Ирина Данилова
Сила Мира II. Смысл мира, символ веры

Предисловие

Он посмотрел на часы: без четверти полдень. Через пятнадцать минут наступит время, когда все стрелки сходятся в одной точке. Двенадцать. Полдень. Когда-то в его жизни и эта цифра, и это слово значили очень много. Стоило ли обращать на них особое внимание? Стоит ли вообще придавать значение каким-то символам, цифрам, словам?

Что вообще важно в жизни? Власть? Деньги? Любовь? Всё вроде бы видел, всё попробовал, всё почувствовал. Что понял? И почему этот «полдень» вдруг так вспомнился? Неужели он был настолько важен? Для него, для неё… Видимо, да, важен.

До встречи оставалось пятнадцать минут. До встречи не с ней… Можно ещё подумать, повспоминать. Молодость, романтика, любовь. И при этом нежелание ни с чем, ни с кем себя связывать. Не только собственное нежелание. Нельзя? Что значит «нельзя?» Ему – и нельзя?! Просто так не делают. Он – другой. Это пусть ментам жёны мозги утюжат.

Но совсем без чувств не получалось. Этого он другим не рассказывал и не расскажет. Но он любил. И любовь эта была настоящей. Потому что не получалось «не париться». Потому что это – та женщина, к которой он приходил и, уйдя, снова возвращался… Женщина, которая родила ему двоих детей… Женщина, которая годами ждала его, в том числе из мест не столь отдалённых…

В кармане пиджака задребезжал телефон.

– Слушаю тебя, Ваня.

– Сан Саныч, как договорились? В полдень?

– Да-да, я уже на месте. Жду.

– Я уже близко.

Александр Александрович закурил. Это была одна из двух «совмещаемых» привычек, от которых он не хотел отказываться: курить и думать. Думал он гораздо больше, чем говорил. И дело даже не в том, что ему приходилось что-то скрывать, например, мысли или задуманные действия. Это само собой. Много болтает только шпана малолетняя, да телеведущий Малахов. А он… Он человек немногословный. Однажды его сравнили за эту особенность с Понтием Пилатом из романа Булгакова. Для него такая параллель стала весьма неожиданной: он и прокуратор! Который, к тому же, вступил с Иешуа в довольно долгую беседу. Каких только ассоциаций не возникает у людей. Может быть, в основе этого сравнения лежали совсем другие факторы?

Сам же он, если вдруг речь заходила о литературе, почему-то чаще вспоминал произведение Фазиля Искандера «Думающий о России и американец». Не то, чтобы сравнивал себя с одним из героев этой смешной, но очень умной маленькой повести, просто считал, что автора книги недооценивали и его современники, и сегодняшние читатели. А ведь по его рассказам когда-то сняли фильм «Вор в законе». Культовое, как бы сейчас сказали, кино «лихих 90-х». Кто ж его тогда не видел? «О нелёгкой судьбе тружеников криминала и женщин, которых они выбирают. Или – которые выбирают их…».

Да, была эпоха! Где теперь те «бумеры»? Сегодня у него тоже BMW, но – последней модели. И пиджак – не малиновый из синтетики, а кожаный. И часы – не тот электронный ширпотреб. Внешний вид Александра Александровича говорил окружающим, что он – человек достаточно обеспеченный. Но когда раздавался телефонный звонок, доставал он из кармана не последнюю модель айфона, а обычный «кнопочник». Впрочем, что теперь «обычно», а что нет – это тоже вопрос, над которым можно подумать. Такой телефон – это тоже своего рода «фишка», «винтаж», и, скорее всего – тоже одна из тех привычек, от которых он не хотел отказываться.

«Ну и кто сказал, что мы не умеем дружить? Умеем! Можем! Если хотим, – думал он, глядя в окно на спешащего Ивана. – Всю жизнь носится – «волосы назад». Куда? Зачем? Посидел бы пару лет на зоне, весь ветер в голове и в ногах успокоился бы».

Иван почти бежал, уж очень он хотел выглядеть пунктуальным. А волосы, и, правда, были назад. Услышал бы мысли Сан Саныча – посмеялся бы. «Да это не от спешки, это у меня причёска, стиль у меня теперь такой!».

Иван, несмотря на все усилия, всё же немного опоздал, но Сан Саныч, как его называли близкие, на друга Ваню не злился. Знакомы они были с юности. Лет, наверное, с пятнадцати-шестнадцати. А такая дружба, если она ничем (бабами, деньгами) не была омрачена, не забывается. Даже если время и жизненные дороги разводят в разные стороны, всё равно увидеться приятно.

– Сколько лет, сколько зим! – Иван налетел на Александра, обнял, посмотрел по сторонам: вроде нет никого за соседними столиками. Но всё-таки чуть понизил голос и, смеясь и раздеваясь одновременно, добавил: – Или как там у вас? «Вечер в хату»!

– Жизнь ворам! – рассмеявшись, ответил друг юности. – А годы в другом месте считают.

Когда-то Иван познакомил его на своём дне рождения с той самой женщиной, а потом стал крёстным его детей. Давно это было. А не виделись они, наверное, пару лет. Иван всё время бегал. Разводился – бегал, стройку спасал – бегал, правда уже по Питеру. А Сан Саныч решал свои дела спокойно, размеренно.

