Елизавета Трубникова
Втайне от Бога

«Что ни миг, ощущаю остро,

среди мук моих и бессонниц

твоё тело – единственный остров»

Мануил Бандейра

(любимый поэт моей мамы)

Эту книгу я посвящаю

двум самым важным людям:

мужу Павлу Павловичу Морозову,

другу Юлии Аристарховне Фатеевой.

Tabulа rasa I.

История эта началась, когда мне не исполнилось ещё и двадцати лет.

В одиннадцатом классе меня напоили водкой. Выщипали соболиные брови. Оставив две малозаметных линии, густо намазанные чёрным карандашом.

Здорово перебравшая, с боевым раскрасом на лице, я возвращалась домой в модных брюках клёш из комиссионки.

Из-за того, что мы были бедными, я считала себя человеком второго сорта. И жила в необъяснимом страхе перед людьми с деньгами. Мне то и дело встречались такие. В их присутствии я вся сжималась.

По дороге, ко мне привязался мужчина. Превозмогая комплексы, я кокетничала. Он был одет вычурно и курил какие-то блестящие сигареты.

Отвёл меня в кафе. Я быстро закидалась несколькими отвёртками, с водкой и апельсиновым соком. Он всё о чём-то меня расспрашивал.

Обнаружив содержимое своего желудка в одном из стаканов, я даже обрадовалась, когда заметила, что мужчина исчез. Пришлось извиняться перед официантом. Я сбежала от бедолаги, так ничего и не заплатив.

На улице меня отхлестал дождь. Я заметно протрезвела, но мужчины нигде поблизости не оказалось. Дождём размыло и намалёванные брови, за что дома я словила хорошего леща.

Потом ещё много чего произошло. Спустя годы, мы с мужем переехали в Москву. Реальность разочаровала. Я прозябала в безвестности, о нескольких моих книгах не знал никто.

Время от времени, попадались мошенники от литературного мира.

Музыка мужа звучала в оркестрах Москвы. Но случалось это не часто.

В один из бепросветных дней, я шла по Воронцовскому парку.

– Никак не ожидал увидеть вас снова! Сколько лет, сколько зим!

Я остановилась, настороженно всматриваясь в чужака. Вёл он себя вызывающе. И что самое неприятное – где-то я с ним уже встречалась.

– Помню-помню эти намалёванные брови вразлёт и блевотину в стакане! – с восхищением воскликнул мужчина.

В своей жизни я прилюдно блевала в стакан только однажды. Пытаясь выглядеть смелой и привлекательной. Заливая неуверенность лошадиными дозами алкоголя.

– Я сильно изменилась с тех пор. Как вы меня угадали? – деланно равнодушно поинтересовалась я. – Я вроде не ношу с собой тот стакан. Кстати, куда вы тогда исчезли?

– Мне вообще свойственно исчезать. Что вовсе не означает, что меня нет.

– Что вам нужно?

– От вас нужна книга.

– Я не из библиотеки. Сказать, где книжный?

– А я и не говорил, что от вас нужна, написанная кем-то, книга.

– А какая же тогда книга от меня нужна?

– От вас нужна ненаписанная книга. Вы напишете её для меня. Вам же деньги нужны?

– Деньги нужны. Но книгу обычно пишет писатель.

– А вы разве не писатель?

– А похожа?

– Страсть как похожа!

– Если я и писатель, то неудачливый. Удачливых публикуют.

– Обещаю опубликовать. Этого вы хотите?

– Этого я хочу. А вы что – издатель?

– Я – издатель. Но есть один нюанс. Я с того света. Если вас это не смутит, я заплачу сейчас же.

– А деньги у вас с этого света? – разговор становился всё более странным. Но в том-то и дело, что мне по душе странные разговоры.

– Деньги с этого. Вот, возьмите. – мужчина протянул пухлый конверт. Я потянулась к конверту, и, он тут же схватил меня за руку, сильно сжав запястье. – Больно?

– Ужасно больно! Отпустите!

– Или что? Закричите?

– Закричу! – он отпустил мою руку, конверт остался у меня. Там действительно были деньги.

– Закричите как следует. Но только в своей ненаписанной книге. Вы же понимаете, когда нестерпимо больно – хочется закричать и вырвать руку. Сегодня же. Начните писать.

