# Книга несчастных случаев

Чак Вендиг

ИСТОРИЯ, ОБЪЕДИНИВШАЯ ЛУЧШИЕ МИСТИЧЕСКИЕ ТРИЛЛЕРЫ СТИВЕНА КИНГА И СЕРИАЛ «ОЧЕНЬ СТРАННЫЕ ДЕЛА».

НАЦИОНАЛЬНЫЙ БЕСТСЕЛЛЕР.

ФИНАЛИСТ ПРЕСТИЖНОЙ ЛИТЕРАТУРНОЙ ПРЕМИИ LOCUS AWARD.

ОДНА ИЗ ЛУЧШИХ КНИГ 2021 ГОДА ПО ВЕРСИИ THE NEW YORK PUBLIC LIBRARY И LIBRARY JOURNAL.

Когда-то одержимый числами маньяк Эдмунд Риз провалил миссию, которую считал священной, – убить 99 девочек в парке Рэмбл-Рокс, на поле камней. Он был казнен на электрическом стуле, и нечто гораздо более темное, голодное и зловещее поселилось среди загадочных валунов…

Когда-то, ребенком, Нейт жил в сельском доме рядом с Рэмбл-Рокс со своим жестоким отцом. Он никому не рассказывал, что там случилось…

Когда-то Мэдди, еще маленькой девочкой, увидела в своей спальне то, чего не должна была видеть. Она пытается воскресить забытую детскую травму, создавая тревожные скульптуры…

Теперь Нейт и Мэдди Грейвз женаты и счастливы. Вместе с сыном Оливером они переезжают в дом детства Нейта. И то, что случилось когда-то, повторяется вновь. На этот раз с Оливером, – когда тот заводит дружбу со странным подростком. Подростком, полным очень темных секретов…

«Очень хорошо написанная. Очень хорошо переведенная. Забористая, не отпускающая, заставляющая разгадывать загадки по мере чтения. И очень страшноватенькая история. Нравится». – Александр Клюквин, актер, озвучивший книгу

«Ужас, размах, динамика, неожиданные повороты – всего этого я не переживал столь бурно со времен „Сияния” Кинга». – Стивен Грэм Джонс

«Подвинься, Кинг, – теперь Вендиг новый голос американских ужасов! Это шедевр, а ведь Чак только начал». – Адам Кристофер, автор «Тьмы на окраинах города», официальной новеллизации мира «Очень странных дел»

«В традициях кинговского цикла „Темная башня” Вендиг показал космический ужас через линзу повседневности, привязал грандиозное к обыденному. В результате – роман, в котором блуждаешь, пропадаешь». – Джон Лэнган

«Благодаря книге Вендига я перенесся в золотой век ужаса, к романам, которые любил мальчишкой. В этой жесткой и задушевной, многослойной и воодушевляющей книге так приятно тонуть». – Дэн Чаон

«Незабываемый заряд ужаса высочайшей пробы, всколыхивающий самые потаенные страхи. Пронизывает до костей, одновременно согревая сердце». – Алекс Сегура

«Только Вендиг способен сделать из смеси хоррора, фэнтэзи и научной фантастики реактивный триллер, забавный и пугающий, умный и безумный, нежный и жесткий одновременно. Волшебный опыт». – Алма Катсу

«Выдающееся произведение, светящееся фантазией и человечностью – ну и дающее лучик надежды погрязшему в жестокости миру». – Кристофер Голден

«Сильный, впечатляющий роман, книга потрясающего ума и щедрого, жарко бьющегося сердца. Личная и эпическая. Человечная и магическая. Скачка по мирам и временам, оказывающая глубокое эмоциональное воздействие». – Library Journal

# Чак Вендиг

© Саксин С.М., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *


> А, пропади все пропадом, эту книгу я посвящаю себе!

> – Отец – это неизбежное зло, – сказал Стивен, борясь с чувством безнадежности.

> Джеймс Джойс. Улисс

> Пусть силы зла заблудятся по пути к твоему дому.

> Джордж Карлин


## Пролог 1. Оседлать молнию[1]

Эдмунд Уокер Риз любил числа. Он не был ни финансистом, ни математиком, а был человеком наипростейших интересов, но вот сейчас в ИЗШ Блэкледж – в исправительном заведении штата – он сидел, пристегнутый к электрическому стулу, и перебирал числа.

Сюда его привели три тюремщика.

По пути они прошли мимо семерых других смертников, каждый в камере-одиночке.

Палач будет один: безликий, он щелкнет рубильником, который положит конец Эдмунду Ризу.

Времени было десять часов утра. Вторник, второй вторник марта 1990 года.

(В конце концов, время – это тоже числа.)

Но оставались еще детали, которых Эдмунд не знал, поэтому он спросил того тюремщика, что постарше, который разрезал ему на лодыжке штанину тюремных брюк, чтобы обеспечить место для электродов. (Ногу уже побрили сегодня утром, непосредственно перед тем, как Эдмунд Уокер Риз – Эдди для друзей, каковых у него не было ни одного, – поел в последний раз в жизни, съев миску простой куриной лапши.)

Тюремщик, которого звали Карл Грейвз, носил бакенбарды, седые и растрепанные, похожие на клочья тумана, прилипшие к щекам. (Хотя основная часть волос была темной, еще не тронутой возрастом и не лишившейся окраски.) Ему было далеко за сорок, быть может, даже пятьдесят с небольшим, Эдмунд затруднялся сказать точно. В его дыхании чувствовался слабый перегар: дешевый виски, рассудил Эдмунд. Карл никогда не напивался, но постоянно был в подпитии. (И еще курил, хотя сейчас виски полностью перебивал запах табака.) Именно из-за алкоголя Грейвз все время пребывал где-то между усталостью и раздражением. Но притом виски также делал его честным, и потому он нравился Эдмунду. Ну, настолько, насколько ему вообще кто-либо мог нравиться.

– Поосторожнее с левой ногой! – с укором произнес Риз, обращаясь к тюремщику. – У меня там рана.

– Это где тебя зацепила та девчонка? – спросил Грейвз.

Но Риз пропустил его вопрос мимо ушей.

– Дай мне еще что-нибудь, еще чисел, – сказал он. – Сколько вольт в этом стуле?

– Две тысячи. – Шмыгнув носом, тюремщик выпрямился.

– Размеры знаешь? Вес, ширина и все такое?

– Не знаю, и мне на это наплевать.

– Зрители будут? Сколько?

Грейвз повернулся к окну, лицом к которому сидел Эдмунд: окно было закрыто металлическими ставнями.

– Сегодня зрителей много, Эдди. – Тюремщик назвал его так, хотя они и не были друзьями ни в коей мере, но Эдмунд не стал возражать. – Похоже, люди жаждут увидеть, как тебя поджарят.

В глазах Карла Грейвза, подобно спичке, вспыхнула жестокость. Эдмунд ее узнал, и она ему понравилась.

– Да, да, – сказал он, не в силах скрыть свое раздражение. У него зудела кожа, подбородок свело от напряжения. – Носколько? Точное число, пожалуйста.

– Двенадцать человек за этим окном. Шесть частных лиц, приглашенных по распоряжению губернатора штата и директора тюрьмы, и шестеро журналистов.

– И это все?

– Есть еще те, кто смотрит по видео. – Карл Грейвз указал на видеокамеру в углу, своим бдительным немигающим глазом пристально наблюдающую за стулом, словно опасаясь пропустить то, что сейчас произойдет. – Тридцать человек.

Риз выполнил вычисления.

– Сорок два. Хорошее число.

– Разве? Впрочем, как скажешь.

Грейвз отступил в сторону, освобождая место второму тюремщику, здоровенному шмату мяса с коротким «ежиком» на голове, словно обработанным газонокосилкой, который, кряхтя, встал и принялся закреплять электроды на обритом наголо черепе Эдмунда. Карл снова шмыгнул носом.