– Как жена? Как дети? – спросил он. Вопросы, конечно, «дежурные», но как без них?

– «Не жана она мне боле, не жана!» – вроде и в шутку, но как-то не слишком весело ответил Иван. – Как-как, а вот так: алименты плачу и по исполнительному листу, и «сверхурочно».

– Знаешь, Ваня, жена – не жена, а мать детей твоих, и это ты детям платишь.

– Да, понимаю, понимаю. Всё по-честному. Так и на суде говорили, что, мол, у матери и отца права равные, а потому и делим поровну, и присуждаем справедливо: женщине – детей, мужику – алименты. Ладно, проехали. Давай лучше о тебе: два года ничего про тебя не слышал. Я уж грешным делом подумал, что ты снова… «По ленинским местам». А потом думаю: «Какие уж «ходки» в 50? У солидного-то человека?» У тебя ж, я слышал, банковский бизнес? Или ты опять в подполье ушёл?

– Ну, о подполье давай не будем! А молчал, потому что так надо было.

– Тогда о женщинах! Чего один? Где муза?

– Ой, Вань, ты же меня знаешь! Я не из тех, кто подвигами половыми хвастается. Это ты у нас герой, «настоящий полковник».

– Да не было у меня как-то в последнее время никаких подвигов. «Полковнику никто не пишет», а ко мне никто не приходит. Была тут одна особа. По подсказке психолога. И смех и грех! Была или есть? Сам ничего не понимаю.

– Ну-ка, рассказывай!

Так всё и встало на свои места: Александр, много говорить не любивший, стал в основном слушать, а Иван, который просто не мог не делиться наболевшим, рассказывал. Они вышли в зону для курения, затем снова вернулись, а Иван всё говорил. Если б он был чуточку наблюдательнее, то наверняка оценил бы тот факт, что старый друг с какого-то момента стал слушать его уж слишком заинтересованно, даже зрачки его глаз время от времени расширялись. Как будто слушал он не про друга, а про себя. Но Иван был настолько поглощён собой, что, ничего этого не замечал.

Да, друзья были очень разными. Но ведь что-то их связывало с детства. С тех давних пор, когда год длился дольше, чем сейчас десять, когда всё было просто и понятно: где разведчик, а где шпион; где друг, а где враг; где справедливость, а где… Со справедливостью-то как раз и начались у Александра непонятки-заморочки. Как-то слишком рано он заметил, что «по закону», то есть по законам государства, и «по справедливости» – это не всегда одно и то же. А иногда и наоборот. Хотя в фильмах тогдашних бандиты были исключительно негодяями, а милиционеры – героями, но фильмы от жизни всегда отличаются. И только идиоты этого не понимают.

«Наоборот» в этой ситуации тоже не работает. Всё настолько близко, что иногда не замечаешь, что ты пересёк грань. Да и нет никакой грани. «Вор и полицейский – профессии смежные, – шутил один его старый приятель, – и не всегда знаешь, кого надо бояться больше».

Что такое справедливость, Александр теперь оценивал по своим меркам. Если свои люди виноваты – значит с них спрос, если чужие – то с них. Другое дело, что своим можно дать шанс, простить, а чужим…

Когда-то ещё в молодости психолог сказал ему, что из него мог бы получиться классный криминалист, следователь, если не больше. «Не получился!» – смеялся про себя Александр. А годы спустя уже другой психолог, женщина, которую он встретил на воле, высказалась гораздо глубже: «Воры и полицейские служат одним программам, помни это! Сегодня ты воруешь, завтра за воровство наказываешь. Сегодня ты – палач, завтра – жертва!»

* * *

Иван возвращался домой пешком. Он потому и опоздал на встречу, что не привык на метро добираться, не рассчитал время. А машину не взял, потому что точно знал: уж коньячку-то они с Саней выпьют обязательно.

Выпили, и он разговорился. Саня – молодец, умеет слушать, а он любит говорить о том, что в душе бурлит-кипит. Рассказал и о работе, и о жене, детях. И о Наде. О том, какая она гордая, красивая! О том, как ему было с ней здорово, как его последний день рождения они встречали вместе. О том, что ничего он не понимает в отношениях с ней, хотя далеко уже не мальчишка.

Что у него с ней? У него-то всё понятно, у него – любовь. А вот что у неё с ним? Вроде как «роман на расстоянии», он – товарищ московско-питерский, она – ростовско-кубанская. Города разные, да и менталитет, судя по всему, тоже.

Рассказал Иван и про Миру-Веру, куда ж без неё?! Или без «них»? Про сильную женщину-психолога, которая, помогая разобраться в запутавшихся проводах его жизни, одновременно распутывала и свою, и жизнь своей сестры, в которую он и влюбился, ещё сам того не зная.

Так и возникли Мира и Вера – две «ипостаси» одного человека[1]. Мира Александровна, как называл он её в первые дни знакомства, стала для него сначала находкой, а потом и «кладезем» для изучения своих программ, страхов и сомнений. Это чуть позже они, можно сказать, подружились. Она даже стала делиться с ним некоторыми «секретами профессии»:

– Любой психолог, если он грамотный и делает всё правильно, умеет работать со многими, в том числе, и собственными глубинными страхами, программами, опасениями. Своими и своих близких.

«Это она про сестру Надю», – «зафиксировал» в голове Иван.

