Ирина Андрианова
Муж-озеро

Глава 1. Лешая

Утро казалось зябким, хотя ночью у костра было тепло и уютно. Словно не выдержав разоблачающей силы солнечных лучей, костер стыдливо сжался. Теперь огонь и дым, такие волшебные и величественные ночью, выглядели неуместно и неряшливо. Таким же беспорядком веяло от всего, что стояло или лежало около костра, хотя ночью оранжевые отблески сообщали всему этому значимость и красоту – котлам, кружкам, мискам, упавшим ложкам, колеблющимся на тросике цепочкам и даже носкам, бессовестно сушащимся на палочках, воткнутых в землю. Ночная магия огня улетучилось. Те, кто проснулся и вылез из палаток раньше всех, невольно старались не смотреть на рукотворный беспорядок, по их вине вторгшийся в природу, и предпочитали любоваться тем, что утро только украсило – кронами сосен и блестящей гладью озера. Говорили тоже мало; отчасти оттого, что были утомлены ночным шумным весельем, а отчасти из стыдливости – человеческие слова казались сейчас столь же лишними здесь, что и человеческие предметы. Хотелось просто посидеть и подождать, пока природа все простит и свыкнется с людьми, и лагерь вместе с обитателями снова станет ее частью, как то было ночью.

Но кое-что все-таки заставило заговорить.

– Смотри, кто это там?

Парень с интересным, хотя и несколько помятым к утру лицом, показал рукой на тропинку, что вилась вдоль берега посреди зарослей папоротника. Несколько голов вяло повернулись в ту сторону. Только сейчас среди стройных стволов молодых сосен стала заметна движущаяся фигура. Издали она казалась окрашенной так же, как и лес, то есть в неопределенный зелено-серо-коричневый цвет, и потому не сразу стала видна. Сидящая рядом с парнем миловидная блондинка – из тех, кто одинаково хороши и в походной одежде, и в офисном костюме, и в вечерних платьях, и на лицах которых бессонные ночи у костра до поры до времени не оставляют следов – некоторое время напряженно всматривалась в фигуру, после чего успокоенно усмехнулась.

– А, это же Таня. Я тебе говорила. Ну, которая живет тут круглый год.

– Которая лешая?

– Которая типа за порядком тут следит? Пристает, чтобы мусор убирали? – поспешил вставить коренастый парень с намечающейся лысиной.

– А у нее с головой как? – озабоченно подала голос девушка постарше, с шапкой кудрявых волос.

Появление нового человека вызвало оживление, и сидящие у костра теперь с интересом следили за приближением фигуры, которая то засвечивалась солнечным лучом и пропадала, то вновь возникала в тени.

– Да, нормально у нее с головой, успокойтесь. Сколько раз ее тут встречаю, никогда проблем не было. Что ж теперь, объявлять сумасшедшим только за то, что человек мусор за другими собирает?

Аргумент был беспроигрышный; к тому же, его подательница, блондинка, пользовалась в компании авторитетом. Поэтому к тому моменту, как идущая по тропинке женщина смогла хорошо разглядеть хозяев лагеря, с их лиц уже сползло насмешливое выражение и его место заняло постно-вежливое. Поняв, что у костра много людей и ее заметили, она невольно приостановилась. Но тут же, заставив себя победить смущение, маленькими шажками двинулась дальше. Перед тем, как выйти на поляну, она придала своему лицу самое веселое и дружелюбное выражение, какое только смогла – получилось что-то жалко-просящее – и в таком, как ей казалось, всеоружии, вступила на поле первого боя.

«С этими мне повезло, – говорила она про себя, – они не злые, даже интеллигентные. Такие любят почувствовать себя хорошими. Значит, в этот раз у меня все получится. Здесь и сейчас я Тебя спасу».

– Э-э, доброе утро, а вам мешочки мусорные не нужны? Вот, возьмите, может понадобиться… – скороговоркой начала она, боясь, что ее прервут (вежливо или не очень), и потому нужно сразу дать понять, что она пришла подарить хорошую вещь, а вовсе не занудно учить убирать за собой мусор.

Но нежелательная нотка в ее голосе все же прозвучала.

– Мы и так всегда за собой мусор убираем, – высокомерно буркнул лысеющий.

– И нет у нас мусора, – холодно добавил парень постарше, который первый заметил гостью.

Он был по-мужски красив, хорошо играл на гитаре и всю ночь накануне будоражил женские сердца своим пением.

– Да-да-да, я понимаю, я просто на всякий случай, я тут каждые выходные озеро по кругу обхожу, мешочки раздаю… – скороговорка стала еще быстрей и испуганней, отчаянно-заискивающая улыбка расползлась еще шире.

– Ладно, давайте. – Девушка постарше, справедливо полагавшая, что обладает житейской мудростью, рассудила, что взять мешок – самый надежный способ избавиться от навязчивой пришелицы.

Танюша, чье сердце уже начало сжиматься от страха, благодарно просияла и тут же принялась суетливо вытягивать из кругло-набитого кармана ветровки мусорный пакет.

– Вот, пожалуйста… Берите-берите… Не понадобиться сейчас – понадобиться потом…

Обойдя костер, она услужливо протянула кудрявой девушке новый черный пакет – из тех, что используются для строительного мусора.

– Спасибо. – Девушка небрежно положила пакет рядом.

– А вообще за нами никогда ничего не остается, – продолжал красивый певец, все еще недовольный неуловимым намеком, что послышался ему в словах Танюши. – Я сам терпеть не могу, когда срач оставляют. Казалось бы, ну приехали, ну отдохнули, выпили. Ну убери ты за собой…

– Типа сами же на машине жратву привезли, а мусор назад не вывезти! Не понимаю этого! – вставил лысеющий.

– …убери ты за собой, – настойчиво повторил певец, который не любил, когда его перебивали. – Ведь это твоя земля. Родина, в конце концов.

– Да большинство людей – свиньи, – подал голос молчавший доселе мужчина лет за тридцать, самый старший в компании. Взяв осторожно пальцами уголек из костра, он прикуривал сигарету.

– Что верно – то верно…

Гостья терпеливо ждала окончания типового диалога, катализатором которого невольно (но традиционно) стало ее появление. Она лишь тревожно скосила глаза на девушку с пышной шевелюрой. Когда начались пафосные рассуждения, та едва заметно вздохнула. Нельзя злоупотреблять терпением тех, кто добр к тебе. А добры те, кто помогает тебе выполнять свой долг. Она взяла мешок – значит, она хорошая. Надо немедленно ускользнуть… Кивая, и то и дело согласно мыча, Танюша начала отступать к противоположному краю поляны, где продолжалась тропинка вдоль озера. Но авторитетная блондинка, заметив ее намерения, что-то вспомнила и сделала знак рукой.

– Погоди, не уходи! Я что-то у тебя спросить хотела, еще неделю назад… – Девушка наморщила красивый лоб, а остальные в ожидании затихли. – А, вот! Ты не знаешь, почему это озеро называется Дубоссарским?

– Каким-каким? А я думал, оно Дубовое! – отозвался мужчина с сигаретой.

– На Яндекс-картах его вообще нет. Поэтому официального названия тоже нет… – рассудительно заговорил красивый певец, но его сразу перебили.

– Что значит – нет на Яндекс-картах? Оно же не вчера появилось. Было, значит, на каких-то других картах. Может, на бумажных.

– Я его нашел на … – Лысеющий произнес трудновыговариваемое и незапоминаемое название сайта народных карт. Ему не терпелось выложить все, что он знает. – Там названия вообще не было. А Дубовое – это другое, это рядом с Земляничным.

Танюша грустно смотрела исподлобья на компанию. Быстро уйти ей не дали. Это плохо, ведь дальше по берегу еще много лагерей, а она только начала свой утренний обход. Она должна подойти к каждому костру, униженно улыбнуться и всучить свой вездесущий черный пакет. Тем самым, возможно, ей удастся задобрить злых духов, которые живут в каждом из отдыхающих. Она заронит в них зерно воспоминания, что здесь, на озере, живет такая странная женщина, которая за ним ухаживает и умоляет всех ей помогать. Из этого воспоминания потом могут прорасти ростки машинальных действий – например, собрать за собой перед отъездом мусор, запихать в пакет, пакет в зависимости от способа передвижения бросить в багажник или приторочить к рюкзаку, а по пути на станцию или к трассе выбросить в контейнер. Эдакий эко-минимум. А если очень-очень повезет, то к минимуму могут добавиться еще незаезжание колесами машин в воду, невколачивание в деревья гвоздей, необдирание свежего лапника под палатку, нерубка живых стволов ради совершенно излишней походной мебели. Надеяться на это не стоит, чтобы слишком не разочаровываться, но и заведомо исключать нельзя. Все люди разные. Вдруг найдется кто-то, похожий на меня? – успокаивала себя Танюша, хотя прекрасно понимала: нет, таких, как она, здесь быть не может. И не потому, что она самая-самая хорошая и экологичная (фу, какое неправильное слово. Ну что поделаешь, раз все его употребляют в этом контексте). Тем более, что это не так. Она делает все это, потому что знает об этом Озере то, чего не знает никто на свете. И вот так ходить с мешками, изображая из себя добрую лесную сумасшедшую – это единственный способ хоть что-то сделать для Него. И для себя.

Может, сказать, что ей пора? Что она еще не раздала все мешки и не убрала весь мусор между лагерями? Можно, конечно, и так. Но тогда она лишится возможности хоть что-то кому-то рассказать о Нем. Ее беседы с туристами обычно состоят из двух-трех одинаковых фраз, после чего стороны с облегчением расстаются. Этак она скоро забудет, что на свете есть и другие слова.

Она нерешительно остановилась, но сделать шаг назад не осмелилась: вряд ли другим собеседникам, особенно девушке-с-шапкой-волос, было бы приятно, что она задерживается вместо того, чтобы уйти. Набрав побольше воздуха, она выговорила:

– Да, озеро действительно Дубоссарское. Называется в честь города Дубоссары. Это в Молдавии.

– Че-го?! Девушка, вы уверены? Далековато отсюда до Молдавии, вы не находите?

Реплика принадлежала тридцатилетнему мужчине, который лениво покуривал, облокотившись о ствол сосны.

– Я так понимаю, название – неофициальное? Народное? – попыталась придать дискуссии научный характер авторитетная блондинка.

– Все правильно, народное! – обрадовано кивнула Танюша.

– Но какое же тогда официальное? – не унимался курильщик.

– Официального нет.

– Что значит нет? А как оно раньше называлось?

– Здесь жили финно-угры. Наверное, было какое-нибудь ярви или лампи… – начал лысеющий.

– Причем тут ярви? Есть водный реестр. Там все названия рек и озер, даже очень маленьких, – солидно перебил певец, который когда-то отучился два курса на геологическом факультете.

– Но это да, но есть же древнее название! – Лысеющий не замечал серьезных аргументов. – Этой луже небось десять тысяч лет.

Танюша уловила еле заметную паузу в репликах и, снова набрав для смелости воздуха, быстро произнесла:

– Нет, ему не десять тысяч лет. Два года назад на этом месте еще ничего не было. – Она обвела глазами слушателей. – Сухой овраг.

Прошло томительно много времени – секунды две, не меньше – прежде чем тишину прорезала первая трещина смеха. Смеялся красивый певец. К нему присоединился курильщик, потом лысеющий парень, потом обе девушки. Внезапно басовитым хохотом отозвалась ближайшая к костру голубая палатка. Там уже давно прислушивались к беседе, но деликатно молчали, а сейчас не выдержали. Захихикали и в дальней палатке, желтой. Казалось, сейчас захохочет весь лес.

– Чего-чего?!

– Девушка, вы уверены?

– Это озеро появилось только два года назад?! Че, правда, что ли?

Собеседники многозначительно переглядывались. «Похоже, мы переоценили ее адекватность», говорили взгляды. Отсмеявшись, красивый певец-геолог полез в карман за сигаретами. На фоне такой умственной нищеты не грех было предаться небольшому пороку.

– Гм.. Я, конечно, дико извиняюсь… Но такого вообще-то не бывает. Все озера в наших местах образовались в постледниковый период. Им всем по десять тысяч лет.

– Нет, погодите, а бывают же карстовые озера! – вспомнил лысеющий. – Ничего не было, и вдруг фига себе – озеро…

Он влез явно невпопад, и геолог нахмурился.

– В нашем районе карстов нет, – отрезал он, строго поглядев на недотепу. – И, если что, карьеров тут тоже не рыли.

С еретиками было покончено, и можно было продолжить веселье.

– Гм, и какова же ваша версия происхождения этого озера? – спросил красавец, и все выжидательно замолчали.

Молчала и Танюша, опустив глаза. Она проклинала себя за то, что позволила правде преступно соскочить с языка. То, что эти люди соглашаются с ней разговаривать, принимают у нее мешки и даже почти не оставляют за собой мусора, еще не означает, что они поймут и поверят ей. Боже, надо как-то выкручиваться…

– Я… не знаю, – тихо сказала она, не поднимая глаз.

Публика снова рассмеялась, но уже немного разочарованно.

– Откуда же взялась эта информация?

Гостья огляделась, раздумывая, как бы лучше исчезнуть. Но со всех сторон были препятствия – костер, люди, палатки.

– Ну, вобщем, я раньше здесь ходила. Много лет подряд. Никакого озера тут не было. Просто сухая котловина…

Сдержанное хихиканье и перешептывание.

– …А потом прихожу как-то раз и вижу – котловина заполнена водой.

Снова смех. Певец-геолог победно огляделся. Юмористический потенциал ситуации был еще далеко не исчерпан!

– Гм… Разумеется, мы не вправе усомниться в вашем жизненном опыте. – Он сделал ударение на последних словах и мельком переглянулся с соседями. Авторитетная блондинка, хоть и сделала в ответ ему осуждающую гримаску, сама не смогла удержаться от усмешки. Ибо потешная гостья действительно была старше всех на поляне. Называть ее «девушкой» можно было лишь очень и очень условно. – И потому даже не станем спорить, что вы в самом деле видели сухой овраг. Или – как вы сказали? – котловину. Но… вопрос, где вы его видели?

На сейчас раз ржание было громким и дружным. Танюша, виновато улыбаясь, сделала задом шаг к спасительной тропе. Но успешному артисту не хотелось так быстро заканчивать представление.

– Прошу вас, взгляните на этот берег. Что вы видите? – Певец выждал паузу. – Все правильно – вы видите воду, водную растительность, всякие там хвощи-кувшинки. Красивые, правда?

Танюша смиренно кивала, в душе проклиная свою несдержанность.

– Но дело в том, что эти красивые водно-растительные сообщества не могут возникнуть в одночасье. И даже за два года не могут. Им требуются десятилетия. А вот эта живописная коряга, поросшая густым мхом? Как вы думаете, сколько лет назад она рухнула в воду после того, как вода окончательно подмыла корни еще в бытность ее деревом? Это было очень, очень давно. Я уж не говорю о кромке коренного берега над пляжиком. Он обвалился тоже явно не вчера. Об этом говорит густой слой мха… Но это уже слишком сложно, – поспешно закруглил он, заметив, что внимание слушателей стало ослабевать. – Короче, осмелюсь предположить…

– Да-да-да, конечно!

Танюша выкрикнула это так неожиданно громко, что все вздрогнули.

– Да-да, вы правы. Я ошиблась. Это, наверно, было другое место. Ну, не буду вам мешать. Извините. Пойду. Еще раз извините.

Робко улыбаясь, она боком-боком вышла на тропинку. Только здесь, почувствовав себя в безопасности, она приветливо помахала рукой на прощанье и зашагала прочь.

Певец-геолог не сразу нашелся, что сказать, и лишь пожал плечами.

– Хм, а ты говорила, что у нее с головой в порядке. По-моему, тут явно есть проблемы, – презрительно бросил тридцатилетний, щелчком отправляя окурок в костер.

– Ну че вы к тетке пристали? Может, у нее жизнь была тяжелая. Она ж безобидная. Вон даже пользу приносит, мусор убирает.

Это заговорил новый участник беседы – полный, черноволосый и заспанный, только что показавшийся из палатки. Он хотел наверстать упущенное, вызвав новый виток шуток. Но тема уже приелась. Лишь лысеющий парень, как всегда, вспомнил невпопад:

– Так почему все-таки озеро Дубоссарское? – Он оглядел всех и крикнул громче, в сторону тропинки, где между сосен еще виднелась спина уходящей гостьи. – Как озеро-то по-настоящему называется? А, девушка?

– Увидимся! – помахала Танюша издали, делая вид, что не расслышала.

Скрывшись за деревьями, она перевела дух. Ну вот, первый раунд окончен. Он всегда самый тяжелый. Потом будет легче. Даже если люди попадутся хуже, все равно будет легче. Эти, первые, сами того не ведая, дали ей силы. Поделились своей энергией. Теперь она точно сможет обойти круг до конца. А завтра, во второй день выходных – еще раз. Робко оглядываясь – не видят ли ее из только что покинутого лагеря – Танюша снова вышла к берегу. «Я смогу защитить Тебя, не бойся», – думала она, остановившись и глядя на воду. Суббота только начиналась, и над ровной гладью озера еще не было слышно обычных звуков выходного дня – громкой музыки, смеха и урчания моторов. Лишь изредка то там, то здесь, перекрикивались одинокие голоса, словно оркестранты пробовали инструменты перед выступлением. «Скоро тут будет толпа, – со вздохом продолжала она. – Ты уж, пожалуйста, потерпи. Вечером в воскресенье все закончится. Они все разъедутся, и снова станет тихо. Я соберу мусор, потушу костры, и мы с Тобой будем отдыхать. Ты будешь смотреть на синее вечернее небо, а я буду смотреть на тебя».

Танюша вернулась на тропу, глубоко вздохнула, как перед боем, и прибавила шагу. Метров через сто впереди стали слышны звуки нового лагеря. Мужской голос громко говорил, ему вторили женские голоса потише. Вдруг среди них, грубо вторгаясь в естество леса, зарычал мотор. Танюша замерла на полушаге. Этот звук словно ножом резанул ее по сердцу.

«Ох, квадроциклы… Как же так, в такую рань?»

Невыносимо тяжело было идти дальше – прямо туда, в логово врага, на злобный рык машины и хохот тех, кого она привезла. Ноги стали как ватные. Пришлось еще раз набрать в легкие кислороду и повторить себе, что все это уже было, было много раз, но она как-то справлялась. Наконец, за полупрозрачной дымкой майской зелени показалась стоянка. Посреди гордо громоздились три железных ящера. Два из них уже заглушили мотор, но третий упрямо не желал прощаться со своей бензиновой силой и продолжал накручивать круги по поляне. Его спину, подобно кентавру, венчал трясущийся торс седока в камуфляжном костюме. Кроме него, наметанный танюшин взгляд насчитал на поляне еще пятерых – логично, по паре на каждый квадроцикл. Гендерное соотношение – трое на трое, тоже логично. Пока их товарищ катался, двое других водителей – один крупный мужик в темных очках и залихватской бандане, и другой, тощий, чей недостаток телес компенсировался модным гоночным костюмом, испещренными непонятными надписями – уже занимались мангалом. На более молодого коллегу, нарезавшего круги в клубах выхлопного смрада, оба косились с неудовольствием – впрочем, хорошо скрываемым. Должно быть, лет десять назад они и сами вели себя похожим образом, и пока еще были способны понять его юношескую неутомимость. Портить дружескую атмосферу старперским занудством не хотелось, и они терпеливо ждали, пока рев и вонь утомят дамскую половину коллектива; тогда она сама скажет резвому гонщику все, что о нем думает. Пока же дамы еще не вполне насытились романтикой: кортеж прибыл на берег озера всего десять минут назад, восторги были еще сильны, и бензиновый выхлоп железного коня еще не казался избыточным. Три девушки увлеченно фотографировались в разных комбинациях на фоне озера, и то и дело ловили в объектив смартфонов лихо проносящегося друга. Шлемы были давно сняты, волосы красиво рассыпались по плечам взятых в аренду мотоциклетных костюмов – что, безусловно, шло на пользу фотографиям.

Все были настолько увлечены, то незваную гостью заметили только тогда, когда она вышла на середину поляны.

– Это кто такая? – прочла Танюша по губам одной из девушек, рыжеволосой. Из-за рева двигателя голоса не было слышно.

Она подождала, пока сначала удивленные, затем недоуменные, а затем недовольные взоры обратятся на нее, а лихач на квадроцикле, наконец, остановится.

«Не бойся», – повторила она себе. «Пожалуйста, помоги мне не бояться!», – взмолилась она к другому.

– Извините-пожалуйста-вам-мешочки-для-мусора-не-нужны? – произнесла она скороговоркой, дрожащими пальцами выуживая из кармана черный шуршащий полиэтилен. – Вот, пожалуйста, возьмите…

Рука с мешком одиноко зависла в воздухе. Глаза заметались в поисках поддержки, но не нашли ее. Девушки окинули Танюшу беглыми взглядами и посмотрели на самцов, предоставляя им самим разбираться с досадной помехой.

– Спасибо, не надо, – густым низким голосом с металлическими нотками ответил мужчина в бандане. Похоже, он был здесь за старшего.

– Да я ж так просто, я всем раздаю, вы возьмите…

– Девушка, вам же сказали – нам не надо.

Металл в его голосе стал еще холоднее и острее. Танюшу он сразил, как удар ножом в живот. Она замерла с открытым ртом, моментально покраснев и вспотев. Девушки презрительно отвернулись: их участие не требовалось. С ними были настоящие мужчины, умеющие и разжечь мангал, и прихлопнуть докучливое насекомое. Все три потом украдкой посмотрели на своего банданного спутника, и каждая решила, что он, пожалуй, хоть и староват, но еще вполне ничего. Особенно в сравнении с двумя другими. И что, пожалуй, стоит удостоить его внимания…

– Да-да, конечно, извините…

Если бы ей можно было уйти туда, откуда она пришла, все разрешилось бы проще. Но путь Танюши лежал через самое сердце оккупированной территории. Обойти лагерь она никак не могла: тропинка вливалась в вытоптанную поляну, и вытекала из нее уже далеко за спинами банданщика и его щуплого друга. Вернуться назад, чтобы потом совершить большой обход, она не догадалась, о чем потом пожалела. Сейчас она шла прямо по вражескому тылу. И как она не изворачивалась боком, как не улыбалась униженно, все равно для настоящих мужчин в комуфляже это выглядело, как дерзкая атака.

– Девушка, вы ваще чё тут забыли? – голос банданщика стал угрожающим. Его руки отпустили мангал, демонстрируя, что при необходимости он готов взять в них что-то другое, потяжелее.

– Ничего… Я ухожу. Мне по берегу дальше нужно. Я…

– А ничего, что мы как бы тут отдыхаем?!

– Я ухожу. Извините.

Дамы курили и хихикали между собой, подчеркивая, что происходящее их ни разу не касается. Доминантный самец уже понял, что выдуманный враг побежден и растоптан, но законы жанра требовали довести боевой ритуал до конца. Тем более что Танюше пришлось перед выходом на вожделенную тропинку пройти всего в двух метрах за его спиной. Он медленно, грузно и грозно повернулся, придав глазам за темными стеклами очков взгляд разъяренного быка. В компании его звали Серый; в армии он никогда не служил, хотя всюду доказывал ее пользу как «школы жизни». Но даже свежеиспеченный дембель не смог бы так убедительно поставить себя, как умел делать он. Он был в этом уверен.

– И не надо тут больше ходить, ясно?

Парень на квадроцикле хмыкнул, тощий мангальщик с достоинством промолчал. Танюша быстро повернулась и засеменила прочь. Это была полная и сокрушительная победа, но вид удаляющейся спины вкупе с молчанием показались настоящему мужчине оскорбительными. Побежденная должна была пятиться задом и сбивчиво оправдываться, трепеща под его взглядом.

– Вам ясно?!

Это уже был почти рык, похожий на рев двигателя. В полной тишине и при отсутствии сопротивления он прозвучал неуместно.

– Да ладно тебе, Серый. Она же уходит, – миролюбиво протянула рыжая девушка.

Наличие поблизости настоящего мужчины позволяло почувствовать себя настоящей женщиной, нежной и милосердной.

– Вот ходят тут всякие юродивые, мешочки раздают, а потом вещи пропадают!

Танюша не выдержала и порывисто обернулась. Губы ее дрожали, глаза готовы были расплакаться. Настоящий мужчина сообразил, что перебрал, но не в его правилах было отступать. Поэтому он смело выдержал ее взгляд. Лишь тогда, когда ее фигура исчезла в молодом ельнике, он тяжело перевалил тело в прежнее положение.

– Ну и шизота тут ходит, – снова хмыкнул молодой ездок.

Но на него даже не обернулись. Мужская пальма первенства безвозвратно ушла к банданному.

– Я про нее слыхал. Типа живет тут, мусор собирает, за экологию агитирует. Городская сумасшедшая. То есть лесная, хе-хе, – вступил щуплый мангальщик.

– Чё, прямо в лесу живет? – спросила другая девушка, крашеная блондинка.

Дамы тем временем окружили своего героя.

– И зимой?!

– Ну да. Вот там где-то у нее палатка. – Щуплый махнул рукой на дальнюю часть озера, где был низкий заболоченный берег. Там редко стояли туристы.

– Аха-ха, лешая! То есть это… кикимора! – заржал ездок.

– А чё она тут ест? – не унимались девушки.

– Неужели непонятно? Чё из палаток сп…дит, то и ест.

– Ворует, что ли? – притворно удивилась рыжая.

– А вы как думали? – усмехнулся банданный. Он прокашлялся, готовясь произнести поучительную тираду: – Дети мои, настоящих героев не бывает. Все эти типа экологи, зеленые там, гринпис – у них у всех свой интерес. Против кого топят – значит, кто-то другой им денег дал… Ну чё, дамы, пора мясо насаживать! – сказал он уже другим голосом, вспомнив о более насущных задачах.

– Ну а у этой какой интерес? – невпопад поинтересовался ездок.

Банданный не знал ответа на этот вопрос, поэтому нахмурился.

– Ты догони да спроси.

– А может нам сначала это… за встречу?

Щуплый, хитро сощурившись, кивнул в сторону большого пакета с надписью «Пятерочка» позади себя. В нем угадывались очертания нескольких продолговатых сосудов. В глазах мужчин сразу блеснул интерес.

– Ма-альчики, рано же еще! Утро… – не очень искренне завозмущались мотоциклетные нимфы.

Проникновение в кровь спиртного и последующее за ним раскрепощение обещали скорейшее исполнение надежд, которые каждая из них втайне связывала с доминантным самцом.

– Утро было утром. А сейчас день. Смотрите, как солнце высоко!

– Ага, пашите, негры, а-ха-ха!