– Знаешь, а ты особенный.

«Ядействительно особенный», – подумал Эдмунд. Он знал, что это так. Точнее, когда-то знал. Теперь он уже не был абсолютно в этом уверен. Когда-то у него была миссия. Ему были дарованы жизнь, свет и цель. Святая цель, как ему сказали. Благословенная, освященная, в равной степени праведная и нечестивая, однако, если это действительно так, почему он здесь? Пойманный словно муха в медленно сомкнувшийся кулак. Провалился на номере пятом. Всего на пятом! Ему предстояло еще столько работы…

– В каком смысле особенный? – спросил Эдмунд, потому что хотел это услышать.

– Этот стул, «Старая коптильня» – у большинства электрических стульев есть свое имя, многие называются «Старой искрилкой», но здесь, в Пенсильвании, «Старая коптильня», – так вот, он стоял без дела с шестьдесят второго. Последним, кого поджарили на нем, был мерзавец Элмо Смит, насильник и убийца. И с тех пор им больше не пользовались. После Элмо было вынесено девять смертных приговоров, но все отменили после апелляции. А затем появился ты, Эдди. Счастливое число десять.

В голове у Эдмунда Риза замелькали цифры, танцуя кадриль, – никакой математики. Но он упорно искал что-то. Общий рисунок. Истину. Заветное послание.

– В традиционном смысле число десять не является счастливым. – Эдмунд скорчил презрительную гримасу. – Какой я по счету?

– Десятый. Я же говорю.

– Нет, я хочу сказать, сколько до меня? Умерли на этом стуле?

Грейвз вопросительно посмотрел на рыжего верзилу. Тот его не подвел.

– До него на этой сковородке поджарились триста пятьдесят голубчиков.

– Значит, ты триста пятьдесят первый, – сказал Грейвз.

Эдмунд задумался над этим числом: 351.

Что оно означает? Потому что если оно не означает ничего, если оно просто приплюсовано к ведру мочи и дерьма, это его убьет. Так, как не сможет убить этот стул. Убьет страшнее, чем этих девчонок…

«Нет, – строго одернул себя Эдмунд. – Это были не девчонки. А лишь неодушевленные предметы. Каждый со своим номером. Каждый со своим предназначением. Каждый – жертвоприношение». Номер один с двумя хвостиками, номер два с накрашенными ногтями, номер три с родинкой прямо под левым глазом, номер четыре с царапиной на левом локте и номер пять…

Ощутив прилив удушающей ярости, Эдмунд напрягся на стуле, словно уже пораженный разрядом тока.

– Успокойся, Эдди, – сказал Грейвз. Затем пожилой тюремщик склонился к Эдмунду, и у него в глазах снова сверкнула злость. – Ты думаешь о ней, ведь так? О той, которой удалось спастись?

Какое-то мгновение Эдмунду казалось, что его увиделинасквозь. Возможно, Грейвз заслужил-таки право называть его по имени.

– Как ты догадался?

– О, уж я-то вижу. Я уже довольно долго работаю в отделении смертников, а до того работал в обычной тюрьме. С восемнадцати лет. Сначала человек держится. Не дает себе воли. Но это как приливные волны – набегают на берег и уносят с собой часть песка, день за днем. И скоро человек уже маринуется в нем. Просаливается насквозь, словно кусок свинины. Оно проникает внутрь. И человек вынужден его признать. Я имею в виду зло. Ты знаешь, какое оно. Как мыслит. Чегохочет. – Грейвз облизнул губы. – Знаешь, твои охотничьи угодья, где ты расправлялся с этими девочками…

«С этими предметами».

– Это же неподалеку от моего дома. Моя жена была напугана до смерти. И мой мелкий.

– Они меня не интересовали.

– Ну, пусть так. Тебя интересовали только девчонки. Четыре убиты. А что касается пятой – что ж, ей повезло, правильно?

– Номеру пять удалосьспастись, – с сожалением произнес Эдмунд.

– И после этого тебя поймали.

– Меня не должны были поймать.

Лицо Грейвза скривилось в жестокой усмешке.

– Однако вот ты здесь. – С этими словами тюремщик похлопал его по колену. – Ты должен уразуметь одно, Эдди: как аукнется, так и откликнется. Что посеешь, то и пожнешь.

– И что пожнешь, то и посеешь.

– Как скажешь.

Тюремщики затянули ремни, еще раз проверили электроды и сообщили Эдмунду о том, что будет дальше. Они еще раз спросили, не хочет ли он пригласить священника, однако Эдмунд уже отказался, и сейчас он также не собирался ни о чем умолять, поскольку «у меня в этой жизни есть покровитель, и этого демона здесь нет». Тюремщики объяснили, словно в насмешку, что за дверью находится дежурный на прямой связи с канцелярией губернатора штата на случай (и тут Грейвз презрительно фыркнул) «отмены в последний момент». Они объяснили, что его останки отправятся на кладбище для бедняков, ибо у Эдмунда на всем свете не осталось ни одного родственника.

И с этими словами тюремщики открыли металлические ставни.

Эдмунд увидел зрителей, собравшихся для того, чтобы посмотреть, как он умрет. Те сидели, охваченные в одинаковой степени ужасом и предвкушением, удерживаемые в равновесии этими противонаправленными силами подобно шарикам от подшипника между полюсами мощного магнита. Палач подал напряжение, отрегулировал силу тока, после чего подошел к щитку, чтобы щелкнуть тумблером – оказавшимся вовсе не картинным рубильником в духе Франкенштейна, который требуется опустить с театральным усилием, а обычным белым переключателем, нажимаемым одним пальцем.

И вот палец нажал, и…

Эдмунд Риз почувствовал, как окружающий мир вспыхнул ярким светом. Ослепительная белая волна смыла все вокруг. Ему показалось, будто он резко провалился вниз – и тотчас же, напротив, будто его подхватили невидимые руки; так, вероятно, чувствует себя корова, затянутая в воронку торнадо, – и следующим его чувством было, что он покинул стул, покинул этот мир; не умер, нет…

А стал чем-то другим, где-то в другом месте.

## Пролог 2. Мальчик нашелся[2]

Майк О’Хара, охотник, не был гурманом, но он бредил фазаном в винном соусе. Этот фамильный рецепт бабушка передала отцу, а тот уже ему и его братьям Пити и Полу. Но им, в отличие от отца, не было никакого дела до фазана в винном соусе и вообще до охоты, поэтому Майк охотился один. Опять. И именно сегодня – в день рождения отца. Пусть отца больше не было в живых. «Земля тебе пухом, старик!»

Майк не считал себя хорошим охотником, а найти в здешних местах фазана в наши дни стало непросто. Поэтому Майк уходил все дальше и дальше в поля в надежде вспугнуть в лесополосе хорошую жирную птицу. Увы, охотничьей собаки у него не было. Выполнять всю работу приходилось одному, что он и делал, медленно и методично, как научил отец.

Но мысли его блуждали. Майк думал об отце, умершем от удара, – тромб поразил его мозг подобно пуле. Он думал о долгах Пити и о проблемах с печенью Пола, вызванных пьянством. Вспоминал, как в детстве купался в карьере недалеко отсюда. И вместе с мыслями блуждали его ноги, не обращавшие особого внимания на то, где он и куда направляется, – пока Майк не наткнулся на ряд умирающих ясеней, измученных изумрудной златкой, оставившей от пышных крон лишь голые ветки, похожие на обглоданные кости. За несчастными деревьями виднелся белый обвалившийся фасад штольни шахты Рэмбл-Рокс, заросший диким виноградом и ядовитым плющом. Природа вернулась, забирая свое обратно.

