутаи в Колхапуре, городе, который она покинула, городе, в котором звук храмовых колоколов разносился вместе с вечерним ветерком и в изобилии рос жасмин. Это был своего рода компромисс, которого Бомбей требует от тех, кто приходит к нему, цена, которую они должны платить за удовольствие жить в нем.

– Скажи «Намасте», – моя мать подтолкнула меня.

– Она может звать меня «баиджи», – Дхондутаи широко улыбнулась.

– Она довольна рослая для своих лет, – продолжила Дхондутаи, держа меня за подбородок и с нежностью заглядывая мне в лицо.

– Да, мы обе высокие. Надеюсь, ей передался также и талант к искусству, – пошутила мама, как обычно переходя сразу к делу.

– Она еще слишком юна. Давайте попробуем заниматься дважды в неделю. Как насчет вторника и четверга с пяти до шести? Она успеет отдохнуть после школы. Потом, в зависимости от ее успехов, уточним расписание.

Пока решалась моя судьба, я была заинтригована, увидев надувшую губы старую, почти лысую даму с собранными в крошечный пучок остатками седых волос, глазеющую на посетителей из угла комнаты. Это была мать Дхондутаи, Айи, – высохшие остатки женщины с фотографии. Ей должно было быть не меньше восьмидесяти. Я улыбнулась ей и получила в ответ милую беззубую улыбку.

Когда мы выходили из комнаты, мои глаза вновь устремились к алтарю с мерцавшей лампочкой. Поймав мой взгляд, Дхондутаи засмеялась и поманила меня подойти поближе и посмотреть. Я села перед божествами, ощущая неловкость от того, что чувствовала стоящую позади себя Дхондутаи, нетерпеливо ожидавшую в дверях маму, смотрящую в пространство Айи и необычную комнату, которую мне предстояло часто посещать в будущем. Я повернулась, собираясь уходить, когда Дхондутаи шепнула мне кое-что на ухо. Это звучало как: «Ты будешь моей маленькой богиней… моей Бхайрави».

Мои первые музыкальные воспоминания относятся ко времени до знакомства с Дхондутаи, к женщине по имени Сита-бехн, которая приходила к нам домой и обучала маму несложным рагам и мелодичным бхаджанам [6], когда я была еще совсем маленькой. Еще я помню человека, который приходил обучать отца играть на табла, пока проблемы бизнеса не захватили папу, изменив ритм его жизни.

И мать, и отец вращались в деловых кругах. Сыновей они воспитывали как продолжателей семейного дела, а дочери должны были найти себе мужей. Девочек обучали музыке и танцу, чтобы повысить их шансы на удачное замужество. Поэтому, когда Сита-бехн – которая обучала музыке мою маму, порекомендовала ей музыкальную школу для меня, я незамедлительно была туда отправлена.

Я провела несколько мучительных месяцев в школе Сангит Видьялайя. Она располагалась в самом сердце Гамдеви, старейшего района Бомбея, населенного старожилами, которые испытывали любопытные двойственные чувства – отчасти презрение, отчасти зависть – по отношению к таким как мы. Мы были бомбейскими «темнокожими сахибами» [7], которым намного привычнее смотреть современную постановку Нила Саймона, чем читать шедевр литературы, написанный на местном языке. Я ходила в англиканскую общеобразовательную школу, где мы обучались говорить на британском королевском английском и ломаном хинди с неловким акцентом. Маратхи изучался как третий язык. Мы воспринимали его как грубый несуразный диалект, необходимый для общения с прислугой и задабривания местных полицейских, чтобы те не выписали штраф.

Преподавательский состав музыкальной школы в Гамдеви состоял из сестер Ранадэ, предприимчивого триумвирата, уже несколько десятилетий выпускавших «партиями» заурядных певцов, совершенно не способных вдохновить кого-либо своей музыкой. Каждая из сестер преподавала в отдельной комнате с балконом, выходившим на шумную улицу. Первая комната предназначалась для начинающих, обычно там занималась группа хихикающих девчонок, изучавших основы раг по серии учебников (состоявшей из частей I, II и III). Вторая комната была для тех, кому удалось перейти туда из первой. Третья, в которую я заходила редко, находилась в дальнем конце, там мисс Ранадэ, старшая из сестер, обучала избранную группу старших учениц.

В первый день я сидела в первой комнате в кругу девочек перед одной из сестер Ранадэ и ее поскрипывающей гармоникой. Она попросила нас назвать свои имена и любимую рагу. Две девочки были названы родителями в честь раг. Первая, с ямочками на щеках, в хлопковом платье в цветочек, застенчиво сказала на маратхи: «Меня зовут Багешри, и моя любимая рага – Багешри». Все радостно засмеялись и зааплодировали. Затем мы познакомились с Пурви, к счастью ее любимой рагой была Малкаунс. Мы отвечали по кругу, и чем ближе подходила моя очередь, тем сильнее нарастало мое волнение, и я ощущала, как остатки завтрака бешено крутятся в желудке. Когда все взгляды выжидательно обратились ко мне, я забыла произнести свое имя и выпалила: «Рага Яман значит рага Бхайрави».