На самом деле небесное светило только-только появилось над кромкой леса и пролило первое оранжевое золото на озерную гладь. Но авторитетный баритон настоящего мужчины не допускал возражений. Претенциозная фигурная бутылка, извлеченная из пакета, была торжественно откупорена. Жидкость чайного цвета разлилась по металлическим стаканчикам, вытащенным из чехла, также одетого в воинственный камуфляж. Девушки осторожно обняли их пальцами с длинными разноцветными ногтями. Перед тем, как выпить, каждая горделиво откинула назад волосы – соответственно светлые, рыжие и черные – и томно взглянула на доминанта, будучи почти уверенной, что именно сегодня сбудется ее главная мечта, которая от долгого хранения уже начала подергиваться плесенью разочарования. Но сейчас верилось только в хорошее.

– Кхе-кхе… За прекрасных дам! – лаконично изрек доминантный баритон.

…

Танюша решительно свернула с тропинки, огибавшей маленькую болотинку по пригорку, и зашагала к берегу прямо по мочажине, ступая по знакомым кочкам и поваленным стволам. Здесь росли маленькие, чахлые, но очень частые елочки, помогавшие надежно укрыться от чужих глаз. Даже в теплый летний выходной, когда все стоянки на Озере были забиты палатками, а по тропинкам то и дело сновали люди, сюда никто не заходил: мало кто хотел мочить ноги ради небольшой срезки пути. А сейчас, в мае, когда вода еще не прогрелась, здесь ожидало гарантированное одиночество. О том, что у самой воды в ельнике лежит большой ледниковый валун, на котором можно удобно посидеть, уж точно никто не знал. Только Танюша. «Ты специально приготовил это место для меня», уверяла она себя всякий раз, приходя сюда. Надо было только оглянуться, не заметил ли кто ее подозрительного исчезновения в елках. С укромными местами для естественных нужд на берегах тоже было плохо, особенно в сезон. Вдруг бы кто-нибудь любопытства ради залез сюда, и узнал про священный камень? Но сейчас все в порядке, ее точно никто не видел. После квадроциклистов тропинка некоторое время шла по низу обрывистого берега среди кустов рябины и мелких сосенок, и лишь потом выбиралась наверх. Даже если бы они вздумали пойти за ней, то ни за что бы не полезли в болото… Стараясь не шуметь, Танюша сделала три последних широких шага – коряга, потом сгнивший березовый ствол, потом еще коряга – и ступила на плоскую твердь камня. Две старые ели нависали над водой так, что словно занавесками скрывали ее с обеих сторон, и это лишний раз помогало верить, что укромное местечко появилось не случайно. Противоположный берег здесь был недалеко – всего метров семьдесят – но, по счастью, прямо напротив камня стоянки не было. Там тоже был заросший молодым лесом косогор, по которому вилась тропинка. Если кто-нибудь случайно и заметил бы человека у самой воды, то вряд ли придал этому значение. Здесь она была в безопасности.

Танюша опустилась на упругую пену седушки, которая всегда была прицеплена у нее сзади на резинке, и свесила вниз ноги. Благо, ноги были короткие, и она не рисковала их намочить. В янтарной торфяной воде маленького затончика, среди прошлогодних иголок и березовых листьев, торчали изумрудные прутики хвощей, а на дне виднелись еще какие-то водные растения, которые Танюша не знала. Она вообще знала очень мало ботанических названий – слишком мало для образа лесной кикиморы. Зато знала все растения в лицо.

Она сидела, смотрела на воду и утирала слезы. «Ну что ты переживаешь, все идет, как обычно, – говорила она себе. – Такие люди попадались тебе и раньше. Помнишь, как прошлым летом тот ушлепок с модной псевдобрутальной бороденкой загнал свой джип в воду?» Еще бы не помнить. Завидев его издали – о пьяной компании джиперов ей заранее пугливо нажаловались другие туристы, непонятно чего ожидая от нее (неужто того, чтобы она выгнала пьяных?) – Танюша с истошным криком бросилась в Озеро. Что делать, она не знала. Плана не было. Все сделалось само собой: по пояс в воде она подбежала к джипу, не обращая внимания на людей вокруг, навалилась грудью на бампер и заверещала «Уберите машину из Озера! Нелюди! Вы Его отравите! Так нельзя!» Вокруг орали матом, грозили убить, чьи-то руки грубо хватали ее и оттаскивали от машины. Она падала в воду уже по грудь и даже с головой, выбиралась, подбегала и снова цеплялась в бампер. Кажется, хозяин джипа – вроде бы он в тот день по пьяни решил переехать через озеро на другой берег – с перекошенной от ярости мордой залез в кабину и хотел нажать на газ. Но Танюшу не утянуло под днище движущейся машины, как должно было быть: джип никуда не поехал. Товарищи Дроныча – кажется, его так называли – опомнились, протрезвели и выволокли его на берег. Танюшу тоже выволокли, беззастенчиво пиная ногами и хватая за волосы. Убежав на свою стоянку, она еще долго слышала доносящиеся с другого берега крики и брань. На следующий день она снова подошла к их поляне и украдкой выглянула из-за дерева. Но уже не было ни души. Машины исчезли. Только бутылки, пластиковые тарелки и прочий мусор валялся вокруг еще дымящегося костра. Пока она собирала мусор в мешок, мимо прошли знакомые туристы из другой компании. Они рассказали, что джиперы ночью совсем перепились и поехали колесить по лесу, но застряли в болоте. Их все утро вытаскивал трактор. После того случая Танюша остерегалась идти наперекор агрессивным и пьяным, и вымещала свою ненависть здесь, на камне, в бессильных слезах. Конечно, она знала, что это нехорошо. Особенно нехорошо желать квадроциклистам точно так же утонуть в болоте, как те джиперы. Но сдержаться она не могла. Она ведь была здесь одна, совсем одна. Да не только здесь – везде, во всем мире. А у этих веселых, довольных людей было все на свете – женщины, мужчины, джипы, квадроциклы, молодость, красота, будущее. Почему же они, вместо того, чтобы просто радоваться, мучают ее? Почему обижают Его, Озеро? Ведь это же нечестно…

«Прости меня, пожалуйста, я больше не буду думать о них плохо, – говорила она спустя время, уже выплакавшись и успокоившись. – Я не должна злорадно желать им смерти от рака легких и цирроза печени, а их самкам… ну, этого, как его… сгнивания их прокуренных маток и хронического бесплодия. Конечно, это доставляет мне мстительное удовольствие, но, во-первых, оно длится недолго, а потом приходит тяжелый отходняк, когда меня трясет от страха и стыда, словно они меня услышали и сейчас все явятся сюда, чтобы призвать к ответу. А во-вторых, я правда не хочу быть такой. Я хочу быть доброй и простодушной «лешей», которую невольно перед всеми изображаю. Я мечтаю по-настоящему любить их всех, и мечтать их перевоспитать, и научить любить Тебя… Это было бы легко, будь они хорошими, но ведь они – плохие, и поэтому у меня ничего не получается. Нет, не все плохие, конечно. Но большинство. Ой, что же это я говорю! Я их всех ненавижу просто за то, что они нашли Тебя, нашли мое Озеро, которое без меня бы не появилось на свет. Я не смогла Тебя спрятать. Да и как можно было? Озер мало, а людей все больше. И все больше у них денег, свободного времени, джипов и квадроциклов. Они, черт бы их побрал, очень любят «приобщаться к природе». Извини, я чертыхнулась. Я больше не буду. А еще они любят чувствовать себя настоящими мужиками и самками этих мужиков, а для успеха этого чувствования нужно непременно заехать в лес на крутой тачке, врубить музон громче всех, пореветь бензопилой, свалить побольше живых сосенок для изготовления настила под палатку, потому что изнеженные тела настоящих мужиков не любят лежать на голой пенке даже летом, не говоря уж об их самках… Они скупают за огромные деньжищи дорогущие шмотки в комуфляжном стиле, потому что они все еще и патриоты и милитаристы, это теперь так модно, черт бы их побрал… И они топчут Россию, которую якобы любят, вырубают и изгаживают, а еще они травят генофонд своей любимой русской нации дорогим коньяком и сигаретами… И хорошо, и пусть, правильно, пускай их выродки задыхаются в утробах от табачного дыма, который вдыхают в себя эти мерзкие модные дамочки, и пускай их дети никогда не родятся на свет! А если родятся, то пусть их фото с лысыми головками публикуются в интернете под заголовками «Арсюше срочно нужна помощь!» «Кирюша так хочет жить!» «Сверхсрочный сбор на операцию Русланчику!» Танюша, немедленно дай денег на лечение Арсюши, которого прокурила в своем мерзком животе его мать, похожая на ту рыжую тварь, которая в мотоциклетном костюме… Но ты дай, Танюша! А если не дашь, то ты будешь жадная тварь, потому что ты обязана помогать тем, кто тебя топтал ногами. Разве не так, ха-ха? Уфф… А я тогда весело рассмеюсь и скажу: ничего я вам, сучки и сучата, не дам! Подыхайте вместе со своими настоящими мужиками и самками, и всеми вашими джипами, провалитесь, сдохните…»

Танюша, задыхаясь, остановилась. Она только теперь осознала, что давно покинула и камень, и болотце. Забыв про опасность снова встретить квадроциклистов, она незаметно для себя самой вылезла на пригорок и носилась бегом по лесу. Сколько она тут кружила? Минуту, пять, больше? В страхе озираясь, Танюша залезла под крону старой ели и прижалась к сырому стволу. Сердце бешено стучало в груди. «Боже, да что же это такое?… Какая я злобная… Почему я такая? Уфф… Почему я не могу быть просто милой и смешной защитницей природы? Это понятное амплуа, в нем бы меня поняли и полюбили. И наверное, мне даже удалось бы что-то изменить в них во всех… Но беда в том, что я злая, что я их ненавижу. Они это чувствуют и отвечают мне тем же. Поэтому у меня никогда ничего не получится. Я обречена вечно ходить вокруг Озера, убирать мусор и, трясясь от страха, уговаривать отдыхающих быть хорошими. А они так же вечно будут, в зависимости от своего характера и настроения, посмеиваться надо мной, или умиляться, или отмахиваться, или посылать на три буквы. А уйти я никуда не могу. Потому что для меня больше нет места на свете. Потому что здесь Ты. Мой муж».

Глава 2. Встреча

Это было удивительно, невероятно, нереально, чудесно. В тот сказочный день законы мироздания, по которым из года в год уже очень давно влачилась ее ненужная жизнь, разрушились и рассыпались в прах. Из этого праха восстал новый мир, похожий на сон, где никогда не садится солнце и нет земного притяжения. Сон был долгий и насыщенный, как целая другая жизнь; но когда он закончился, ей показалось, что она едва-едва успела закрыть и открыть глаза, так быстро все пролетело.

Этот сон начался вечером, у большого костра посреди темного и страшного северного леса. Оранжевые отблески на лицах и деревьях очерчивали зыбкий оазис человеческого тепла, со всех сторон окруженного бескрайней первобытной зимой. Огненный бог, прирученный людьми, защищал их от натиска мороза и смерти. Не будь его, она бы тотчас сдавила и поглотила бы и людей, и их хлипкие тряпичные шатры с торчащими дулами печных труб. Должно быть, ощущение хрупкой победы света над тьмой наполняло сердца безбрежным счастьем, которое невозможно в иных обстоятельствах. Люди были беспричинно веселы, милы друг другу, и все поголовно казались красавцами, хотя выпито было совсем немного – все-таки это был спортивный поход, и в тяжелых рюкзаках, которые они тащили на себе, не было места для излишеств. Иллюзия того, что они одни во всем мире у этого костра, делало каждое лицо уникальным, добавляло благородства, убирало морщины. Каждый из присутствующих в какой-то момент в глубине души уже признавался себе, что хотел бы, чтобы этот вечер продолжался вечно. При этом все желали и счастливого будущего – ибо именно в такие минуты верится, что оно еще возможно – но при этом мечтали, чтобы где-то, в какой-то иной реальности, навсегда осталось настоящее.

С половиной из тех, кто грелся у костра, Танюша была знакома лишь несколько часов, и примерно столько же им оставалось до прощания. Две лыжные группы случайно пересеклись посреди маршрута, и решили на одну ночевку встать вместе, разбив шатры на высокой поляне у полузамерзшей речки. Завтра утром, знала Танюша, все поднимутся затемно, позавтракают в еще теплых, нагретых печками шатрах, а после будут долго и уныло бродить по лагерю, борясь с холодовой ленью и пытаясь упаковать промерзшие пожитки в рюкзаки и волокуши, которые вдруг уменьшатся, и вчерашнее барахло перестанет в них помещаться. Тогда они уже не будут такими красивыми, как сейчас: рассветное солнце беззастенчиво высветит запачканную сажей одежду, и такие же грязные, усталые, постаревшие лица и красными от соплей носами. А когда золотой диск выкатится на острые вершины елей, что стоят стеной на другом берегу, обе группы попрощаются и разойдутся в разные стороны. Благо, идти можно будет по лыжням друг друга. Группа Танюши, которой предстоит еще две трети маршрута, пойдет вверх по руслу речки на далекий, невидимый отсюда перевал. Конечно, сейчас им никуда не хочется идти, и в тайне они не прочь поменяться местами с гостями, которым, наоборот, предстоит радостный путь вниз, туда, где стоят поселки с магазинами, где живут люди, где есть теплые железнодорожные вокзалы и откуда начнется их праздничный путь домой в самом уютном на земле месте – купейном отсеке плацкартного вагона, который после тягот зимнего похода кажется роскошнее пятизвездочного отеля. Но все не так просто: это чувство уюта еще нужно заслужить. Потому-то они и потянутся завтра угрюмой вереницей по лыжне, что протропили им гости. Прояви она, Танюша, малодушие и попросись сейчас повернуть назад – конечно, она ни за что бы не осмелилась этого сделать, но предательская мысль нет-нет да и вспыхнет звездочкой где-то очень глубоко – чуда бы все равно не произошло, теплый вокзал не стал бы дворцом, а плацкартный вагон не превратился бы в отель Ритц. А значит, и думать об этом нечего. Завтра группы разойдутся, а она, Танюша, немного отстанет от своих, чтобы проверить, не осталось ли на месте лагеря какого-нибудь забытого мусора. За своих она более-менее спокойна, они уже привыкли к ее тихо-истеричной «экологичности», а вот этих, новых, она не знает. Какой у них уровень… э-гм, экоответственности? Лучше сразу предположить худшее, чтобы потом не разочаровываться. Конечно, они снисходительно посмеются, глядя, как она выковыривает из снега полиэтиленовые пакеты, а из угольев потухшего костра – остатки консервных банок. Конечно, они скажут приличествующие случаю банальности про «гринпис», «зеленых», и что «тут и так все перегниет». И она тоже привычно улыбнется улыбкой экоозабоченной сумасшедшей, потому что так проще, чем что-то объяснять. Тем более, что она все равно ничего не сможет объяснить им, нормальным людям. Разве смогут они понять, что она весь поход таскает собранный мусор в гремящем мешочке, подвязанном к рюкзаку – он изо дня в день становится все больше и тяжелее – не потому, что нужно беречь планету, сохранять девственные леса и т.п. Хотя и это, конечно, тоже. Но главное – если она не будет этого делать, то вокзал не превратится в дворец, и все те дары, ради которых люди и идут в поход – блаженный теплый сон в шатре после дневного перехода, пылающий костер посреди ночного леса, неожиданный отдых на подъеме в гору, когда ты уже потерял всякую надежду – она не ощутит их сладости, потому что они будут отравлены раскаянием. Она не знает, зачем она такая, и почему она должна платить за общие радости дополнительную цену. Впрочем, она уже привыкла. Цена заложена в смету расходов, мешочек гремит на ходу, ожидая броска в мусорный контейнер на финишном вокзале и вызывая новые шутки среди товарищей. В сердце Танюши воцаряется покой. Значит, да будет так.

Но это будет завтра. Не стоит думать об этом сейчас, когда так хорошо! Огонь освещает довольные лица людей, сидящих тесным кружком. Все уже наелись, относительно согрелись и предвкушают апофеоз походного счастья – теплые и сухие спальные мешки в натопленном шатре. Над языками пламени чернеет большой котел с горячим чаем – драгоценностью зимнего лагеря. Ею, как электрическим током, подпитывается остроумная беседа. Танюша ничего не говорит, лишь слушает; она словно плывет в сонном мареве нагретого воздуха, прижатая с двух сторон товарищами – как же славно, какие же они теплые! – а спиной упираясь в ствол дерева. Может ли быть наслаждение острее? Вообще она тяжело привыкает к новым людям, но за те несколько часов, что они провели вместе, обустраивая стоянку, настороженность улетучилась, и теперь ей кажется, что она знает их всех давным-давно. Вот Ярик – их руководитель. Величественный, уверенный в себе, небрежно повествующий о своих старинных походных подвигах. В иное время такой тип, пожалуй, ее бы оттолкнул, но сейчас волшебство тепла и света заставляет ее увидеть в нем лишь хорошее, и она видит седеющего героя, отважного и немногословного. А вот звезда их группы – наверняка! – эффектная красавица Марианна. Он чудесно поет, остроумно шутит, она сильна, вынослива и в то же время удивительно женственна. Вне этого костра и этого леса перечисленных качеств было бы достаточно, чтобы лишенная их Танюша втайне возненавидела эту зимнюю Артемиду; но только не сейчас. Сейчас она смотрит на Марианну безо всякой тени зависти. Даже, пожалуй, с гордостью, словно она – ее мать, подарившая миру такое сокровище. Еще есть долговязый сухопарый Виктор, который весь вечер говорит только о достоинствах разных видах снаряжения и премудростях его ремонта. Он ни разу не посмотрел ни на кого из женщин, и тем более – на Танюшу, но ее это не огорчает. В неприступности его твердой души есть что-то от бога Гефеста. Она почтительно подает Гефесту кружку с чаем – ей удобнее зачерпнуть, чем ему – он едва заметно кивает, не глядя в ее сторону и не прекращая увлекательного спора о наилучшем типе лыжных креплений. Все сегодня кажутся ей прекрасными, как разные грани одного сверкающего алмаза, и в каждого она готова тут же влюбиться – хоть в Ярика, хоть в Виктора, хоть в маленького Колю, хоть в Марианну. Но радостней всего ей бывает, когда она смотрит вот на этого парня – его имени она до сих пор так и не выяснила. Во время пилки дров ей казалось, что его все называют Он – и она очень удивлялась, как можно обращаться к человеку в третьем лице. У него такое подвижное лицо, что она пока не определила рисунок его черт. Их все время затмевает его широкая треугольная улыбка и радостный блеск глаз. Кажется, глаза его темные. Волосы, наверное, тоже: разгорячившись, он сдвинул шапку на затылок, под капюшон, и на лоб упал живописный кудрявый локон. А еще у него густые, почти сросшиеся на переносице брови: им не хватило для воссоединения волосков, и они перекинули мостик из черного пушка – из такого же делаются первые усы у юных брюнетов. Должно быть, ему где-то около тридцати или немного больше: уже проявляется небольшая угловатость на скулах, первые морщинки у глаз. Но, право, это не только его не портит, а кажется, что именно сейчас, в своей тридцатилетней ипостаси, он достиг совершенства, которого не было во времена пухлой и округлой юности. Она пытается представить, каким было его лицо тогда и понимает – нет, он никогда не был так красив, как сейчас.

Он смотрит как бы одновременно на всех и одновременно со всеми разговаривает. При этом он совсем не стремится доминировать в беседе и, пожалуй что, говорит меньше других. Но при этом он легко удерживает все нити разговора в одном пучке, то и дело вставляя реплику то там, то здесь, и всякий раз это оказывается правильно и уместно. Он всех одаривает своей лучезарной улыбкой, и всем кажется (Танюша уверена, что и другим так кажется), что он разговаривает только с тобой одним/одной, и только ради тебя одного/одной существует на этой поляне. Стоит ему взглянуть – и ты понимаешь, что он уже знает о тебе все, все твои хорошие и дурные помыслы. Однако, повинуясь чудодейственной силе, что разлита в оранжевых всполохах на лицах людей, он тоже, как и Танюша, видит только хорошее, и так же, как она, влюблен сейчас во всех подряд. А может, он и всегда такой? – робко надеется Танюша. Он закуривает; Танюша сперва грустно вздыхает о его приверженности к пороку, но потом вдруг понимает, что теперь он нравится ей еще сильней, потому что к базовому чувству восхищения добавляется еще и острая жалость оттого, что он регулярно отравляет себя, такого доброго и славного. Он виновато оправдывается, как будто услышав ее мысли: мол, хотел продержаться до утра, да вот проклятый организм, давно впавший в зависимость, не дает… Странно, что он так стесняется: их солидный руководитель Ярик давно спокойно курит, то и дело ловко доставая угольки из костра, да и среди танюшиной группы двое курящих. Перед кем же ему неловко? А может… Нет, конечно же, это абсурд и наивное тщеславие. Он равно ласков со всеми, не выделяя никого, и уж конечно не стал бы обращать внимание на невзрачную женщину, которая намного его старше… Но волшебство вечера действует безотказно, и где-то в глубине души Танюша начинает верить, что, пока горит этот костер, пока его отблески отражаются на лицах, пока не наступило утро, разрушающее чудеса – до тех пор они все будут обитать в каком-то ином мире. В этом мире нет возрастов. В нем нет стареющих, увядающих женщин, потому что вообще ничего нет, кроме тех пятнадцати человек, что сидят сейчас у костра. Соответственно, ее, Танюшу здесь просто не с кем сравнить. Правда, есть Марианна, но она не женщина, она – богиня. Есть еще их Катя с Женей и наши Оля с Ксеней, которые тоже моложе и красивее Танюши, но все равно: в сумме получается шесть женщин, всего шесть на весь мир, и это – слишком мало, чтобы кого-то с кем-то сравнивать. Этот мир – вечность, в которую они случайно попали через волшебную щель посреди замерзшего леса. И даже когда вечер закончится – а он, увы, закончится, взойдет солнце, и потускневшие герои будут суетно и буднично собираться в дорогу – другая их ипостась (возможно, истинная!) навечно останется здесь, у костра, под черным звездным небом, под невидимыми на его фоне кронами сосен. И они всегда будут хорошими и добрыми, и будут любить друг друга, несмотря ни на что. И Танюша будет здесь вечно любоваться на случайно ниспосланного судьбой… да как же его зовут? Он, Он…

Наконец, тайна раскрылась. Сначала Ярик громко и разборчиво (он все время говорил так) обратился к нему по имени – Ион. Ион? Но как же это… Может, Ян? Или, на худой конец, Иона? Хотя нет, во времена его рождения – лет тридцать назад, стало быть – мудреные старославянские имена еще не вошли в моду. И тут, непонятно в каком контексте, в разговоре прозвучала фамилия – Криштяну. Ион с улыбкой вскинул голову ей навстречу, словно услышав что-то очень близкое. Так и есть, это его фамилия. Кусочки паззла сошлись. Ион Криштяну. Молдавия. Ну конечно! Единственная советская республика, говорившая на романском (романтическом!) языке, так же как Италия, Франция, Испания. Это в мыслях Танюши роднило ее с просвещенной Европой, хотя, глядя на молдавских гастарбайтеров, в это трудно поверить. К тому же, романские корни в молдавском языке прячутся за варварскими суффиксами – Криштяну, Боиштяну, Эминеску… Так думала Танюша, всей душой радуясь, что корни этого чудесного человека уводят именно туда, в Молдавию. А значит – в молдавские сказки, которые она обожала в детстве. Новая вводная помогла, наконец, поймать ускользающие подвижные черты и приложить их к имеющемуся в воображении типажу. И они сразу совпали. Вот черные, густые, длинные брови домиком, почти сросшиеся на переносице; под ними большие, глубокие, чуть итальянские глаза. Нос, конечно же, с горбинкой – иначе и быть не может, того требует прекрасный жанр. Лицо треугольное, и подбородок немного длинноват и островат – но и слава Богу, потому что с брутальным квадратным подбородком он был бы настолько хорош, что Танюша не посмела бы задержать на нем взгляда. А этот острый уголок придавал Иону что-то забавно-детское, что сразу разрушало ненужную правильность его средиземноморского лица. В узком пространстве подбородка помещались губы – мягкие, тоже сложенные треугольником. Из-за недостатка места они не смогли превратиться в так называемый «мужественный рот» – длинный и самоуверенный; никогда широко не открываясь, он важно роняет тщательно выверенные слова. А маленькому треугольному рту Иона ничего не оставалось, как все время улыбаться.

Теперь понятно, откуда в его речи эти мягкие завершения согласных и певучие гласные. Но с этим милым акцентом он произносил изящные фразы, выдающие больше, чем просто хорошее образование – а именно начитанность. Правда, он словно бы стеснялся этого; стоило ему в очередной раз «выдать» себя, как ему казалось, неуместно претенциозной репликой, как он стремился исправиться, окунаясь в простоту – но никогда не грубую, а лишь ласково-дружескую. Кто же он? Как здесь оказался? Может, он бывший студент, каким-то образом поступивший в российский ВУЗ, а затем постаравшийся зацепиться в более сытой, чем его бедная Молдавия, стране? Как жаль, что она этого никогда не узнает… А он тем временем снова, уже который раз за вечер, с улыбкой протягивает руку за ее кружкой, чтобы зачерпнуть ей чая из котла. Удивительно – она ведь даже не просила об этом, не осмеливалась – хотя и очень хотела чая, да все ленилась встать. Как он всегда успевает заметить, что ее кружка, спрятанная в ладонях, уже пуста? В последние несколько минут – эге, а она, оказывается, не спускала с него глаз! – он вовсе не смотрел на нее, а разговаривал с другими. Но стоило ей подумать, как было бы хорошо, чтобы… как он тут же повернулся и заботливо протянул руку за кружкой.

– В-вы… вы случайно не из Молдавии? – спросила она робко, словно надеясь, что он ее не услышит.

Но не тут-то было – он обладал способностью слышать любой звук, какой хотел, даже сквозь сплошные помехи чужие разговоров.

– Да, да! – Радостно блеснула улыбка, в черных глазах зажегся ласковый свет. – Но только не «вы», а «ты». Так и есть, из Молдавии!

– А как вы… как ты здесь ока…

Тут волна разговора позади Иона захлестнула его своим гребнем: Виктору оказалось очень важно, чтобы Ион срочно показал Даниле – ремонтнику танюшиной группы – какую-то особый, изобретенную Виктором фиксатор ботинка в креплении. Волна упала и разделила Иона с Танюшей.

– Я тебе потом все-все объясню, – пообещал он, протягивая к Танюше руку, словно не хотел ее отпускать. Но тело его уже повернулось к мужским собеседникам – выполнять свой долг, разыскивать лыжу, нести ее к костру и демонстрировать Даниле, нахваливая техническую сметку Виктора. – Все-все!

«Не успеешь», – вздохнула Танюша.