Майк двинулся дальше. Под ногами хрустели ветки. Ему отчаянно хотелось добыть фазана, хотя бы чтобы почтить память отца. Это будет хорошим делом.

Шаг за шагом Майк шел вперед. По-прежнему погруженный в свои мысли…

И тут вдруг из зарослей что-то взмыло.

Воздух наполнился хлопаньем крыльев, черный силуэт метнулся с востока на запад. Майк успел разглядеть характерные красные пятна вокруг глаз, белое кольцо на шее. Отставив ногу назад, он вскинул ружье двенадцатого калибра. Нажать на спусковой крючок…

«Черт, предохранитель!» – сообразил Майк.

Быстрый щелчок. Он двинул ружье по дуге полета, опережая птицу, и…

Бабах!

Дернувшись в воздухе, фазан штопором слетел вниз, уткнувшись клювом в сухую траву.

«Получилось!»

Фазан в винном соусе.

Не обращая внимания на звон в ушах и едкую горечь пороховых газов в носу, Майк заморгал, всматриваясь в марево дыма, и…

Увидел стоящего перед ним маленького человека.

– Матерь божья! – рявкнул Майк, не в силах поверить своим глазам. Прямо перед ним стоял мальчик, весь в крови. Первой его мыслью было: «Я застрелил ребенка». Но ведь это невозможно, правда? Резко втянув ртом воздух, Майк разглядел, что кровь старая. Засохшая. Спекшаяся. Она покрывала половину лица мальчика, заслоняя один глаз твердой коркой.

Мальчик был в простой белой футболке, половина которой практически почернела от старой крови. Губы его так сильно потрескались, что казались обсыпанными солью. Кожа выглядела как у желтушного.

– Здравствуй, – сказал Майк, не зная, что еще сказать.

– Привет, – ответил мальчик. Голос у него был хриплый. Он слабо улыбнулся, словно внутренне чему-то радуясь.

– У тебя все в порядке?

Глупый вопрос, Майк это понимал – у мальчика явно было не все в порядке. Но, может быть, хорошо бы разговорить его, отвлечь от мыслей о том, что он в полной заднице. У Майка такой же была дочь – с Мисси постоянно случались какие-нибудь несчастья, а однажды она так разбила голову о стеклянный кофейный столик, что пришлось накладывать три шва. И тут главным было не показывать ей, как ты расстроен. Делать вид, будто все в полном порядке, и тогда она тоже начинала думать, что все в порядке. Мисси никогда не плакала, потому что ей не показывали, как все ужасно выглядит, когда лицо ее залито кровью.

И мальчик такой же. Лицо залито кровью.

«Только не спугни его. Может, он не знает».

– Мальчик, у тебя все в порядке? – снова спросил Майк.

– Я вылез.

От этих двух слов у Майка в груди все оборвалось, хотя он и не смог бы объяснить почему. И не было возможности разобраться.

– Вылез откуда?

– Из шахты.

Майк заморгал, озаренный догадкой. Онзнал этого ребенка. Или, точнее, знал, кто он такой. Майк забыл его имя, но мальчик жил где-то неподалеку. Он пропал – когда точно, три, четыре месяца назад?.. Нет, даже раньше. Еще до начала летних каникул. В начале мая. Вот когда появились плакаты, вот когда на телефон пришло оповещение. Об этом говорили все, но дети пропадают постоянно; и еще пошли разговоры, что в семье этого мальчика отношения были дерьмовые, так что, возможно, он просто сбежал из дома…

Теперь Майку пришла другая мысль. Возможно, мальчик на самом деле сбежал из дома.

И заблудился здесь, в заброшенной угольной шахте.

Но, черт возьми, как ему удалось продержаться столько времени? Это же невозможно!

Майк осторожно положил ружье на землю и поднял руки.

– Меня зовут Майк. А ты помнишь, как тебя зовут?

– Наверное.

– Хорошо. – Майк отступил на шаг назад. – Ты потерялся еще весной, так?

Здоровый глаз мальчика потерял фокусировку, уставившись на горизонт. А может быть, еще дальше. Словно он сосредоточил взгляд на точке за пределами пространства и времени.

– Мы сейчас сделаем вот что, – помолчав, сказал Майк. – Я сюда подъеду, хорошо? Помогу тебе выбраться с этого поля. Моя машина где-то в четверти мили отсюда, недалеко, я дойду быстро. Потом отвезу тебя в больницу.

Мальчик ничего не ответил. Казалось, он даже не услышал вопроса. Поэтому Майк снова медленно двинулся вперед. Шаг за шагом. Рассеянно подумав: «Черт, надо бы было подобрать того подстреленного фазана».

Фазан в винном соусе…

Он подкрадывался все ближе, ближе…

Опустившись на корточки, Майк протянул мальчику руку.

– Давай, иди сюда. Доставим тебя в безопасное место, дружок, ты просто успокойся…

У мальчика дернулась рука.

В ней что-то было. Он взмахнул рукой, крутанул запястьем, и только тут Майк увидел кирку. До того ее не было. Не могло быть. Мальчишка прятал ее за спиной? Он нашел ее в шахте? Определенно шахтерская кирка. Наверное, для ребенка слишком тяжелая. Однако мальчик уверенно сжимал кирку в руке.

– Что это там у тебя? – спросил Майк.

Мальчик проделал все молниеносно.

Майк ощутил удар в висок. Он попытался закричать, попытался отступить назад, но не смог сделать ни того, ни другого. Почувствовал, как с подбородка что-то капает. Голова внезапно стала тяжелой и завалилась вперед и влево.

«Господи, как же здесь жарко, – подумал Майк, – чертовски душно для октября». Затем ноги обмякли, и он повалился назад, ударившись о землю копчиком. Под ним захрустели кусты.

Он лежал, истекая кровью, а мальчик стоял перед ним. Господствуя в пространстве, словно маленький монарх. В руке у него больше не было кирки.

«Фазан в винном соусе». Майк напомнил себе, что по дороге домой нужно будет купить бутылку бренди. «Получится просто объедение», – подумал он, облизывая губы. Рот его наполнился кровью. Мальчишка неподвижно стоял над ним, смываемый мраком смерти.

## Часть I. Сделка на один доллар с умирающим

> Авария на шахте Дарр (Ван-Митер, район Ростравер, округ Уэстморленд, штат Пенсильвания, неподалеку от Смиттона) 19 декабря 1907 года унесла жизни 239 человек. Это самая крупная по числу жертв авария на угольных шахтах Пенсильвании за всю историю.

> Расследование, проведенное после аварии, установило, что взрыв явился следствием того, что шахтеры пронесли лампы с открытым огнем в зону, накануне огороженную инспектором пожарной охраны. Компания «Питтсбург коул», владеющая шахтой, была признана невиновной в случившемся.

> Статья в «Википедии» «Авария на шахте Дарр»

### 1. Звон в ушах

Вот Оливер:

Пятнадцатилетний мальчишка стоял на коленях, уронив подбородок на грудь, зажимая уши мягкими тканями на внутренней стороне предплечий, вонзив пальцы в копну взъерошенных волос на затылке. В ушах у него стоял оглушительный звон – не звон колоколов, а пронзительный визг, похожий на работу бормашины. По одну сторону от него: желтая раздевалка. По другую: фонтан. Над ним: ярко фосфоресцирующий водопад. Где-то впереди прозвучали два выстрела: бах, бах. При каждом выстреле у мальчика вздрогнуло сердце. Где-то позади слышались голоса и шум школьников, перебирающихся из класса в класс в поисках безопасного места. Оливер представил себе их мертвыми. Представил мертвыми своих учителей. Кровь на линолеуме. Мозги на доске. Он представил себе плачущих родителей в выпусках новостей, самоубийство оставшихся в живых и мысли и молитвы равнодушных политиков – он увидел боль в виде ряби, становящейся волной, которая встретилась с другими волнами и превратилась в цунами, с ревом проносящееся среди людей туда и обратно, увлекая их в пучину.