Я хотела сказать: «Рага Яман и рага Бхайрави», но моя поспешная попытка произнести это на маратхи превратилась в путаницу, вызвавшую всеобщий хохот. Даже учительница рассмеялась.

Никогда еще я не чувствовала себя так неловко! Я была чужой в этой традиционной маратхи-говорящей музыкальной вселенной. И я была несколько эксцентричным персонажем в своем псевдо-английском мире, где девушек больше интересовала длина юбочек для бадминтона, чем окруженные ореолом таинственности музыкальные аванпосты, запрятанные в злачных районах города.

Я ненавидела ходить в музыкальную школу и постоянно пыталась придумать разнообразные предлоги, чтобы пропустить занятия. Однако такие причины как «болит живот» или «много домашних заданий» были недостаточно весомы для моей мамы. Но однажды мне это удалось – я умудрилась запереть себя в ванной изнутри, и пока вызывали слесаря, чтобы тот открыл дверь, время урока истекло. Я ненавидела мать за то, что она вытолкнула меня в этот неуютный и угнетающий мир. Помимо уроков музыки, меня регулярно таскали по утомительным концертам, на которых я обычно засыпала и просыпалась, когда певец начинал выводить быстрые арпеджированные пассажи, предвещавшие скорое окончание концерта.

Конечно, как и многие не горящие энтузиазмом ученики, я все же вынесла из тех занятий некоторые музыкальные знания. В музыкальной школе в Гамдеви я получила базовые сведения о рагах. Мы изучали строение и правила каждой конкретной раги, ее восходящий и нисходящий строй, а потом разбирали простую незамысловатую композицию. На усвоение одной раги выделялось ровно две недели, по прошествии которых мы сразу переходили к новой раге. Учебный курс беззастенчиво обходил музыкальные тонкости и основной целью преследовал лишь наработку репертуара. В конце обучения проходил экзамен и выдавался диплом. Это был курс «Индийская классическая музыка 101».

Постепенно мама начала понимать, что это место мне не подходит. Она хотела, чтобы я училась у преподавателя, который смог бы заниматься со мной индивидуально и научить основам вокального искусства, постепенно раскрывая звучание нот, прививая понимание глубины фраз и слов. Кто-то рассказал ей о Дхондутаи Кулкарни, недавно переехавшей в Бомбей. Дхондутаи принадлежала к Джайпур Гхаране – потрясающе интеллектуальной школе музыки – и была единственной ученицей легендарной певицы Кесарбаи Керкар.

Мама отправилась послушать Дхондутаи в Институт Бхулабхаи – маленький уютный концертный зал, скрывающийся на втором этаже обращенного к морю здания. Дхондутаи начала выступление в деловой манере, четко в назначенное время, с раги Лалит-Гаури, состоящей из двух переплетающихся раг: Лалит и Гаури. Музыка ее была высочайше сложной, в ней было совершенство, но, как выразился один из критиков, «недостаточно боли». «Иногда мы слушаем музыку не для удовольствия, мы хотим пережить высокие чувства, пробуждающие душу». Возможно, маме понравилась полнозвучная и открытая манера пения Дхондутаи, и во время второй части концерта она решила, что хочет, чтобы я училась у нее.

В те дни мои родители восхищались великолепной певицей Дургатаи. Но они чувствовали, что хоть Дургатаи и могла быть индийской Марией Каллас, как преподаватель она не подходит их непоседливой дочери. У нее была репутация очень вспыльчивой особы. Говорили, что однажды она швырнула табла в ученика, когда тот взял неправильную ноту третий раз подряд. Она была блестящей исполнительницей, но ужасной наставницей. Дхондутаи, хотя и не столь именитая, была мягкой и заботливой.

Нашим мирам суждено было пересечься. Вот так, чувствуя себя неуютно, но заинтригованно, я оказалась в скромном жилище моей гуру. Затем последовали годы обучения, и не только музыке.

Два

Я вернулась в район Моста Кеннеди на следующей неделе. На первом уроке Дхондутаи сказала мне закрыть глаза и прислушаться к преданному аккомпаниатору певца – танпуре. Я была заворожена этим инструментом, похожим на ситар, но издающим только четыре звука снова и снова. Дхондутаи начала перебирать струны, и ритмически повторяющиеся гипнотические звуки наполнили комнату, рождая атмосферу спокойствия и безмятежности. Вскоре все окружающие звуки – шум вентилятора, негромкое тиканье настольных часов, уличные крики детей и торговцев, тихое похрапывание Айи, шипение скороварки на кухне, – на фоне монотонного звучания тампуры обрели свое место. И с этого момента языком, на котором мы говорили и который слушали, стал язык музыки.