Так оно и вышло. Вскоре безмятежность посиделок нарушила подготовка шатра к ночлегу. Танюшу позвали вместе с другими стелить коврики, кто-то поспешил докалывать на ночь дрова, кто-то стал носить их в шатер, девушки принялись складывать их в поленницу – словом, ей было уже никак не вернуться на старое место, чтобы еще немножко помедлить с кружкой чая в руках. Да уже и некуда было возвращаться: замкнутый круг разорвался, люди, как по команде что-то вспомнив, стряхнули с себя блаженное оцепенение и включились в общее движение. Группа Иона тоже колола и носила дрова, тоже стелила коврики и раскладывала спальники в своем шатре. По всему лагерю слышались деловитые переговоры, возня и смех. Дежурные домывали на завтра котлы, владельцы вещей, что сушились у костра, собирали их для переноса в более надежную сушилку – в теплый тряпичный домик. Волшебство распалось на части. Но все же это оно, оно продолжается, просто в другом агрегатном состоянии, и так будет еще много ночей, так будет весь поход, – думала Танюша, ползая в шатре и поправляя пенки при слабом свете налобного фонарика. Вот только тебя я больше не увижу. Как это жаль! И как жаль, что уже много-много раз бывало так – чья-то добрая улыбка, потом робкая надежда, а потом – неизбежное расставание, когда понимаешь, что слишком много позволила воображению и что на самом деле никаких оснований для надежды не было…

Наступило утро. Все было так, как представляла накануне Танюша. Участники обеих групп торопливо собирали рюкзаки, потому что обе, конечно, опаздывали с выходом – иначе, кажется, в походах и не бывает. Каждый сосредоточился на своих вещах. Никто не смотрел друг на друга, и тем более на Танюшу, что позволило ей спокойно, без аккомпанемента в виде дружеских шуток, прочесать поляну и выковырять мусор из плотно утоптанного снега. Посреди исчезавшего лагеря, возвышаясь над суетливо склоненными спинами, стояли трое – руководитель танюшиной группы Серега, Ярик и Ион. Все вместе они с чрезвычайно значительным видом рассматривали помятый листок карты, то и дело поднимая глаза на освещенный ярким солнцем горизонт. Даже Ион как будто посерьезнел. Но нет, ей показалось: он повернул лицо, и опять засветилась вчерашняя улыбка.

– Значит, идете четко по нашим следам до вот этого притока… Главное – не промахнитесь.

– Два дня назад снегопад был. Наверняка все замело. – Ион виновато пожал плечами, словно это он отвечал за снегопад.

Серега раз десять поочередно посмотрел сначала в карту, а потом на горизонт. Поняв, что информации от этого не прибавляется, он вздохнул и убрал карту в нагрудный карман, а затем оглядел беспорядочную картину сборов.

– Пятиминутная готовность! – крикнул он зычным голосом.

Он всегда так делал, когда в чем-то сомневался. В ответ послышалось недовольное мычание; разбросанных вещей было явно не на пять минут. Однако группа ускорилась. Танюша, чей рюкзак уже образцово торчал плотным фиолетовым цилиндром (она специально старалась собраться раньше всех, чтобы успеть позаниматься любимым делом – «зачисткой» территории), потихоньку перебралась к потухающему костру. Около него было пусто, что означало подходящее время для того, чтобы выполнить самый ответственный пункт «зачистки» – именно, извлечь из кострища прогоревшие консервные банки, которые были сброшены туда во время приготовления ужина и завтрака. Вооружившись длинным прутиком, Танюша принялась разгребать угли и выуживать один за другим горячие останки металла. Она складывала их на снег, чтобы остудить, а затем сложить в свой громыхающий мешочек. Посреди этого занятия она и была застигнута перекрестными взглядами товарищей и гостей. Избежать стандартного диалога, увы, не удалось.

– Ты че это делаешь? Зачем?

– Да вот, хочу до помойки донести… Чтоб в лесу не оставалось.

«Гм, надеюсь, это звучит не слишком пафосно, но в то же время должно вызвать уважение к моему подвижничеству», подумала она.

– Куда-куда?! До помойки? Вы что, весь поход их таскать будете?

– А не тяжело вам?

– Девушка, успокойтесь, они сами прекрасно перегниют. Они же перегорели.

– Я понимаю. Но мне просто будет спокойней, если я их вынесу. Считайте, это мой каприз.

– Э-э, забыл, как вас зовут… Марина? Карина? А, Татьяна. Так вот, уважаемая Татьяна. То, что вы сейчас делаете – бесполезнейшее занятие, поверьте мне…

Солидный Ярик, похоже, нацелился на длинную поучительную тираду. Танюша в ответ постаралась придать своему лицу самое беззаботное выражение. Мол, я обычная дурочка-экологистка, что с такой взять!

– Ну, мне так лучше. Я ведь никого не призываю мне помогать.

– Так тяжело же.

– Мне – нет.

Банки еще не остыли, но Танюша, не дожидаясь, стала закидывать их в мешочек. За спиной послышался знакомый добрый голос.

– Постой, давай я их расплющу. А то места не хватит.

От этого голоса танюшину спину словно окатило волной тепла. Она благодарно повернулась и увидела улыбающегося Иона. Как он успел здесь оказаться? Она и сама собиралась плющить банки, но сейчас предпочла закинуть целыми, лишь бы поскорее уйти со сцены.

– Не обращайте внимания, это Танюша, наш главный эколог, – тем временем добродушно-насмешливо докладывал Серега. – Чувствует, так сказать, свою ответственность за весь мир. Мы уже привыкли.

Смешки и реплики на тему обращения с отходами продолжились. Танюша их не слушала, так как знала весь текст наперед. Она не сводила глаз с Иона. А он тем временем принес топор, подтащил колоду, на которой рубили дрова, и вскоре банки одна за другой – тюк-тюк-тюк! – превратились в тоненькие жестяные полоски.

– Ой, спасибо…

– Куда складывать?

– Да вот, вот, в мешочек… Мне просто так спокойнее, – оправдывалась она.

Ион понимающе кивнул.

– Давай-ка его мне. Нам до помойки ближе, а ты за поход еще много наберешь.

– Нет-нет, ну что ты…

«Это моя повинность», хотела добавить Танюша, но сдержалась.

– Ну, смотри. Чистая совесть того стоит, – сказал Ион.

Танюша поняла, что он все понял: она собирает и таскает с собой мусор не только для того, чтобы помочь лесу, но и чтобы помочь себе. Что это – цена, которую она платит за свой покой, за право радоваться жизни и, быть может, за право вообще существовать. Что весь ее «экологизм» – эта своеобразная сделка. Только вот с кем? С Богом? Танюша покраснела, будто она сделала что-то нехорошее и ее раскрыли. Но, взглянув в добродушные глаза Иона, она поняла также и то, что он ее вовсе не осуждает. Ей стало радостно, ибо никогда прежде она не чувствовала такого мгновенного понимания – из глаз в глаза, из сердца в сердце, без слов. Тотчас вернулось волшебство вчерашнего вечера. Оказывается, оно было не эфемерным, живущим лишь в отблесках костра. Оно устояло перед солнечным светом, а значит, было истинным.

«Ну почему, почему вы уходите?» – думала она, глядя в спину Иону, который уже вернулся к своим друзьям. Ей отчаянно хотелось, чтобы случилось чудо, и двум группам почему-то оказалось еще на один день по пути. Да, увы, это невозможно. Ребята идут в «цивилизацию» вниз по реке, а танюшина группа – зачем-то вверх, к плоским заснеженным горам. Танюша была готова молиться о каком-нибудь стихийном катаклизме, который бы заставил либо одних, либо других свернуть со своей тропы. Вот только кому молиться? Богу, или неведомому духу леса? Кто здесь сильнее?

…Мешочек-погремушка давно был привязан сбоку рюкзака, лыжи одеты, палки воткнуты наизготовку в плотно примятый снег. Оставалось только одеть рюкзак. Серега давно бы скомандовал своей группе выход, но вежливость требовала сначала проститься с гостями. Хотя и непонятно, кто тут у кого гостил. Трое из них уже съехали на заснеженный лед речки, помахав на прощанье рукавицами, и заскрипели лыжами по вчерашней серегиной колее. Однако Ярик почему-то не торопился. Стоя в сторонке, он что-то обсуждал с Ионом; товарищи окружили их и молча слушали, изредка вставляя слово. На лице Сереги появилось нетерпение: прощание затянулось, а мороз-то немаленький. Он подтянул к себе стоявший торчком рюкзак и собрался уже вскинуть его на спину, как вдруг кружок гостей расступился. Ион и Ярик неуверенно направились к нему.

– Гм… Мы тут посовещались, и вот что решили… – Ярик, как всегда, был нетороплив. – Решили, что вам нужен провожатый. Э-э… Там наверху снег реально два дня подряд шел. Вобщем, стопудово лыжню занесло.

Серега удивленно опустил рюкзак на место.

– Нет, понятно, в итоге вы дорогу найдете. Вариантов нет. Но проплутаете конкретно и из графика выйдете. У вас же типа категорийный поход, все серьезно. Не то что мы вышли погулять и водки выпить, – он переглянулся с Ионом и усмехнулся, – но, скажем, если не пройдем, не очень обидимся. А вы-то – другое дело.

Удивление на лице Сереги сменилось живым интересом. Убедившись, что его правильно поняли, Ярик продолжил.

– Короче, мы вот что придумали. Мы же идем вниз. Можем обойтись и без штурмана. Отдадим-ка мы его вам. – Он кивнул на Иона. – Еды ему с собой дадим. Так что не бойтесь, он вас не объест, хе-хе. А заодно на перевал приведет.

Серегина группа в изумлении переглядывалась. Таких чудес прежде никому встречать не приходилось. Самым невероятным было то, что вчера перед сном – Танюша этого не слыхала, она уже лежала в шатре – их штурман Игорек в шутку сказал Сереге, что хорошо бы, мол, Ярик им кого-нибудь из своих бойцов отрядил – довести до перевала. А что? Им же по прямой до самой станции, рюкзаки полупустые. Зачем им так много мужиков? Пускай поделятся… Насчет своих навигационных способностей и у Игорька, и у Сереги были некоторые сомнения. Так уж вышло, что оба оказались в этом районе впервые. Надеялись на чужие лыжни. А тут на тебе – снегопад. Нет, понятно, они не пропадут. Потыкаются туда, сунутся сюда. В конце концов, просто спустятся назад и перейдут в соседнюю долину, где продолжается маршрут. Но этого полукольца с тремя перевалами у них не будет, а значит, не будет и необходимых «технических препятствий» для спортивной категории, заявленной в маршрутной книжке. То есть «тройку» уже не засчитают. Это, конечно, тоже не смертельно. Не засчитают «тройку» – будет «двойка», на категорию ниже, что тоже ничего. Но все-таки, конечно, обидно. Ведь три месяца готовились. Тренировались сколько. Чтобы из-за какого-то паршивого снегопада все сорвалось.

И вот сейчас этот степенный, рассудительный Ярик слово в слово повторил все их вчерашние шутки! Только повторил совершенно всерьез. Это было невероятно. Серега растерянно хлопал глазами, не зная, что сказать, и оглядывался то на Игорька, то на ремонтника Данилу. Конечно, надо было сразу соглашаться. Но все-таки…

– Ну это… неожиданно, конечно. – Он откашлялся. – Идея-то, вобщем, неплохая. Но… А ты, Ионыч, не устал разве по лесам-то шляться? Неужели в баню не хочется, в магазин? – спросил он для вида.

– Я? Да я наоборот. Как подумаю, что надо в цивилизацию возвращаться, так такая тоска берет, что чуть один назад в горы не сбежал. – Ион просиял. – А тут такой повод нашелся. Можно сказать, мне с вами повезло. Если, конечно, местечко в шатре найдется.

Серега, Игорек, а следом и вся группа с готовностью закивали.

– Да-да, найдется, о чем разговор!

– Ну и отлично. Доведу, значит, вас до Каменного, и покажу спуск на Обманчивый. Дальше уже разберетесь, там все ясно. А сам назад пойду.

– Билетов на поезд у него все равно еще нет, дома прошляпил купить, – Ярик покровительственно хлопнул Иона по спине. – Ни к чему не привязан, вольная птица! А штурман он правда отличный. Всю дорогу нас вел без проблем.

Похвала была явно излишней, потому что Серега с Игорьком и так едва верили своей удаче. Но пришлось поверить. Вперед выступила Марианна – она была в их группе завхозом.

– Ребят, насчет его еды. Подарок подарком, а ведь он живой, его кормить нужно. – Она лукаво подмигнула Иону. – Вобщем, мы ему выгружаем полкило перловки, полкило пшенички и бо-ольшой мешок сухарей. Все равно нам их девать некуда, лишние остались.

Девушки в обеих группах захихикали, парни сдержанно заулыбались.

– Но вы это, не думайте, что нам не жалко с ним расставаться, – перебила другая девушка, симпатичная толстушка Женя. – Он у нас сущий ангел. Без него мужики давно бы все передрались.

– Ага, еле сдерживались, – поддакнул Ярик.

– А теперь не передерутся? – усмехнулся Серега.

– Три дня до выхода осталось, не успеют. – Марианна улыбнулась, став еще красивее. – Но вы там берегите нашего Ионушку. Мы вам его не насовсем отдаем, а напрокат.

– А почем день проката будет?

– У нас денег-то хватит?

Все снова засмеялись. Ион тем временем прощался с товарищами: с парнями – рукопожатием и похлопыванием, с девушками – объятием и поцелуем в щечку. Танюша судорожно вздохнула. Кажется, в продолжение всего разговора она не дышала, боясь спугнуть нежданное счастье. Неужели это чудо с карими глазами, с чуть сросшимися на переносице бровями, с выбившейся из-под шапки черной кудрей и со всегдашней лучезарной улыбкой взаправду пойдет с ними по маршруту? Он не исчезнет за поворотом лыжни, не растворится навсегда в прошлом, а будет рядом еще целых три дня? Это же сказка! Ион, Иончик, Ионушка! Спасибо, милый лес, спасибо тебе! – повторяла она. Танюша, хоть и неосознанно, верила, что все это – благодарный подарок леса, который она так любит, который оберегает и убирает от мусора. Нигде в другом месте такого случиться не могло. В городах действуют неколебимые рациональные законы, по которым никаких чудес никаким танюшам не положено. Чудеса возможны только здесь. …Целых три дня, боже! Это же так много. Здесь, в покрытых еловой шерстью северных горах, это целая вечность. Как минимум, целая жизнь. Можно даже не думать, что будет потом. Танюша и не думала. Она краем уха слушала, как девчонки хвалят Иона, как наперебой виснут на нем, ничуть не стесняясь, словно он был не молодой красивый мужчина, а их лучшая подружка. Ион в ответ краснел и отшучивался. Еще вчера Танюше было бы больно смотреть на это. Но сегодня она торжествовала: ведь и красавица Марианна, и просто симпатичные Женя с Катей скоро исчезнут из поля его зрения – хотя бы на время. А может, и надолго, до следующего похода: не похоже, чтобы у него были близкие отношения с кем-то из них. Иначе бы он не стал так легко менять их на лишние три дня в горах.

Танюша ни за что не осмелилась бы признаться себе, что надеется сама привлечь его внимание. Эта надежда, будь она явной, выглядела бы наглостью и почти кощунством, и Танюша бы сгорела от стыда. Во-первых, потому, что в ее группе были и другие женщины – пусть не такие яркие, как Марианна, но в сравнении с Танюшей – почти красавицы. А во-вторых – и это было самым главным – Танюша знала, что не имела права быть любимой и счастливой. Она поняла это давно, много лет назад. Тогда, после краткого расцвета в ранней юности (в ту пору на нее вдруг ненадолго стали обращать внимание мужчины, и это дало повод к обманчивым надеждам) вдруг все разом оборвалось, будто ухнуло в пропасть. С тех пор на нее словно опустилась колдовская пелена: как женщина, она стала невидимой для мужской части человечества. Можно было бы счесть это кокетливой жалобой, жаждущей того, чтобы ее опровергли, но Танюша никому не жаловалась – в том числе и по этой причине. Просто она знала, что обречена быть невидимкой, и этого было довольно. Почему, кто выбрал для нее на столь незавидную участь, было тайной. Пожалуй, она предпочла бы, чтобы это и впрямь был кто-то высший, а не слепая судьба, потому что в первом случае можно было бы утешиться, что следуешь высшему промыслу, а не просто бессмысленно влачишь никому не нужную жизнь. Ей было тридцать семь лет, и за все годы, истекшие с того самого недолгого расцвета, никто, ни одна живая душа, заключенная в столь желанное ею тело мужского пола, не захотело увидеть в ней желанное женское тело. Нет-нет, ее многие ценили и с ней дружили, о ее существовании многие помнили и то и дело приглашали ее в новые походы, но никто и никогда больше не оказывал ей того внимания, простого и банального, которого так жаждет женщина и которое и делает ее женщиной. То, что Танюша – тоже женщина, знала лишь она сама, да и то потому, что таила в душе сладкие воспоминания о недолгих юношеских успехах. Все прочие видели в ней просто Танюшу – точку в пространстве с определенным набором функций и личностных качеств, местами полезных, местами забавных, но всегда привычных, как знакомая стоянка в лесу. И – ничего больше. Танюша знала это и лишь горько гадала, чем же накликала себе такую судьбу. Мужчин вокруг было еще достаточно, ровесников Танюши еще не начала выкашивать преждевременная смертность, которая обычно приходит после сорока. Да и сама она не имела физических уродств, и гордо могла называть себя просто «обыкновенной» (впрочем, это как раз тот тип женщин, сквозь которых мужской взгляд проходит, как нож сквозь масло, не задерживаясь; быть уродиной где-то даже выгодней). Наконец, долго мучаясь догадками, Танюша решила, что попросту наказана за гордыню: она слишком переоценила спрос на себя в ранней юности, и за этот-то грех Бог наградил ее вечным одиночеством. Право, было отчего загордиться: шутка ли, в период с семнадцати и до девятнадцати лет с ней пожелали познакомиться в общей сложности не менее пяти лиц мужского пола! И хотя в большинстве случаев дело ограничивалось дежурным флиртом, которым опытный самец встречает любую молоденькую женскую особь, юная и неопытная Танюша успела преисполниться чувством собственной значимости. Она самодовольно подсчитывала оказанные ей знаки внимания, грелась в лучах обманчивого северного солнышка и ждала, когда же перед ней распахнуться ворота настоящей любовной сказки, где она будет главной героиней.

Но ничего не случилось. Солнце закатилось, немногочисленные мужчины исчезли, как вечерние тени, и Танюша осталась одна посреди жизни, как кем-то оброненная и забытая вещь. Единственный человек, хоть как-то оправдывавший ее существование, была ее пожилая мать; не раз потом Танюша в душе кляла ее за то, что та породила одиночество, хотя потом и всячески ругала себя за эти греховные мысли (впрочем, не слишком искренне). И вроде бы она была не единственной одинокой женщиной на свете, но у нее не получалось успокоиться и жить, как другие старые девы – спокойно и достойно, благодарная принимая каждую маленькую радость, что давала им судьба. Увы, она была одержима своим несчастьем, одержима недоступным ей мужским вниманием (ценность которого, вероятно, переоценивала – так она думала, и тоже неискренне), а потому вкупе ко всему чувствовала унижение и стыд – как за то, что оказалась никому не нужной, так и за то, что страдает из-за этого. Пытаясь приподняться над унижением, она придумывала всевозможные теории, сводившиеся к тому, что на свете просто слишком много женщин, а мужчин – чудесных, волшебных существ – слишком мало, и поэтому самым блеклым женщинам (а она, увы, была именно такой, и все больше блекла с каждым днем) по определению не должно доставаться ничего. Но рассуждения не спасали от тоски, потому что они были не холодно-разумными, а жалкими и слезливыми. Она была не самой глупой и понимала, что страдает, в первую очередь, от невероятно раздутых ожиданий, которые непомерны даже для харизматичной красавицы, а уж тем более для серой мыши. Прекрасная Марианна ждет от жизни гораздо меньше, чем она, и потому получает гораздо больше, справедливо рассуждала Танюша. Однако и мудреный психоанализ, и самобичевание не исцеляли мятущуюся душу, которая следующим шагом вопрошала, почему же именно ей, на не другим на роду положено томиться зноем неосуществимых желаний. В наказание за что Бог создал ее столь ненасытной? Почему вместо того, чтобы привыкнуть к многолетнему голоду (а может, научиться подхватывать и грызть какую-нибудь совсем уж завалящую кость), она упорно продолжала мечтать об изысканных яствах? Почему, старея и дурнея, она по-прежнему ждала сказочного принца, а не оглядывалась вокруг в поисках самцов попроще? (Впрочем, она оглядывалась, но это тоже было бесполезно). «Господи, зачем ты сделал меня такой жадной и глупой?» – политкорректно вопрошала она. И этот вопрос, хоть и содержал лицемерное покаяние, сам по себе был поставлен правильно.

Танюша была самой слабой в их походной компании; ее брали с собой просто потому, что привыкли к ней. Впрочем, она была удобным спутником, хотя бы потому, что пыталась всем угодить. Природоохранная тема была единственной, по которой она осмеливалась с кем-то спорить. Но эта ее одержимость (как все думали, единственная) за долгие годы стала чем-то милым и привычным, и Танюше отдали ее, как передают вещь в частную собственность. Без своей «экоактивности» она стала бы совсем безликой, и понимала это. Так что эта отчаянная борьба с мусорными следами их группы тоже, вобщем-то, была своеобразным способом угодить друзьям. Танюше хотелось стать образцовой туристкой, как в старых фильмах про рискованные полярные экспедиции – смелой, сильной, не боящейся холода и лишений, всегда готовой словом и делом прийти на помощь – в надежде, что ее оценят и полюбят. Воли, силы духа и сердца не хватало даже одну десятую этого образа, поэтому обычно Танюша просто молча тащилась по маршруту, мечтая о финише и надеясь, что никто в очередной раз не догадается, какое же она ничтожество на самом деле. Первые годы она еще верила, что ей удастся привести из похода мужа – другим же удалось! Но мало-помалу мечта угасла, и походы из средоточия надежд превратились просто в единственно доступный для нее источник человеческого общения, что за отсутствием выбора приходилось ценить.

Но было для нее в походах, конечно, и еще кое-что. Она действительно остро, всей душой любила природу, но это была не любовь-восхищение или любовь-наслаждение, а, скорее любовь-жалость и или любовь-испуг. В красоте природы она ощутимо видела ее грядущую гибель. Живописные картины лесов, гор, рек и водопадов окрашивались в ее глазах особыми красками печали, как любимый, которого видишь в последний раз в жизни. Лишенная возможности заботиться о близком человеке, она и вправду ощущала лес, как спутника жизни, болея его болью и ужасаясь его будущей печальной судьбе. То, что судьба природы всегда печальна, было для нее очевидным. Соединенная с лесом какими-то таинственными узами, она чувствовала, как сжимается холодная рука цивилизации у его горла: представляла себе одновременно все на свете вырубки и повсеместную застройку, которая плесенью расползается и по планете, и по России, поглощая последние зеленые островки. Даже шагая на лыжах под рюкзаком посреди глубоких северных снегов, любуясь елями, что упирались макушками в небо, она знала, что все это обречено. Пусть не сейчас, но завтра этой величественной красоты не будет. Может быть, уже родился человек, который срубит именно эти ели и построит коттеджи («коттедж» для нее было ругательным словом) на месте именно этого леса. Потому-то она не могла беззаботно радоваться общению с природой, как умели другие и как давным-давно, в свои семнадцать-девятнадцать лет умела она сама. Для нее природа была огромным несчастным больным, который, подобно ребенку, просто не догадывается о своей участи. Потому-то она не могла спокойно пройти мимо оставленного кем-то мусора, не подобрав его в свой пакет. Мусор был опасной бациллой, которая может породить язву, если его не удалить. Впрочем, такими же бациллами и вирусами были и любые двуногие, находящиеся в лесу, уже потому, что они не чувствовали его так, как Танюша, а потому могли оставить мусор, срубить живое дерево или просто веселиться где-нибудь на берегу речки, слушая громкую музыку и грубо хохоча. Эта музыка тоже мучила несчастного больного, поэтому Танюша, хоть и робела сделать замечание подобной веселой компании, всегда неизменно желала всем ее участникам скорой и болезненной смерти. Вечный нервный страх за своего больного доводил Танюшу до того, что она втайне предпочла бы сидеть дома и никуда не выезжать, лишь бы не видеть его страданий и не ненавидеть/бояться тех, кто мог его обидеть. Ей было бы спокойнее, если бы в леса вообще никто не выезжал, кроме нее. Каждую веселящуюся компанию, встреченную по пути, она ощущала, как ссадину на собственном теле. Да, наверное, в мире было бы лучше совсем без людей… Но как возможно было объединить это с тем, чего Танюша желала больше всего на свете – чтобы люди, особенно мужского пола, ее любили? Это было непонятно. Противоречие рвало ее на части. Тем не менее, привыкнув к нему, как к мазохистскому удовольствию, она снова и снова ехала в лес, чтобы убирать, спасать, проклинать, бояться – ведь только это и составляло смысл ее жалкой жизни.

У иррационального чувства, как у айсберга, была и разумная верхушка; иначе бы Танюша, наверное, просто сделалась бы сумасшедшей. Но она еще пыталась направить свои порывы в конструктивное русло, и потому кое-как кооперировалась с теми, кто хотя бы отчасти мог ее понять. Она вступила в ряды тех, кого именуют расплывчатым, иногда презрительным словом «экоактивисты» – то есть защищала леса от вырубки, а берега – от захвата, стояла в цепочках, блокируя работу тяжелой лесорубной техники, участвовала в волонтерских уборках мусора, писала визгливые письма чиновникам, требуя спасти от застройки то или иное место, и т.д.. Она завидовала своим коллегам: в сравнении с ней, те были рациональными людьми, потому что редкие, но все же успехи природоохранных акций способны были их порадовать, тогда как Танюшу – нет. В отличие от других, она знала, что занимается бесплодным камланием: раковая опухоль под названием цивилизация была неизлечима. Но не делать ничего означало бы бросить несчастного больного умирать одного. Тогда бы ее замучила совесть, и не только она: ведь пытаясь оказать умирающему хотя бы паллиативную помощь, как в хосписе, она помогала также и самой себе. Танюша действительно ощущала себя частью природы, безо всяких риторических фигур. Так, она получала почти физиологическое удовольствие от уборки мусора, оставленного отдыхающими на берегу речки или озера; она при этом словно бы очищала собственное тело. Если, устав или заленившись, она проходила на прогулке мимо валяющейся бутылки и не поднимала ее, то после чувствовала не просто стыд, а чуть ли не удушье, словно природа и впрямь была карающим богом, от которого нельзя было спрятаться. Неподнятые бутылки превращались в вериги, которыми он наказывал свою оступившуюся дочь.