Чья-то рука легла ему на плечо и встряхнула его. Слово, будто произнесенное из аквариума, – его имя. Кто-то звал его по имени.

– Олли, Оливер, Олли!

Мягко откинувшись на пятки, мальчик выпрямился. Это был мистер Партлоу, учитель биологии.

– Эй, послушай, Оливер, учебная тревога закончилась. С тобой все в порядке? Так, дружок, давай-ка…

Но тут учитель отпустил Оливера и, отступив назад, уставился на пол – нет, не на пол. На Оливера. Оливер тоже посмотрел на себя. Его промежность была мокрой. Жидкие пальцы расползались по штанинам. Подняв взгляд, он увидел обступивших его учеников. У Лэндона Грея, который в классе сидел прямо за ним, лицо было грустным. Аманда Макинерни, принимавшая участие и в драмкружке, и в хоре, и в школьном совете, скорчила гримасу и хихикала.

Мистер Партлоу помог Оливеру встать и увел его. Оливер вытер с лица слезы – он даже не заметил, когда они пролились.

### 2. Поверенный

Вот Нейт:

В тот же день Нейт сидел в юридической конторе в Лэнгхорне. Поверенный был круглый и грязно-белый, как разрезанная картофелина. В окне кабинета ворчал и рычал кондиционер, поэтому юристу приходилось повышать голос.

– Спасибо, что пришли, – сказал поверенный, мистер Рикерт.

– Ага. – Нейт попытался помешать своим рукам сжаться в кулаки. Попытался, но тщетно.

– Ваш отец болен, – продолжал поверенный.

– Отлично! – без колебаний ответил Нейт.

– У него рак. Рак кишечника.

– Замечательно.

– Он скоро умрет. Очень скоро. Он в хосписе.

– Хорошо, – пожал плечами Нейт.

– Хорошо, – повторил юрист, и Нейт не смог определить, то ли он удивлен его реакцией, то ли был к этому готов. – Мистер Грейвз…

– Понимаю, вы ждали, что эта новость сразит меня наповал, но это не так. Абсолютно не так. Мой отец был… то есть, полагаю, остается порядочным мерзавцем. Я не испытываю к нему никакой любви. Я чувствую только ненависть и презрение к этому чудовищу, выдающему себя за человека, и, если честно, об этом дне я мечтал уже двадцать лет, а то и дольше. Красочно воображал, как все произойдет. Я молил бога – не знаю уж какого; того, кто готов был меня слушать, – чтобы смерть отца оказалась болезненной и мучительной, чтобы она не получилась быстрой, стала не спринтом в направлении конца, а изнурительным марафоном… нескладным забегом, в ходе которого он будет пачкать стены кровью из легких, захлебываться в собственных испражнениях, ему придется носить на боку мешок для своего дерь… для своего кала, мешок, который будет лопаться или отрываться всякий раз, когда отец повернется, устраивая поудобнее свое разрушенное, умирающее тело. И знаете что? Янадеялся, что это будет рак. Неумолимый, ползучий, не быстротечный, как рак поджелудочной железы. Что-нибудь такое, что будет медленно пожирать отца изнутри, точно так же, как он сам пожирал свою семью. Око за око, рак за рак. Я надеялся, что это будет рак легких, учитывая то, как отец курил. Или рак печени, учитывая его пьянство. Кишечника? Ладно, соглашусь и на кишечник. Отец всегда был полон дерьма, так что это подобающий конец для мешка с экскрементами, в котором не осталось ничего человеческого.

Поверенный заморгал. Наступило молчание. Наконец Рикерт поджал губы.

– Вы закончили свой монолог?

– Да ну вас! – Нейт осекся, сожалея о том, что разозлился на этого человека, возможно, не заслуживающего подобного обращения. – Да, закончил.

– Ваша речь меня нисколько не удивила. Ваш отец предупреждал, что вы выскажете все это. – Поверенный издал смешок, высокий писк, и взмахнул руками; при этом показалось, будто его пальцы превратились во вспорхнувших мошек. – Ну, неконкретно это. Но общий смысл.

– Так в чем же дело? Зачем я здесь?

– Ваш отец перед смертью хочет предложить вам одну сделку.

– Никаких сделок, даже речи быть не может!

– Для вас это выгодная сделка. Не желаете выслушать?

– Не желаю! – Нейт встал, отшвырнув назад стул. Грохот получился громче и агрессивнее, чем он предполагал, но так уж вышло, и приносить извинения Нейт не собирался.

Он повернулся к двери.

– Речь идет о доме, – окликнул его вдогонку юрист.

Рука Нейта застыла на ручке двери.

– О доме?

– Совершенно верно. О доме, в котором прошло ваше детство.

– Замечательно. Отец может отписать его мне в своем завещании.

– О завещании речь не идет. Вместо этого ваш отец готов продать его вам – сам дом и тринадцать акров земли, на которых он стоит.

– Извините, – Нейт пожал плечами, – я не смогу себе этого позволить. – Дом – тот самый, как верно заметил поверенный, где прошло детство Нейта, – находился в районе, который за десятилетия заполнился элитной недвижимостью. Округ Бакс, верхняя его часть. В недалеком прошлом – фермерские угодья и болота, но сейчас цены взлетели, налоги взлетели, туда перебрались богачи из Филадельфии и Нью-Йорка. Такое происходит не только в старых районах крупных городов. – Пусть продает кому-то другому. За эти деньги он сможет купить себе просто фантастический гроб.

– Полагаю, заплатить всего один доллар вы можете себе позволить.

Повернувшись к Рикерту, Нейт прищурился. Проведя рукой по бороде, он поморщился.

– Один доллар?

– Совершенно верно, один доллар.

– Если я правильно понимаю, это все для того, чтобы я избежал… ну, каких-то налогов, так? Я плачу один доллар, и это необлагаемая купля-продажа.

– Ну, в общих чертах.

– «В общих чертах». – Нейт кивнул. – Угу. Я простой полицейский. Я плохо разбираюсь во всяческих кабинетных штучках, поскольку являюсь человеком практики, но чую, что тут что-то нечисто. Папаша мог бы просто подарить дом мне, и все было бы в полном порядке. Или я мог бы получить дом в наследство, как это происходит в большинстве случаев, – и налоговая поймала бы меня на крючок только в том случае, если б я его продал и выручил за него больше его средней рыночной стоимости. Но тут – и поправьте меня, если я не прав, – получается, что если я куплю дом за один доллар и продам его за любую сумму свыше этого доллара, меня вздрючат налогами на все то, что я получу сверху, поскольку это будет считаться доходом. Я правильно понял?

Между пухлыми щеками юриста протянулась тонким швом невеселая усмешка.

– В общих чертах. Налоговая служба не упустит то, что причитается по закону.

– Я не куплю этот дом. Не куплю ничего, что продает мой старик. Не куплю у него даже стакан воды, если буду умирать от жажды. Не знаю, какую игру он затеял, – разве что обманом обременить домом, который мне не нужен. Пожалуйста, передайте ему, что он может взять свое предложение и засунуть в свой гниющий зад.

– Я могу передать. – Встав, поверенный протянул руку. Нейт посмотрел на нее так, словно тот только что высморкался в нее без носового платка. – Предложение останется в силе до кончины Карла.

Нейт вышел в дверь, не сказав больше ни слова.