Я начала с самой первой ноты – Са. В тот первый день, к моему удивлению, Дхондутаи разрешила мне петь только базовую ноту – опорную ступень музыкального строя в индийской музыке – неизменную, постоянную, точную и устойчивую к причудливым и разнообразным изменениям других нот. Это фундамент, первая и последняя нота, точка, где круг начинается и заканчивается. Внутри границ Са можно выразить все возможные настроения и драмы жизни. Но всякий раз, когда к ней возвращаешься, приходит чувство завершенности, подобно возвращению домой после долгого и увлекательного путешествия.

– Старайся соединить свой звук Са с Са тампуры настолько, чтобы они стали единым звуком, и ты сама не могла их различить, – сказала Дхондутаи. – Са включает в себя все ноты так же, как чистый белый свет содержит все цвета радуги.

Урок длился всего полчаса, так как я была еще мала и имела беспокойный непоседливый характер. Дхондутаи вернула тампуру на место у стены и прошла на кухню. Я последовала за ней, снедаемая любопытством. Кухня представляла собой достаточно темное помещение с небольшим окном, выходившим во внутренний двор-колодец. Вся кухонная утварь Дхондутаи размещалась в компактном деревянном шкафу в углу комнаты. Она достала маленькую старомодную медную посудину и сполоснула ее.

Тучная женщина с шокирующе короткой стрижкой белых волос и смуглым лицом, хранящим следы страданий, появилась из соседней спальни квартиры. Это была хозяйка, у которой моя учительница снимала комнату с правом пользования кухней и ванной. Дхондутаи представила меня Мози, с нежностью называя «своей маленькой ученицей». Мози улыбнулась и по-простому протянула мне руку, я пожала ее, и мы обе почувствовали себя несколько неловко от такого приветствия на западный манер. Я заметила у нее белую щетину над губой – торчащие, неровно подстриженные усики.

Дхондутаи спросила, не хочу ли я чаю, но я отказалась. Готовя его, она начала говорить, а я стояла рядом с ней, облокотившись на кухонный стол, и слушала.

– Приготовление чая – это урок жизни, – сказала она. – Ты думаешь, что чай приготовлен благодаря тому, что ты налила в чайник кипяток и положила туда чайные листья? Но посмотри повнимательнее на то, что происходит. Ведь кто-то вырастил чайные листья, кто-то еще собрал и высушил их, какой-то бедняк расфасовал и упаковал их. Кто-то подоил корову, а кто-то выжал сок из сахарного тростника, чтобы у тебя был сахар. И спасибо огню за то, что ты можешь вскипятить воду. А то, что сделала ты, – всего лишь маленький вклад во всей цепочке действий по приготовлению чая. Никогда не гордись незаслуженным, потому как всегда есть намного больше невидимой энергии и усилий, способствовавших твоим так называемым достижениям. Что Вы скажете по этому поводу, Мози?

– Вы совершенно правы. Все в руках Божьих, – сказала Мози, вздохнув. Она вытерла с лица краешком сари выступившие от чайного пара капельки пота. Дхондутаи рассмеялась, налила горячий чай в две китайские чашечки с небольшими щербинками – для себя и для матери – и понесла их в комнату. Айи взяла чашку дрожащей рукой и почти весь чай пролила на пол. Она посмотрела на нас как робкое дитя.

– Ну почему ты не можешь быть немного осторожнее, Айи? – проворчала Дхондутаи. – Сколько убирать за тобой? Дай-ка мне чашку. – Она покачала головой и вздохнула. – Ты не обожглась? – ее голос смягчился, и она вышла за тряпкой. Из кухни появилась Мози, ее улыбка говорила Айи, чтобы та не беспокоилась. Айи смотрела на пол, затем медленно легла на кровать и отвернулась лицом к стене.

Это была очень трогательная сцена. Три женщины в маленькой квартирке, каждая со своими трудностями и жизненными историями, помогающие и сочувствующие друг другу. Лицо первой рассказывало о несчастливой судьбе. Ее муж, должно быть, умер, оставив ей долги и темную обшарпанную квартиру, половину которой она вынуждена была сдавать, чтобы не умереть с голоду. Вторая должна была со стыдом мириться с тем, что ее разум постепенно покидает ее тело.

Третья жила под грузом осознания того, что она была рождена дарить творчество миру, но ее миссия не была выполнена. Ведь всегда нужно было купить лекарства, приготовить обед… Жизнь была постоянным противостоянием ее мирских обязанностей и ее «неземного» искусства.

Я вернулась в музыкальную комнату под Мостом Кеннеди через несколько дней. И хотя я была расстроена тем, что теряю свободное время, предназначенное для игр, все же часть меня тайно испытывала любопытство и желание снова увидеть Айи, Мози и «кукольный домик».