Но и подними она все на свете бутылки, груз вериг не стал бы легче. Хоть и понимая, что это абсурд и, пожалуй, непомерное самомнение, она чувствовала свою ответственность за весь мир, за грехи всех мусорящих (веселящихся, слушающих музыку, просто существующих) людей, и страдала оттого, что эта ответственность ей непосильна. Уезжая в поход, или просто отправляясь в лес на выходные, она заранее представляла себе все ситуации, которые нанесут ей боль – вот группа каких-то уродов едет на квадроциклах, вытаптывая лесную подстилку и отравляя воздух, вот компания пьяных жлобов разложила еду и напитки, упаковку от которых она наверняка оставит тут же, а вот возмутительно-счастливая молодежь зажигает фейерверки, обрывки которых, конечно же, тоже не станет убирать. Танюша не могла помешать никому из них – она трусила – поэтому могла лишь прострадать за каждого, а потом тихо убрать мусор. В каждом незнакомце, встреченном в лесу, она видела потенциального обидчика – и природе, и себе, что было одно и то же. Для нее было невыносимо задержаться подольше, например, на пляже. Она ждала от своих соседей только одного, самого страшного – что они вот-вот оставят мусор. Чтобы не тяготиться ответственностью собирать его, запихивая чужие бутылки и пачки из-под сигарет в свой рюкзачок, Танюша старалась максимально быстро окунуться в воду и тотчас уйти. Она осознавала, что ее болезненная ответственность за природу – ни что иное, как жадность и нежелание делить мир, который она в душе считала своей безраздельной собственностью, с чужаками. Напомним – она не была глупа и понимала, что ее жадность нелепа, что другие люди тоже имеют право находиться в лесу, на берегу озера или в парке, но поделать с собой ничего не могла. Каждый незнакомец, просто проходящий мимо, вызывал у нее ощущение грубой пощечины, нанесенной грязной рукой, и Танюша испытывала желание тотчас оттереть эту грязь. Если людей было слишком много, она захлебывалась в невидимой грязи и едва не шаталась от тяжести невидимых пощечин, поэтому находиться в больших скоплениях народа – в транспорте, в больших магазинах или на шумных улицах – стало для нее невозможно. К тому же, она честно бичевала себя за свою злобу, и невидимые пощечины списывала на справедливую месть людей за то, что она их ненавидит. Она ненавидит их – они бьют ее, все естественно. Она старалась сократить до минимума пребывание в городских декорациях, и покидала свою маленькую квартирку только для того, чтобы, стыдливо пряча глаза от прохожих, прошмыгнуть на вокзал, а оттуда – в лесную более-менее свободу. Благо (а, может, и к несчастью), работа у нее была удаленная, что позволяло пестовать свою социопатию сколь душе угодно, без шансов исцелиться. В лес Танюша выезжала только с известными ей компаниями, где она наперед знала «патогенность» каждого из участников – сколько он способен оставить мусора, сломать елового лапника и слить жидкости для мытья посуды в озеро – и заранее планировала свои операции по нейтрализации этого вреда. Все это приводило к боязни новых контактов, а стало быть, ставило крест на и без того призрачных шансах познакомиться с вожделенным Мужчиной. Но, так как справиться с собой она не могла, то решила считать себя жертвой высокого предназначения. Возможно, думала она, Бог решил сделать меня странным, непривлекательным орудием для очистки планеты от мусора. При таких мыслях к горлу подступали слезы жалости к себе, и в голове бушевал злобный вопрос, почему Бог выбрал для такой незавидной роли именно ее. Однако эта версия более-менее объясняла все то безумие, что жило в ней и кромсало ее, и Танюша смирялась.

А ведь это действительно было так. Жадная, обиженная, трусливая и ненавидящая, своим патологическим перфекционизмом она, тем не менее, ухитрялась приносить пользу. Если измерить вес мусора, который она за многие годы вынесла из лесов, то получилась бы внушительная цифра. Некоторые природоохранные акции, в которых она участвовала – превозмогая ужас перед необходимостью общаться с людьми – тоже имели мало-мальский успех. Кое-где и кое-когда ей вместе с коллегами удавалось защитить клочок леса от рубки; иногда случалось отбить от коттеджной застройки какой-нибудь берег. Танюша, скрывая это даже от себя, таила надежду, что Бог-Природа (для нее это было одно целое) ее за это наградит. Во-первых, избавит от тошнотворной злобобоязни людей, научит терпеть и любить их, пошлет покой. Во-вторых (хотя, пожалуй, это можно поставить на первое место) – сбросит пелену невостребованности и подарит любовь прекрасного принца. А вкупе с этим сделает Танюшу молодой, счастливой и красивой. Нелогичность желаний не смущало Танюшу: в том волшебном мире, где они должны были осуществиться, не могло быть отягчающих телесных оков. Потому-то – в дополнение к прочим причинам – Танюша любила уходить в долгие дальние походы, погружаясь в бескрайний мир девственного леса. Подобно тому, как классически верующим людям удобнее обращать свои просьбы к Богу в интерьере церкви, Танюше было проще молиться в собственном храме – в густом ельнике, куда не проникает солнечный свет, или посреди пустынного, хлюпающего под ногами сфагнового болота, или, что еще надежнее, на укрытых толстыми снеговыми одеялами плоских вершинах северных тундр. Здесь почти не было двуногих конкурентов за пользование Землей, и здесь Танюша как нигде была близка к своему Богу. Она сидела у него на коленях и поверяла ему свои жалобы, обиды и жадные, ненасытные мечты о счастье. Только ему – больше никому.

Если бы не это, походы, особенно зимние, были бы для нее невыносимо тяжелы. Отупляющий холод, неизбывная сырость в ботинках, стертые в кровь пятки и ноющие от рюкзака плечи были для Танюши настоящим мучением. С утра каждого нового ходового дня, пристроившись на лыжню вослед рюкзаку впереди идущего товарища (вереница рюкзаков издали походила на процессию огромных жуков на тонких ножках), она мечтала не о покорении очередных перевалов, а исключительно о наступлении вечера, за которым будет теплая и сухая ночь в шатре, и о мисках с кашей, которую перед сном раздадут дежурные. Ради этих моментов она и держалась весь день. Ради них, дрожа от напряжения, зарубалась металлическими кантами лыж и в оледеневшие крутые склоны, ради них перелезала бесконечные буреломы, ради них со стонами выбиралась из снеговой ямы после очередного падения. В такие минуты она ненавидела их группу, ненавидела поход, ненавидела туризм вообще, и в душе осыпала самой злобной бранью руководителя (товарищи весьма бы удивились, узнав, что их кроткая и правильная Танюша может оперировать, хоть и мысленно, такими словами). С первого дня похода она уже мечтала о его скорейшем завершении, о возвращении в тепло и комфорт, грезила о жарком душе, после чего можно облачиться в чистую и сухую одежду взамен потной и грязной, и после скудного походного пайка воссесть за ломящийся от яств стол. Само собой, важная роль в сказочных грезах отводилась воображаемому спутнику этого застолья. Чем тяжелей ей было, тем красочней Танюша воображала себе счастье со всеми его сладкими компонентами – теплом, чистотой, едой и Мужчиной. Если в обстановке городской квартире эти грезы буксовали, словно стесняясь своей неосуществимости, то в условиях похода они вновь оживали и расцветали. Как же было после этого не любить лыжный туризм? Посреди северных снегов Танюша на время забывала о том, что она одинокая и несчастная, что тело ее стареет и увядает. Все человечество на время похода сокращалось для нее до шести – максимум пятнадцати душ, и Танюша чувствовала себя, как на необитаемой планете, где ее не с кем сравнивать, и где каждый человек, даже глупая, жадная, злая и одержимая мечтами о счастье женщина имеет свою ценность. Десятки километров лесов до ближайшей таежной станции отгораживали Танюшу от правды, и она наслаждалась искусственным бытием – а может, как раз, самым настоящим. Здесь не было времени. Люди здесь застывали в вечном магическом настоящем, как герои сказочного повествования. И даже пространство имело чисто номинальную связь с городами планеты Земля. Конечно, где-то они существовали, эти города – раз в набедренных сумках были тщательно завернуты в полиэтилен железнодорожные билеты домой. Но для самих городов путь сюда был недостижим, потому что вел через километры усталости, сдавленных в горле слез и мокрых, стынущих на морозе носков. Понятно, что существовали вертолеты, которые могли в любой момент смять волшебство сказки и высадить вот хоть на том пригорке толстых праздных богачей в комуфляже, с тетками, ружьями и водкой. Но Танюша старалась верить, что ее Север пока еще не вошел в моду у респектабельных путешественников и элитных охотников. К счастью, танюшин походный руководитель намеренно избегал раскрученных туристических достопримечательностей, где могли встретиться подобные попутчики, так что тут их желания совпадали.

Таня ходила в походы, чтобы на время забыть себя – злую и несчастную – и стать другим человеком – простым, добрым, смиренным и стойким. Получалось лишь отчасти, но и этого было довольно. Потом, вернувшись домой, она с удовольствием вспоминала, что почти две недели у нее не было ни привычной тоски, ни привычного стыда за себя, ни даже ее тела – надоевшего, некрасивого, жалкого. Все сдирал холод, скудная еда, сырые ноги. Оставалась только душа. В каком-то смысле Таня в походах становилась бесплотной. Нет, руки и ноги у нее были, и их ценность была поважней, чем в городе, но исчезала некая женская телесность, с помощью которой Танюша привыкла себя осознавать и представлять в чужих глазах: в восемнадцать лет – с гордостью, в тридцать семь – с отчаянием. В походе она освобождалась от этого застарелого груза и становилась просто совокупностью чувств: чувством упругости снега, по которому так неожиданно споро бегут сегодня лыжи, восхищением заснеженными елями-великанами и счастьем, которое только здесь ей и удавалось испытать. А потом избирательная послепоходная память стирала плохие ощущения и оставляла лишь хорошие. Сколько раз, уставшая, замерзшая и обозленная на своих довольных, веселых и сильных друзей (которые, казалось, не замечали ни холода, ни сырости), Танюша клялась себе, что никогда более не пойдет в поход; что эта глупость – в последний раз. Но в тепле, просохшая и накормленная, ее тоска вновь оживала и, стоило вернуться, Танюша уже мечтала о новом походе. Потому что без них никакого смысла в ее жизни не было.

…

Перепаковка вещей и продуктов длилась недолго. Ион отдал своим товарищам часть общественного снаряжения, что ехала в его рюкзаке – в воздухе замелькали бухты веревок, тряпичные свертки с чем-то увесистым, забренчали котлы в чехле – а на их место запихал плотно обмотанные скотчем пакеты с крупами и сухарями. Не дожидаясь, пока он закончит, обе группы уже вышли на лыжню. Даже Серега, устав топтаться на морозе, сипло сказал, что дождется Иона на первом привале, и побежал догонять своих. Застегнул рюкзак, в последний раз хлопнул по плечу бывшего штурмана и зашагал в другую сторону Ярик. Одна Танюша стояла посреди пустой поляны, придерживая рукой свой рюкзак. Она еще не успела справиться с изумлением и радостью, и потому даже не сообразила, что ей вообще-то давно полагается идти. И уж тем более – не таращиться так беззастенчиво на молодого красивого парня.

Ион закрыл клапан, подтянул лямки и вопросительно взглянул на нее.

– Гм, я надеюсь, ты тут не остаешься?…

Танюша встрепенулась и тут же густо покраснела. А лицо Иона вспыхнуло веселой улыбкой.

– А то как-то глупо получится – я же бросил своих, можно сказать, исключительно ради дамского общества. А дамы что-то не торопятся на выход, а?

Комплимент был нелогичный в квадрате: в покинутой Ионом группе с дамским обществом было более чем в порядке, да и в новой компании Танюша была не тем человеком, от отсутствия которого это общество сильно бы потеряло. Но у потухшего костра в этот момент не было никого, кто мог бы заметить это противоречие. Глядя в глаза Иона, Танюша поняла, что он ничуть не кривит душой, стараясь ее порадовать, но вправду видит в ней женщину, достойную если не любви, то хотя бы того, чтобы в ее «дамском» обществе было приятно находиться. Впервые за много-много лет мужской взгляд не проходил сквозь нее равнодушно-вежливо, но с явным удовольствием на ней остановился. И уже одного этого было достаточно, чтобы куда-то исчез мороз, чтобы снег засиял, как рассыпанное по лесу солнце, и чтобы наступила весна.

Новоиспеченный участник коллектива сразу оправдал себя. Ион, или Иончик, как стали его называть, помнил не только каждый извив реки, но и каждую приметную ель, скальный обрыв на крутом берегу и площадку, где можно было удобно и безопасно остановиться на отдых. Лыжню, пробитую его группой, уже успело занести вчерашним снегопадом; приходилось тропить почти что заново. Но скорость от этого не уменьшилась – во всяком случае, скорость штурмана, идущего впереди всех. Удивительно, как он ухитрялся преодолевать глубокую снежную целину почти бегом, так что остальные, ехавшие уже по готовой колее, от него отставали. Ион помнил все опасные вымоины, скрытые сейчас под свежим снежным наметом, и заранее вел группу в обход. Двигаясь по пологому склону русла, он вдруг неожиданно сворачивал на противоположный – крутой. Не успевал Серега, запыхавшись, издали прокричать, а в чем дело, как все выяснялось – за очередным поворотом речки на месте пологого берега вдруг вырастал скальный прижим, а под ним – окошко бурлящей воды, с которой не справился снегопад. Серега уважительно поднимал брови, оценив, сколько бы им пришлось топать назад, не знай они об этом прижиме. Переходить с одного берега на другой можно было отнюдь не везде, стремнина обозначалась вдоль всего русла пунктиром открытых окошек. На одном из переходов Ион решительно пошел тропить наверх среди деревьев, намереваясь обойти участок русла по высокому берегу. Догнавшему его Игорьку он объяснил, что внизу за поворотом – непроходимый обрыв и большая полынья. Так и вышло: сверху вспотевшая, замученная на подъеме группа увидела живописнейший вид, пройти который по низу было бы весьма затруднительно. Масштаб карты, хоть и весьма подробный, такой мелкий рельеф не отражал; тут нужен был опыт прохождения, и группа получила его в лице Иона.

– Все норм. Штурман зачетный, – коротко кивнул Игорек Сереге, задержавшись, чтобы отдышаться.

– Будем считать, что тушенку он отработал, – усмехнулся Серега в ответ.

Он намекал на то, что в «приданом» Иона не было ни единой банки тушенки – главной походной ценности. Понятно было, что Марианна не могла ее выделить: все банки были строго сосчитаны, и отдать одну значило бы обескровить ужин для всей группы. В свою очередь, из-за этого норма тушенки на человека в серегиной группе уменьшалась (тогда как в группе Ярика, наоборот, увеличивалась). «Эх, вот бы он еще и вегетарианцем оказался», – мечтательно подумал Серега. Хотя на вегетарианца он был мало похож – те обычно не курят и не пьют, а Ион и курил, и от вечерних двадцати грамм разведенного спирта не отказался.

Сейчас он быстро-быстро буравил снег на спуске, ловко лавируя между елями, словно ехал не на широких туристских лыжах, отягченный рюкзаком, а катался налегке где-нибудь на горнолыжном курорте. Иногда он оглядывался и виновато улыбался: мол, вы уж простите меня, что я так быстро еду, просто уж так хорошо, что не остановиться. Его ветровка была распахнута и не разлеталась только из-за туго застегнутого поясного ремня рюкзака. Под нею, несмотря на мороз, была лишь одна футболка – неопределенного грязно-лилового цвета, с вылинявшим рисунком. Шапку он заломил на затылок, но вовсе не из лихости, а оттого, что ему действительно было жарко: об этом красноречиво свидетельствовали влажные от пота черные завитки волос, прилипшие ко лбу. Когда он останавливался, от его фигуры исходил пар. Казалось, он находится совсем в другом месте: не застывшем зимнем лесу, а где-то на теплом юге, и лишь волшебная телепортация позволяет товарищам видеть его перед собой, как живого. А ведь он вовсе не производил впечатления полнокровного мускулистого мужика, которого греет мощное тело. Широкие капроновые штаны не могли скрыть худых ног, а над воротом футболки ходили ходуном тонкие косточки ключицы. Что его согревало, было загадкой.

– Уфф, ну ты и здоров бегать, – тяжело выдохнул Серега, останавливаясь около Иона на льду речки, куда вся группа кое-как ссыпалась с косогора. – Я тебе кричу-кричу – давай приваливать – а ты все прешь и прешь. И откуда столько здоровья берется?…

Словно желая усилить изумление новых товарищей, Ион стоял у своего рюкзака с сигаретой в зубах; дым окутывал его, почти не тая в безветренном воздухе. Серега тоже курил, но ни за что бы не решился так рисковать дыхалкой прямо на ходу – и без того еле тащился. «Ну надо же, вот кому-то – все похрен, а я уже на метр залезть без одышки не могу…» – завистливо думал он. Но Ион, видимо, не терпел, чтобы им восхищались. Его тело любую подобную ситуацию тут же переводило в шутку над самим собой. И он громко закашлялся, поперхнувшись затяжкой, после чего, выдавив «рудники проклятые», старательно задавил окурок и сунул в карман.

– Ты че, хабарики собираешь? Да есть у меня, пять пачек взял на поход, не пропадем…

– Да у меня тоже есть. Не хочу просто это… в снег бросать. Тут у вас такие люди ответственные… – Ион выразительно показал острым подбородком на Танюшу, которая спускалась одной из последних.

Думая, что на нее никто не смотрит, она не успела стереть с лица ожесточенного выражения; подъем дался ей тяжело, а спуск еще тяжелее.

Раздалось дружное хихиканье.

– Ничего, пока наш эколог не видит, можно бросать, – широко осклабился коренастый Мишаня. Он был самым старшим в группе, хотя и не претендовал на авторитет аксакала: мешала врожденная веселость. Поясной ремень обтягивал его объемистое брюшко; даже скромный походный рацион не в силах был его уменьшить. – А Та-ню-ша ни-че-го не видит! – выразительно пропел он, выждав, пока она подойдет ближе.

Танюша недоуменно оглядывалась, пытаясь понять, чего же такого она должна была не увидеть, чтобы порадовать своих друзей, но тут в разговор издали вмешался Игорек. Он замыкал шествие на спуске, и сейчас красиво выехал на речку, пробурив свежую колею.

– Так-так-так, кажется, у кого-то здесь слишком легкий рюкзачок! – улыбчиво прокричал он, отдыхиваясь. – Не пора ли, так сказать, кое-кого немножко поднагрузить?

Остроты про кирпич, который надо бы засунуть в рюкзак Иону, чтоб бежал помедленнее, уже звучали. Но сейчас Игорек не шутил: Ион и впрямь шел практически налегке, таща только свои личные вещи и небольшой запас продуктов. А раз присоединился к команде, собирается пользоваться ее шатром и печкой – то будь добр, раздели и тяжесть общественной снаряги. Группа сдержанно засмеялась, а Ион сделал комично-испуганное лицо.

– Ну вот, началось! А я-то надеялся, удастся отвертеться. Думал, не догоните…

– Ну уж нет. Здесь не отвертишься. – Серега, подхватив шутливый тон, быстро открыл клапан и принялся рыться в рюкзаке. – Так, что бы тебе такого отдать? А то мы тут уже вспотели все. Гм… А может, шатер?

Он вопросительно огляделся на парней, как бы спрашивая, не будет ли это перегибом – вот так взять и с ходу нагрузить гостя шатром. Это было самая неудобная единица поклажи: большой по объему сверток толстого капрона, дополнительно утяжеленный несбиваемой изморозью, что пропитала его за ночь. Из-за этой изморози он стал и раза в полтора больше, чем был на старте, и тяжелее. Сейчас все зависело от Иона. Начни он хотя бы в шутку сопротивляться, и шатер не покинул бы серегиного рюкзака. Но он, казалось, только этого и ждал. Подхватив свой рюкзак и оттолкнувшись палками, он тут же оказался рядом с руководителем.

– Э-э, надеюсь, он не замерзший? Ну вот те раз, замерзший… Все, ребята, скорость передвижения снижается ровно вдвое. (Дружный смех). Давай-давай его, тащи… Боги, да сколько ж он у вас весит? А-а-а! Вы там никто кирпичей не забыли? Девчонки, там, небось, ваши косметички лежат. (Опять смех, преимущественно женский). Ба-атюшки… Одно утешение – в нем тепло…

– В принципе, можем вместо него отдать тебе железо – котлы, топор… Ну и еду. Шатер – да, конечно, великоват. – Серега чувствовала себя немного виноватым. – Утром стормозили, не успели оббить от снега как следует. Вообще он может быть гораздо меньше.

Но Ион уже деловито запихивал затвердевший, белесый от замерзшего конденсата сверток к себе в рюкзак. Странно – утром его рюкзак не показался Танюше пустым. Но сейчас шатер ушел в него весь, как в темный колодец, заталкиваемый худыми, но сильными руками своего хозяина. Должно быть, рюкзак держал форму из-за поставленного внутрь рулонного коврика.

– Ну, что там еще? Котлы-топор, говоришь?

– Куда тебе еще! Тогда уж железо я себе возьму. Мишаня, Игорь, доставайте.

– У нас шатроносец на особом счету. От дополнительной нагрузки освобождается, – добавил Игорек. – Разве что еда…

– О, так давайте еду. – Ион окинул всех просительным взглядом. – Девчонки, можно я вас малость разгружу, и побреду в хвосте, а?

– Ага, а нам лыжню тропить? Хитрый какой! – со смехом возмутилась Оля. – Нет уж, ничего тебе не отдадим тогда!

Оля была персонификацией танюшиного идеала туристской женщины – смелая, сильная, но еще и рассудительная, как мужчины, и не боящаяся аргументировано возражать им. В походе, где, в отличие от «гражданки», на долю мужчины выпадала в разы большая ответственность, чем на женщину, консервировались элементы патриархата: спорить с сильной половиной здесь считалось неуместным. Но у Оли был авторитет, и ее слушали. А еще она ничуть не задавалась, была открытой, веселой и доброй. Будь она вкупе ко всему еще и красивой, как Марианна, она была бы сверхженщиной. Впрочем, ее достоинства были должным образом оценены: у нее был какой-то парень, предпочитавший летние горные походы, поэтому с серегиной группой он не пересекался. Правда, они почему-то не торопились жениться и заводить детей. Но так, кажется, теперь принято. Если бы на месте Оли была Танюша, она, конечно же, уже давно родила бы двух-трех малышей, и мечтала бы еще о стольких же. Но Танюшу не подпустили к олиной судьбе, так что и фантазировать было нечего.

Девушки оказались более податливы на уговоры, чем мужики, и минут через пять Ион уже запихивал в свой рюкзак (право, он был каким-то бездонным!) четыре «едки» – твердые, перемотанные скотчем свертки, каждый из которых содержал набор продуктов на один прием пищи. На подложенных под скотч бумажках были начертаны шифры «5-У», «8-З», «9-О» и так далее, что означало пятый ужин, восьмой завтрак, девятый обед и т.п.. Паковать каждую едку отдельно было старой традицией не только танюшиных друзей, но и, кажется, всего зимнего туризма всей страны. На морозе это и вправду было удобно, но Танюша всякий раз про себя сокрушалась, что подобная практика умножает количество мусора, который нужно сжигать. Со сжиганием вроде бы проблем не было: группа шла по лесистой местности и разводила костры. Слава Богу, не горный поход, где не найдешь ни одной веточки. Правда, Танюше приходилось улучать время, чтобы засунуть сверток полиэтилена в огонь; ее товарищи, хотя вроде бы и признавали, что его нужно сжечь, не желали дышать горелым пластиком во время вечерних посиделок у костра. Все привыкли, что мусором занимается Танюша, и со спокойной душой скидывали ей обертки, как в черную дыру. Однако они были недовольны, когда мусор вдруг посреди вечера вылезал из этой дыры и жалобным голосом Танюши просился погореть в их чистом, душистом костре. Иной раз Танюше приходилось дожидаться, пока товарищи залезут в шатер, чтобы реанимировать потухшие угли и всерьез заняться утилизацией отходов. По утрам никто и не думал ждать, пока мусор сгорит; все бросали свои отходы в почти угасший костер и уходили. Танюше опять-таки нужно было задержаться, как будто для естественных надобностей (иначе бы Серега, поди, и не разрешил бы), дождаться, пока все сгорит, потом закидать костер снегом (иначе Бог-Природа был бы ею недоволен), выгрести из холодной угольной кашицы несгоревшие остатки, переложить в мешочек-погремушку и, задыхаясь и проклиная Серегу и всех прочих, бежать догонять группу… Конечно же, они все – безответственные негодяи, думала в такие минуты Танюша. Но вот в чем дело – Бог-Природа, или какой-то иной Бог (может, у них были разные юрисдикции) почему-то не только не наказывал Серегу и Мишаню немедленным раком легких, а остальных – разнообразными проблемами в личной жизни, но, напротив, все они были здоровы, довольны и счастливы. В отличие от Танюши. И это противоречие было неразрешимо.

…После запихивания едок в руках Иона каким-то образом оказался еще и топор, моток веревки, снеговая лопата, несколько карабинов и еще ворох всякой общественной мелочи, которая тоже ждала перемещения в его багаж. Похоже, в процессе перекладываний-перешучиваний он сумел убедить каждого из группы лично, что у него совершенно пустой рюкзак, который прямо-таки просится, чтобы туда еще что-нибудь положили. В итоге рюкзак вырос раза в полтора, и заодно украсился по бокам дополнительным обвесом, что сразу придало ему героический вид. Нарочито кряхтя и постанывая (под аккомпанемент смеха благодарных зрителей), Ион вскинул его сперва на колено, а затем, по очереди поймав руками лямки, втиснул в них руки и подбросил ношу на спину.

– О-хо-хо… Ребята, теперь я чувствую – у вас реально суровый спортивный поход, кхе-кхе… Прямо-таки всем телом чувствую.

Девушки хихикали.

– А ты думал, мы тут прогуляться собрались?

– Ага, такая прогулочка на восемь перевалов и две вершины…

– Ты это, если совсем тяжело будет, не стесняйся, обратно разгрузим, – заботливо сказал Серега.

Его собственный рюкзак теперь выглядел каким-то не по-командирски худым, и он чувствовал угрызения совести.

– Эх, сбежал бы, да поздно – мои далеко ушли. И почему меня не предупредили, что вы такие большие спортсмены? – Ион говорил теперь с трудом, но все равно не уставал широко улыбаться.

– Может, лучше мне вперед пойти? – предложил Игорь. – У нас обычно тропильщики сменяются раз в десять минут.

– Ага, потом обязательно. Только пока лучше я – тут уже скоро нужный ручей будет, так чтоб не промахнуться.