### 3. У коробки есть глаза[3]

Вот Мэдди Грейвз:

У нее коротко остриженные волосы цвета серебристого тумана – крашеные, поскольку она думает, что выглядит классно. (И так оно и есть.) Она высокая и худая, руки и ноги кажутся натянутыми тросами подвесного моста. И все благодаря работе: Мэдди, или Мэдс, – скульптор. Работает по большей части с подручным материалом. Каковой и находился перед ней в настоящий момент: картонная коробка доставки «Амазона», разрезанная на куски канцелярским ножом и заново сложенная в виде маленького человечка с коробкой-головой и коробкой-туловищем. Картонные конечности были приделаны к Человеку-коробке проволокой, украденной со старого забора из железной сетки и скрученной круглогубцами.

В одну его руку Мэдди вложила канцелярский нож. Как будто он был маленьким чудовищем. Чаки[4], готовым резать-резать-резать.

Мэдди смотрела на него.

Смотрела долго.

Долго.

– Твою мать… – пробормотала она.

Рядом прилежно трудились над своими проектами другие художники – столы, мольберты, компьютеры, гудящий улей творческого содружества. Одна из них, подруга по имени Дафна (припанкованная бабуля, чертовски наглая, пятидесяти пяти лет, акриловые радужные кольца диаметром в дюйм, растягивающие мочки ушей, пирсинг в виде собачьей косточки в носовой перегородке, футболка с оборванным низом, на ногах тяжелые громоздкие говнодавы, забрызганные блевотиной краски), подбоченившись, высокомерно заглянула Мэдди через плечо.

– Что там у тебя? – спросила она.

– Я… ну… – начала было Мэдди и осеклась.

– Вижу, что получилось довольно банально, если тебя это тревожит. То есть как критика сраного капитализма чересчур плоско: ну, типа, «Амазон», уничтожающий мир своими коробками, что, в общем-то, очевидно. К тому же, полагаю, ты можешь придумать кое-что позначительнее, чем этот нож в руке, так ведь? – Дафна понизила голос до шепота. – Да я и сама иногда пользуюсь «Амазоном», так что даже не знаю.

– Нет. Нет! – Мэдди нахмурилась. – Проблема… проблема не в этом. Тут… тут дело совсем в другом. Что-то здесь не так. Что-то здесь ну совсем странно.

– Нет ничего плохого в странном.

– Я просто… ну… – Мэдди сглотнула комок в горле. – Тут не просто что-то странное. Тут что-то сумасшедшее.

– Я как раз специализируюсь на сумасшедшем. Что конкретно тебе не нравится?

– Так, ладно. – Мэдди издала нервный смешок. – Видишь эти глаза?

Она указала круглогубцами на глаза Человека-коробки – проволочные, как и все остальное, скрученные кольцами, подобно маленьким металлическим сороконожкам и аккуратно ввинченные в коробку.

– Положим.

– Я их не делала.

– Не делала?

– Глаза.

– Ты не делала глаза?

– Именно это я и хочу сказать, твою мать! Я их не вставляла – точнее, не помню, чтобы вставляла. Разве это не странно?

Пожав плечами, Дафна весело хмыкнула:

– Дорогая, я не помню, что ела сегодня на завтрак, и уж тем более не помню, что за дерьмо рисую. Я впадаю в состояние имени Боба Росса[5], вроде АСМР[6], какой-то галлюциногенный гипнотранс. Голова отключается, рука начинает танцевать, взяв в качестве партнера кисть, и мы несемся вперед.

Мэдди до крови прикусила губу.

– Но это не про меня, – уточнила она. – Я… понимаешь, я не теряю контроля. Это точно. Каждое движение, каждый элемент у меня осмыслены. Но клянусь, что не вставляла эти глаза. – «И клянусь, что они смотрят прямо на меня». И это было еще не все. Были и другие вещи, беспокоившие ее. То,как смотрели эти глаза. То, что – и Мэдди была в этом уверена – в руке у Человека-коробки должен быть не нож, а ножницы. Было во всем этом что-то пугающе знакомое. Как будто она уже видела такое. Как будто уже делала. Мэдди покачала головой. Бред какой-то. Самый настоящий бред. – Я приму к сведению твои слова о капитализме…

– Сраном капитализме.

– Ну хорошо,сраном капитализме…

У Мэдди зазвонил телефон.

– Фу, ну кто сейчас звонит? – спросила Дафна, презрительно бросив взгляд на аппарат у Мэдди в руке.

На экране высветилась надпись: «Школа Растин».

– Из школы Олли, – зловещим тоном произнесла Мэдди. – Вот кто.

Она ответила, материнским чутьем понимая: случилась какая-то беда.

### 4. Разговор

Оливер слушал, как за стеной говорят родители. Времени было уже за полночь, и они наверняка думали, что он спит. В конце концов, он очень устал. Однако мысли его лихорадочно бились. Как и сердце.

Папа:Знаешь, Мэдс, я ничего не понимаю. Оливер просто… просто… не знаю.

Мама:Доктор Нахид сказала, что он очень чувствительный.

Папа:Мне это слово не нравится. Уж очень наводит на мысли, что он неженка, а это не так…

Мама: Никто не говорит, что он неженка, Нейт. Это совсем другое. Если не нравится, забудь про «чувствительный». У него… ну, очень развито сострадание, понимаешь? От чужой боли голова вспыхивает, словно лампа накаливания.

«А я правда чувствительный?» – подумал Оливер.

Определенно, ощущал себя он именно таким. Он находился как раз на том самом дерганом этапе подросткового становления – неуклюжие длинные руки и ноги, нос, который Оливер просто ненавидел за длину и заостренность, подбородок, который он просто ненавидел за излишнюю мягкость. В отличие от пышной платиновой копны на голове у матери и непокорных отцовских косм цвета песчаника, у него самого волосы были черные как смоль. Подруги у Оливера не было. Девочки ему нравились – парни тоже, хотя он никому это не говорил. Секса тоже еще не было. И он не был уверен в том, что когда-нибудь будет: мысль о нем не столько возбуждала, сколько пугала. Да, Оливер поглядывал на Лару Шарп, потому что та, хоть и зубрила, абсолютная экстравертка, и ему нравилось, как она смело отшивает всех, кто позволяет разные вольности. Лара напоминала его мать. Оливер понимал, что это жутковато – хотеть сблизиться с человеком, напоминающим собственную родительницу, но вот ведь в чем дело – ему нравились родители. Очень нравились. Относились к нему хорошо, и ему хотелось думать, что и он относится к ним хорошо.

Впрочем, пустое. Лара Шарп не захочет иметь с ним никаких дел. Особенно после того, что произошло сегодня.

– Даже не знаю, Мэдс. Бедный парень – он… обдулся…

– Нейт, эти учения по безопасности… они просто ужасные. Там же стреляют из настоящего оружия…

– Холостыми, только холостыми.

– Ну и что с того, что холостыми! Это ты привык слышать выстрелы – ты полицейский. А дети не привыкли. Для них это травма. Настоящая травма, твою мать, и неудивительно, что Оливер сломался. Наверное, я бы тоже обдулась.

– На самом деле я выстрелы слышу редко, Мэдс. Знаю, ты полагаешь, что быть полицейским – очень опасная работа, однако по большей части это не так. К тому же дело не только в этом. Взять любого бездомного на улице – он ведь постоянно хочет узнать, как их зовут, как дошли до такой жизни, хочет дать денег…

– Это же хорошо, Нейт.

– Знаю. Очень хорошо. Я рад, что Оливеру это не безразлично. Однако он не просто сочувствует. Он прямо бросается в это во все. В нашем мире трудно выживать самостоятельно, но у Оливера нет брони. Он воспринимает чужую боль как свою собственную…

Тут голоса стали невнятными. Или родители понизили тон, или перешли в другой конец комнаты. Оливер услышал, как мать сказала: «… говорила с доктором Нахид…»

Доктор Нахид. Психотерапевт. Оливер ходил к ней уже почти полгода. Она ему нравилась. Внешне доктор Нахид казалась строгой – сплошные острые углы, как будто ящик ножами выдвинули из стола и содержимое вывалили на пол, – но с Оливером она была мягкая, ласковая и всегда ровная. У него никогда не возникало ощущения, будто доктор Нахид ведет себя с ним снисходительно, она никогда не судила его поступки. И все-таки папа прав. Брони у Оливера нет. Он чувствует чужую боль – в буквальном смысле, он ее видит,ощущает, словно пульсирующую черную звезду. Иногда боль бывает маленькой и острой, в других случаях она подобна гейзеру, бьющему из человека. Выплескивающему страх, тревогу, душевную травму. Люди делились болью с Оливером. И он не мог ее отключить.