Несколько следующих уроков были также посвящены базовой ноте – Са. Пение одной и той же ноты, похожее на повторение мантры, помогает певице убрать из головы весь отвлекающий шум, приводит к равновесию тело, ум и душу, делает дыхание ритмичным. Поэтому мы не использовали шесть других нот, или свар. Вместо того чтобы объяснить мне все это, Дхондутаи просто сказала, что, прежде чем идти дальше, я должна сначала умиротворить дух, находящийся в этой сваре.

Свара буквально означает «нота», но имеет более глубокое значение, чем западный термин. Это не просто музыкальный звук определенной частоты, который можно получить, нажав соответствующую клавишу на фортепиано или поставив палец на струну в определенном месте. Не просто механическая высота тона, но нечто большее, сравнимое с высказыванием, исходящим из глубин человеческого существа.

Как западная, так и индийская музыкальные системы построены на семи основных нотах – индийских Са, Ре, Га, Ма, Па, Дха, Ни и европейских До, Ре, Ми, Фа, Соль, Ля, Сс, – но если изучить эти ноты и создаваемую ими музыку, то обнаруживаются существенные различия между этими двумя системами. Эти различия отражают противоположные образы мышления на Западе и на Востоке.

Исконным на Западе было представление о том, что музыка состоит из типичных звуковых рисунков и с регулярными мелодическими интервалами, отражающими простые соотношения, организующие окружающий нас мир, доступный в таком виде нашим органам восприятия. Таким образом, западная музыкальная теория построена на основе рациональных воспринимаемых идей, которые человеческий ум может увидеть, распознать и доказать.

Индийская музыка коренится в принципиально отличающихся представлениях о том, что существует непрерывная, незримая и постоянно изменяющаяся реальность, которая является фоном для всех действий и восприятия человека. Это то, что определяет нашу карму, или судьбу, и помогает объяснить, почему с нами происходят, казалось бы, необъяснимые вещи. Поэтому ноты в индийской музыке – это не четкие отдельные самостоятельные объекты, а соединения тонких неуловимых непрерывностей, едва различимых человеческим ухом. В метафизическом смысле они – часть той реальности, которая находится за пределом восприятия. Эти промежуточные ноты называются шрути, и они – сущность индийской музыки.

В самом буквальном смысле шрути – это полутоны и четвертьтоны, заполняющие интервалы между двумя соседними нотами. Но это крайне неполное описание. Шрути может полностью изменить характер звучания нот. Например, способ, которым ты приходишь к конкретной ноте, важен так же, как и сама нота. Можно прийти к ней снизу или сверху, слегка коснувшись витающей рядом скрытой ноты, и это вызовет совсем иное ощущение, чем если бы музыкант пришел к ноте напрямую.

Это объясняет, почему индийской музыке нельзя научиться по учебникам. Она должна быть передана учителем, который может разъяснить нюансы, «вытащить» из ученицы правильную ноту, помочь ей достичь нужного звучания. Как может даже самый подробный учебник объяснить, что надо достигать свары постепенно, нежно, добавляя штрихи любовной игры?

Древние священные писания передавались через устную традицию, где каждая фраза и высказывание заучивались с помощью сложной системы мнемотехники и затем декламировались с большим акцентом на сохранение знаний, дабы будущие поколения получили их точными и правильными. Йога, такая же древняя и тайная дисциплина, передавалась от учителя к ученику, а не через учебники. Обучение индийской классической музыке основано на похожей устной традиции, где учитель является ключевой фигурой, и зачастую к нему относятся с таким же почтением, как к священнику или монаху.

Но обучить можно далеко не всему, в конечном итоге постичь секреты свар – дело ученицы. Певица может иметь превосходный слух, но может как перейти, так и не перейти на следующий уровень. Только когда ученица начинает чувствовать ноты, ее музыка начинает сиять по-настоящему.

Пение часто связывали с Божественным. Согласно исламской мифологии, Аллах приказал ангелам сделать глиняную статую святого по имени Хазрат Адам (алайхи салам). Они создали ее, но когда попытались поместить душу святого в статую, та не пожелала находиться внутри изваяния. Тогда Аллах Милостивый попросил ангелов сесть внутри статуи и петь. Едва началось пение, душа вошла в статую, и ангелы быстро заключили ее там. Вот почему люди, птицы и звери любят музыку – они сделаны из той же глины.

У музыкантов-индуистов есть своя версия о рождении музыки. Они верят, что первопринципом, возникшим задолго до появления жизни во Вселенной, был звук ОМ, воплощающий универсальный дух, который некоторые называют Богом. Может быть поэтому, когда музыкант излагает свару в ее совершенной и точной форме, и сам артист и ценитель его творчества могут испытывать чувство, похожее на то, которое испытывают, находясь в уединенном тихом храме, церкви или мавзолее и переживая внезапное прозрение.