Ион оглянулся, и Танюше показалось, что его улыбающиеся глаза блеснули лично ей. «Да нет, конечно, просто он такое доброе солнышко, всем одинаково светит», – строго опровергла себя она. Но заглушить простодушную надежду все-таки не смогла.

Глава 3. Перевал

Река постепенно углублялась в высокий узкий каньон. Его стены, словно кем-то аккуратно прорубленные, уходили вверх разноцветными слоями древних известняковых отложений. Некоторые слои были прочнее и, не смытые весенними потоками, нависали карнизами; на них скапливались снеговые надувы. На самом верху топорщилась жесткая шерсть леса: вытянутые, по-северному стройные ели, тоненькие сосенки с пушистыми зелеными венчиками, или длинные острые иглы уже умерших, неведомых деревьев. Справа и слева в главный каньон впадали другие, поменьше. Ручьи, которые их образовали, сбегали с крутых склонов и в летнее время, должно быть, были водопадами. Сейчас они превратились в плотные снежные языки, круто уходящие наверх, под шапку леса. Ион бежал впереди, как ни в чем не бывало, словно бы груз за его спиной ничуть не увеличился. Иногда он останавливался, чтобы подождать остальных и перекинуться шутливым словцом – без общения ему, видимо, было грустно – и тогда уж не забывал шутливо покряхтеть, жалуясь, что вот-де судьба засунула его в группу «больших спортсменов», которые прут сзади, как лоси, и лишь приятное «дамское общество» компенсирует его страдания. Но всем уже стало ясно, что это не более чем вежливый реверанс в сторону друзей, дабы не смущать их демонстрацией своей небывалой выносливости.

– Похоже, тропежка у нас на ближайшие три дня отменяется, – вполголоса говорил Серега Игорьку, выразительно кивая на плывущий впереди ионов рюкзак.

– Да уж, реально киборг какой-то. Только бы не сломался случайно. – Игорек, если и завидовал Иону самую-самую малость, то никогда бы не признался в этом даже самому себе.

– Так быстро идем, что ориентироваться не успеваю. – Серега то и дело останавливался, доставал из нагрудного кармана карту и пытался найти на ней соответствия наблюдаемым речным изгибам. – Вот если считать, что предыдущий ручей – вот этот, а этот – вот тут, а тот, что впереди, вообще не нарисован, то получается, что метров через триста уже наш будет.

Они отшагали триста метров; за это время слева в реку успели упасть еще три безымянных ручья.

– Чер-ти что. Эти меандры вообще на карте не отражены. А может, мы на самом деле еще вот здесь? Да нет, не похоже, вот эта скала точно уже была… Э-эй! Мишаня, покричи-ка там этого супермена!

Подобно длинному поезду с большой инерцией, группа, наконец, остановилась. Ион, явно не привыкший экономить силы, тут же развернулся и на рысях подкатил к оперативному штабу. Но на карту он даже не взглянул.

– Не, ребзя. Рано. Вот эти все ручьи – он потыкал лыжной палкой в воздух в сторону склона – ведут на Ложный Каменный. Топоним народный, выстрадан мучительными часами проб и ошибок. Оттуда – спуск вниз по ледопаду. Нет, если есть желание совершить подвиг, то я, конечно, не против…

– Вообще-то вот именно сегодня желания нет. А на… гм, Истинный Каменный что ведет?

– Еще чуток пройти, и будет ручеек. Там еще сосну с корнем выворотило, она нависает над рекой. Вот по нему и подниматься.

Если бы не эта сосна, Игорек, который бежал теперь вослед Иону, ни за что бы не заметил этот ручей. Его пойма почти сливалась со склоном, и только между стволами елей прочитывалась неглубокая ложбинка.

– Слушай, ты уверен? Какой-то он не такой… Неужели вариантов нет? Ну а вот этот большой приток? Смотри, он же прямо под перевал ведет… – Игорек с надеждой тыкал в карту.

Ион смущенно поджал губы и помотал головой, словно сам был кругом виноват в том, что большой приток под перевал не ведет.

– Он выводит на каменистую осыпь и там теряется. А тут мы сами спускались. Может, там еще и лыжня наша кое-где осталась.

– После такой метели – вряд ли, – вставил подоспевший Серега.

Мужчины с недоверием смотрели на снежную ложбинку. Крутая и извилистая, она походила на трассу для бобслея. С учетом свежего снега тонуть в ней предстояло чуть ли не по пояс. И главное, не видно было перспективы – все скрывали лохматые лапы елей.

– Через двести метров будет выполаживание, – участливо сказал Ион.

– А потом что?

– Потом висячая долина. Потом маленькое озерцо под самым перевалом. Сейчас оно почти не читается. Дождевое, наверное. И еще пятьсот метров подъема до седловины.

Танюша удивилась – термин «висячая долина» она прежде слышала применительно к высоким горам, где-нибудь на Кавказе или Тянь-Шане. Ион, словно услыхав ее вопрос, принялся объяснять:

– Висячая долина – это мы так называли. Может, и неправильно. Это такое сухое ущелье. Короткое, метров триста, на картах не обозначено – не масштабное. Воды там нет. Но сейчас нам это неактуально.

– А с перевала спуск нормальный? – Серега все больше хмурился.

– Ну как нормальный… Сначала там довольно крутой склон среди берез. Метров сто. Но ничего, снега много, можно на попе съехать. – Ион снова виновато улыбнулся. – А потом уже хорошая катуха по кулуару, и прямо в лес. И куча сушин. Пили́ – не хочу.

– До ночи-то спустимся?

– Как пойдется. Но можно на озере заночевать. Правда, там дров нет… – Ион оживился, надеясь утешить Серегу. – Зато уж завтра с утра быстренько перемахнем, и все.

– Холодная ночевка? – с обреченностью старого солдата усмехнулась Оля. – Мокрые спальники, ужин на горелках?

– Какая еще холодная ночевка! У нас по плану две холодные ночевки на седьмой и десятый день, и газ четко расписан. Не получится холодной, – отрезал Серега.

– Ну, тогда давайте теплую. Я согласен. Идем через перевал, – ухмыльнулся Мишаня.

«Там – каменистая осыпь, здесь – ледопад, тут – холодная ночевка. Чего-то везде одна хрень. Может, лучше вообще на этот Каменный не ходить? Обойдем по притоку – и сразу в другую долину», – пронеслось в голове у Сереги. Но вслух он этого не сказал.

– Ладно, полезли, – выдавил он упавшим голосом. «А может, все и ничего будет. Чего там – двести, да триста, да еще сто. И до леса полкилометра, не больше. Больше здесь не бывает. Нам что, километр не пройти, хоть и с набором высоты? На озере перекусим».

Группа медленно выстраивалась на подъеме. Штатный штурман Игорек сосредоточился на своих лыжах, стараясь не смотреть на Серегу – все равно альтернативных идей у него не было. Ион снова заспешил вперед, пробивая снег то «лесенкой», то короткими галсами. С виду он проваливался довольно глубоко, почти по колено, но на его скорость это совершенно не влияло: подобно сильному длинноногому животному, для которого снег – родная стихия, он легко выбирался из каждого шага и тут же проваливался в новый. Выбирался – и снова проваливался, и так без конца, не чувствуя усталости, глядя только вверх. Вниз он старался не поворачиваться, стесняясь, видимо, своей возмутительной легкости на фоне пыхтенья, сопенья и кряхтенья остальной группы. За ним, стиснув зубы, полз Игорек; не отстать для него было делом чести. Третьим тяжело ступал Мишаня. Шапка его сбилась на затылок, обнажив лысину, очки сползли на лоб, и держались только на заблаговременно привязанном шнурке. Глаза были выпучены, пот катил градом. Несмотря на двух тропильщиков впереди, Мишаня из-за своего веса проваливался так, как будто шел по целине первым. Он сразу стал отставать, отрезав группу от лидеров. За ним Серега сначала пустил было девушек, но, заметив, что колонна растягивается, решил их обогнать и проконтролировать, что да как. В конце оказались флегматичный, плосколицый Данила и Петя, самый молодой из всех, еще студент. В середине бултыхались девушки – Оля, Ксеня и Танюша. Им пришлось тяжелей, чем парням: после трех пар лыж снег в колее перемешался до гомогенного состояния, и держал еще хуже, чем целина. Данила постоял, посмотрел и со вздохом полез делать новую колею, параллельную первой. Петя пошел за ним. Теперь девушки замыкали шествие (походившее, скорее, на царапанье насекомых по стенкам стеклянной банки). Последней оказалась Танюша. Ложбина перед ней была распахана, как поле перед севом. Куда бы она ни ступала, как бы высоко ни задирала ногу, лыжа неумолимо сползала по склону вниз, и набранная высота измерялась в смешных процентах от каждого шага. Вверху покачивались огромные рюкзаки товарищей, скрывая некрасиво напряженные лица, и снизу казалось, что им все нипочем. Расстояние между ними и Танюшей постепенно увеличивалось, а с ним увеличивался и страх, что она не осилит его сократить. Страх порождал уныние, уныние забирало последние силы, и разрыв рос еще быстрее. Качающиеся рюкзаки уже скрылись за ближайшими елями. Теперь Танюша уже не стеснялась, стонала и плакала почти в голос. Она снова ненавидела Серегу, чье идиотское тщеславие затащило их сюда, ненавидела Иона, который совершенно не делает скидок на чужие возможности, ненавидела Олю и Ксеню, которым, как всегда в жизни, и здесь повезло больше, ненавидела всех остальных. Но еще больше, чем ненавидела, она боялась, что ее отставание заметят. И все, и все, она будет навек опозорена! Все наконец узнают тайну, которую ей столько лет удавалось успешно скрывать (так она думала) – то, что она слабее других. И отныне ее больше никогда не возьмут в поход. Последний смысл ее жизни исчезнет, и серая пустота окончательно поглотит ее.

«Ну же, поднажми, ты же можешь! – в отчаянии молила себя Танюша. – Ты же еще и близко не выложилась. Это просто паника, ты же знаешь! Вспомни Маресьева, вспомни Че Гевару, кого хочешь вспомни. Они на твоем месте даже не заметили бы усталости, просто шли бы и шли, как эти мерзкие девицы впереди. Надо просто не думать о страхе, вот и весь секрет… Серега, ты просто сволочь, ты настоящая тварь, сдохни, сдохни же наконец от рака легких… А вы, две идиотки, у вас никогда не будет детей, слышите?! Думаете, если жить по поганым американским стандартам, по десять лет встречаться с парнем, не обременяя себя детьми, то потом они хо-па и появятся? Нет, за свой эгоизм нужно платить. Вы останетесь навсегда одинокими и несчастными… Ну пожалуйста, умоляю тебя, ну постарайся! Они же увидят… Они же прогонят…».

Но ни мольбы, ни проклятия не помогали. Отставание все нарастало. Словно пропасть разверзалась между Танюшей и нормальными людьми, которые, в отличие от нее, все могут. Группа уже скрылась в ельнике, и лишь изредка то там, то здесь мелькали разноцветные пятна рюкзаков среди заснеженных лап. «Все кончено. Я неудачница. Это конец всему!» – взвыла Танюша. Она уже хотела по-настоящему зареветь – все равно никто не услышит, как вдруг услышала позади себя шорох снега. Она не последняя?! Боги, ее могли услышать… Но кто же?… Она стыдливо обернулась и застыла на месте. Вверх по взбитому снегу за ней бежал Ион. Именно бежал, едва касаясь лыжами поверхности, и почти не нагружая палки, словно это была не густая снежная каша на крутом склоне, а прогулочная лыжня в лесопарке. Он улыбался, и солнце спешило проникнуть сквозь кроны елей, чтобы блеснуть в его глазах.

– Как дела? – крикнул он издалека. Подойдя поближе и убедившись, что дела неважно, он поспешил сместить акценты. – Уфф, ну я и замучился. Нет, курить надо точно бросать. Да еще и подлип проклятый…

Подлипа, слава Богу, никакого не было, и Танюша догадалась, что своим деланным унижением он пытается ее подбодрить.

– Да н-ничего, нормально… А почему ты сзади? Ты же вроде был впереди всех?

– Да соскучился я там один. Дай, думаю, спущусь, посмотрю, не забыли ли кого, а заодно и языком почешу.

Только сейчас Танюша поняла, что он без рюкзака.

– А как же ты так спустился, что я тебя не заметила?

– Наверное, была очень увлечена своими мыслями, – Ион хитро прищурился. – Да я по верхнему краю оврага скатился, вот там. – Он показал палкой. – Хорошо приземлился пару раз, хе-хе. Один раз прямо в березу. Прямо между лыж – ты-дынс!

Он ждал, что Танюша рассмеется его выдуманной неловкости, но она так пала духом, что смогла самое большее сдержать слезы. Тогда он прибег к последнему средству.

– Слушай, снимай-ка рюкзак. – И, не дожидаясь ответа, подошел сзади и ухватил танюшин рюкзак за боковые стяжки. – Расстегни поясник.

Танюша, которая машинально уже потянулась было к пряжке, остановилась – следовало все-таки из приличия запротестовать.

– Ой, ну что ты, зачем… Я ничего, я так дойду. Просто снег очень рыхлый.

– Конечно-конечно, дойдешь, кто бы спорил! Просто медленно, и устанешь. И будешь грустная. А это – неправильно. А без рюкзака ты дойдешь быстро и будешь веселая. Так ведь оно лучше, верно?

Отеческий тон подействовал, и Танюша покорно опустила руки. Рука Ионы незаметно скользнула по ее поясу, и пряжка ремня, которая всегда была довольно тугой, вдруг сама собой раскрылась. Тяжесть рюкзака вдруг исчезла, а в следующую минуту он уже оказался у Иона на спине, словно вообще ничего не весил.

– Давай, ступай точно за мной. Где я – там не проваливается, хе-хе. Ты Кастаньеду не читала? Нет? Что? Глупость и пошлость? А, ну да. Вобщем-то, согласен. Но там было про такие невидимые щупальца, которые ты выпускаешь и прикрепляешься к впереди идущему. И все – ты на нем как бы едешь. Он тебя везет. Ну что, прикрепилась ко мне? Хорошо идется? Чего, и раньше так делала? Ну вот, а говоришь – пошлость. А, ты сама придумала? Ну поня-ятно. А еще, знаешь…

Он говорил без остановки, поминутно оглядываясь. Танюша напрягла все свое внимание, чтобы уследить за его словами, и сама не заметила, как забыла об усталости. Странно, и снег действительно как будто стал меньше проваливаться. Ну да, ведь без рюкзака она стала легче. Но было еще что-то. Будто бы это не она вцепилась невидимыми щупальцами в лыжи Иона (она и вправду всегда так интуитивно делала, да и другие, наверное, тоже), а Ион выпустил свои щупальца назад, обхватил Танюшу и тащил вверх по склону. Ей вдруг стало легко, и она изумилась, отчего прежде было тяжело?

Началось выполаживание, и деревья стали заметно редеть. Между елями теснилось все больше костлявых берез, свидетельствуя о смене высотной зоны. Галсы лыжни, по которой они шли, постепенно спрямлялись, пока не превратились в ровную линию. Но при этом появился встречный ветер. Танюша все гадала, заметят или нет ее отставание. Но, увидев качающиеся впереди рюкзаки девчонок, успокоилась: значит, ждать будут не только ее, и ответственность удастся поделить. Вскоре и ели закончились, окончательно сменившись березняком, который становился все ниже и тоньше и, наконец, рассыпался по склону тонкими прутиками, похожими на чью-то редеющую шевелюру. На самом верху видимой перспективы сгрудилась кучка разноцветных пятен: группа ждала отстающих, не снимая рюкзаков. Холодный ветер не способствовал длительному отдыху.

Ион с Танюшей почти догнали Олю и Ксеню, и Танюша почти успокоилась, что ее страшный проступок – слабость – потеряется в общей статистике. Правда, Серега заметит, что Ион помог ей нести рюкзак. Но ведь это можно объяснить джентельменской любезностью. Может, она вовсе и не хотела рюкзак отдавать… В этот момент Танюша посмотрела направо и… тотчас забыла о страхах. Вид, который открылся перед ней, был тем самым, ради чего нормальные люди ходят в походы, и ради чего, хотя бы отчасти, ходила и она. Почти на половину окоема расстилалось бескрайнее лесное море. Она и не заметила, как лыжня поднялась на плато. В самом низу угадывалась узкая щель – тот самый каньон, из которого они выбрались. А вдали, за лесом, подобно лысинам в венчиках волос из березняка, начали выступать белые увалы соседнего хребта. Над этой долиной еще светило солнце, в то время как другая половина небосвода, слева, уже была скрыта огромной белой тучей. Резкий ветер в лицо был ее предвестником.

Доковыляв до группы, Танюша поняла, что горизонт, как всегда, жестоко ее обманул: подъем здесь не заканчивался. Хребет был выше; правда, в середине его спина как будто раздваивалась, образуя черную каменную щель, уводившую неведомо куда. Серега и Игорек озабоченно ее рассматривали, сверяясь с ненужной, вобщем-то, картой.

– Это оно? Типа висячая долина?

– Угу, она самая. – Ион прислонил Танюшин рюкзак к своему и присоединился к суровому мужскому совещанию.

Щель была близко, и оттуда доносился гул ветра.

– Не хрена себе, да там аэротруба целая.

– Девчонки, берегите уши. Отмерзнут-отвалятся…

– Ребята, это конец – смотрите, наш Сусанин утепляется! Нас ждет что-то страшное!

Действительно, Ион извлек из клапана рюкзака тощенькую флисовую кофточку и, быстро сбросив ветровку, натягивал ее под низ.

– Ну да… Там немножко дует.

– Как думаешь, прорвемся? – Серега обреченно посмотрел на Иона.

– Да выбора-то вобщем нет. Только если назад пойти. А по склону если – так больно круто, мне лично страшно. – Он ухмыльнулся, поглядев на Танюшу. – Да вобщем-то там проходимо, в ущелье-то. Мы там вчера шли. Так же дуло, только еще с метелью.

– Метель, похоже, тоже скоро будет, – ответствовал Серега, взглянув на хмурый горизонт слева. – Проскочить бы раньше.

– Так чего тогда ждем? Пошли! – сказал Игорек и первый зашагал наверх.

Подъем к щели хоть и был крутым, но снег тут имел совсем другую плотность. Лыжи в нем не проваливались, а лишь выдавливали аккуратную ступеньку для устойчивости. Но ветер все больнее бил в лицо, словно пытаясь сбросить группу вниз. Танюша, конечно, предпочла бы, чтобы бездушный Серега выбрал из предложенных вариантов самый маловероятный – пойти назад. Но так как выбран был вариант наиболее вероятный, то она послушно затопала вверх лесенкой, пообещав себе, что теперь уж точно ни за что не позволит себе отстать. Ей и вправду стало намного легче, как будто вес рюкзака уменьшился. Ион опять шел впереди, сразу за Игорьком, но по-прежнему как будто тащил ее за собой. Наконец, они влезли наверх. Но ожидаемого катарсиса от вида таинственного ущелья не последовало: его заглушил небывалый удар ветра, выскочивший им навстречу, как рассерженный хозяин, желающий прогнать непрошенных гостей. Девушки в первый момент чуть не упали. С трудом, прикрывая лицо рукавицами, можно было рассмотреть перспективу. Вперед уходил ровный прямой овраг со скалистыми стенами и толстым снежным надувом на дне, над которым кружила поземка. Солнце не проникало сюда, и посреди ясного дня здесь царил серый полумрак. Ветер, не встречая препятствия и не рассеиваясь, набирал такую скорость, что ущелье пело на разные голоса – то гудело, как огромная труба, то свистело, как стая птиц. Но надо было двигаться. Лыжники не шагали, но плелись плотно-плотно друг к другу. Каждый пытался спастись от ревущего, хлещущего по лицу и телу ледяного потока за спиной у товарища. Игорька сбило с ног очередным порывом; пока он, чертыхаясь, поднимался, Ион ловко прошмыгнул вперед.

– Ничего, оно короткое! – прохрипел он, обернувшись, и ветер мгновенно унес его слова, так что их не успели расслышать.

«Вот так хрен. Забрались!», – злобно подумал Серега и что есть силы надавил плечами на ветровой поток, пытаясь подвинуть его вперед, а за ним – и свое тело.

У него было свойство: чем хуже была ситуация, тем проще становились его мысли и тем меньше оставалось места для сомнений. Товарищи знали: если он не свернул сейчас, то вероятность того, что свернет потом, когда наступит полная ж…па, еще меньше. Это качество было спорным, но, по счастью, они еще ни разу не оказывались в обстоятельствах, когда оно сильно им повредило. Смотреть вперед было невозможно, поэтому Серега видел только порывы снега под ногами. Вдруг сквозь них он увидел задники лыж и понял, что почти уперся в рюкзак Игорьку. Тот, судя по всему, в свою очередь прижался к Иону; а Серега задниками своих лыж ощутил легкий толчок лыж Мишани.

«Дай Бог, паровозиком пройдем». – Он обернулся, но увидел только склоненную, как у быка, тяжелую мишанину голову и темный горб рюкзака. Ничего позади разглядеть было невозможно: метель заглатывала предметы на расстоянии трех шагов.

– Начни перекличку! – крикнул он, но получился сдавленный хрип, как в вате.

Мишаня понял. Осторожно, чтобы не потерять равновесие и не упасть, он повернулся назад и передал эстафету дальше. Группа прошла еще метров пятьдесят; эстафета вернулась. Против ветра Серега не услышал, что именно Мишаня ему кричит, но судя по интонациям, все было в порядке – поголовье на месте.

«Только бы никто не упал», – взмолился Серега.

Ветер уже не менял песни, а непрерывно выл в ухо на одной ноте. Наверное, они вошли в центр «аэротрубы». Тут нельзя было ни о чем думать, ни в чем сомневаться, ничего бояться – надо было просто медленно и тупо передвигать ноги. Должно быть, эта мысль передалась всем, потому что люди сжались, как пауки, вцепившиеся в паутину. Ни одного лишнего движения, ни одной лишней поверхности, выставленной против ветра. Всю его ярость принимал на себя один Ион. Но и его усиливала крепость тех, кто шел сзади. Как таран, группа ползла вперед, пробивая собой ветер.

Сначала Сереге показалось, что перед ним что-то блеснуло: он опасливо приподнял глаза и увидел в конце ущелья солнце. Оно тоже боролось с метелью, чтобы помочь людям. Чем ближе паучий таран подвигался к выходу, тем слабее становился ветер. Наконец, стиснувшие проход камни начали расступаться, а стены – оползать вниз. Ущелье заканчивалось. Впереди, немного книзу завиднелось снежное поле, окруженное округлыми белыми глыбами – должно быть, это были большие камни, некогда упавшие с перевала, а сейчас обледеневшие и занесенные снегом. Но откуда они упали, видно не было – горизонт застилала белая мгла. Метель хоть и поутихла, но не исчезла. Теперь они были внутри той самой тучи, что видели полчаса назад.

«Не успели прорваться», – молча зафиксировал Серега.

– Это что, озеро? – крикнул он Иону.

Тот кивнул. Группа тем временем собралась в плотную кучку. Участники пытались спрятаться от ветра друг за другом, и судорожно натягивали на лица балаклавы и капюшоны.

«Похоже, ночевка на озере отменяется. И перекус – тоже. Хорошо бы знать, куда идти».

Ион махнул палкой в сторону самого большого камня, что-то беззвучно прокричав. Видимо, это был ориентир на начало подъема.

«А ведь наверху, наверное, будет еще хуже, – без эмоций подумал Серега. – И если кто-то улетит, то далеко».

Вдруг прямо над головами в туче мелькнул просвет. Он стал расширяться, и на несколько мгновений мглы выступило очертание склона. Он заканчивался маленькой v-образной выемкой – перевальным седлом. Справа от нее в невидимую бездну уходил крутой каменистый кулуар, а над ним высилась круглая белая гора со скальными зубчиками у вершины. Слева от перевала шел длинный обрывистый гребень с еще одним маленьким понижением в середине. Видимо, это и был Ложный Каменный, про который говорил Ион. Глядя на его гладкий, без единого деревца взлет, становилось понятно, почему не стоит лезть на него ни с той, ни с другой стороны.

– А направо, наверное, тот каменистый подъем, про который Ионыч говорил, – ткнул палкой Игорек, хотя Сереге и так было ясно. – Хорошо, что мы туда не пошли…

Перевал был совсем близко. За ним – спуск, безветрие (можно надеяться!) и лес, лес, лес. А там и шатер, костер, печка…

– Сейчас снова накроет! Пошли быстрей!

И правда, разметенное ветром небесное окно уже стягивалось. Сначала исчез Ложный перевал, потом – каменистый подъем на Истинный. Лишь галочка седловины еще какое-то время висела в метельном тумане. Как путеводная звезда, она освещала путь восьмерым маленьким лыжникам, издали похожим на длинных жуков на тонких ножках. Боясь, что белая тьма поглотит их, они спешили к своей звезде плотной прямой цепочкой, почти не тратя время на галсы. Танюша больше не думала об усталости – она думала только об одуряющем, убийственном холоде. Пока они стояли на ветру у озера, хотя это было совсем недолго, мороз успел прорвать хлипкую оборону ее тела, и теперь, как оккупант, постепенно продвигался все глубже. Сырые ноги первыми оказались в его власти. Замерзание сначала ощущалось как острая боль вперемешку со страхом, но то была лишь первая стадия: пальцы уже начали терять чувствительность. И привычное лекарство – движение – не помогало. Танюша волокла ноги наверх, как чужие замерзшие колоды, и только боль напоминала, что они пока еще остаются частью ее тела. Следом стали отмерзать пальцы рук. Остановиться, чтобы сжать их в кулак внутри варежки и потереть, она не могла – нужно было непрерывно работать палками, чтобы не отстать. Лицо, которое она закрыла снизу шарфом, а сверху и с боков – плотно стянула капюшоном, оставив только глаза, отчаянно сигнализировало о себе той же болью, переходящей в онемение. Только эта боль была не ползучей, как в ногах, а хлестала наотмашь вместе с порывами ветра. Сигнал означал, что спустя сутки на щеках появятся белые волдыри, потом они лопнут, корочка покраснеет, высохнет и отвалится, оставив после себя розовые пятна. И сделать опять-таки ничего было нельзя. Оставалось только проклинать поход, перевал, подъем. Иона, которых их сюда затащил, Серегу, у которого кожа, наверное, луженая и ничего не чувствует, и себя саму, за то что в очередной раз не хватило воли отказаться от похода и от неизбежных мучений. Потому что, не будь их, она задохнулась бы в пустоте. Наклонив голову как можно ниже, она видела только свои лыжи, поэтому не сразу заметила, что вокруг посреди снега появились оголенные камни. Заметила лишь тогда, когда стало тяжело перелезать через них. Значит, они добрались до седловины. Было бы логично пройти ее без лыж, но остановиться и перестегнуться на таком ветру было невозможно, поэтому группа продолжала безнадежно шкрябать полозьями по камням. К счастью, перевал был широким, и тут не образовалось ветровой трубы, как в ущелье. Но Танюша успела так измучиться, что ей и этого было довольно. Ей хотелось плакать; она не давала волю слезам лишь потому, что соленая вода из глаз усилила бы их обмерзание. Изредка поворачивая голову, она видела черные пятна камней, лежащие на склонах слева и справа; они казались бесплотными точками, висящими в белой мгле. Мгла была повсюду – впереди, позади, сверху, снизу. Танюша была готова поверить, что она бесконечна и уже поглотила весь мир. Города, родственники, прошлое, будущее – все это было лишь иллюзией, которая мгновенно промелькнула в случайном разрыве белого тумана, и тут же туда канула обратно. Реальностью были только удары ветровой плети и морозный ужас, мало-помалу заполнявший тело Танюши. Она с удивлением вспомнила, что еще несколько часов назад мечтала о любви. Сейчас она рассмеялась бы над этой мечтой, если бы могла смеяться. Потому что в мире на самом деле не было никаких мужчин и женщин, да и самого мира никогда не было. Не было и Танюши, и ее жалких желаний. Всегда были только снег, холод и ветер.