– О чём?

– Сами решите. Мне нужна правда. И ни слова лжи.

Я задумалась.

– А что, если Богу не понравится эта правда? И я напишу что-то плохое.

– Вас так интересует его мнение?

– Да. Интересует.

– Пишите втайне от Бога. Так, будто ни одна живая душа вовек не прочитает ни единого слова. Тогда это будет вся правда.

– Зачем вам это?

– Я ваш заказчик и заплатил вперёд. И я люблю правду. В конверте вся сумма. Встретимся когда допишете. Вы принесёте мне книгу.

– Телефон оставите?

– Мы оба раза чудесно обошлись без телефона. Обойдёмся и в третий.

– Хорошо. Принесу.

Он зашагал прочь. Я же мельком заглянула в конверт.

В конверте был миллион.

Tabulа rasa II.

Я сидела перед чистым листом, не зная с чего начать.

Как бы ни было, правда только одна, и, деньги я уже взяла. А я привыкла врать.

День клонился к закату. За окном грохотнуло. И я уснула под стук дождя.

Проснувшись, поняла, что впервые за несколько лет отлично выспалась.

Налила кофе в большую чашку. И принялась за книгу.

По-настоящему, я не знала, что я – писатель.

Мой папа умер в солнечное майское утро. Двенадцать лет назад. Через неделю после того, как мне поставили диагноз.

Похороны проплыли как в тумане, после трёх таблеток седативного.

Мой врач оказался подлецом. Подлецом вдвойне, потому что знал меня с детства. Сказал что ненавидит всех нас – психов. И не сказал, что испугался. Он заблокировал мой номер.

В таблетках я ничего не понимала. Но продолжала их пить.

К другому врачу не пошла. Боялась загреметь в психушку.

Идя по улице, я нервно оглядывалась. Мне было стыдно и страшно.

После сорока дней я слетела с катушек. Потратила кредитные деньги. Продала всё. Обошла все ломбарды. Накупила нового шмотья. Духов. И билет в горы.

Как-то, я стояла над горной рекой. И верила, что смогу полететь. Пела над обрывом свои песни, которые так любил слушать папа. Мне чудилось, что смерть – простая условность. Спасла случайность.

Я ходила по краю и не чувствовала этого.

Вернувшись домой, через три месяца, с маленьким щенком на руках, обнаружила потёкшие краны и неоплаченные счета.

Щенка я назвала Фиатой. Она залезла ко мне в красную сумку. Мы так и уехали вместе.

Изо дня в день, меня мучали приступы страха. Под диваном длинная жёлтая таблеточница: антидепрессант и седативное.

Но куда больше толку было от Фиаты. Ни одной минуты я не сомневалась, что собаку эту прислали ко мне оттуда. С той стороны.

Со временем я стала бояться выходить из дома. Зашторивала окна. Чтобы никто не обнаружил меня – психа. И не забрал от Фиаты в больницу. Фиату я очень полюбила. Рядом с ней было не так страшно и тепло.

Дома она грызла стены, оставляла во всех углах маленькие лужицы и весело виляла хвостом, словно всё ей нипочём.

В один из таких дней к нам в гости пришёл академический композитор. Приехал на велосипеде.

Если бы он, когда собирался выезжать из дома, мог знать что его ждёт, он бы несомненно повернул назад. Но он не знал.

Он ехал ко мне, надеясь получить творческий заказ. И деньги. Это следовало из моего звонка. Где я мела всё что ни попадя, будучи откровенно не в себе.

С языка у меня слетали случайные слова. И композитор принял всё за чистую монету.

Когда он въехал в мой двор солнечным октябрьским утром – я сразу влюбилась.

Мы пожали друг другу руки и взгляд мой скользнул по тёмно-синей рубашке. По его лицу. По обручальному кольцу на безымянном пальце. «Конечно, такой не может быть свободным» – подумала тогда я.

Пригласила его к себе, в обшарпанную квартиру. Притащила Фиату.

Потом мы слушали мои песни. На столе лежали листы с текстами. В туалетных трубах настырно шумела вода, позоря меня самым беспощадным образом.