Три

Большинство дней я ненавидела всю эту затею с посещением музыкальных уроков. После утомительного дня в школе я должна была ехать на автобусе до Моста Кеннеди под присмотром своей старенькой няни из Непала по имени Бхакти Майя, вместо того чтобы отдыхать в гостях у подружек или играть в кухню в саду, измельчая листья, добавляя их вместе с камушками в небольшие воображаемые блюда и подавая любезному охраннику здания. Причина была не столько в скуке повторения одной и той же ноты в течение целого часа, сколько в ужасе, который я втайне испытывала всякий раз, когда шла по тому району к дому учительницы.

Автобус останавливался на мосту, и мы должны были спускаться вниз по полуразвалившимся ступеням лестницы, чтобы попасть на улицу, где находился дом Дхондутаи. Бомбейские лестничные спуски – это своего рода несуществующая территория между двумя конкретными местами, такими как дороги или платформы. Они становятся излюбленным обиталищем маргиналов: попрошайки выбирают там себе любимое место и занимают его годами, наркоманы в трещинах стен и ступеней прячут свои иглы, а бездомные устраивают под лестницей свои жилища. Ступени моста Кеннеди, помимо обычного сброда, приютили также нескольких сутенеров, которые рыскали вокруг, куря сигареты и высматривая первых посетителей. Один из них с изъеденным оспинами лицом, когда мы проходили мимо, по обыкновению всегда был там и считал своим долгом отпускать неприятные комментарии в мой адрес.

«Пойдешь со мной, малышка?» – усмехался он. Однажды он задел рукой мою грудь (одиннадцатилетней девочки), и меня затошнило от страха и стыда. Но моя почти слепая няня Бхакти, шедшая позади, едва ли поняла, что происходит, из-за упрятанного глубоко за щеку шарика табака, давно притупившего ее восприятие неприятных реалий жизни. Не оглядываясь, я стремглав понеслась вниз по ступеням и остановилась лишь тогда, когда вбежала в здание, где жила Дхондутаи. Несколько минут спустя Бхакти Майя, задыхаясь, догнала меня и отчитала за побег. Ей было позволено так делать, так как она пришла работать в нашу семью в качестве части приданого моей матери и оставалась там в течение двадцати пяти лет до самой своей смерти.

Входя в дом Дхондутаи, я ощущала себя в коконе комфорта и безопасности, и знала, что Бхакти чувствует то же самое.

Теперь уроки стали проходить и по субботам утром. В первое такое утро я была поражена тем, как меняется ощущение от района по сравнению с вечером. Дорога была намного спокойнее, и сутенеры, вероятно, спали. Я пришла в то время, когда Дхондутаи еще совершала утренние молитвы.

Ее комната благоухала ароматами, словно храм на рассвете. Дхондутаи сидела напротив алтаря, свежая после омовения, одетая в нежно-розовое сари. Продолжая тихонько бормотать мантры, она поманила меня сесть рядом. Круговыми движениями она растирала сандаловую ароматическую палочку по круглой дощечке, то и дело брызгая на нее водой, так что палочка постепенно превратилась в пасту. Каждые несколько минут Дхондутаи собирала пасту указательным пальцем в миниатюрную серебряную тарелочку.

Я была зачарована этим искусным ритуалом больше, чем если бы сидела перед настоящим, сделанным в Швейцарии кукольным домиком. Дхондутаи взяла серебряные фигурки богов, положила их в большую чашу и омыла водой. Затем подняла каждую по очереди, обтерта полотенцем и поместила обратно на алтарь, где они мягко поблескивали. Теперь пришло время для душистого сандала. Средним пальцем она нанесла крошечную точку из пасты цвета охры на каждую фигурку. То же самое она сделала с красным кумкумом и желтым порошком куркумы. Затем она развернула большой зеленый лист, сложенный как обертка и перевязанный веревкой. Внутри лежали бутоны цветов и лепестки. Она брала их по одному и клала эти пурпурные, розовые и малиновые подношения перед каждой статуэткой. Украшение было завершено, фигурки выглядели великолепно.

Раньше я видела, как моя бабушка проводит свою версию похожего ритуала, но никогда прежде не наблюдала такой нежности. Для Дхондутаи статуэтки были не просто безжизненными идолами или далекими небесными существами, а маленькими людьми, которые нуждались в омовении, одежде, любви и заботе словно дети или пожилые родители. Они были ее ежедневными спутниками.

Затем пришло время последней части церемонии – распевания молитв. Дхондутаи наполнила маслом маленькую серебряную лампу с выпрямленным фитилем, которая терпеливо ожидала своего участия, зажгла ее, поместила прямо перед алтарем и стала повторять молитвы. Через полчаса все закончилось. Медленно поднимаясь с молельного коврика и морщась от боли в ноге, она сказала: «Вера – это все, что мы знаем… Если у тебя есть вера, ничто не может задеть тебя».