Вдруг сквозь порывы метели танюшины уши различили новый звук. Не успела она подумать, что он похож на крик, как он стал осязаемым. Крик тряс ее, колотил, бил ладонями по лицу, тер щеки. Он становился все громче и все больнее. Она даже попыталась поднять руки, чтобы защититься от него. Крик прорвал стену мглы и стал словом «Танюша». Танюша сделала усилие, чтобы посмотреть на него, но не смогла: ресницы смерзлись, веки не открывались. Но тот, кто знал ее имя, настойчиво стучался снаружи. Наконец, глаза открылись, и Танюша увидела такое же лицо, как и у нее – с заиндевевшими бровями и ресницами. Над губами тоже была изморозь – значит, там должны быть усы, почему-то подумала она. Она попыталась что-то сказать, но вышло лишь жалобное мычание. А Ион тем временем тер и тер ее лицо, обнимал за плечи, тянул за руки.

– Ну вставай, вставай же… Таня, Танюшечка, надо идти, – приговаривал он. – Вставай, вот так.

Танюше очень не хотелось выбираться. Она уже почти привыкла к белой мгле. Руки и ноги не слушались. Она пыталась объяснить, что побудет тут немножко, посидит, а потом пойдет… догонит. Однако то ли Ион ее не слышал, то ли он был такой жестокий, но он упрямо тянул ее за руку, заставляя подняться. Каким-то чудом на ней оказалась огромная пуховая куртка. Ион, стоя на коленях, застегивал замерзшую молнию. Потом он нагнулся, повозился у ее ног, и Танюша вдруг почувствовала свободу от лыж. На руках ее оказались чужие рукавицы поверх собственных. На них руки Иона навязывали темляки палок.

– Ну все, теперь иди. Аккуратненько, здесь камни. Я сзади.

Танюша послушно сделала шаг, потом другой, третий. Она шла, как механическая кукла из детства, которую завели и пустили по прямой. Если кукла встречала препятствия, она останавливалась, либо падала. Тогда Ион заботливо поднимал ее и заводил механизм снова. Вокруг по-прежнему была мгла, но кое-что изменилось: цепочка черных камней, висящая в пространстве, теперь уводила вниз. Ветер немного утих. «Перевал… Мы перевалили», – пронеслось в голове у Танюши. И сразу в ноги резанула острая боль – не тупая, как при замерзании, а другая. Эта боль означала, что кровь от движения снова проникла в онемевшие ткани. Танюша застонала, но не остановилась. Боль скакнула в руки, а потом палящими волнами побежала по коже.

– Ой, не могу… Больно.

– Это хорошо-хорошо, что больно. Это значит, кожа оттаивает. Ты иди, иди, дружочек. Иди, малышка.

Ион осторожно подтолкнул ее в плечо чем-то твердым, и она сообразила, что это лыжи. Танюша вспомнила, что идет без лыж и без рюкзака. Стало быть, то и другое тащит сзади Ион.

– Спаси… – Она попыталась повернуться, чтобы сказать «спасибо», но Ион мягко и решительно развернул ее обратно.

– Давай-давай. Чуток ведь осталось. Народ внизу ждет. Уже там околели, наверное.

Танюша прошла еще немного, подумала и заплакала.

– Они меня больше не возьму-ут, – всхлипнула она. – Они узна-ают, что я отста-ала… Скажут, что я слабая…

Отпустившая ее смерть осталась совсем неподалеку, и здесь, на этой тонкой границе с жизнью, душа Танюши еще не успела одеться в прежнюю скорлупу. Она уже вспомнила свой страх унизиться перед товарищами, но пока не боялась унизиться перед Ионом. Она плакала так, будто была маленькой девочкой, и будто сзади шла ее мама, готовая любить ее, несмотря ни на что и за все прощать.

– Ничего они не узнают… Ну и что, если и прогонят? Да плевать на них. Лично я тебя не прогоню. Будем с тобой вместе ходить. Пойдешь со мной в поход?

Он говорил ласково, как с ребенком, и Танюша верила, что все так и есть – он возьмет ее в поход, он ее прощает, он ее любит.

– Но я же слабая… – слегка повернулась она.

Ион довольно усмехнулся. Раз вернулось кокетство, ищущее похвалы – значит, вернулась жизнь.

– Ну какая же ты слабая, а? Ты очень сильная. Ты смотри сколько уже прошла. На такой перевал забралась. А то… ну, это с каждым бывает. Знаешь, вот я однажды чуть не помер… знаешь где? Умбозеро переходил. На Кольском полуострове. Вы вроде там были. А ветрюга, знаешь – вот как сейчас, только хуже. Дай, думаю, присяду-отдохну. Так бы до сих пор на кладбище и отдыхал, если бы меня друг не нашел и не отмудохал, хе-хе.

– Не может быть.

– Честное слово!

Танюша повернулась.

– Ионушка… пожалуйста, не рассказывай им всем, что тут со мной было. Мне правда стыдно. Не расскажешь? – жалобно попросила она.

– Да что ты! Все между нами. А чего было-то? Ну, отстала Танюша маленько, я и поторопил. – Он засмеялся. – Вот и все!

– Спасибо. За все спасибо. Ты, пожалуйста, прости меня, что я все эти глупости сейчас говорю. Просто у меня все болит…

– За что спасибо-то? Это я должен тебе спасибо говорить. Мне, можно сказать, приятно поговорить с красивой девушкой. Я, можно сказать, только ради этого в походы хожу!

«С красивой? Девушкой? Разве это я – красивая девушка? Я же старше его лет на десять. Какой он добрый!»

– Стоп, раз-два. Смотри, ты уже проваливаешься. Снег начался глубокий, пора лыжи надевать.

Танюша остановилась, по-прежнему плохо соображая. Ион быстро обогнул ее с лыжами наперевес, присел и принялся вставлять ее ноги в крепления.

– Держись за меня. Вот так. Рюкзак твой пока сам понесу. Не волнуйся, потом отдам, хе-хе. Народ уже где-то здесь, в березах. Проклинают нас, небось.

Метель почти улеглась, и в воздухе кружили крупные хлопья снега, похожие на огромных мух. Впереди показались первые деревца – те же низенькие каменные березки с растопыренными в ужасе ветвями, которые провожали их по ту сторону перевала. Танюша попробовала встать лицом к склону и едва успела затормозить – лыжи сразу заскользили вниз.

– Ох-ох…

– Спокойно, спокойно, куда это ты разогналась? А говоришь – слабая. Да тебя только держи! Поедем серпантином. Давай-ка я первый.

Ион сделал несколько шагов и сразу набрел на лыжню, оставленную группой. На его спине покачивался танюшин рюкзак.

– Осторожненько. Четко по моим следам. Тут не круто, бояться нечего. Ну да все-таки, на всякий случай. Ты э-э… ты у нас сейчас маленько в неадеквате. – Он, улыбаясь, повернулся, чтобы проверить, не огорчилась ли Танюша этому определению. – Но это пройдет, не бойся. Поставим шатер, отогреешься-наешься, отоспишься – будешь как новая!

Они медленно поехали широкими галсами вниз. Боль потихоньку отпустила. Танюша смотрела на худые ионины ноги, ловко переставлявшие лыжи на поворотах, и подумала, что сейчас самое время задать ему какой-нибудь личный вопрос. Она только что спаслась от смерти, поэтому ей легко и свободно. Потом они встретят ребят, и все станет как раньше: вернется стеснительность, неуверенность, стыд за свое ничтожество. Нет, надо успеть сейчас!

– Ионушка… А можно тебя спросить?

– Конечно.

– А ты… что ты здесь делаешь? Ну, в России? Чем занимаешься? Ты обещал рассказать.

На самом деле она хотела спросить «женат ли ты?» и «есть ли у тебя девушка?», но на это смелости уже не хватило. Ион это понял.

– Да как тебе сказать. Вобщем, я – гастарбайтер. Классический, хе-хе. На стройке работаю.

Это означало «девушки нет». Танюша тоже каким-то образом это поняла. Она улыбнулась.

– Гастарбайтер? Как узбеки и таджики?

– Ага. И как молдаване.

– А кем ты работаешь на стройке? Каменщиком?

Она не представляла, какие бывают строительные специальности, и сказала наобум.

– Да нет. Я ж ничего не умею. Так, разнорабочим – то там, то здесь, подай-принеси.

– Как, совсем ничего? У тебя нет профессии? А где ты учился?

– Хм… В универе. У нас, в Кишиневе. Но я не закончил, отчислили. – Он снова улыбнулся, чтобы Танюша не подумала, что он жалуется. – Вот и мыкаюсь теперь по стройкам!

– Отчислили? Как странно. Ты же такой умный. А за что?

Ион хотел было ответить, но тут внизу, среди берез и снежных хлопьев, показалось цветное пятнышко.

– Ну вот и ребята. Пошли быстрей.

Группа стояла и сидела на рюкзаках, нахохлившись от холода. Серега первым заметил Иона с Танюшей и принялся снимать толстую куртку.

– Слава Богу, кажись идут.

– Ой, а можно пуховку не снимать? А то я дуба дам, – попросила Ксеня.

– Да как угодно. Только сейчас еще пара километров вниз – успеешь запариться… Ионыч, чего там у вас случилось?

– Да все нормально. – Ион подъехал к своему рюкзаку, сиротливо стоявшему посреди спуска. Его уже успело присыпать снегом. Сбросив танюшин рюкзак и достав откуда-то веревку, он принялся наскоро связывать их вместе.

– Ты чё, собираешься сразу два тащить?

Серега повернулся к Танюше и внимательно оглядел ее. Вид ее в длинной ионовой пуховке был нелепым, но Серегу интересовало не это.

– Танюш, с тобой все в порядке?

– Д-да, все нормально.

– Дойдешь? Два километра до стоянки осталось.

Два километра, да еще вниз, да по мягкому снегу – это было почти что ничего. Танюша сразу воспряла духом.

– Дойду, конечно!

– Ну смотри.

Когда давеча он понял, что Танюши сзади нет, его разом прошиб пот, и он тут же забыл о холоде. Он хотел немедленно повернуть назад, но Ион, узнав обо всем, крикнул, что сбегает сам, а свой рюкзак попросил дотащить до леса и там ждать. И правда, он помчался наверх даже не бегом, а какими-то скачками, разбрызгивая снег, и в пару секунд исчез в метели. Серега машинально подхватил ионин рюкзак за лямки и пошел вниз. Пальцев ног он давно не чувствовал, что притупляло лишние эмоции. Потом пальцы немного отошли, но мысли все равно оставались в оцепенении. Раз Ион сказал – сбегает, значит, сбегает. Все в порядке. Народ рядом кряхтел, натягивал пуховки, растирал онемевшие руки, прыгал на месте, пытаясь оживить ноги. А Серега тупо ждал, пытаясь взглядом приподнять завесу снегового тумана, скрывавшую перевал. И только когда он увидел Танюшу со свисающими почти до колен рукавами мужской пуховки, когда рассмотрел ее лицо – только тогда он осознал, что был на волосок от бездны, в которую вот-вот собиралась обрушиться вся его прошедшая жизнь. И обрушилась бы, если бы не чудо. Муки совести, бесчестье, конец всем походам – все это ждало там, на дне бездны. А еще – похороны, обезумевшие от горя глаза танюшиной матери, которую он никогда не видел, прокуратура, объяснения следователю в чистом белом кабинете. Эти картины стремительной вереницей пронеслись в сознании и исчезли.

– «Слава тебе Господи, слава тебе Господи, – повторял он про себя. – Спасибо Ионке, спас от беды».

Потом ему полегчало, он задышал свободнее, плечи распрямились. Теперь можно было спокойно подумать, почему это произошло. Конечно, виноват он сам: забыл проверить, все ли участники в наличии, отвлекся на холод и ветер. Но Танька, блин! Тоже хороша. Почему все нормально прошли, а она отстала? Какого черта? Нет сил – не ходи в походы. Чтобы потом его, Серегу, не подставлять. Не надо было ее брать. Вечно со своей страдальческой рожей… Если тебе так плохо, зачем напрашиваешься? И ведь главное – отказать неудобно. Приходит такая на обсуждение похода, и сидит-улыбается. Типа, если она столько лет с нами ходит, то и дальше должна ходить. А с какой стати? Реально она – самое слабое звено. Если так вспомнить, что почти каждый год какие-то проблемы. То одно, то другое. И еще экологизм этот ее долбаный. Такая она вся святая-правильная, всех учит жить. Достала уже. Вот уж точно – старая дева. И крыша заодно поехала на экологии. Нет, теперь он точно с ней поговорит. Мол, извини, но мы тут подумали и решили… Вобщем, больше ты с нами не идешь. Все. Прости-прощай.

Он знал, что его гнев скоро пройдет, а потом и вовсе забудется. И через год, скорее всего, неизменная Танюша снова будет идти следом за ним по лыжне. Но сейчас надо было выговориться, хоть и не вслух. И он с наслаждением представлял, как хлещет Танюшу словами, как плетьми, по ее некрасивому круглому лицу. Точно так же, как час назад, до перевала, с ним самим расправлялась в душе Танюша. Теперь она совершенно об этом забыла, и удивилась бы, если б вспомнила. Она даже не подумала о том, что это из-за Сереги она чуть было не замерзла. Теперь все это было далеко, старо, ненужно. Группа шла вниз, и Танюша думала только об Ионе. Ей доставляло наслаждение видеть его в голове колонны, когда они поворачивали. Она выглядывала из-за рюкзаков, ловила взглядом его очертания, вбирала в себя и, словно подзарядившись новыми силами, бодро шла дальше. Спустились сумерки, и вереница рюкзаков превратилась в цепочку зажженных фонариков, со скрипом ползущих в темноте. Иона она больше не видела, но знала, что он рядом. Она слышала его смех, жадно ловила короткие шутливые реплики, без труда вычленяя их из вороха чужих слов. И она верила: что бы ни случилось потом, он навсегда останется с нею – там, на перевале, в памяти.

Шатер ставили уже в ночи и наспех. Видимо, Ион успел сказать руководителю на ушко, что Танюшу лучше сегодня не трогать и поскорей уложить спать. Серега в связи с этим выделил в помощь женской «шатровой команде», куда входила Танюша, дополнительное усиление – Петю. Вчетвером они управились быстрее. К тому же, то и дело около шатра чудесным образом возникал Ион и тоже помогал – то подвязывал веревку, то прикапывал снегом стенки. Потом он так же неожиданно возникал и в других местах – то на валке сушины, то на пилке бревен, то на колке дров – и всякий раз кстати. Казалось, в лагере отовсюду слышится его смех, звучат шутки, стучит топор, визжит пила. Он одновременно помогал с готовкой, выкапывал в снегу рвы-дорожки, чтобы удобнее было ходить, выстилал дно шатра пенковыми ковриками, крепил тент и делал еще с десяток других мелких дел – все одинаково споро и ловко. Он все умел, все знал, все у него получалось; но при этом он не забывал простодушно хихикать, чтобы товарищи, не дай Бог, не заметили его превосходства. Он словно бы старался максимально сбить себе цену, унизиться до уровня доброго смешного простачка – и очень радовался, если это удавалось. За полчаса он успел починить Мишане крепление, выправить погнутый котел, а потом, когда у костра вдруг (по непонятной причине) возник интеллектуальный спор о Пол Поте, он, забывшись, тут же вкратце пересказал основные вехи вьетнамо-камбоджийской войны, причем с легкостью выдал десятка с два имен генералов и географических названий, которые невозможно было не то что запомнить, но даже выговорить. С опозданием заметив, что увлекся – его слушали в удивленно-почтительном молчании – Ион тут же ввернул какую-то шутку, потом случайно уронил кружку, шлепнулся сам, вымазался в саже – короче, сумел вернуть своей персоне ту несерьезность, которую так старательно оберегал. У костра стоял дружный хохот, которого в серегиных походах давно уже не случалось. Вечерняя культурная программа в их группе сводилась к чинному исполнению бардовских песен в тематическом диапазоне Визбор-Щербаков (последний тоже почему-то был традиционным автором у походной публики), прослушивать которые надлежало с задумчивым видом. Ион по случайности порвал и эту традицию: когда в концерте Сереги и Игорька возник перерыв, и слушатели, узнав, что он тоже «немножко бренчит», сунули ему гитару, он, не задумываясь, спел упоительно-хипповскую «Хи кам зе сан» Харрисона. Девушки радостно завопили, Петя одобрительно захлопал, прося «еще чего-нибудь битловского», Мишаня уважительно сказал «ничё так». Но Серега, которому английские слова в русском походе показались стилевым диссонансом, спросил, а не знает ли Ион чего-нибудь русского. Ион вздохнул и сказал, что не знает. Да и вообще, «Хи кам зе сан» – это единственное, что он за свою жизнь сумел выучить, хе-хе. Раздались смешки, и с восходящей звездой походной песни на этом было покончено. Он не хотел быть звездой; он хотел быть добрым ласковым другом для всех и каждого. Впрочем, вряд ли он вообще чего-то хотел специально, думала Танюша. Все получалось у него само собой. Олю и Ксеню он уже в конце ужина по-братски обнимал за плечи, непрерывно осыпая потоками галантных шуток. При этом с виноватой улыбкой поглядывал через костер на Танюшу, словно говоря: «извини, матушка, третьей руки нет – а то бы и тебя обнял». Но Танюша почти (разве что на самую малую толику) не чувствовала ревности: объятия Иона были бесполыми, будто игрушечный мишка (правда, какой-то слишком худосочный) обнимает кукол-подружек. Так же быстро он нашел дорожку и к мужским сердцам: оказался отличным ремонтником (при этом готовым всю славу отдать другим), в политических спорах ухитрился угодить всем, обнаружив глубокую осведомленность по каждой из высказанных позиций, но в итоге сохранив нейтралитет; наконец, он выказал себя и достойным собутыльником! Когда дошла очередь до ежевечерних двадцати грамм (это количество чистого медицинского спирта следовало превратить в пятьдесят грамм какой-то псевдоликерной смеси), он тут же извлек откуда-то мерный стаканчик («Ого, ну ты хорошо подготовился!», сказал Мишаня, который всегда разливал на глазок) и быстро-быстро распределил ценную влагу по разнокалиберным жестяным и пластиковым кружкам, выжидательно построившимся вокруг него. Затем в кружки были добавлены столь же тщательно отмеренные порции воды и концентрированного лимонного сока. Танюшиной кружки в строю не было. Она негативно относилась к алкоголю, особенно крепкому, и в компании имела репутацию еще и непримиримого борца за трезвость. В соответствии с этой репутацией (однако не слишком настойчиво, чтобы не вызвать раздражения), она заметила, что ежедневно пить, да еще в спортивном походе – это неправильно. Ион сделал смешливо-виноватую гримасу («ну, что ж теперь делать, коли налито?») и горячо пообещал, что отныне будет пить не каждый день, а… через день. Вокруг опять громко захохотали. Но удивительное дело: на следующий вечер, услужливо разлив «напиток» по кружкам, сам он пить отказался, сославшись на изжогу. На третий день – выпил, как ни в чем не бывало. На четвертый опять отказался, на сей раз пожаловавшись на боль в печени («Ребята, похоже, я допился, хе-хе» – взрыв смеха). На пятый – снова выпил, и так далее. Шутку про пить через день запомнила только Танюша и, к ее удивлению, Ион дотошно исполнял обещание, хотя делал вид – в том числе и перед ней – что им движут совсем иные причины. Он угождал каждому, он избегал внимания и восхищения, и он не умел обманывать. Один-единственный раз он нарушил слово, выпив водки в «трезвый» день. Но это случилось в предпоследний день похода и при таких обстоятельствах, что Танюша сама была бы рада поднести ему кружку, если бы это не сделали за нее. Ну и еще один раз – когда вместо обещанных трех дней остался с ними на весь поход.

Стали укладываться. Девушки расположились в шатре первыми, свив у изголовьев уютные гнездышки из мягких вещей. В теплых спальниках, натянутых поверх слоев одежды, они походили на толстеньких куколок насекомых. Следом полезли мужчины. Они закидывали на оставшиеся места свои по-спартански худые вещмешки и, плюхнувшись следом, небрежно упаковывались в спальники – гораздо более тонкие, чем у девушек. Ион появился самым последним, когда половина спальников уже дремала, и первый ночной дежурный по подкладыванию дров уже расположился у печки. У Иона не переводились дела на улице, чему он был, похоже, только рад: пока все укладывались, он поднаколол запас дров для завтрака, натопил на костре воды из снега («Ксюш, будь дружком – поставь на печку, завтра быстрей все приготовим, ага, хе-хе»), зачем-то долго возился у своего рюкзака, хотя прежде не был замечен в заботе о личных вещах. Потом просто бродил туда-сюда, поскрипывая снегом, мурлыкал песенки, которых якобы не знал, курил сигареты, судя по громкому кашлю, и снова вспоминал «проклятые рудники, хе-хе». Танюша лежала и диву давалась, как можно быть таким расточительным к своему комфорту. Ведь все это время у него были сырые стылые ноги! Наверное, даже более сырые и стылые, чем у всех, потому что он совершенно себя не берег, залезая по пояс в снег, чтобы спилить сушину, и носясь туда-сюда по лагерю, чтобы прийти всем на помощь. Свою пуховку он с Танюши так и не снял («пусть пока у тебя будет, хе-хе, вечером отдашь»), и пребывал на двадцатиградусном морозе в одной флисовой кофточке и ветровке. Танюша с самого утра считала часы, когда можно будет сменить дневные носки на ночные, сухие и теплые, а все сырое, включая ботинки, развесить в шатре на сучках центрального шеста. Кстати, шест этот по ее просьбе был сделан из сухой елочки. Когда она взмолилась, чтобы для этой цели не рубили живое деревце (как поступали обычно), Ион поспешно взял топор из рук не успевшего опомниться Игорька (тот, конечно, и не подумал бы следовать столь абсурдному пожеланию) и поспешил в лес, приговаривая «сейчас-сейчас, не боись, найдем суше некуда», и спустя всего несколько минут притащил готовый обчищенный «фикус». Игорек ворчал, что сухое дерево менее гибкое и прочное, и потому для опоры шатра не подходит; но Ион, видно, сумел отыскать какую-то уникальную сушинку, которая подходила для всего. Помимо строительных и природоохранных достоинств, у нее оказалось изобильное число сучков, что позволило развесить на ней свои ботинки-носки-варежки всем желающим. Как известно, теплый воздух поднимается вверх; по этой причине крепить что-либо на просушку к низким стенкам шатра практически бесполезно. В конце концов даже Игорек перевесил свои вещи на сухой «фикус». С этого момента спор о выборе шеста был закрыт, ответственным за его добычу раз и навсегда был негласно определен Ион и, к великой радости Танюши, ни единое живое деревце в лесу от их группы больше не пострадало.

А сейчас он почему-то не торопился воспользоваться плодами своих трудов. Шест был так плотно увешан вещами, что походил на новогоднюю елку. Все свободные углы в шатре были заняты чьими-то ботинками, калошами, рюкзаками, посудой и прочим нужным барахлом. Но Ион палец о палец не ударил, чтобы застолбить себе мало-мальское местечко для хранения и сушки. Он словно был выше этого, предпочитая свободу на морозе суетной борьбе за материальные блага. Наконец, забеспокоился даже Серега (сегодняшний день многому научил его).

– Ио-оныч! Ты там часом не уснул на холодке, а? – крикнул он, приоткрыв дремотные глаза.

– Серега! Ну вот умеешь ты прервать на самом интересном месте! – донеслось издалека. – Я только-только решил уединиться, и на тебе…

Еще не спавшие товарищи дружно захихикали. Спустя несколько минут в шатер осторожно пролез Ион. Скинув ботинки – он и не подумал повесить их сушить – он присел на корточки около «фикуса» и оценивающе оглядел плотный ряд лежащих куколок.

– Мда, похоже, местов-то больше и нет, – весело сказал он. – Кондор, прилетевший поздно, пролетает мимо!

Серега, услыхав его, со вздохом приподнялся.

– Так, народ, сдвигаемся. Ионычу лечь некуда.

Послышались обычные по такому поводу шутки.

– Некуда сдвигаться. Оныч, ложись вторым рядом!

– Похоже, придется кому-то на улице спать.

– Ионка, слышь, есть такой метод: разбегаешься и прыгаешь сверху. И постепенно выдавливаешь себе место…

– Разговорчики! – недовольно пресек Серега. – Мишаня, у тебя же с краю еще есть запас. Подвинься.

– Серж, какой запас? Только разве на улицу вывалиться.

Однако же Мишаня зашуршал, пытаясь вмяться в стенку шатра. Серега пристально осмотрел шеренгу лежащих коконов, ища потенциальный пространственный резерв.

– Так, Данила, двигайся к Мишане. Петя – к Даниле. Ксеня… Оксана, ты спишь? К Петру сдвигайся. Таня, Игорек – вы в другую сторону. Освобождаем место посередине. Ну, шевелитесь! Охренели совсем? Человек вас через перевал провел, хотя мог бы уже на пути домой быть. А вам задницы не поднять?

Это было сказано в шутку, однако обитатели спальников ощутили укор совести и принялись шевелиться. Правда, это носило характер скорее показной суеты, потому что двигаться действительно было некуда. Мишаня и Игорек, спавшие по краям, не сообразили, что этой ночью в шатер добавится еще одно спящее тело – пусть и весьма худое – и по привычке проложили между собой и стенками утепляющую прокладку из рюкзаков, мешков, пакетов и прочего. Вопрос нужно было решать радикально – выбрасывать все это к ногам лежбища, туда, где на чурбачке у печки притулилась дежурная Оля. Мишаня уже сообразил, что без этого не обойдется, и раздумывал, с чего начать, чтобы не очень резко подставлять свою тушку морозной ночи, ожидающей его за тонкой тканью, как вдруг… был неожиданно спасен.