– Как правило, люди, умеющие лечить любой «душевный насморк и кашель», – продолжала Мира, – сами всем этим когда-то переболели. Психологи, психиатры – они ж, в принципе, все – люди непростые. У нас разве дедушка Фрейд простой? Ох, не простой! Когда накопишь каких-то своих «заморочек» и избавишься от них, когда научишься лечить свои собственные «душевные болезни» и «моральные переломы», подходить к чужим становится в разы легче. Только после этого психологи могут брать большое количество клиентуры.

Набравшись от Миры этих «секретов», подлечив тот самый «насморк», Иван уже и сам почувствовал себя если не Фрейдом, то уж точно человеком непростым, и тут Мира взяла и отстранилась. Нет, она никуда не уехала, не оказалась «вне зоны действия сети», а просто перестала вмешиваться в их с Надей отношения. В конце концов, мол, она не только психолог, но ещё и сестра. Дала им возможность покопаться друг в друге, в своих отношениях без её «чуткого руководства»: «Попробуйте-ка сами! Что ж вы всё время «с костылём?!»

Может, она и правильно сделала, да без этого «костыля» Иван явно «хромал». Их с Надей роман «завис», превратившись из яркого и стремительного в затяжной, с туманными перспективами. Они не расходились, но и не сближались. Способствовало этому и расстояние. «И теперь, как две планеты, мы с тобою далеки», – вспомнил он слова песни, которую в годы его молодости пела София Ротару. «Правда, в те годы, – подумал он, – она выглядела гораздо старше, чем сейчас. В отличие от меня».

Ивана это беспокоило. Не то, как выглядит он и как выглядит певица. Беспокоило непонимание того, что он значит для Нади. Она моложе его. А, вдруг, он для неё – всего лишь «московское развлечение»?

Для него же Надя была второй женой, пусть пока и не зарегистрированной. Проблем с тем, чтобы это стало «официальной историей» с его стороны уже нет и не будет. Она для него уже сейчас – главная женщина в жизни!

* * *

«Ване действительно лучше прогуляться, быстрей протрезвеет», – подумал Александр, садясь в машину. Ни один гаишник не догадался бы, что он выпил, но привычки должны быть правильными, поэтому он вызвал собственного водителя. А что касается «степеней опьянения», то разница между ними и Ваней была всегда: тот веселел уже со второй стопки, а Александр – будто воду пил. Впрочем, за количеством он и не гнался: «стопку выпил, две в уме». Хотя была и в его жизни одна история.

Восемь лет прошло, а как вчера. Напился. Была причина, уважительней которой и не придумаешь. Женщина, которую он любил, ушла от него. Она устала и уехала. За двадцать лет могла устать. Он её не винил, но и не прощал.

Сильно пьяный он вошёл в церковь. Зачем? Что он там искал? Утешения или чуда? Было, конечно, в голове, что может нарваться на «отповедь» священника или на шипение старушек, но он даже придумал, что им скажет, чтобы не сорваться на что-то более грубое: «Я не к вам пришёл, а к Богу!». Его состояние, конечно, заметили, но ни батюшка, ни «божьи одуванчики» ни словом в его сторону не обмолвились, ни взглядом не обидели.

И только «девушка в белом», как он её про себя назвал, обернулась и задержала на нём холодный взгляд своих синих глаз. Такой взгляд, что он едва не протрезвел.

Через час, может меньше, служба закончилась. Прихожане начали выходить. Образ Богородицы и «девушки в белом» начали сливаться. «Всё-таки не протрезвел», – подумал он, понимая, что идёт за ней. Он – большой, чем-то перепачканный, злой. Она – маленькая, в белом, наверное, добрая.

Она подошла к своей машине и повернулась к нему лицом. Ну да, не заметить преследователя она не могла. Однако страха в её синих глазах не было.

– Послушай, помоги мне, – сказал он.

– А чем я могу вам помочь? – в голосе страха тоже не было. Звучал он спокойно, даже мягко.

– Забери меня к себе, я тебе пригожусь! У меня есть деньги. Хотя, тебе деньги не нужны – ты же ведьма!

Что он городил? Сам не понимал. Самым естественным её решением было бы послать его туда, куда не стесняются посылать даже юные ведьмочки-стервочки, коли уж не испугалась его. Слова лились потоком, чтоб хуже не сказать. Гораздо хуже было то, что лились ещё и слёзы. У него! У мужчины!

– Да какая же я ведьма? Видишь – у меня машина, а ведьмы на мётлах летают.

– Врёшь! Женщина с такими глазами не может не быть ведьмой. А машина у тебя – для конспирации. Сейчас где-нибудь, где народу поменьше, она метлой и обернётся, ну или ступой.

Да, гусар продолжал оставаться гусаром, несмотря на то, конь под ним явно был убит.

– Не обернётся. А ты ступай! Не то твоя женщина – не знаю уж какие у неё глаза – точно тебя в полёт отправит. Да не на метле, а метлой!

– Нет у меня больше женщины, и я хочу её забыть! Вы ж, бабы, умные, хитрые, знаете, как это – забывать тех, кого любили. Помоги мне! Мне плохо. А я потом помогу тебе.

– Да я вроде в помощи не нуждаюсь.