Она мягко продолжила: «Тебе повезло, потому что ты можешь петь перед всеми этими божествами, а они любят музыку. Ты всегда будешь благословлена. Это то, что хранило и защищало меня все эти годы». Она рассказала мне историю о святом-певце Свами Харидасе, которую повторяла много раз в последующие годы, потому что она касается разницы между просто музыкой и великой музыкой.

В шестнадцатом веке жил певец Миян Тансен. Он был назван отцом классической музыки Хиндустани, и несколько раг были названы в его честь. Никто не мог сравниться с ним в стиле исполнения и репертуаре. Услышав его музыку, правитель Акбар сразу же принял его к царскому двору, и Тансен был назван одной из девяти жемчужин царства.

Однажды, когда они прогуливались по дворцовому розовому саду, беседуя о музыке, Акбар сказал Тансену: «Тансен, ты поешь так великолепно! Кто научил тебя музыке? Твой учитель должен превосходить даже тебя. Кто же он? Почему мы не слышали его до сих пор?»

Тансен улыбнулся и ответил: «Пойдемте, я покажу Вам. Но приготовьтесь к долгому путешествию».

Акбар приказал слугам принести одежду для переодевания. Достаточно часто правитель, переодевшись в простолюдина, отправлялся в свое царство, чтобы лучше знать, что там происходит. В тот день он переоделся в дровосека. Оба путника направились верхом на окраину города. Там они оставили лошадей на постоялом дворе и пошли пешком через густой лес. Спустя несколько часов они вышли на поляну рядом с ручьем и Акбар предложил присесть отдохнуть. Путники прилегли на берегу ручья и позволили себе окунуться в звуки природы. Правитель заснул сладким сном.

Проснулся он от мелодичного пения, столь прекрасного, какого ему не доводилось слышать никогда ранее. Звуки раги Малкаунс заполнили округу и пребывали в совершенной гармонии с шумом ручья, шелестом листвы и голосом кукушки. Несколько минут Акбар слушал в изумлении, а затем прошептал: «О, пречистый Аллах! Это же общение с божественным!»

Затем он вскочил и пошел туда, откуда звучала музыка. Он увидел Тансена, стоящего, словно в трансе, возле большого баньянового дерева. Певец кивнул царю, чтобы тот следовал за ним. Они шли, и звуки становились все ближе и ближе, и едва отзвучала последняя нота, они увидели хижину. У входа сидел человек, глаза его были закрыты. Одет он был только в простое муслиновое дхоти. Он повернулся к посетителям и сказал: «Добро пожаловать, Акбар».

«Как ты узнал меня?» – спросил царь.

Человек, Харидас Свами, просто улыбнулся и пригласил их войти в дом.

На обратном пути путники долго хранили молчание, затем Акбар спросил Тансена: «Если он может так петь, почему ты не можешь?»

Тансен ответил: «О царь, все просто. Я пою для тебя, он же поет для Бога».

– Вот так, – сказала Дхондутаи, поворачивая тампуру и аккуратно вращая колки на конце грифа. – Как только ты забудешь себя и мир вокруг, как только отстранишься от всех поощрений и признания своего искусства, а пение станет для тебя только видом медитации, твоя музыка вырвется на свободу. Ты также начнешь знать и понимать вещи, недоступные другим. Истина сама раскроет себя тебе. Так Харидас Свами смог узнать Акбара, несмотря на его облачение. Это возможно благодаря жизни в уединении и медитации лишь на одну музыку. У меня тоже есть такой опыт.

Я смотрела на нее выжидательно, но мои глаза то и дело поглядывали на небольшую чашу с прасадом [8], стоявшую перед алтарем. Каждый день эта чаша наполнялась новыми лакомствами: шеви, коричневые нити карамельного блаженства, кхир [9] или халва. Сегодня в ней была морковная халва с кусочками миндаля.

– Завтра – Джанмаштами, день рождения Кришны. Давай сделаем сегодня перерыв в повторении Са, и я научу тебя песне о Радхе и Кришне, играющих во время праздника Холи. Цветная пудра, которую они бросают друг в друга – это метафора любви… не физической любви, а вселенской, которую ты узнаешь со временем.

Много лет спустя я поняла, что Дхондутаи жила в параллельной вселенной, несколько отличающейся от той, в которой мы с ней пересеклись, и в той вселенной все превращалось в музыкальную метафору. Если был день рождения Кришны, мы разучивали песню, восхваляющую его. Когда приходили муссоны, было время петь рагу Мегх или рагу Малхар, которые возвещали о дожде. Если была свадьба в семье, то мы разучивали героическую рагу Шахана и композицию, которая описывала жениха и невесту в их нарядах и украшениях. Получалось чудесное совпадение мыслей, действий и звуков, и даже самые обычные ритуалы превращались в музыкальные фразы. Она медленно напевала, пока готовила, и учила меня тому, что даже продавщица овощей, которая ходит от дома к дому, призывно крича-напевая, чтобы привлечь внимание, имеет превосходный слух.