Мама продолжает:

– Да, понимаю, что это, пожалуй, самый стремный, самый тухлый день, чтобы говорить об этом, но твой отец при смерти, и предложение купить дом…

Подождите, дедушка умер? Оливер его совсем не знал. Ни разу с ним не встречался. Даже сомневался, что и мама когда-либо с ним встречалась, да и папа почти не говорил о своем отце, – и тот умер?

– Мэдс, ты что, серьезно?

– Ладно, понимаю, бред. Но выслушай меня…

– Не хочу думать об этом. И говорить. Нет. Нет!

– Это в округе Бакс. Потрясающий район, рядом университет. Хорошая работа, чистый воздух, к тому же дом твоих родителей стоит на участке площадью двенадцать акров.

– Тринадцать акров. Тринадцать – число несчастливое.

– И для моей работы это также будет хорошо, Нейт. Я смогу устроить мастерскую, у меня будет отдельное помещение. К тому же ты всегда говорил, что у тебя есть знакомые в управлении охоты и рыболовства. Это было бы гораздо лучше, чем таскаться по улицам этого долбаного города. Ты постоянно говоришь, что полицейские изменились. Стали злее, жестче. Хуже. А еще Нахид сказала, что Оливеру будет полезна близость к природе, и если мы выберемся из города…

– Господи, Мэдс, уймись! Это полная ерунда!

– Нейт, милый, дорогой, я понимаю, как тебе тяжело. Твой отец был…

– Есть. Он еще жив, и он худший из худших, Мэдс. Самовлюбленный социопат, жестокий мерзавец…

– Да, конечно, но…

– И ты ни разу с ним не встречалась. Ты его не знаешь. Совсем не знаешь.

– Но он умрет. Неужели ты не понимаешь? Холодный и бездыханный, он будет лежать в земле, а этот дом станет нашим, и, может быть, ты получишь от своего отца хоть что-то хорошее – возможность бежать из города, снять давление со своего сына, новую работу для меня (твоей любимой женушки), так почему же не согласиться? Может быть – ну может же такое быть, – твой отец просто захотел так…

– Даже не говори такое! Знаю, ты предпочитаешь видеть во всем светлые стороны – и в людях тоже. Но нет, в этом человеке светлой стороны нет. Один сплошной мрак.

– Ты мог бы как-нибудь рассказать об этом.

– И пережить все заново? И заставить тебя мучиться? Нет уж, спасибо. Просто поверь мне на слово: никакой светлой стороны нет. Скорпион всегда жалит лягушку[7].

– Ну хорошо, хорошо. Но в данном случае все может быть по-другому.

– Господи, Мэдс! То же самое раз за разом повторяет лягушка!

– Твой отец умрет. Что плохого он сможет нам сделать?

– Не знаю, Мэдс. Олли не захочет переезжать. Школа ему нравится…

И это действительно было так. Оливеру правда нравилась школа. Школа Растина представляла собой маленькое милое частное квакерское[8] заведение, однако после сегодняшнего разве он сможет в ней остаться? У него не было никакого желания возвращаться туда. Поэтому Оливер сбросил одеяло, распахнул дверь комнаты и босиком прошел на кухню. Он застал своих родителей в противоположных углах, настороженно смотрящих друг на друга.

– Я слышал ваш разговор, – прежде чем родители его заметили, сказал Оливер. – Вы забываете, что квартира у нас маленькая, а стены тонкие.

Родители в панике обернулись на него. Затем переглянулись.

Лицо отца потемнело от боли, которая выплеснулась у него из груди, разливаясь пятном. Боль пульсировала, не собираясь уходить. Обыкновенно она словно сдерживалась невидимой стеной, однако сегодня, похоже, боль преодолела преграду подобно кровавому черному зверю, вырвавшемуся на свободу. В матери также присутствовала боль – но только обузданная. Или, по крайней мере,подавленная.

По опыту Оливер знал, что у каждого человека боль своя, особенная: у одних – маленький сгусток, у других – хаотический огонь. У одних похожа на приливную волну, а у других напоминает яд, разливающийся по жилам, или растущий синяк, или тени на воде. Оливер не понимал, что это значит, чем объясняется и, главное, почему он проклят такой способностью, – но, сколько он себя помнил, боль была видна ему всегда.

Оливер ненавидел это. Однако порой необычная способность оказывалась полезной.

– Привет, парень!.. – начала было мама, однако Оливер не дал ей договорить.

– Я хочу уехать отсюда. Я слышал ваш разговор и хочу уехать отсюда.

– Уверен? – спросил отец.

– Да. – Олли кивнул. – В городе… тяжело. – И это действительно было так. Шум. Огни. Непрекращающийся гул. Но хуже всего – люди. Люди хорошие. Но боль… Онаповсюду. Такое обилие боли грозило его сокрушить. Как это произошло сегодня во время занятий по безопасности. Боль неудержимой волной захлестывала Оливера изо дня в день. И становилось только хуже. Боль нужно было унять. И, быть может, переезд поспособствует. Быть может.

– Хорошо, сын, – натянуто улыбнувшись, сказал Нейт. – Хорошо.

Вопрос был решен.

Семейство Грейвзов стало готовиться к переезду.

### 5. Единственное условие

Вот дом:

Каменный сельский особняк в колониальном стиле, чьи старые кости воздвигнуты в конце восемнадцатого века. Высокое здание с узкими плечами, оно отбрасывает необычайно густую тень, когда солнце всходит позади него. Дверь красная. Козырек над ней зеленовато-голубой. Однако и та и другая краска давно выцвела и шелушилась, подобно струпьям на теле прокаженного. Плитки, которыми вымощена дорожка, потрескались и раскололись, и растущая в трещинах трава сделала их еще шире. На окнах висела паутина, как старая, так и новая. Крытая шифером крыша находилась в ужасном состоянии, многие листы лопнули и оторвались. С электрических проводов свисала глициния, а ядовитый плющ и дикий виноград с пятипалыми листьями заползли на стены, словно стремясь затащить дом под землю. Природа хотела забрать его себе.

Точно так же как деревья зловеще нависали над домом, сам дом, казалось, зловеще нависал над Нейтом. Какое-то головокружительное мгновение ему казалось, будто красная входная дверь распахнется настежь и дом подастся вперед, а дверной проем превратится в раскрытый рот. Который поглотит и проглотит его. От дома веяло смрадным запахом и кошмарными снами.

Нейт разглядывал дом своего детства, который не видел много лет, и вдруг позади послышался шум двигателя и шорох камней под колесами.

Поверенный Рикерт проехал по длинной дорожке, вымощенной растрескавшимся асфальтом, на десятилетнем «БМВ» – и Нейт обрадовался тому, что его появление оторвало его от тягостных размышлений. Рикерт поставил свою машину рядом с маленькой «Хондой», которая, как предположил Нейт, принадлежала сиделке из хосписа.

Выскочив из машины, юрист бодрым шагом подошел к Нейту, прижимая к груди коричневую папку.

– Добрый день, мистер Грейвз, – сказал он.

– Здравствуйте, Рикерт, – ответил Нейт.

– Ваше единственное условие удовлетворено.

– Он сейчас здесь?