– И я никогда не нуждался. А теперь вот помощи у тебя прошу. Ладно, я сейчас пьяный, понимаю тебя. Дай мне свой телефон, я тебе позвоню, когда протрезвею. Я ведь не всегда такой, вернее, я таким вообще, можно сказать, никогда не бываю. В общем, протрезвею, и мы будем друг другу помогать.

Она ответила не сразу. Смотрела на него и то ли улыбалась, то ли о чём-то думала.

– Знаешь что? Телефон я тебе свой, конечно, не дам. А вот ты мне свой скажи, я запишу. Может, и позвоню, если надо будет. А ты сейчас лучше матери своей позвони. Она в порядке?

– В порядке.

– Вот прямо сейчас ей позвони, к ней и поезжай. Думаю, что она тебе сейчас больше поможет, чем я. Сделаешь так?

– Ну как же ведьму не послушаться?!

– Хорошо. Кстати, скажи-ка мне лучше не свой, а её телефон, я ей вечерком позвоню, спрошу, не обманул ли ты меня. Если ты действительно будешь у неё, то Бог с тобой, я и твой номер запишу. А перед тем, как к матери ехать, вернись в церковь, там батюшка добрый, с пониманием. Подойди к трём иконам, попроси простить тебя и вразумить.

Она села в машину и «улетела», а он действительно опять пошёл в церковь. Батюшка подозвал его к себе и после недолгой беседы дал ему благословение. А потом он поехал к матери. Он вообще всё сделал так, как она сказала. Год он не пил вообще. Вера его тогда просто спасла. Спасла, как женщина, как человек, как друг. Они ведь не просто созвонились, но и виделись, общались какое-то время. Он так и остался ей должен, а вот отдать долг так и не получилось.

Полдень. Полдень и полночь – важные моменты, не зря он про полдень сегодня вспомнил!

Глава 1. Кабардинка. Взросление

Когда дети рождаются, родители думают: «Скорее бы они выросли». Когда дети вырастают, родители думают: «Ну не настолько же быстро! Вон уже на девчонок заглядывается. Не рано ли ему?».

А он действительно смотрел на убегающих вдаль девчонок и думал о том, что мама просила быть к обеду вовремя. Думал о том, что вечером очередная тренировка по карате, и о том, что лето летом, а вопросы с математикой никуда не исчезли, да и что с настроением в целом – тоже вопрос.

Паша любил бывать «без никого». Наверное, в нашем современном сумасшедшем мире, в этом потоке событий, телефонных звонков, вотсапов-вайберов, твиттеров-инстаграммов внутренняя тишина, потребность хоть иногда оказываться «вне зоны действия» всех этих «сетей» стали очень важны для любого человека. А уж тем более – для подростка, которому к сентябрю исполнится тринадцать. «Несчастливое», говорят, число, к тому же он, как человек, у которого мама – психолог, прекрасно понимал, что после этого «рубежа» проблемы не заканчиваются. Вон сколько окружает маму разных людей возраста явно «тринадцать плюс», и у всех у них что-то в жизни не так, все они что-то с мамой обсуждают, обсуждают…

«Мне бы ваши проблемы!» – эту фразу не только взрослые детям могут сказать с обидным вздохом, но и дети – взрослым. Они же ведь просто забыли, сколько всего наваливается на молодого человека даже летом в каникулы, даже если он в деревне.

Кабардинка – не совсем деревня, если официально – село, бывший «посёлок городского типа». Какое смешное это выражение: что за тип, из какого он города и почему этот посёлок – его?

Село не обычное: не где-то в лесу или у реки, а на море! На берегу Цемесской бухты, которую когда проезжали портово-промышленную часть Новороссийска, хотелось назвать Цементной. Но и в этой приморской деревне, куда они сначала приехали с тренером, а затем уже и мама подтянулась (официально – чтобы «закалиться здоровьем», а на самом деле – чтобы за ним присмотреть), здесь тоже пахло молоком, пахло блинами. А ещё пахло девчоночьими интригами. И это напрягало мозги не меньше, чем полуденное солнце.

Даже в Москве не было такого психологического напряжения, как здесь, в деревне летом. Как же Паше всё это не нравилось! Не понимал он, почему с самого утра девчонки его трясут: «Кого ты любишь? С кем будешь дружить?». Да какое их дело?! «Той, которая нравится, я бы сказал. И скажу! А остальным – не обязательно!»

Очень Паша всё это не любил, но эта «тряска», эти постоянные «кто кому нравится, кто с кем дружит» надоели ему ещё прошлым летом, когда они в первый раз приехали сюда с тренером по каратэ. Настолько надоели, что хотелось уйти куда-нибудь в горы или в поля, погулять с собакой или с деревенским другом, с которыми можно просто помолчать, и всё равно будет хорошо. Уж точно лучше, чем все эти выяснения.

Солнце палило, пахло морем и какими-то южными растениями. Ему нравилось просто гулять, не слишком приближаясь к шумному и горячему пляжу. Пляж был переполнен людьми, которым в этом году не довелось вырваться в Таиланд или на Бали, а также теми, кто просто привык отдыхать именно здесь, на курортах Краснодарского края, распевая вечерами: «Не нужен мне берег турецкий…».

В тени деревьев было не так жарко, можно было не спеша прогуливаться, не боясь обгореть, и спокойно обдумывать мамины слова:

– Мышление, Паша, – дело такое, – приговаривала она, сжимая двумя руками кружку чая, будто дело происходило не южным летом, а северной зимой, – оно может нас завести как в дебри, так и на радугу. Кому как выпадет. Но, знаешь, главное, что всё всегда вовремя!