В тот день, однако, мои мысли были более приземленными. Я уже шла на кухню за тремя блюдцами для халвы, лежащей перед алтарем. Из соседней комнаты пришла Мози, чтобы попробовать подношение, Бхакти тоже пригласили принять участие. Прасад – это пища Бога, и при его раздаче неуместны классовые различия. Я подала тарелку Айи, и мы обе сидели и ели сладкие оранжевые хлопья, плавающие в масле гхи [10], словно свежие лепестки календулы в водах Ганги.

Четыре

Только после того, как я исполнила ноту Са несколько сотен раз, и сфальшивила еще примерно столько же, мы перешли к другим нотам, но не ко всем семи, а только к специфической комбинации из пяти нот, составляющих мелодическую основу раги Бхуп.

– Я вижу, тебе скучно. Я собираюсь научить тебя раге Бхуп, которую ты найдешь достаточно увлекательной, – сказала Дхондутаи однажды вечером.

Эта рага стала моим неотлучным другом на последующие два года.

В музыкальной сокровищнице Бхуп – одна из наиболее популярных раг. Дхондутаи выбрала ее для меня первой по причине простоты структуры и формы. Красота Бхуп заключается в возможности создавать многочисленные комбинации и вариации из всего лишь пяти нот. Отсутствующие ноты так же важны, как и звучащие.

Дхондутаи проигнорировала тот факт, что я уже разучила семь или восемь раг c мисс Ранадэ в школе Гамдеви, так как знание строя раги не означает понимания того, как ее исполнять. Мы начали с нуля, и таким образом я была инициирована в удивительную древнюю систему, называемую гуру-шишья парампара [11].

Подход мисс Ранадэ с ее небольшими учебниками определенно был одним из способов познакомиться с рагами, но не был неверным, а только неполным. Он позволял лишь окунуться в океан, почувствовать его энергию, но не представить себе всю его глубину.

Известно несколько сотен раг, и еще большее их количество с течением времени выпало из общественного сознания.

Рага – это мелодическая основа или определенный звукоряд, содержащий минимум пять из семи нот и имеющий свой особенный восходящий и нисходящий строй. В структуре раги есть одна или две доминирующие ноты, к которым мелодия все время возвращается. Они словно представители раги. Так же может присутствовать специфическая фраза, определенный мотив, по которому мгновенно узнается эта конкретная рага. Еще одна характеристика – диапазон звучания: некоторые раги больше задействуют нижние регистры, другие – верхние. То есть, две раги могут иметь одинаковый набор нот, но то, как эти ноты исполнены, может придать им совершенно разное звучание.

Звукоряд – это самая общая характеристика раги. Очарование возникает, когда находишь свободу внутри порядка, тем не менее, не стоит выходить за рамки раги, иначе вы рискуете вызвать неодобрительное шиканье со стороны искушенного слушателя. Например, в раге Миян-ки-Тоди можно взять Па, только коснувшись сначала более высокой ноты Дха, и необходимо следовать этому правилу каждый раз, когда Па появляется в композиции.

Все это – буквальное определение раги. Оно позволит вам сдать экзамен по музыке в университете и даже, возможно, найти свою аудиторию радиослушателей. Национальные каналы радиовещания требуют от музыканта знания пятнадцати – двадцати раг и умения достаточно хорошо петь небольшие композиции в каждой из них. Тысячам музыкантов этого было достаточно.

Но у раги есть еще совсем другой аспект, так же как у поэмы – она нечто гораздо большее, чем набор слов. Этимологически слово «рага» происходит от слова «ранга», которое переводится как «цвет, окраска». Рага должна «пробуждать цвет», эмоциональную реакцию.

Существует глубокая связь между рагой и человеческими эмоциями, отраженная еще в Натьяшастре – одном из первых текстов об искусстве. Этот древний документ описывает восемь настроений, которые стремятся передать все виды исполнительского искусства: эротическое, трагическое, комическое, яростное, героическое, устрашающее, отвращающее и чудесное. Определенные сочетания нот могут вызвать те или иные эмоциональные состояния. Наиболее популярны раги, передающие любовные и трагические чувства, такие как Бхайрави, в которой существует бесчисленное количество композиций о любви и тоске по ней.

Эти связи не следует воспринимать буквально, но идея состоит в том, что раги – это не просто абстрактные эстетические комбинации звуков, они связаны с эмоциями, событиями и даже временами года – с широкой общественной и культурной вселенной человека.

– Чтобы понимать и исполнять рагу согласно ее истинной сути, необходимо на протяжении всей жизни медитировать на ее ноты и на свою сущность, – говорила мне Дхондутаи. – Одного только совершенствования нот недостаточно, ты должна постигать состояние человека, саму жизнь. Каждый раз, когда я исполняю рагу, она разворачивается и расширяется, раскрывая новые озарения и направления. Поэтому говорят, что музыкант становится настоящим музыкантом к концу жизни. Только когда ты сможешь использовать ноты, чтобы поведать великую историю, ты сможешь освоиться в этом бездонном океане.