Рикерт невозмутимо кивнул. «Он тоже терпеть не мог моего отца», – сообразил Нейт. Что было весьма кстати: отец просто ненавидел всех юристов.

Сунув руку в карман, Нейт достал потрепанную долларовую бумажку. Такую мог бы выдать на сдачу автомат, торгующий чипсами.

Поверенный взял купюру. Протянул Нейту конверт. Заглянув внутрь, Нейт увидел пачку бумаг – все необходимые документы он подписал несколько дней назад, на следующий день после того, как Оливер сказал, что хочет переехать, – а также договор и связку ключей.

В этот самый момент дверь дома открылась и появилась сиделка – широкоплечая женщина с добрыми глазами, шлемом темно-русых волос и печальным выражением на лице.

– Нейтан Грейвз? – спросила она.

Нейт кивнул и тотчас же довольно резко поправил:

– Нейт. Никогда не был Нейтаном.

– Здравствуйте, Нейт, я Мэри Бассет, – сказала сиделка, взяв его руку и задержав ее в своей. – Сиделка из хосписа. Сочувствую вашей утрате.

– Не надо. Я здесь позлорадствовать, а не скорбеть.

Мелькнувшая в глазах у сиделки искорка сообщила Нейту, что она его прекрасно понимает. Ему захотелось узнать, в какой ад вверг ее отец в последнюю неделю своей жизни.

«Руины, которые старый хрыч оставлял за собой повсюду…»

– Он там?

– Да. В спальне на втором этаже.

– В таком случае я хочу на него посмотреть.

* * *

Это и было единственное условие, поставленное Нейтом: три дня назад он сказал Рикерту по телефону, что принимает предложение о покупке дома за один доллар, если ему позволят спокойно, одному «осмотреться» в доме после того, как отец умрет, но до того, как заберут тело.

Его отец через поверенного согласился на это условие.

И вот теперь Нейт был здесь. Смотрел на тело отца.

За время службы в полиции Филадельфии ему приходилось видеть трупы – один раз небывалый летний зной погубил пожилую женщину, превратив ее в раздутое, липкое месиво, покрытое волдырями, сочащимися гноем. В другой раз суровая зима лишила жизни бездомного, заморозив его насмерть у мусорного контейнера. Все те, кого видел Нейт, не были жертвами умышленных убийств – передозировки, аварии и, самое страшное, три тела, найденные после пожара в ночном клубе. То, что было справедливо во всех тех случаях, было справедливо и здесь: у мертвеца нет души. Исчезало что-то очень важное. И это что-то превращало живое существо в восковую бутафорию.

Дряблая стариковская кожа свисала складками с согбенного скелета, желтая и сморщенная, похожая на страницы промокшей Библии. Глаза остекленели, рот вытянулся в тонкую линию, губы превратились в двух мерзких дождевых червей, милующихся друг с другом.

Это был не отец. Уже не он. Просто манекен.

Нейтожидал, что, когда снова увидит отца, ощутит негодование, которое уступит место ярости, подступающей лавой к горлу, реву огненной магмы, сдержать которую невозможно.

Оннадеялся, что испытает радость, подобно маленькому ребенку, которому сказали, что чудовища в чулане больше нет – более того, не осталось вообще никаких чудовищ, все они обезглавлены, и отныне будут только воздушные шарики и катание на карусели.

Онбоялся, что испытает печаль, – что, когда увидит отца в этот последний раз, в нем откроется что-то глубоко погребенное, резервуар печали при виде мертвого старика. Станет грустно оттого, что у него не было детства, которое должно было быть. Грустно от попыток понять, что сделало его отца тем человеком, каким он стал.

Вместо этого Нейт ощутил лишь пустоту. Чистая доска, с которой стерли все надписи, оставив лишь влажную блестящую черную поверхность.

И все-такикое-что он почувствовал: то, что в этой комнате он чужой. Отец никогда не пускал его сюда. Об этом даже не было речи. Однажды Нейт тайком заглянул и посмотрел, что к чему, надеясь, что его не поймают, но отец каким-то образом проведал. Он всегда все узнавал. Наверное, молекулы в комнате сместились.

(Для Нейта все кончилось плохо. Синяки не сходили несколько недель.)

Ему стало не по себе. Как будто он снова попался. Но Нейт не поддался этому чувству. Не убежал, хотя очень хотел.

Комната изменилась. Беспорядка в ней стало больше, она превратилась в царство старьевщика: на комоде пачки журналов про оружие, кипы грязной одежды, в углу пара неработающих мышеловок (никаких мышей нет), стопка грязных тарелок на ночном столике рядом с поддельными часами «Ролекс» и древним стрелочным будильником с двумя металлическими чашками сверху. Когда Нейт жил здесь, комната так не выглядела – мать поддерживала в ней идеальную чистоту. Именно она приводила все молекулы в порядок, сохраняла их в порядке, и все ради удовольствия старого мерзавца.

Также Нейт ожидал найти здесь отцовское оружие: пистолет 45-го калибра в бельевом ящике, помповое ружье под кроватью, двухзарядный короткоствольный пистолет в шкафу в коробке из-под обуви. И если оно лежало там, то было заряжено. Отец страдал манией преследования. Утверждал, что рано или поздно его попытаются обокрасть – что-то из арсенала необоснованных расистских страхов вроде выстроившихся в темном лесу за домом в очередь негров или только выстраивающихся мексиканцев, вознамерившихся похитить у него поддельные часы. «Король должен защищать свой замок», – повторял отец. Но он не был королем. А это никакой не замок.

Но одно все же удивило Нейта.

Отец не прикончил себя.

У него это был пунктик. «Если заболею, серьезно заболею, приставлю себе к подбородку ружье. Уйду на своих условиях». Это он сказал своему сыну, когда тому было… сколько? Двенадцать? Кто говорит такие вещи двенадцатилетнему мальчишке?

– Трус! – сказал Нейт, не ожидая ответа.

Отец тем не менее ответил.

Его тело напряглось, жизнь внезапно вернулась в члены. Труп выгнул спину, глаза раскрылись, нижняя челюсть отвалилась, раскрылась широко, еще шире, с хрустом, лицо быстро превратилось в маску бесконечного страдания. Отец вздохнул – словно сквозняк со свистом ворвался в разбитое окно, затем последовала безумная вспышка света…

– Господи… – пробормотал Нейт, пятясь от кровати.

И тут он увидел своего отца –другую версию отца, стоящую в углу комнаты. Невозможно, но так оно и было: один отец лежал на кровати, второй сторожил угол спальни. Тот, что в углу, был в облепленных засохшей грязью джинсах и грязной футболке и держал громоздкий пистолет армейского образца в левой руке, не в той руке. Он смотрел прямо на Нейта – таращился на него, а может быть, сквозь него. Нейт не мог понять, а тем временем труп отца на кровати напрягался и выгибался все сильнее, пронзительное свистящее дыхание становилось все громче и громче, выходя за пределы возможного.

– Нейтан? – спросила отцовская версия в углу голосом таким сиплым, что он был похож на жужжание потайного осиного гнезда в стене.

Дверь в спальню распахнулась, и в комнату торопливо вошла сиделка. Тело на кровати расслабилось и обмякло. Нейт заморгал – явление в углу, второй Карл Грейвз, исчезло.

– В чем дело? – спросила сиделка.

– Я…

Но Нейт не смог ответить. Отстранив сиделку, он быстро спустился по узкой лестнице, пересек ненавистный дом и выбежал на улицу.

На глазах у Рикерта его вырвало на заросшую сорняками клумбу.

* * *

– Это называется посмертная миоклония, – сказала Мэри Бассет.

Нейт сидел на бампере своего старенького «Чероки». Во рту у него стоял кислый вкус рвоты, сердце по-прежнему выбивало барабанную дробь по грудине.