Вспоминал он и бабушкины слова, которыми она по телефону напутствовала его в дорогу: «Отдохнёшь там месяц, а потом дни считаешь до следующей поездки и скучаешь. Там воздух морской, чистый, травы удивительные, там растут можжевельник и пицундская сосна. Они как два защитника, поправляют дух и тело». Бабушка всегда говорила присказками. Одними и теми же. Самое интересное, что он уже знал и чувствовал: без этих присказок и воздух был бы не так свеж, и блины не так вкусны.

* * *

Она медленно спускалась по довольно опасной лестнице среди огромного количества деревьев, обрамлявших её со всех сторон и создававших полумрак даже днём, что уж говорить про вечер. Южный вечер. Здесь темнеет быстро, не так, как в Москве. Несколько минут – и дорогу надо подсвечивать фонариком телефона. Потому что столбы уличного освещения установлены не везде, а там, где они и есть, свет сквозь густую листву не всегда хорошо пробивается. Но всё равно вечерами здесь замечательно – не так душно, как днём.

Лестница вела от старого здания со спортивным залом, где проходили тренировки её сына. Мира Александровна шла и вспоминала дневной разговор:

– Вы – женщина, поэтому просто не понимаете! Вас, наверное, пугает, что вашего мальчика на тренировках и соревнованиях бьют. Но каратэ – это не просто спорт, а гораздо большее. Это – целая философия. Отдайте мне его на пару лет. Сделать из него чемпиона я вам не обещаю: это не у каждого получается, и главное – не каждый этого хочет. Но мастером спорта он будет точно!

– Что значит: «Отдайте»?!

– Совсем, на пару лет. А то ведь можно опоздать, если уже не опоздали. Паше многое дано! В нём, что называется, «заложено». Богом ли, вашими ли родительскими генами – это уж, как говорится, смотря во что вы верите. Он парень крепкий, собранный, у него есть и реакция, и видение, и мышление. Паша может многого добиться, но на это нужно время. Научиться нескольким приёмам и успокоиться, а может и возомнить о себе что-то – удел маленьких людей. Киокушинкай каратэ – это совсем другое. Киокушинкай переводится с японского как «общество высшей истины». У нас есть клятва, а в ней такие слова: «Мы будем тренировать наши сердца и тела для достижения твёрдого и непоколебимого духа». Это, простите, что повторяюсь, не «пара приёмчиков» для самообороны. И ещё, мы клянёмся, что будем стремиться к мудрости и силе, не ведая других желаний. Понимаете? Не только к силе, но и к мудрости, а это не каждому дано, не у любого получится. У вашего сына хорошая «почва». На ней многое может вырасти. Главное – не упустить! Вот начнут гормоны играть, и станет не до каратэ. А пока мы будем тренироваться, ездить с командой на сборы и соревнования, ему будет интересно. И, что самое важное – полезно! Вы понимаете, что сейчас решаете судьбу собственного сына?!

Что-то в его словах было неверным, «неэкологичным». Она пока не могла понять, что именно. Мира то и дело поправляла пряди своих каштановых волос, которые ветер отправлял в полёт по каким-то своим делам, при этом поглядывая на руки тренера: большие, с какими-то «шишками» на костяшках. Ей уже рассказывали, что у каратистов-профессионалов так всегда, что они эти костяшки специально «набивают», отжимаясь не на ладонях, а на кулаках. В этот момент это не показалось ей «плюсом».

– У каждого своя жизнь: кому-то летать, кому-то на земле работать, – сказала она, пусть и не вслух. – Кто-то рождён приносить пользу всем людям, кто-то – близким, кто-то – себе. Нет у меня, как у матери, ощущения, что Павлу нужно туда. Если бы оно было, то я отдала бы его в большой спорт ещё пару лет назад.

– А может это эгоизм твой, Мира Александровна?

Мира про себя усмехнулась: «Снова в «Веру» играешь? Разговариваешь со своим «вторым я»? Да вроде нет. Веры давно уже не было, и сегодня, что называется, «не вызывали». Нет больше в этом надобности, вроде как.

Но с сыном нужно обязательно поговорить. Узнать, чего хочет он сам. «Чего хочет женщина», я уже понимаю, а вот чего хочет мальчик-подросток, нужно выяснить. Чтобы расти, ребёнку нужно научиться проводить свою границу между настоящим и тем, что он уже прожил. Иначе застрянет в той «ракушке», которую «нарастила» для него мама, в том уютном мирке, которым стал для него родной дом. Мальчик, мужчина должен создавать, строить и свой дом, свой мир.

* * *

Утро следующего дня заливало террасу солнцем, поздний завтрак подходил к концу. Соседки щебетали за столом, вместе с ними сидели и мамины друзья, кто-то уже с утра ел шашлык, а кто-то, как Паша, поставил перед собой только омлет, молоко да пирожки с яблоками и корицей. И так любимый мамой травяной чай.

Пашу удивляло, что почти никто, кроме него, не замечает летающих вокруг летней веранды ос. Их было просто огромное количество: и над столом, и прямо около чашки, и жужжали они, казалось, даже больше чем соседки! Пашу это нервировало. Они сбивали его с мыслей. Мама намазала маслом поджаренный в тостере кусочек чёрного хлеба, налила на него из ложки душистый мёд и пересела поближе к сыну.