Много лет спустя, когда я смогла улавливать нюансы свар и раг, я начала понимать, что Дхондутаи имела в виду, говоря:

– У каждой свары есть несколько шрути, ее тончайших оттенков. Например, нота Ма в раге Яман находится на самой высокой шрути, ближайшей к ноте Па. Только когда ты научишься точно исполнять шрути раги, она откроется тебе и скажет: «О, теперь ты можешь погрузиться в меня…»

Пять

– Держи каждую ноту так долго, как сможешь. Теперь пропевай по две ноты на одно дыхание, затем по три, по четыре… по пять. Теперь немного быстрее. Вверх до конца и вниз на один вдох. Теперь шесть раз вверх и вниз без перерыва на вдох. Отлично! Постарайся спеть на один цикл больше. Если будешь начинать каждый круг с легкого толчка, то получишь импульс и больше контроля над своим дыханием… Вот так… Молодец!

В то время я едва ли могла оценить сложность того, чему меня обучали. Дхондутаи учила меня музыкальной грамоте через небольшие технические приемы, а также истории, чтобы поддерживать мой интерес к занятиям. Она придумывала забавные состязания с целью помочь мне расширять мои границы. Например, когда я делала глубокий вдох и брала ноту, Дхондутаи начинала отсчитывать секунды, побуждая меня с каждым разом удерживать звук немного дольше. Если я запиналась в середине или начинала слегка фальшивить, она останавливала меня и просила начать сначала. Когда мы переходили к быстрым темпам, я заключала сама с собой небольшие пари. Например, если я смогу спеть на один круг больше без дополнительного вдоха, значит нравлюсь новенькому мальчику в нашем классе!

Помимо оттачивания чистоты звуков раги, Дхондутаи передавала мне секреты вокальной культуры, которые она усвоила от своих учителей. Я училась направлять свой голос и тренировать дыхание – два неотъемлемых навыка, отличающих Джайпурскую школу музыки. Мне нравилось, что она раскрывала мне основы вокального мастерства будто государственную тайну, которая не должна достаться случайным людям.

– Большинство певцов поют отсюда, – говорила Дхондутаи, указывая на свое горло. – Но секрет нашего пения в том, что ты должна петь из пупка. Направляй голос так, чтобы тебе никогда не понадобился микрофон. Слушатель с последнего ряда в зале должен расслышать каждую ноту в твоем таане.

По этой причине поза, в которой сидит певец, так важна. Я должна была сидеть со скрещенными ногами и прямой спиной, чтобы ноты соответствовали чакрам тела и звук мог течь свободно. Уроки проходили перед зеркалом, чтобы я могла поправлять свою осанку каждый раз, когда начинала сутулиться.

Кто бы мог представить, что такое простое упражнение – выстраивание моей позы – займет неожиданно много внимания моей учительницы. Это положение тела стало первым фактом, выказывающим различие наших миров. Для Дхондутаи это было просто, так как индусы традиционно едят, читают или отдыхают, сидя на полу и скрестив ноги. Я же привыкла есть за обеденным столом. Идея сидеть в такой позе была привлекательна, но трудно достижима, так как уже через пять минут в моих стопах начиналось покалывание, словно от множества иголочек.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Индийский струнный музыкальный инструмент для фонового аккомпанемента (бурдона) при исполнении раги. По конструкции и звучанию похожа на ситар, но не имеет ладов (струны звучат только в открытом состоянии). Тампура обычно имеет 4 струны (есть варианты с 5, 6 и более). Тампуры различаются по размерам, высоте и громкости звучания (для мужчин и женщин). – Прим. ред.

Вернуться

2

Муджра – танцевальное выступление женщин в формате, который возник во времена правления Великих Моголов, где элитный класс и местные правители, такие как навабы индийского общества (часто связанные с двором императора), часто посещали куртизанок для своих развлечений. – Прим. ред.

Вернуться

3

Примерно 152 см.

Вернуться

4

Традиционный вид индийской мужской одежды. Представляет собой прямоугольную полосу ткани длиной 2–5 м, обертываемую вокруг ног и бедер. – Прим. ред.

Вернуться

5

Производится как из куркумы, так и из шафрана. Метка из кумкума считается благоприятным символом. – Прим. ред.

Вернуться

6

Религиозное песнопение в индуизме. – Прим. ред.

Вернуться

7

Так называли коренных индийцев, которые были приверженцами английского образа жизни. – Прим. перев.

Вернуться

8

В индуизме в широком смысле подношение божеству (мурти) в храме или в домашних условиях. – Прим. ред.

Вернуться

9

Сладкий рисовый пудинг со специями. – Прим. ред.

Вернуться

10

Очищенное топленое масло. – Прим. ред.

Вернуться

11

Линия преемственности. – Прим. ред.

Вернуться