Композитор уехал, так и не поняв, зачем его пригласили. Но обнадёженный. Я наплела ему что-то про аванс. А сама вечерами рыскала возле помойки, не решаясь окончательно на это последнее падение.

Моё трагическое роковое сумасшествие в тот день, привело меня прямо к любви.

Tabulа rasa III.

Это были одинокие дни. Такие одинокие, что и вообразить нельзя ничего хуже этого.

Я жила там же, и, в этом смысле, ничего не изменилось. Но это было вовсе не то, что раньше.

От горя и вправду можно свихнуться. Но моё безумие существовало само по себе. Оно дремало, как неведомый зверь в глубине лесной чащи – никем никогда не виденное.

Пока мои знакомые и друзья продолжали жить привычной жизнью, я разлагалась внутри своего разума. Не зная как выбраться наружу.

Больничную карту из страха я выкрала и сожгла. Таблетки и рецепты прятала, завёрнутые в три пакета, в самый тёмный угол кладовки.

Такой я досталась моему композитору. Он приходил к одному человеку и сбегал от другого. Друзья советовали устроиться на работу и взяться за ум. Но вот ума-то у меня как раз и не было.

Я как будто доживала последние дни. Одной ногой в могиле, почти касаясь рыхлого песка.

Устраиваться удобнее в личном аду, мне помогала целая кладовка алкоголя. Надаренного папе за годы работы.

В большом кресле, у холодной батареи, веся сорок пять килограммов. Завернувшись в мамин шерстяной палантин, я слала композитору свои фотографии. На затуманенных снимках улыбчивое лицо и взгляд, полный тоски и безумия. И всё же этот миг – самый прекрасный из тех, что я помню.

Мои шаги по коридору, штаны в серо-розовую клетку и полосатая футболка с надписью «Манго». Короткие осветлённые волосы.

Пока мои друзья укреплялись в жизни, приучаясь обеспечивать её материальную сторону, я жила как подросток на вокзале. Голодная и поглощённая мечтами о том прекрасном и неведомом, что никогда не посещает уравновешенных, уверенных в завтрашнем дне, обеспеченных голов.

Я блуждала по паркам, собирая каштаны. Сушила и жарила их. Почти как в Париже.

Моя единственная близкая подруга советовала найти работу.

Она была банковской служащей, куда её пристроили ещё в пору юности. Пределом её мечтаний было вытащить из стиральной машинки белую блузку. Наутро отутюжить и пойти для ещё одного дня на работу в банк.

Безумие – странная штука.

Жизнь служащей банка мне видится безумием. Тогда как для послушного и опрятного клерка, я – сумасшедшая.

Tabulа rasa IV.

Впервые я столкнулась со стрессом, когда мне стукнуло двадцать пять.

Мы жили с папой вдвоём. После смерти мамы, мы долго не могли оправиться.

Я взялась перегладить всё, что было в квартире. Делала это увлечённо, незаметно доходя до исступления. За две недели до смерти мама жаловалась, что мы совсем ей не помогаем. И она ужасно мучается, переглаживая горы.

Я ненавидела гладить.

Вместо того, чтобы взглянуть в лицо фактам и понять, что маму мучали вовсе не чёртовы горы тряпок, а аневризма на гипофизе в мозге. Вместо этого, я пыталась загладить вину перед мамой.

Пока однажды папа не встряхнул меня хорошенько за плечи и не выкинул на помойку гладильный пресс.

– Ты – моя дочь. И я хочу видеть дочь! – вдруг закричал папа.

В тот день я забросила глажку навсегда.

Я устроилась на работу в торговый центр. Через два месяца стала главной по рекламе. И случился первый нервный срыв.

От постоянных перегрузок я кричала ночами, спросонья принимая папу за начальницу. Днём перед глазами сверкали серебристые полосы.

Папа попросил уволиться. Он выразился ясно – плевать на этот торговый центр, он хочет видеть меня спокойной.

«Занимайся творчеством. Пока я жив, как-нибудь продержимся».

Я не хотела увольняться. Но вскоре сдалась. После кошмарной ночи, где небо разрывали адские молнии. И гигантский памятник, сначала гневно сверкнул на меня мёртвыми каменными глазами. А потом, с грохотом передвигая исполинские ноги, двинулся в сторону моего дома.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.