– Паша, а вот эти занятия с тренером – это для тебя что?

– Не понял. В каком смысле? Опять психология, что ли, с утра пошла?

– Пашенька, давай серьезно, – мама сделала грустный вид.

– Что? Мам, ну мы же с тобой это уже обсуждали! Тренировки – это возможность быть сильнее, это умение постоять за себя, за близких. Вообще, парни должны заниматься хотя бы какой-то борьбой.

– Вот сейчас будет очень важный вопрос: ты мог бы на своих этих единоборствах сделать карьеру? Есть у тебя желание отдавать этому больше своего времени?

– Я не знаю.

– А ты попробуй это почувствовать. Закрой глаза и просто чувствуй.

– Может, да, а, может, и нет. Знаешь, мама, мне неприятно бить людей. А бой – это, если, как ты любишь, переводить на эмоции, – «эмоция злости». А мне неприятно быть злым. Злых вокруг и так много.

Мама вздрогнула:

– В смысле?

Мира и Вера в её голове заговорили хором: «Ну ты, матушка даёшь! Чужих спасаешь, а своего упустила».

Она сделала «очень важное» дело – поправила плед на скамье – и голосом настолько спокойным, насколько получилось, уточнила:

– Паша, а когда ты в первый раз это понял? Что злых много?

– Мама! Давай не будем?! Ты что, даже здесь не можешь без работы? Ну, расскажу я тебе снова про этих девчонок, а ты мне снова про их возраст скажешь. И что?

У Миры «отлегло». Она даже улыбку не смогла сдержать. Значит всё не так страшно: история про девочек, которые обманывали, хитрили, управляя Пашиным настроением, была ей уже известна. Всё было старо как мир: сын понравился сразу двум девочкам, одна из которых, настоящая вредина, не получив взаимности, оговорила Пашу перед той, другой, которую он и выбрал, а та подруге поверила. В итоге первая любовь, в соответствии с «классикой жанра», оказалась несчастной.

– Сынок, я не хочу обсуждать их некорректное поведение, тем более что ты сейчас уже дружишь и с другими ребятами, и с девочкой другой. Но я готова обсудить с тобой вот что: почему тебе выгодно держать эту обиду?

– Чтобы больше не ошибаться. Они же всё равно приходят: то ещё чего-то приврут, то… Мама, а почему люди врут?

– Сынок, этот вопрос ты мне задавал ещё три года назад. Давай так: ответственность за других людей мы на себя не берём. Следим за своей реакцией на то и на тех, кто тебя окружает. И главное: давай уберём обиду и, хотя бы частично, злость? Зачем она тебе? Чему она служит? Мотив какой?

– Я стал более наблюдательным и теперь не ошибусь. Да и не обижаюсь я уже. Мужчины не обижаются, они запоминают.

– Паша, ты и так уже больше в такую историю не попадёшь, потому что у тебя есть опыт. И это прекрасно. Пусть будет и другой опыт, что тоже неплохо.

Стрелки часов показывали 11:30. «Скоро полдень, а мы всё ещё на «поздней утренней трапезе», что-то затянулась она сегодня. Хорошо, что мы на море уже почти месяц, акклиматизация пройдена, не сгорим», – подумала Мира.

– Ладно, пойдёмте быстренько к морю, хоть на часик-полтора. День сегодня планировался насыщенный, как минимум четверть его уже прошла.

«Продышишь своё огорчение разок-другой и всё пройдёт», – подумала она, а вслух уже громко и для всех добавила:

– Волна умная, через лёгкие лечит!

– Это звучит прямо как лозунг нового времени! «Эпохи пандемии». Или как рекламный слоган для твоих летних консультаций с клиентами, – пошутил мамин друг. – «Все на волну!»

* * *

Чётки постукивали в левой руке мужчины, смотревшего, как заходившее солнце укутывало в сумрак берег моря и всю Кабардинку. Он стоял у входа в спортзал и ощущал, что именно здесь, на этой старой, уже порядком ободранной летней деревенской площадке решается всё. И он может это решать. Он повторил про себя ещё одну фразу из клятвы: «Всю нашу жизнь через каратэ мы будем стремиться выполнять истинное предназначение пути Киокушинкай». И он должен идти по этому пути, должен это решать. Потому что он – мастер.

Глава 2. Италия. Изобилие. Финансы

Конец 90-х

Есть вещи, которые во всех странах до тоски похожи. Например, дорога из аэропорта в столицу. Чуть ли не в каждой (европейской, во всяком случае) стране по пути обязательно встретишь какой-нибудь «Metro Cash&Carry» или ещё что-то крупносетевое. Иногда такая глобализация только на пользу: если бы американо или ристретто были в каждой стране разными или где-то их не было бы вообще, то ей, пожалуй, меньше хотелось бы путешествовать. Потому что признавала она только эти два вида кофе.