– Ого, кажется, щелочка появилась! Ребят, спасибо, уважили бездомного. Начинаю вклиниваться. А ну-ка, все быстренько выдохнули…

В надежде, что, может, все и обойдется, Мишаня замер на месте, не дыша. То же сделал и Игорек, которому тоже не улыбалось оставаться с краю без теплоизоляции. И Ион, наметанным взглядом заметив щель между Серегой и Танюшей, начал ее расширять: вставил сначала одно острое колено, потом другое, а потом вклинил свои тощие, но твердые, словно из металла, бедра.

– Чувак… Локоть отдавил, – обреченно заохал Серега.

Пока Ион укладывался, над лежбищем зашелестела новая серия шуток.

– Ой, а когда начинать дышать можно будет?

– Ну ты и жирный, Ионыч! Только косишь под дрыща, я смотрю. А на самом деле, как слон…

– Ай-ай, меня раздавили! Спасите!

– Извиняйте, ребята, хе-хе, – оправдывался Ион. – Грешен, имею некоторый положительный объем. Но я ж сюда только на ночь. А утром я встану и уйду, честное слово!

– Ладно, народ, хватит ржать. У нас уже отбой, вообще-то, – пресек Серега дальнейшую эскалацию веселья. – И завтра новый перевал. Вы в курсе? Да-да, и на двести метров выше сегодняшнего. Все, баиньки.

Народ, почему-то только сейчас осознав масштабы завтрашних задач (хотя планы на каждый день маршрута были всем известны), умолк и тревожно засопел, словно этим усилием надеялся ввергнуть себя в необходимый здоровый сон.

«Хорошо, что сегодня хоть дрова есть, – думал про себя Серега. – Печку топим, дежурный сидит. А если бы не было дежурного, то было бы еще плюс одно лежачее тело. И куда бы мы его втиснули? А с другой стороны, без Ионки сегодня было некуда. Эхх…»

Это была его последняя мысль за сегодняшний день. Он не успел додумать ее до конца: его сознание медленно растворилось в теплом сне.

Ион, стараясь поменьше шуршать, каким-то эквилибрическим движением натянул на себя спальник. Дежурная забыла выключить фонарик, висящий под потолком, и в его тусклом свете Танюша разглядывала угловатые контуры его тела под жидким покровом. В сравнении с нею, походившей в спальнике на толстую сардельку, Ион казался просто тряпочкой, забытой между двумя спящими телами. В тот момент, когда случилось чудо (она и мечтать не смела о таком!) и Ион избрал для «внедрения» щель именно между нею и Серегой, Танюша перевернулась на бок и что есть силы вжалась в спину Игорька, боясь пошевелиться – как бы Ион не передумал. Она и сейчас едва переводила дух, чтобы не стеснить его движением грудной клетки. Спасибо, Господи! Спасибо, что сделал такой негаданный подарок. Ион, Ионушка, солнышко! Он здесь, рядом с ней! Она всю ночь будет ощущать рядом тепло его тела. Да это, можно сказать, почти что замужество. Разве что муж не знает, что он муж. Какое счастье, что есть поход, что есть шатер, и что он такой тесный!

Игорек, притиснутый к стенке шатра, недовольно охал, но засыпал – тяжелый день брал свое. Ион тоже лежал на боку, не зная, как расположить в условиях отсутствия места свое самое широкое сечение – плечи.

– Танюш, – шепотом позвал он, думая, что она спит.

– Да-да? – поспешно отозвалась она.

– А можно я руку под тебя положу? Чесслово, я приставать не стану, хе-хе. Просто хочется на спину лечь. Ты тоже, я смотрю, на жердочке висишь. Давай-ка вот так…

Танюша уже даже не благодарила Бога: она затаила и дыхание, и мысль, боясь спугнуть свое счастье. Ион выпростал из спальника руку, просунул под голову Танюше, а потом свободной рукой помог ей поудобнее расположиться на своем локте. Участвовать в подобной необязывающей походной близости, продиктованной теснотой, Танюше было не впервой; мужчины обычно фиксировали ее вежливыми шутками, а затем засыпали, чтобы никогда более не вспомнить. Но Танюша помнила долго, и долго не могла уснуть на чужой руке, которая в этот момент была символом всех в мире мужских рук, прекрасных и недосягаемых. Но сейчас все было по-другому. Хотя бы потому, что это было сейчас. И потом, что это был Ион. Танюша, наконец, решилась поднять глаза повыше и пошире вздохнуть. В поле зрения в сумраке попадала шея Иона и острый подбородок. Ниже шеи угадывался полурасстегнутый ворот флисовой кофты. Еще ниже – край тонкого спальника и вторая рука. От шеи пахло табаком, потом и сажей. Танюша жадно вдыхала этот волшебный запах. Она знала, как и знала много раз до этого, что Ион и близко не чувствует того же, что она; скорее всего, измученный дневными трудами, он заснет через пару минут, если еще не спит. Но ведь главное – это то, что чувствует она. Ведь это человек – мера всех вещей, правда? Если она вообразит, что лежит на плече у своего мужа, то в данном конкретном участке пространства-времени оно так и будет. Неважно, что этот участок потом исчезнет без следа и никто, кроме Танюши, не узнает ее тайны. Главное, что все это есть сейчас, и уже никто это у нее никогда не отберет.

– Гм, тебе там не тесно? – раздался шепот у самого ее уха.

Оказывается, он не спит! Танюша сразу испуганно сжалась.

– Нет-нет, что ты. Мне хорошо.

– А то боюсь, ты как-то неудобно лежишь. Ты не стесняйся, прям наваливайся на меня. Вот так, давай. А то пришел такой Ион неучтенный, и всех раздавил. Нехорошо, хе-хе.

Танюше страшно хотелось еще услышать его шепот в ухе, и она не выдержала, чтобы не продолжить разговор.

– А тебе не холодно? У тебя такой тонкий спальник. И ты даже не переодевался. Как был, в сыром залез…

– Да ты что? Меня ж со всех сторон греют. Ты да Серега. – Он опять говорил ласково, как с маленьким ребенком.

– А у меня вот три флиски одеты, две пары теплых носков и двое штанов, – прошептала Танюша.

Она думала насмешить Иона своей непомерной холодобоязнью и тем самым сделать скрытый комплимент его аскетизму. Но он не заметил ее стараний и отреагировал очень серьезно, как любящие родители реагируют на потребности своего чада.

– Все правильно. Ты же девушка. У девушек теплообмен по-другому устроен.

Как именно он устроен, из этого не было понятно. Ясно было лишь то, что Ион уважает право женщины на любое укутывание, даже абсурдное.

– Если тебе холодно, я могу тебя еще своим спальником прикрыть.

Танюше не было холодно. Ей было чудесно. Но она ни за что не стала бы мешать Иону в его замечательном проекте. Он слегка пошевелился, расстегнул до пояса свой спальник (точнее, тряпочку с жалким синтепоновым подбоем) и прикрыл его краем толстый кокон Танюши. Рука его осталась на танюшином плече, чтобы покров не сползал. Это было совершенно естественно, и не таило в себе никакого эротического смысла, кроме желания помочь. И сам Ион, ласковое солнышко, что светило всему миру, наверняка не уловил в этом движении никакого двусмысленного подтекста, думала Танюша. Однако она теперь и вовсе не смела шелохнуться, чтобы не показать, что ей неудобно и что она желала бы, чтобы рука Иона ушла с ее плеча. О нет, рука, умоляю, останься!

Разговор иссяк, а ей так хотелось услышать от него еще чего-нибудь! Сказать «спокойной ночи»? Это хорошая мысль, но она получит аналогичный ответ, и после этого продолжать будет уже неуместно. Что ж придумать?

– Спасибо тебе, что ты меня сегодня вытащил. Без тебя я бы замерзла.

Это уже был намек на сказочные взаимоотношения, когда герой, спасший героиню, непременно на ней женится. Танюша спохватилась слишком поздно. Горячей волной нахлынул стыд, и кожа покрылась потом.

– Ничё-ничё, обращайтесь, если надо! – нарочито небрежно ответствовал Ион. – Ну, спокойной ночи.

Он первый закончил разговор; это кольнуло Танюшу. Однако следом он как бы невзначай сильнее обхватил рукой ее плечо. Она поддалась и оказалась еще на пару сантиметров ближе к нему. Теперь шея Иона была почти у самого ее носа, а небритый подбородок шуршал о ее шапку. Простодушие его последней фразы было деланным, поняла она. Он не может не чувствовать двусмысленность. Он совсем не прост. У костра он цитировал французского философа Бодрийяра. А еще, помнится, читал стихи какого-то неизвестного символиста. Или нет, это Петя начал читать, но забыл продолжение, и Ион с готовностью пришел на помощь, не переставая махать топором… Нет, он очень непрост, хоть и силится изобразить обратное. А значит, он все знает, все понимает. Возможно, сейчас он даже читает мысли Танюши, как по книге. Ее мелкие, эгоистичные мыслишки. (Ох, только бы не это!) И, тем не менее, он выбрал щель именно рядом с ней, хотя народ сдвигался в другую сторону, освобождая место справа от Сереги. И он прикрыл ее своим спальником, и сейчас крепко прижимает к себе, окутывая своим теплом и своим волшебным запахом. А это значит, это значит…

Танюша думала, что проведет всю ночь, конфузливо сжавшись в одном положении и боясь пошевелиться. Но то ли неподвижность сама собой усыпила ее, то ли это сделал Ион, но вскоре она незаметно погрузилась в океан вечности, что омывает крошечные островки наших дней.

Глава 4. Куча

– Танюха, ты, что ль? Не узнала. Богатая будешь!

Невысокая коренастая тетка резво поднялась с бревна и сделала шаг навстречу. Говорила она громким, грубоватым, уверенным голосом, не допускающим мысли, что кто-то может быть не рад его услышать.

– А я издали смотрю: ты – не ты? Костик говорит – Татьяна. Смотрю – точно. Да садись, чего стоишь!

Вблизи тетка оказалась обладательницей огромных, хотя вовсе не красивших ее еврейских глаз и торчащих вперед заячьих зубов, отчего ее верхняя губа с заметно прибивавшимися усиками все время была приподнята. Это было, вобщем-то, кстати, потому что руководительница туристического кружка подросткового клуба «Луч» Эмма Георгиевна обычно говорила беспрерывно, и закрывать рот ей не требовалось. Костик, помощник руководительницы на полставки (и, как можно было предположить, ее гражданский супруг), напротив, говорил мало. Не факт, что озвученную фразу про Татьяну он действительно произнес. Глядя на него, становилось ясно, что ему глубоко наплевать и на многие куда более значимые вещи, а потому ожидать от него внимания к столь постороннему предмету точно не приходилось. Это был сухонький, седенький и очень крепкий мужичок лет пятидесяти, с неподвижным лицом и флегматичным взглядом серых глаз. Такие никогда не бывают в молодости первыми красавцами и спортсменами, но, когда их более удачливые ровесники обрастают детьми, внуками, брюшками и болезнями, они продолжают как ни в чем не бывало бегать ветеранские марафоны и кататься зимой на лыжах – всегда с одинаковой скоростью, не быстрее и не медленнее, и так до самой смерти. Если допустить, что все болезни происходят от нервов, то они Константину Федоровичу (впрочем, все звали его просто Костик) точно не грозили, потому что его не волновало в жизни абсолютно ничего, кроме сохранности его любимой зимней лыжни и летних беговых маршрутов, а также вопроса о том, что будет на завтрак, обед и ужин. С такими здоровыми потребностями Костик рисковал прожить не менее, чем сто лет. Со стороны могло показать странным, что он выдерживал энергичный темперамент Эммы Георгиевны. Но всякий более-менее посвященный в их семейные тайны понимал, что он вообще не видел и не слышал ее, за исключением моментов, перечисленных выше.

Эмма Георгиевна тоже была бодрая и моложавая. Сложно было определить, сколько ей лет – тридцать пять, сорок пять, пятьдесят пять? Отчасти эта иллюзия была порождена ее некрасивым, но выразительным лицом (известно, что красивые женщины стареют раньше), отчасти – невероятной подвижностью и лица, и всей фигуры, которая просто не давала возможности как следует ее разглядеть.

Вокруг руководителей на поляне роилось человек пятнадцать-двадцать школьников. Двое, что были ближе всех, буркнули проходящей Танюше «здрасте». Остальные, равнодушно повернув головы, тут же вернулись к своим важным детским делам. Количественные перетурбации в мире взрослых были им неинтересны.

– Вы опять, смотрю, детей привезли, – полувопросительно-полуутвердительно пробормотала Танюша, поздоровавшись и присев на краешек бревна.

– Да вот, рыпаемся из последних сил. Надо же их как-то от гаджетов отрывать… Василий, а ну быстро убрал телефон! – сказала Эмма строгим голосом, обратившись к длинноволосому пареньку, сидевшему на бревне напротив; он увлеченно тыкал пальцами в экран смартфона. – Я что сказала? Гаджеты – после ужина! Ты, блин, в лесу! Надо с природой общаться!

Паренек недовольно убрал телефон в карман, поднялся и, что-то бурча себе под нос, повлекся к ближайшим кустам. Там на седушках уже расположилась группа мальчиков и девочек, и их низко склоненные к коленям головы не свидетельствовали о том, что они общаются с природой.

– Блин, ну что с ними делать, а? Вот родители тоже – я сказала, чтобы на выезде никаких телефонов. И чего? Они у каждого второго! Ну как, скажи, из них нормальных людей вырастить? Вот у нас – разве были телефоны?

Танюша сделала неопределенный жест, означавший одновременно и отрицание наличия у нее в детстве смартфона, и полнейшего согласия с озабоченностью Эммы Георгиевны.

– И ничего, нормальными людьми выросли. А эти кем вырастут, я не знаю… Эй, народ, это чё там происходит? – вдруг гаркнула она, повернувшись к другой группе подростков, которая в этот момент резвилась у озера. Вооружившись котлами, они окатывали друг друга сверкающими водяными брызгами, и сопровождали все это веселым визгом. – Мирохина, Савинова, вы вааще охренели?! Вы там, значит, будете водой обливаться, потом заболеете, а потом мне за все это отвечать?

Молодежь слегка утихомирилась; слышались лишь разрозненные смешки.

– И еще, мне вот очень интересно – что это мы есть сегодня будем? – продолжала наставления Эмма. – Спиваков, ты там больше всех веселишься, так ты, наверно, знаешь?

Высокий мальчик с модно падающей на нос челкой – это был Спиваков – молчал, ухмыляясь и поглядывая на девчонок.

– Короче, леди и джентльмены! Повторяю еще раз – я готовить за вас не буду! Хотите жрать – кончайте балаган. Где вода принесена, где котлы висят, где гречка варится? …Блин, да чтоб я еще раз с ними пошла! Да нахрен мне все это надо, – добавила она уже тише, оборотившись к Костику и Танюше.

Костик, до сего момента пребывавший в невозмутимости будды, слегка встрепенулся, услышав, что с обедом могут быть проблемы.

– Да… вот нарожают таких… Они им все – айфоны, планшеты, бабки-тряпки, пятое-десятое… А вот окажись одни в лесу – чего делать будут?

В итоге котлы худо-бедно прикочевали к костру и были почти без потерь развешаны на тросике. Следом компания дежурных взялась за стряпню – точнее, за оживленное обсуждение, что, где и в каком количестве варить, а главное, когда забрасывать – в холодную воду, или когда закипит.

– А ведь еще и слова им не скажи. У них у всех – права… Да посмотри ты, в таблице же все написано! Семьдесят грамм на человека… Считать умеем? …Так ладно дети, ладно родители, а ведь еще сверху эти козлы то одно, то другое придумают. Как будто сговорились весь детский туризм вааще прикрыть… Какая гречка?! Гречка на ужин. Рис доставай… – Эмма виртуозно переключала регистры беседы, то исторгая громы на детей, то доверительно наклоняясь к Танюше. – Нет, ты в курсе, что сейчас весь детский туризм вааще вне закона?

Танюша сочувственно округлила глаза, готовая возмущаться, чему велят.

– Там наверху все с ума посходили. Права ребенка, блин. Представляешь, по правилам теперь им больше пяти килограмм рюкзак давать нельзя. А то надорвутся, бедненькие. И за дровами, прикинь, я их одних не имею права отправлять. Ведь потеряться могут, ха-ха. А как тогда в походы водить? На себе тащить, что ли?

– Вот мы в том году были в Хибинах, лезем на Рисчорр. И тут смотрю, а нам навстречу…

Костик, не обращая ни на кого внимания, принялся монотонным голосом излагать историю встречи с очередными «планктонными» мальчиками и девочками, которые шли в поход в сопровождении кортежа из груженых вещами снегоходов. Эмма его не дослушала.

– Эй там, игровые наркоманы! – крикнула она, обратив внимание на группу, уединившуюся со смартфонами. – Есть хотите?

– Хотим! – раздался нестройных хор из-за кустов.

– А нету! И не будет ничего. Без дров-то.

Из гущи кустов показались две головы. Немного погодя вылезла и третья.

– А мы тут при чем, Эм-Георнна? Мы уже вон сколько наносили. – Длинноволосый любитель гаджетов Василий показал на маленькую кучку сухих веточек, сваленных у костра.

– Этого даже на чай вскипятить не хватит. Короче, Кобетц, Ткачук и Смагин – вперед за сучками. Топорик возьмите.

– А чего я-то?! – взорвался белесый толстый мальчик. – Я за завтраком отдежурил! Другие вааще ни хрена не делали!

Третий участник поименованной группы хмуро сунул телефон в карман и поплелся в сторону еловой чащи – там, похоже, было разведано месторождение хвороста. Двое остальных, постояв немного для приличия, снова нырнули под сень кустов. Эмма Георгиевна, должно быть, сочла такой результат наилучшим из возможных и, выразительно вздохнув, вернулась к своим братьям по разуму.

– Ничего делать не хотят. Изнеженные, как не знаю что. Как жить будут, когда папы-мамы их кормить перестанут?

– Слава богу, что хоть вы с ними занимаетесь, – поспешила подольститься Танюша. – Я бы так не смогла. У вас они хоть что-то делают…

Это была чистая правда. Если взрослых людей Танюша просто боялась, то подростков боялась панически. Их необузданная энергия, рассыпающая во все стороны хамство слов и мусор одноразовых упаковок, вызывала в ней ужас. При этом она была уверена, что мечтает иметь детей. Но, встретив на улице живых детей, она, ожидая от них неминуемого унижения, спешно переходила на другую сторону.

– А кто, кроме меня, будет с ними возиться? – Эмма встретила комплимент с самодовольной улыбкой. – Знаешь, за такие копейки, как у нас платят, желающих мало.

Танюша догадывалась, что Эмма немного кривит душой. За каждого взятого в поход воспитанника подросткового клуба она получала ощутимую надбавку, и потому была заинтересована в том, чтобы народу в группе было как можно больше. Оттого-то и маялись с тоски на поляне те, кто поехал на озеро без особой охоты. Многие родители (в том числе и те, кто изнежил, по мнению руководительницы, своих отпрысков) в душе свято верили, что хотят вырастить из них «самостоятельных людей, а-не-как-все-эти-со-смартфонами», и потому силком запихнули их к Эмме Георгиевне.

– Зато у вас они хоть к лесу приобщатся. Узнают, что это такое, – продолжала петь Танюша. – А заодно научатся вести себя на природе ответственно, не оставлять мусор… – Она сочла, что теперь самое время перейти на волнующую ее тему. Вокруг костра уже кое-где валялись характерные отходы подросткового потребления: пестрые обертки, зеленая пластиковая бутылка из-под лимонада, сине-красная алюминиевая банка из-под кока-колы. Все это уже сейчас, мысленно, отягчало ее руки в преддверии грядущей уборки. – Ведь откуда они узнают, что мусор – это плохо, если не в походе? А так придут на одно место – там мусор, придут на другое – тоже. И будут думать, что, может, стоит за собой убрать…

Танюша мало верила в то, что говорила, но надеялась, что дети услышат ее речь и закрепят в подсознании выражение «оставлять мусор» с негативной коннотацией. Кто знает, может, и сработает? А еще она таким бесхитростным способом думала намекнуть Эмме, что неплохо бы отрядить детей прибраться. Но Эмма обладала счастливой способностью фильтровать реальность, замечая лишь те проблемы, с которыми ей было под силу справиться. В этом, видимо, и состоял секрет ее неиссякаемых жизненных сил. Танюша готова была взвалить на себя ответственность за грехи всего мира, хотя почти ничего не могла исправить. Эмма тоже ничего не исправляла, но и не чувствовала себя виноватой.

– Да какое там, ты чего… Эти? Да они вокруг себя все засрут и не заметят… Эй, народ, кто у костра! Приберите хоть немного, а то ведь в сраче сидите! Наро-од, ауу! Вы меня слышите или оглохли совсем?

Две девочки, лениво наклонившись, подняли каждая по маленькому фантику и швырнули в костер. На этом Эмма сочла свой эколого-педагогический долг выполненным. Тем временем на поляне появилась еще одна супружеская пара средних лет. Это были старые эммины знакомые, регулярно выезжавшие вместе с ней и ее «школотой» на природу. Эммина подруга Майя любила совмещать приятное с полезным: она набрала в лесу полный пластиковый контейнер черники, и сейчас под завистливыми взглядами детей деловито прятала его в свой рюкзак.

Танюша решила, что пора и ей исполнить свой долг и уходить.

– Я вам оставлю мешочки для мусора, ладно?

– А, что? У нас вообще-то есть… Хотя ладно, давай. Припашем детей убраться вечером перед уходом.

Танюша мало полагалась на это, но была благодарна за то, что Эмма хотя бы на словах демонстрирует ей поддержку.

– А что это у вас? Мусор, что ли, собираете? – спросил Влад, муж Майи, заметив у ноги Танюши полный мешок – она уже успела обойти несколько стоянок.

Эмма ее опередила.

– А чё делать-то? Тут на озере народ приезжает – ну такие свиньи! Пиво коробками привозят. А потом здесь и оставляют. Насрут, наблюют, нагадят – и валят. Вон, слышишь? Это те, которые на квадриках нас обогнали, помнишь?

Как раз в эту минуту ветер принес с соседнего лагеря отчетливые звуки какого-то электронного ритма.

– А Танюха наша бедная ходит, увещевает, прибирает. – Она посмотрела на Танюшу с ласковым сочувствием, как доктор-психиатр на больного.

– Девушка, все это бес-по-лез-но! – патетически изрек Влад. Он был ненамного старше Танюши, однако предпочитал называть ее «девушкой». – Люди свиньи по природе своей. Вам их не переделать…

Танюша забеспокоилась, что сейчас начнется вечный разговор о мусоре: его обычно заводят те, кто чувствует себя уязвленным, что сам не убирает за другими. Однако Влад был из тех, кто любит поговорить, важно смакуя каждое свое слово; и она покорилась неизбежности.

– …всему виной воспитание. Вы посмотрите, чему учат в телевизоре, в интернете. Там же сплошное хамство, визг, лай. И полная безнаказанность. Все начинается с этого…

– Вот мы в прошлом году ходили на байдах по Великой, – заговорил Костик, хотя его никто не слушал. – Приходим на стоянку, на которой всю жизнь стояли, которая ниже порогов, а там тако-ое!… Куча с человеческий рост. Бутылки, банки, всякая хрень. Пришлось до другой плыть…

Танюше было безумно больно слышать из чужих уст то, что она и так ежечасно слышала в своем сердце. Она давно придумала себе от этого лекарство – все время убирать мусор, и показывать другим, что убираешь – и изумлялась, что другим оно не требуется. Важный Влад, домовитая Майя, шумная Эмма и флегматичный Костик сетовали на несовершенства мира так, как будто их это не касалось. Словно бы обычно они жили на какой-то другой планете, и лишь изредка зачем-то сплавлялись на байде по Великой, где искренне, как в первый раз в жизни, удивлялись мусорным кучам и людям-свиньям. Танюша много бы отдала за такой счастливо-отстраненный взгляд на мир. У нее все было наоборот: мир вокруг был слишком своим, чересчур близким, как собственное тело. Поэтому она испытывала боль не только от брошенного мусора, но даже от посторонних ног, которые ходили по этой земле. Впрочем, в этом она решилась бы признаться только одному человеку – и когда-то признавалась – но теперь это было невозможно. Утешение было одно – убирать, покуда можешь, и убеждать других, что это небесполезно. И тогда, может быть, они поверят тебе и тоже будут ходить всюду с мешками. А другие, кто не хочет убирать, почувствуют новый тренд и, по крайней мере, не станут мусорить. При этом Танюша знала, что даже если все станет именно так, это не сделает ее счастливой. Но ей хотя бы не будет больно. Она глубоко вздохнула.

– Знаете, это, конечно, повсеместная проблема, – быстро заговорила она. – Потому что нас, двуногих, становится все больше, потребление растет, отходы копятся… Но все же кое-что сделать можно. Например, сейчас проводится очень много волонтерских уборок… Люди самоорганизуются, выезжают в разные места и убирают. Вот, например, удалось за несколько лет почти полностью убрать застарелые свалки на островах Оленевского плеса…

Задача была в том, чтобы за короткий промежуток времени успеть выдать как можно больше информации, пока ее не перебили. После, как она по опыту знала, вставить не удастся уже ничего. Зато с каждым годом она оттачивала свое мастерство. Теперь слушатели перебивали не раньше тезиса про Оленевский.

– Какое полностью?! Мы там были неделю назад, высадились на Медвежий, там срач до неба. Какая-то алкашня стояла…

– Вот вы меня простите, девушка, но вот я не понимаю, почему я должен убирать за другими…

– Простите, как вас зовут? Татьяна? Можно Таня? Так вот, Таня, а вот почему эти ваши волонтеры, например, не приезжают убирать берег Песчаного затона? У нас там дача рядом. Места прекрасные, но все так засрано… Влад, скажи! Помнишь, мы в июне…

– Вообще отходы перерабатывать надо. Вот как на Западе. Приезжали бы сюда, забирали бы наш мусор, и проблем бы не было! Я вот видел передачу…

Танюша понуро опустила голову. По-хорошему, тут нужно было жарко спорить с каждым. Доказывать, что отходы со свалки – это уже не вторсырье, и что после того, как они полежат-погниют в общей куче, в переработку уже не годятся. И что бизнес на отходах будет рентабельным только в том случае, если добавить к нему волонтерскую составляющую – то есть если каждый сам рассортирует свою упаковку по фракциям, и сам привезет на пункт приема. Увы, но никак иначе. Никто никому ничего не должен, и никто не приедет никого спасать – ни забирать мусор на переработку, ни убирать Песчаный затон. «А вы все глупые, самодовольные ублюдки, которые не замечают беды вокруг себя и думают, что кто-то за вас все должен делать, – злобно думала она. – Не понимаю, как вы живете, сохраняя эту абсурдную веру, и отчего при этом так довольны жизнью? А я, которая знает правду, несчастна. Почему так?» Дальше развивать эту мысль не имело смысла. Потому что в итоге все опять сведется к тому, что Бог создал окружающих толстокожими и счастливыми, а Танюшу – с точностью до наоборот, и ей остается только горько жалеть себя.