Но есть и то, что сравнивать трудно или даже невозможно. Например, уличные кафе. Почему-то с нашими, российскими, их не спутаешь, пусть и в Москве, и в любимом ею Санкт-Петербурге было достаточно заведений, в названиях которых, вместо родной кириллицы, использовалась «забугорная» латиница. Не сказать, чтобы на родине такие кафе были хуже. Но они были просто другими. К тому же, представить себе, что где-нибудь на Патриарших прудах она сидела бы и листала газету, было невозможно, а здесь…

Мари. Да, скорее всего, в этом городе её будут звать именно Мари. Она сидела за столиком уличного кафе и листала вчерашнюю Corriere della Sera – «Вечерний вестник». Впрочем, не просто листала, а читала, потому что итальянский знала уже довольно-таки неплохо. Да и газет на родном русском, а уж тем более на армянском, который она тоже отчасти знала, в Милане было, пожалуй, не найти.

Её губы коснулись чашечки американо, она медленно сделала глоток и посмотрела по сторонам, а потом на часы, украшавшие её элегантную левую руку. Часы показывали, что до полудня оставалось пятнадцать минут. Перевела взгляд на другие часы, те, что висели у входа в кофейню, сверила время – никакой разницы. Если бы кто-то в этот момент за ней наблюдал, ему стало бы ясно: синьорина кого-то ждет и даже слегка нервничает.

Милан – город, который называют столицей мировой моды. Наверняка, многие из тех, кто приезжает сюда сегодня из России, делают это с той же целью, с какой в советские годы люди из «глубинки» приезжали в Москву, не зная слова «шопинг». И как в те, почему-то с теплом вспоминаемые многими годы людям было в столице не до музеев и архитектурных памятников, потому что главными достопримечательностями служили ГУМ и ЦУМ, так и здесь сегодня. А зря! Можно было бы удивиться, например, тому, насколько замок Сфорца напоминает Московский Кремль. А чему удивляться? И тот и другой итальянцы строили. Или тому, что Леонардо – это не только один из «черепашек-ниндзя», но ещё и великий художник, в честь которого названа сеть гипермаркетов. Правда, для творчества.

В России он называл бы её Мария, в Ереване – Мане. Она приезжала сюда уже не первое лето (и не только за покупками) и знала о городе уже очень много. Она, можно сказать, любила Милан. Этот город заставлял её забывать обо всех своих тревогах, которыми Москва обеспечивала так щедро, порой даже отнимая близких людей. Хорошо, что были ещё, например, Ереван, где грели не только солнце, но и улыбки родных лиц, и конечно Питер – город, который заставлял любить Россию. Она постучала пальчиками по столику и снова глянула на циферблат: стрелки часов показывали одиннадцать пятьдесят пять.

– Бари ор!

Она вздрогнула, хотя и голос был знаком, да и объяснять, что эти слова на армянском означают: «Доброго дня», ей было не нужно.

«Ну вот как?! – подумала она. – Как у него так получается? И время знаю точно, – уже третий год подряд он приезжал к ней в Милан в один и тот же час, – и за всеми происходящими вокруг «процессами» вроде бы наблюдаю не хуже какой-нибудь шпионки, но никак не могу заметить, как и откуда он так внезапно появляется! Причём, ровно в полдень!»

Она сняла солнечные очки и, жмурясь от яркого света, посмотрела на него с нежностью.

2021 год

– Точность, Мира, – вежливость королей, – вспоминал Александр свои душевные разговоры с Мирой, которую он, впрочем, любил называть именем своей матери – Мане.

– Согласна, Саша, но ты назначил встречу за сутки, и мне пришлось весь день перекраивать, с клиентами договариваться на другое время. Не всегда это с лёгкостью получается, а просто взять да и бросить их я не могу. В конце концов, я – «лекарь души». Так что извини, имею право припоздниться!

– Да, имеешь, имеешь, – рассмеялся мужчина, – только не «назначил», а «пригласил».

Он включил в своём новом авто радио, а затем полез в бардачок.

– Мане, bella, посмотри, я зашёл и купил тебе очень полезную книгу. В ней ты можешь вычитать все последние тренды в исследованиях «психологии преступников». То есть как раз про меня!

– Саша, когда я тебя встречаю, то думаю, что внутри меня живут уже не двое. Про тонкую и ранимую Веру, которая во всём сомневается и вечно ищет счастья, хотя оно при ней, ты знаешь. Про сильную «профи» Миру Александровну, к которой «строго по записи» – тоже. Но иногда мне кажется, что при твоём появлении нас становится четверо! Ну, ладно – Мане, знаю, почему ты меня так зовёшь, знаю, что я напоминаю тебе маму, хоть ты и старше меня на десять лет. Как психолог, да и просто как женщина, я знаю, что мамы никогда не были «про возраст», мамы всегда – «про душу». Но зачем нам ещё какая-то Белла?! У меня ощущение, что в машине нас пятеро! А это, знаешь, тесновато!

– Мирочка, bella – это по-итальянски «красивая», – он засмеялся. Только с ней он всё ещё искренне верил в человеческую непосредственность.

Сан Саныч не спорил: Мира действительно просто мистически напоминала ему маму. При всей разнице между этими двумя женщинами, они обе обладали каким-то одинаковым видением мира, людей; доброта, служение человечеству в целом и, конечно же, мужчине, который рядом в частности, – всё это объединяло его Миру Александровну, друга, и «Маму Мане». Так маленький Самвел (его армянское имя) называл ее в детстве. К тому же Мирочка, как и мама, да и он сам, чётко следили за временем. Может именно это их совпадение привычек в первую очередь и отозвалось в сердце Александра Александровича. Самые важные дела и встречи они обе старались назначить на полдень, где бы ни находились: в Армении, в Италии, в России. А самые заветные желания загадывали в полночь.