– …скоро вообще некуда будет с палаткой поехать. Везде или помойка, или все застроено! – По бодрому тону Эммы непонятно было, огорчается она этому или радуется.

«Только не об этом, только не об этом! – взмолилась про себя Танюша. – Про захваты берегов и лесов я уже точно не перенесу».

Для ее собеседников это была просто очередная стандартная тема для обмена готовыми репликами, а для нее – незаживающая рана.

– Вот на Круглом озере – помнишь, мы там раньше на майские праздники все время с детьми стояли? – так там все, к берегу не подойти, – с каким-то затаенным наслаждением нудел Костик. – Коттеджи распупыженные стоят. Охрана, блин, собаки. Один тут – Гена такой, ну ты помнишь, из институтских – пошел по берегу, так ему такие в камуфляже дорогу перегородили, карабин к горлу приставили и говорят: «Еще раз увидим здесь, трупом будешь». Вот так-то, да…

– И ничего ведь не сделаешь. У них там все куплено, и в полиции, и в администрации… Рука руку моет!

– А на Медной? А на Хрустальном? Везде все одинаково.

«Молчи, молчи, не надо ничего говорить, – упрямо глядя в землю, твердила себе Танюша. – Ты ничего в них не исправишь, а себе сделаешь хуже».

– А вот на Орлинском… помните, мы там еще грибы собирать ездили? Лес такой красивый, сосновый бор, черничники… Так там теперь все трехметровым забором огорожено, всюду камеры понатыканы. И пол-озера огородили. Говорят, депутат какой-то московский живет. Или прокурор, не помню. – Майя с наслаждением смаковала подробности, не ведая, что один за другим забивает гвозди в сердце Танюши.

«Нет, придется сказать. Только очень быстро». Танюша набрала в грудь побольше воздуха и открыла рот.

– Все так и есть. Законы повсеместно не работают. Но есть поговорка: если ничего не делать, то гарантированно ничего не получится, а если делать хоть что-то, то, возможно, получится хоть что-то. Короче, есть примеры по стране, когда люди объединялись, боролись, и у них получалось… где-то забор береговой подвинули, где-то коттедж незаконный не дали построить…

– Ой, девушка, вы в это верите? Чтобы в нашей стране у кого-то просто так получилось?

– А-ха-ха, наверное, этим «людям» другая какая-то шишка проплатила, чтобы то место занять!

– Танечка, вы такая наивная!

«Нет, я не наивная. Просто я не могу думать об этом спокойно. И завидую вам, что вы можете».

– А вот всякие там гринписы, «зеленые»… Вот и занялись бы…

– Какие гринписы? Они же все проплаченные. Они на Запад работают.

Танюша вспыхнула.

– Почему проплаченные? Разве у вас есть доказательства? И вообще… почему кто-то должен спасать нашу родину за нас? Это наша работа.

– Девушка, вы точно уникальный человек. Таких, как вы, больше не осталось. – Влад самодовольно усмехнулся.

– Так вы верите, что я не проплаченная? Вот я же убираю мусор за другими. А раз я – не проплаченная, и вы – я надеюсь – не проплаченный, то почему же так называемые «зеленые» должны быть проплаченными?

– Танечка, это же совсем другое, – ласково-покровительственно сказала Майя. – Но что касается больших организаций… они точно не могут бесплатно работать. Уж поверьте моему опыту!

«О чем я спорю? Зачем? Мне же совсем не нужно защищать «Гринпис». Плевать на него, в общем-то. Наверное, все дело в том, что вы мне противны, вот и все. Вы так не похожи на меня, но почему-то довольны жизнью. А еще вы не желаете видеть медленной, ползучей катастрофы. Вы и другие, такие же, как вы. И оттого катастрофа становится неизбежной. А вы будете до конца дней лишь жаловаться, и переходить от одного захваченного озера к другому, пока еще не захваченному. От одной, заваленной мусором поляны – к другой, еще не заваленной. И ничего никогда не будете делать. А все потому, что вы избранные. Да! Вы, и все остальное население Земли. Все, кроме меня. Вы избраны Богом, потому что вы умеете замечать хорошее и не замечать плохое. Даже когда вы ругаете захватчиков или отдыхающих-свиней, вы получаете от этого удовольствие. Наверное, вы когда-нибудь доживете до тех времен, когда в стране не останется ни одного свободного берега и ни единого кусочка леса, который не был бы озаборен. И вы будете так же равномерно, как журчащая вода, сетовать и жаловаться, хотя сидеть вам придется уже не в лесу у озера, а на скамеечке в парке, куда вход будет по талончикам. Но вы будете радоваться этим скамеечкам, и гордиться собой, и…»

Разговор давно перешел на другую тему, Эмма опять визгливо покрикивала на детей, а Влад разлил в кружки с чаем белую прозрачную жидкость из своей фляжки, которую он (думая, что незаметно) извлек из внутреннего кармана.

– Владик, осторожно, дети увидят…

– А чё я такого сделал? – хитро ответил он, пряча фляжку.

– Танюх, а тебе налить?… Ой, ты ж у нас и без чая. Дать тебе кружку?

– Ой, нет, нет, не надо! Я вообще-то уже идти должна. Итак засиделась. Вот я вам мешочки, вот у бревна положила…

– Да ладно, ну чё ты, как неродная! Ты нас не объешь. У нас и так с плюшками перебор. Закупили целую коробку, а детям родители своего насовали, вот и не жрут. Так что давай, не стесняйся!

«Зачем я так плохо думаю о них? – с раскаянием рассуждала Танюша. – Они же самые добрые на всем Озере. Что бы я тут без них делала? Тут же одни пьяные жлобы и их наглые самки. Прости, Эммочка. Можете мусорить, сколько хотите – я вечером приду и уберу. И слова плохого про вас не скажу, честное слово».

– Эх, надо правда этих недорослей отрядить тебе помогать… Эй, шпана! Кто пойдет с Татьяной… Тебя как по отчеству? …кто пойдет с Татьяной Борисовной убирать мусор?

Танюша чуть не поперхнулась чаем и сразу густо покраснела.

– Эмма, не надо, правда…

– Чего не надо-то? …Короче! Татьяна Борисовна – волонтер, живет тут на озере с апреля по октябрь, безвозмездно следит за чистотой… Чего смешного, Михаил? За тобой, между прочим, убирает! Чего? Знаю я, как вы не мусорите. Глаза разуйте и вокруг посмотрите. Короче, по-одходим, берем по мешочку. Пока все равно обеда ждем, так хоть пользу принесете. Идете за Татьяной Борисовной… Она… – Эмма вопросительно посмотрела на Танюшу, – покажет вам, где тут свалки. Наберете каждый по полмешка и на обратном пути на станции бросите в контейнер. Все ясно?

Дети не то чтобы активно протестовали, но тут же начали расползаться по поляне, стремясь оказаться вне зоны ответственности. Не удалось уйти только указанному Михаилу – худенькому юноше в очках и с отросшими патлами, который вздумал препираться и тем обратил на себя внимание. Эмме достаточно было формального исполнения распоряжения; разве что мальчика нужно было уравновесить девочкой.

– Лепнева! Иди-ка сюда. Сюда, а не туда. Смотрю, тебе делать нечего. Есть чего? Вот сейчас и будет чего. Бери мешок и иди с Воронковым. Танюш, все нормально, это наши орлы. Вера вот делала доклад на тему экологии… Правильно, Вера? Можно сказать, лучшие кадры!

Танюша поспешно поставила кружку на землю, подобрала свой антимусорный реквизит и поднялась. «Лучшие кадры» поняли, что от внезапной повинности им не отвертеться, и покорно подошли, всем своим видом выражая уныние по поводу предстоящего мероприятия. У Веры Лепневой была розовая челка и зеленоватый затылок; краска уже успела смыться и побледнеть, но все равно в сочетании с простым, круглым, румяным лицом она смотрелась нелепо, так что даже сережка в носу не могла смягчить противоречия.

– Ну чего скисли? А говорили, делать тут нечего. Вот вам и дело нашлось, общественно-значимое. Танюш, ты их это… не щади. Им полезно!

Выходила какая-то путаница: то ли это были активисты, увлеченные экопроблематикой, то ли тунеядцы, которым нужна трудотерапия. Но Эмму данное обстоятельство не слишком заботило, она не собиралась долго задерживаться мыслью на этом сюжете. Танюша, сообразив это, решила поскорее увести подневольных тружеников из поля ее зрения.

– Ну что, пойдемте, ребята? – робко сказала она. – Не беспокойтесь, там работы на десять минут…

Она и так боялась подростков, а сейчас и вовсе вся скукожилась под гнетом вины перед ними. Ну зачем, зачем Эмме пришла в голову мысль отправить ее руководить общественными работами? Вот, теперь они ее ненавидят, особенно эта коза с розовой челкой. И она их прекрасно понимает. Приперлась тут какая-то старая пниха со своей экологией. Теперь из-за нее им еще и в говне рыться надо. Ладно-ладно, спокойно. Сейчас она отойдет в лес и сбросит балласт. А заодно постарается перед ним (балластом) реабилитироваться. Танюша бодро зашагала по тропинке и, обернувшись, помахала рукой с заговорщицким видом – мол, все будет в порядке, договоримся, надо только сбежать подальше! Лепнева и Воронков медленно побрели следом.

– Ты еще заходи, Танюх! – напутствовала издалека Эмма. – Ты вообще потом куда собиралась?

– Ой, сегодня уже не успею, Эммочка! – с облегчением крикнула Танюша. – Мне ж еще пол-озера обойти надо. Да ничего, не в последний раз!

– Давай-давай!

Лагерь остался за деревьями, и Танюша еще прибавила шагу. Она была бы не против, если бы ее паства решила взбунтоваться и вообще бы не пошла за ней, а пересидела где-нибудь в сторонке. Однако, пройдя по тропинке несколько шагов и с надеждой оглянувшись, она увидела вдали колоритную парочку. Ишь ты, не отстают. Должно быть, еще не знают, что «так можно было». Она приостановилась. Школьники подошли со скучающим видом.

– Ребята, вобщем… Эмма Георгиевна… Короче, помогать мне не надо. Я сама справлюсь. – Танюша страшно конфузилась и потому отстреливалась короткими фразами, прикрывая отступление. – Там чего. Там небольшая кучка. Я ее быстро уберу. Чего вам возиться? Вы лучше это… погуляйте у озера.

На лицах паствы изобразилось удивление. Они переглянулись, видимо не зная, как реагировать на эту новую вводную. Воронков сделал движение, чтобы повернуть назад; однако остановился, потому что Вера не двинулась с места.

– Да ладно, чего, мы поможем. Все равно не хрена не делаем.

– Типа природу беречь надо! – криво ухмыльнулся Воронков, оглядываясь на товарку.

– Давайте, ведите, показывайте, где там ваша куча. – Вера, сама не зная отчего, приободрилась. Может, она почувствовала застенчивость Танюши и инстинктивно взялась рулить ситуацией. – Перчатки-то есть?

– Есть…

Значит, предстоит еще пятнадцать минут мучений. Ну ладно, надо взять себя в руки. Сейчас школьники увидят помойку за кустами, дружно скажут «бе-е-е» и уйдут. И она, наконец, останется одна.

Ближайшая свалка, куда Танюша решила отвести своих незваных соратников, находилась в небольшой яме чуть правее от тропинки. Сейчас, летом, ее выходящее из берегов содержимое скрывалось пышными зарослями рябины и ивняка. Но весной и осенью, когда ветви оголялись, гора разноцветного мусора бесстыдно просвечивала сквозь них, как позорная изнанка цивилизации. Танюша в прошлые годы пару раз полностью выгребала и выносила ее – мешок за мешком, сгибаясь и кряхтя от тяжести – в контейнер на станцию. Однако закамуфлировать «свято место» она так и не смогла. Пустая яма являла для отдыхающих неодолимый соблазн бросить туда свой мусор – либо разрозненный, либо уже аккуратно связанный в пакет – и потому за летний сезон упрямо наполнялась. Во время фазы активного роста свалки единственное, на что хватало танюшиных сил – это не дать ей выплеснуться на дорожку. Пока она была ограничена пространством ямы, ветер хотя бы не поддевал и не рассеивал мусор по окрестностям. Правда, с его работой справлялись и птицы: лежащие сверху увязанные пакеты обычно бывали расклеваны, и нелицеприятные сегменты антропогенного происхождения разбросаны на три метра вокруг. Эти «приливные волны» мусорного моря Танюша убирала после каждых выходных, а плюс к тому снимала верхнюю горку над ямой, чтобы нечему было разлетаться. На буднях она успевала перетаскать наполненные мешки в контейнер. С учетом того, что на другом берегу Озера была еще одна, точно такая же яма, плюс каждая из стоянок давала устойчивый «урожай», да и разрозненный мусор по берегам никуда не девался – то времени у Танюши только-только и хватало на то, чтобы поддерживать хрупкую санитарную стабильность. Убрать все начисто, выгрести обе ямы до дна удавалось только в ноябре, когда на Озеро переставали ездить люди. В эту пору стоянки были пустыми, и только шум ветра нарушал тишину и зыбил водную гладь, отражающую хмурое серое небо. Тогда Танюша «закрывала гештальт» и производила «зондер-зачистку» (она почему-то любила такие выражения), а потом, дождавшись первых морозов, сворачивала лагерь и уезжала с чувством выполненного долга, втайне радуясь, что хоть какое-то время не будет видеть разрушения результата своего труда. Зимой она не жила на Озере; как бы ей того не хотелось, но здоровье отчаянно сопротивлялось. После пары ночей в холодной палатке без печки ей пришлось эвакуироваться в город чуть ли не ползком, волоча за собой начинающийся грипп. Больше таких попыток она не делала. Она приходила на Озеро раз в три дня на лыжах, и вечером уходила обратно на станцию. Зимой даже не требовалось особенно собирать мусор: то, что оставляли немногочисленные посетители (рыбаки, лыжники и снегоходчики), быстро заметало свежим снегом, и Танюша получала право не думать о нем до весны. В этих двух-трехдневных перерывах была своя польза: не видя Озера и не боясь каждую минуту появления стрессогенных отдыхающих, она хоть немного, но успокаивала нервы. Правда, была опасность, что люди могли появиться в ее отсутствие. Но она говорила себе, что зимой «богатые-наглые-жлобы и их самки-с-накладными-ресницами-и-вэйпами-в-ботоксных-губах» все-таки вряд ли поедут отдыхать в лес. Они же любят комфорт. Им надо, чтоб все было по первому сорту. Один раз, правда, она встретила большую компанию на снегоходах (самки с накладными ресницами и в дорогих лыжных костюмах тоже присутствовали). Стоял огромный праздничный шатер с фонариками, и на весь лес из динамиков орало дикое тунц-тунц. Должно быть, это был богатый корпоратив с претензией на «экстрим» (одетые в дорогие лыжные костюмы самцы и самки очень любят козырять этим словом, усмехнулась про себя она). Но такие наезды, к счастью, были редки. Весной, когда сходил снег, Танюша быстро собирала оттаявший мусор, а потом, уже с палаткой и во всеоружии, начинала ждать «страды» – ждать с тоской, тревогой, но в то же время с какой-то странной надеждой. Потому что Озеро – это была вся ее жизнь, и забота о Нем – ее единственный смысл. Наконец, возвращалось тепло, приходили майские праздники. Берега окутывались первыми дымами шашлычниц и неопрятными звуками автомагнитол. Танюше снова становилось страшно, «что она не справиться с этими ордами». Щеки заранее горели от предвкушения грядущих унижений. Но она преувеличивала: орды появлялись, и она справлялась – в том смысле, что продолжала, подавляя слезы, упорно делать свое дело. И страх, и тоска, и унижения были привычными. Она не могла избегнуть их, как не могли птицы весной не вернуться на берега Озера – они прилетали и вновь пытались петь, с трудом перекрикивая музыку. Это была ее повинность, ее долг, но и ее счастье. Снова начинал, как грибы и цветы, прирастать на стоянках мусор; словно плесень, набухал он на дне ям. И Танюша с головой окуналась в работу. Неизбежное при этом общение с отдыхающими – хотя и не всегда приятное – спасало от одиночества. Регулярные спортивные занятия в виде обходов озера, гимнастики нагибаний и переноски тяжестей помогало забыть о грусти. «Бог назначил меня на эту должность», – шутила про себя она, хотя и не была уверена на все сто процентов, что это просто шутка.

– Ни хрена ж себе!… – Вера замерла на полшаге, ошеломленная масштабами мусорной кучи. – Это ж кто так насрал?

– Мы вот за собой все убираем, – степенно произнес Воронков, словно эта куча в чем-то уличала лично его.

– Это за лето скопилось. Ничего, придет осень, поток народу схлынет, и я ее потихоньку выгребу… Ну надо же, со вчерашнего дня новые пакеты покидали, негодяи. – Любимое дело отвлекло Танюшу от стеснения. Она развернула один из своих мешков и бесстрашно шагнула в яму, сразу уйдя в мусор по щиколотку. – Это, наверное, шашлычники. Они в субботу тусили на той стоянке, где две березы. Видать, проходили мимо и бросили…

Танюша быстро и ловко закидывала в горло мешка банки, бутылки, упаковки от сока, аэрозольные баллончики и т.д. – все то, на чем взгляд благополучного обывателя старается не задерживаться. По азарту, с которым она это делала, можно было подумать, что это грибы или ягоды, но уж никак не мусор. Лепнева брезгливо посмотрела на все это, а потом медленно потянулась за другим мешком – Танюша выложила всю упаковку около ямы.

– Перчатки внутри. Наберете мешочек – и хватит с вас.

Опасаясь погружаться в недра кучи, Вера начала подбирать предметы с краю. Поначалу она картинно морщилась, стоило пальцам в перчатке ощутить прикосновение мусорной субстанции, но потом ей надоело, и мешок начал наполняться так же быстро, как танюшин. Поглядев на нее и немного подумав, Миша Воронков подступился с мешком с другой стороны.

– Бли-ин, чё эт такое?!

– Какая разница. Говно и говно.

– Нет, ну не понимаю людей этих. Ну вот чего им, трудно что ли мусор вывезти?

– Типа сами же здесь потом отдыхать будут, приедут… В помойку.

– А есть такие люди, им насрать. Э-э… забыла, как вас зовут… Короче, знаете Круглое озеро? Это за Окуневкой. Мы туда с мамой купаться ездим с дачи. Там вода классная, голубая такая, как в бассейне. На глубине даже дно видно. Но такие уроды стали приезжать… Наше место, где мы всегда сидели, загадили. Теперь туда и не подойти…

– Вот если бы все, кто сюда приезжает, мусора бы не оставляли, то и убирать бы не пришлось, – торжественно изрек Воронков.

Танюша про себя ухмыльнулась. Разговоры в мусорной куче развивались по стандартным лекалам. Стоило новичкам чуть-чуть замараться мусором, как они преисполнялись величия, ощущали себя спасителями планеты и принимались с упоением бичевать условных мерзавцев, которые эту кучу создали. Помойка способствовала возникновению чувства принадлежности к кругу избранных. А так как это чувство – очень приятное, то можно было робко надеяться, что неофиты не покинут орден мусорной кучи никогда. Свежий, еще не свалявшийся и не сгнивший мусор выгребать было легко, и через несколько минут два свежеувязанных черных мешка уже стояли, прислоненные к стволу сосны. Свой Танюша еще не наполнила. Она не гналась за легким успехом и оставила «сладенькое» (то есть удобное для сбора) детям, а сама собирала мелкий противный «срач» (по их выражению), к которому ее помощники прикасаться пока не решались.

– В принципе, уже достаточно. Если вынесете эти два мешка на станцию, скажу вам большое спасибо.

– Да ладно уж, мы побольше вынесем, – снисходительно пообещала Лепнева, набивая второй мешок.

Она явно входила во вкус спасения мира.

– Они не тяжелые. На палку привяжем – четыре штуки унесем.

– Чего там у нас до станции? Четыре километра? Фигня. Ты с Васей два потащишь, я с Егорычем два.

– Да мы сами все четыре унесем! – расхвастался Воронков.

Танюша подумала, что, наверное, даже если они устанут и бросят мешки на полпути, это будет ей хорошей помощью. И то меньше тащить. Да даже если просто упаковать всю кучу по мешкам и на время оставить здесь, скорость прироста уменьшится: новый мусор немного стыдится лететь туда, где есть следы уборки. Во всяком случае, поначалу. Поэтому она ничему не возражала.

На третьем мешке экстаз стал превращаться в рутину. Герои все чаще утомленно вздыхали. Под монотонный труд очень хорошо идут разговоры «за жизнь». Но Лепнева и Воронков были плохо между собой знакомы, а присутствие взрослой тетки – какой-никакой, но человек – мешало сближению. Тогда Вера решила использовать в качестве инструмента для пробивки льда саму Танюшу. Михаилу надлежало увидеть, как смело и непосредственно она разговаривает со взрослым, и какие тонкие материи ее интересуют. Что-то подсказывало ей, что объект манипуляций противиться не станет.

– Гм… А вы что, правда тут все время живете?

– И мусор собираете?

– Ну, не совсем все время. Полгода – где-то с апреля по ноябрь, пока морозов нет. А на зиму в город переезжаю.

– А, так у вас там квартира есть…

Танюша улыбнулась. Должно быть, она бы выглядела в глазах Веры романтичней, если бы жила в лесу круглый год.

– А чем вы питаетесь? – Воронкова заинтересовала практическая сторона вопроса.

– Ну как чем… Крупы, иногда тушенка, рыбные консервы. Чай, сахар, печеньки. – Танюша раскрыла очередной мешок. – В моем возрасте не так уж много надо.

– А сколько вам лет? – почти хором спросила паства.

– Тридцать девять. Почти сорок. – Она виновато улыбнулась, словно призналась в преступлении.

Лепнева и Воронков знали, что после озвучивания таких страшных цифр следует сразу высказать что-то в том духе, что ей вовсе столько не дашь, и неуклюже попытались сделать это.

– Спасибо, – оценила Танюша их старания.

– А на что вы продукты покупаете?

Воронков явно собирался вырасти деловым человеком. Вера выразительно подняла брови – по ее мнению, это был все-таки чересчур откровенный вопрос. К тому же, солировать в сессии детской непосредственности собиралась она.

Но Танюша на сей раз не смутилась.

– Я квартиру сдаю.

– А-а…

Бизнес-план стал банален и понятен. Разве что требовалось уточнить детали.

– Так вы это… Только на лето, что ли, сдаете? Чтоб зимой в квартире жить?

– Нет, там жильцы круглый год. Зимой я у мамы живу.

Тема была исчерпана, и некоторое время они шуршали мусором в тишине. Уровень кучи тем временем заметно снизился. Правда, и качество мусора – тоже. Чем глубже был слой, тем более омерзительно-гомогенным он становился. Но тут уже включился третий этап постижения кучи – азарт. Шеренга черных мешков у края ямы взывала к тому, чтобы сделаться еще шире, а скорость, с которой она вычерпывалась, обещала исполнить это совсем скоро: вот-вот, осталось всего чуть-чуть! Если раньше подростки преувеличивали свою усталость, то теперь, наоборот, они ее не замечали. Руки, ноги и спины тружеников, стараясь экономить усилия, делали лишь скупые лаконичные движения. Нагнуться – загрести в жерло мешка как можно больше – сделать шаг в сторону – снова нагнуться – снова загрести. И так далее.

В самый разгар работы на тропинке появились две новые фигуры. К куче приближались любитель гаджетов Василий и полная рыжая девочка – ее Танюша успела отметить краем зрения в лагере, но имени не знала.

– Вот они! – крикнула толстушка издалека. – Вы чего, глухие? Мы вас кричали-кричали. Не слышите, что ли?

Вера нарочито медленно разогнула спину и молча взглянула на гостей с высоты своего просветления. У человека, полчаса перед тем спасавшего мир, стоя по уши в дерьме, было святое право не реагировать на мелочи. Гости, вероятно, тоже заметили неуловимую перемену в выражениях лиц товарищей, и умолкли, с любопытством оглядывая мусорный фронт.

– Бе-е-е… – Толстушка изобразила звук рвоты. – Ну и гадость тут у вас.

– Гадость – это те, кто все это накидал! – строго отрезала Вера.

– Убираем вот тут за ними! – поддакнул Воронков, сделав измученное лицо.

Он завязал заполненный мешок, приподнял и, живописно заведя плечо, метнул его в сторону ожидавшей черной шеренги. Мешок тяжело плюхнулся в объятия своих коллег. Толстушка с интересом посмотрела на Воронкова.

– Вас есть зовут, – как бы оправдываясь, пояснил Василий. – Эмма сказала, э-э… «миски на базу». И сказала вас найти.

– Видишь – у нас не закончено еще, – голосом хлебопашца, влюбленного в свое поле, ответствовал Миша.

– Остынет же, – понурилась толстушка.

Она почувствовала, в каких горних эмпиреях витает сейчас дух ее друзей, и как далеко до них ей с ее бренным обедом.

– Да мы и есть особо не хотим. Если бы еще гречка. А то рис! Фу-у.

Вера почти не соврала. В сочетании с изобильными запасами фаст-фуда, которыми снабдили их «в поход» родители, официозные эммины каши были совершенно ненужным декоративным излишеством. Приготовление еды три раза в день имело скорее воспитательное значение, чтобы хоть чем-то занять праздных турклубовцев.

– Вот добьем эту помоечку, – у «клуба кучи» уже появился свой ласковый жаргон, – и пойдем чайку попьем. Мишка, у тебя сникерсы остались?

– Найдутся, – по-взрослому хозяйственно отозвался Воронков.

Посыльные растерянно переводили взгляд с Веры на Мишку. Было очевидно, что в произошедшей в них перемене каким-то образом повинна мусорная куча. Старую тетку, что копошилась рядом, они в расчет не брали: она была просто частью ландшафта.

– Ну чё, давайте поможем, что ли, – нерешительно предложила толстушка. – А то до ночи будете в говне сидеть.

Брови Веры оскорблено сдвинулись, но она не стала реагировать на речи неразумной толпы.

– А говном перемазаться не боишься?

– Сашка, перчатки возьми.

Охая и ахая от соприкосновения с непривычной средой, Сашка, наконец, погрузила свои резиновые сапоги в кучу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.