Впрочем, Мирочка чем-то напоминала ему маму и внешне: яркая брюнетка, раскосые глаза. Она для него просто друг, но и обманывать, что совсем уж никакого мужского влечения к Мире-Мане не испытывает, он бы не стал. Да и кого ему обманывать? Друзей? Знакомых? С ними он о своих чувствах никогда не говорил, не на «Дурдоме-2». Обманывать себя? Глупо и смешно. Миру? Сан Саныч рос во времена, когда слова «харрасмент» ещё не знали, и дать понять, а то и прямо сказать женщине, что она тебя привлекает, преступлением не считалось. В те годы оскорбить женщину можно было, скорее, поступком прямо противоположным: дав ей понять, что она тебя совершенно не интересует. Если он впускал в свою жизнь женщину, то она всегда была окружена его мужским вниманием. «Дружбы» между мужчиной и женщиной он не понимал, ему нравились слова Жванецкого: «Не можешь любить – сиди и дружи».

Но так было до встречи с Мирой.

Если не брать в расчёт партнёров по бизнесу, она была, пожалуй, единственной леди из его окружения, которая перешла в статус друга, так и не побывав в статусе любовницы, а уж тем более – жены.

Этот «нюанс» делал их отношения столь необычными для обоих, даже трепетными. А может быть, тут и образ мамы сыграл свою роль?

* * *

Даже яркое миланское солнце не могло затмить этого высокого и красивого мужчину. Мане подумала, что если бы кто-то наблюдал в эту минуту за её глазами, то увидел бы в них только его отражение. Она слегка улыбнулась своими большими, чуть раскосыми глазами.

Он всегда здоровался по-армянски и был человеком, который перевернул её жизнь, придал ей новый смысл. Он – отец её будущего ребёнка. У Мане уже рос сын, но она была уверена, что обязательно родит ещё и дочь. Она не сомневалась в этом, и потом отцы всегда больше любят дочек. Со своим собственным отцом она тоже обязательно помирится. Он, в конце концов, её поймёт. А причина их затянувшегося конфликта только он, – её боль, её гордость, её глупость, её правда. Нет, правда у каждого своя, к тому же каждый при необходимости добавляет в неё «по вкусу» толику лжи. Иногда во благо, но чаще получается как у плохой хозяйки, которая опять не рассчитала с солью и специями. А он – её истина! Без него сердце не стучит, не живёт.

Полтора часа, проведённые в итальянском кафе, пролетели как ласточки. Лучше бы они никуда не торопились, а медленно переваливались от зёрнышка к зёрнышку, как эти голуби. Потом они пошли гулять. То о чём-то болтали, то молчали. С любимым человеком и говорить-то не обязательно, главное – чтобы был рядом. Он покупал и дарил ей, как ребёнку, всякие красивые безделушки.

Психологи говорят – Мане когда-то читала об этом умную книгу, – что сплетение в союзе, в браке психотипов «отец-дочь» – одно из самых лучших. Если мужчина по своему психотипу «любовник», женщина может уйти к другому любовнику. Если он по психотипу «сын», то есть опасность уступить матери. Если «друг», то может так другом на всю жизнь и остаться. А если «отец», то к такому типажу типаж «дочь» будет тянуться всю жизнь. Уйти от «папы» она не сможет. Такие люди остаются в жизни друг друга всегда, перманентно, и порой папа в жизни женщины никогда не становится менее важным, чем какой-то другой мужчина.

В детстве папа был для Мане Вселенной, Господом, Буддой. И конфликт, возникший из-за её нового избранника, пугал её, разбивал сердце. Но со временем её Самвел, Александр, Саша, Сано душевной «анестезией» успокоил её боль. Такой нежностью «прооперировал» её сердце, что никаких «швов» не осталось. Осталась только Любовь!

– Даже у сына моего твоё имя, я разговариваю с ним, а думаю о тебе, – шептала она, не отрывая от любимого глаз, а он эти глаза молча целовал. А потом вдруг:

– Мане, любимая, вот ты любишь встречаться в полдень, а знаешь, что это лучшее время для переговоров? Самые крупные свои сделки я подписывал именно в этот час.

Зачем, целуя девушку, говорить о работе, о сделках? Интересно, мужчины это специально делают, чтобы позлить, вызвать ревность, показать, что есть в их жизни вещи важнее, чем женщины, которые их любят? Или же это простая глупость, грубость, бесчувствие? Но не спрашивать же его об этом. Поэтому она спросила другое:

– Почему ты так любишь Италию?

– Я люблю не только Италию. Я люблю все места, где люди живут размеренно и красиво. Где у них есть стабильный доход, удобный дом и изобилие на столе. Где не надо им, как в Москве, каждое раннее утро, чтобы успеть до пробок, нестись сломя голову, чтобы «делать бабки». Где не надо целыми днями напрягать руки и головы, чтобы вечером уже не хватало сил просто пройтись и полюбоваться набережными, как в Петербурге. В Италии люди не только работают, но и живут! Они успевают получить кайф в сиесте, успевают и большой семьей обзавестись.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

См. Ирина Данилова. Сила Мира.

Вернуться