Сиделка стояла, скрестив руки на груди.

– Иногда после прекращения жизненных процессов в теле происходит спазм или судороги, что может сопровождаться выдохом. Звук… жуткий. Впервые я услышала его в медицинском училище, когда первый раз реанимировала больного, и до сих пор не могу этого забыть.

Рикерт стоял поблизости, с отрешенным любопытством слушая разговор.

– Но отец ведь умер, правильно? – выдохнул Нейт. – Как давно?

– Час назад.

– Эти судороги могут произойти через такой большой срок после… – Он решил воспользоваться эвфемизмом сиделки: – «Прекращения жизненных процессов»?

Та пожала плечами:

– На моем опыте такого не случалось, но биология – штука непостижимая.

– Но это еще не все, – продолжал Нейт. – Я видел его, отца, стоящего в углу. Его, но в то же время не его. Что-то вроде призрака.

Лицо Мэри стало печальным, сочувствующим.

– В таких видениях нет ничего необычного. Вы испытали значительный стресс. Если вам будет легче думать, что вы видели душу отца, пусть будет так. Если вы предпочитаете считать, что это была галлюцинация, тоже хорошо. – Она попыталась улыбнуться. – Тут неправильных ответов нет и не может быть.

– Ладно, – кивнул Нейт. «Просто галлюцинация», – подумал он. – Спасибо.

Сиделка повернулась к юристу:

– Я выбросила все лекарства и подготовила свидетельство о смерти. Если хотите, могу связаться с похоронной службой.

– Будьте добры, – сказал Рикерт.

Мэри Бассет еще раз выразила Нейту сочувствие, попрощалась с ним и уехала.

– Будете на похоронах? – спросил поверенный.

– Для меня похороны уже состоялись.

– Хорошо. Я займусь делом о наследстве. Да, если вам интересно, у завещания нет распорядителя.

– Мне неинтересно.

Какое-то время Рикерт просто стоял, молчаливый, словно деревья в этот жаркий безветренный августовский день.

– Как вы собираетесь поступить с домом? – наконец спросил он. – Продать его и заплатить налог с прибыли? У вас все равно кое-что останется.

– Я пригласил клининговую компанию. Она наведет здесь порядок, продаст все, что не вделано намертво. А через неделю после этого… – Нейт не мог поверить в то, что действительно произнес следующие слова: – Наша семья переедет сюда.

– Я удивлен.

– А уж я-то как удивлен, мистер Рикерт! Уж я-то как удивлен!

### Интерлюдия. Прибытие

Животные не любили заходить в тоннель.

Они не сообщали это друг другу – в прямом смысле. У них нет общего языка, позволяющего общаться представителям разных видов, хотя, разумеется, со своими собратьями они общаться могут – писком и чириканьем, блеянием и мычанием. Но никогда никакому животному не нужно было говорить другому животному: «Не ходи туда!» Они это и так понимали. Об этом предостерегали их шерсть и перья. Об этом пела их кровь.

Животные знали, что этот тоннель – не просто тоннель. Это место насквозь пропахло страхом – темная пустота, тонкое место, мембрана, сквозь которую проникал мрак, истинный мрак, и животные это чувствовали, они чуяли этот запах. Животные также понимали, что дело не только в тоннеле, но и во всей окрестной земле, – однако тоннель являлся центром. Посему, хотя животные не могли полностью избегать окрестностей, они очень мудро обходили стороной хотя бы тоннель.

Но сегодня одно живое существо – человек, один из этих неуклюжих, неловких приматов, практически лишенных волосяного покрова, – вошел туда. Забежал. Самец. Люди часто заходили в этот тоннель. Как выяснилось, люди очень глупы. Бегают, хотя никто за ними не гонится.

Однако иногда глупость людей оборачивалась благом для животных. Этот человек-самец, забежавший под длинный бетонный свод и устремившийся в темноту, что-то держал в руке, как это частенько бывает с людьми.

Еду.

Орешки, семечки и сушеные фрукты. Он бежал лениво, жуя и хрустя.

Чавк-чавк.

Хрусть-хрусть.

И затем, что также частенько делают люди, он уронил часть того, что ел. Люди – существа расточительные. Жутко безразличные к окружающему миру, они с пренебрежительной легкостью выбрасывают самые разные вещи. Еду, мусор и сокровища в равной степени.

Белка знала, что заходить в тоннель нельзя. Это была непреложная правда.

Но правдой было также то, что наступила осень.

А с осенью пришли холода.

Скоро станет еще холоднее и наступит зима – весь мир превратится в пустыню снега, льда и пронизывающего ветра. Белки выживают зимой благодаря тому, что осенью их охватывает непреодолимое стремление запасать и прятать еду. Если они видят что-то съестное… Они запрограммированы любой ценой завладеть этим, а потом припрятать в деревьях, под камнями, в ямках, выкопанных лихорадочно работающими лапками.

И вот здесь,прямо здесь, в тоннеле, была еда.

Отличнейшая, желанная еда.

Поэтому наша белка сделала то, что делают все белки, даже когда на них на полной скорости несется машина, – отправилась за едой.

Белка осторожно забралась в тоннель, в темноту. Сначала она двигалась медленно, затем быстрыми рывками. Россыпь семечек, орехов и сухофруктов была прямо впереди. Вот уже всего в десяти шагах. В девяти. В восьми. Белка уже буквально чувствовала вкус еды.

Но темнота тоннеля словно стала более зловещей. И более черной. Белка остановилась. Внезапно шерсть на ней встала дыбом – предостережение. В тонком слуховом канале животного возник пронзительный звук. Тени завибрировали, затем резко двинулись, словно на белку упало что-то тяжелое.

Но ведь белка была уже близко,так близко к еде…

Поэтому она осторожно двинулась дальше. Не обращая внимания на гнетущее чувство внутри, которое белке хотелось списать просто на голод.

Ближе. Еще ближе.

Белка протянула лапку к первому ореху. Засунула его себе в рот, готовая отправить за щеку…

И тут звон в ушах стал невыносимым, будто в мозг вонзили острую иглу. Белка забилась в судорогах, упала на спину и покатилась, беспомощно размахивая хвостом и перебирая лапками. Она издала звук – отчаянный писк, родившийся в глубине глотки, перешедший в пронзительный вопль.

Вскоре белка затихла. Она могла лишь лежать на брюхе, что есть силы прижимаясь всем телом к твердой земле. Надеясь унять этот резкий звук, раздирающий уши. У нее задрожала голова. Две струйки крови вырвались из ноздрей, сквозь зубы поползла кровавая пена. Брюхо разбухло и лопнуло, словно треснувшее яйцо, все внутренние органы вывалились наружу с такой силой, что тело зверька приподнялось на маленькой горке собственных внутренностей.

Белка еще оставалась живой и успела увидеть, как воздух вокруг искривился, а тени затянулись тугим узлом. На сводах тоннеля заплясали электрические разряды, затем из мрака вырвалась призрачная молния.

И там, впечатанный в этот мир подобно образу на сетчатке, был человек. Тоже самец, но уже другой, не тот, что легкомысленно забежал в тоннель всего несколько минут назад. У этого лицо было покрыто шрамами, словно ему пришлось схватиться со страшным зверем, с демоном. И, словно у этого самого демона, один глаз человека-самца, глаз странного цвета, устроившийся в рваном рубце шрама, светился и менял краски, как преломленный призмой свет.

Потом человек-самец перешагнул через белку и ушел прочь.

За животным пришли мрак и смерть. Оно резко исторгло из себя жидкости, внезапно сбросило всю шерсть, с шипением выпустило воздух. Белка умерла, но это был еще не конец. Не совсем конец. Ибо вскоре она обнаружила, что просачивается в трещины, сквозь темноту, в туман.

## Часть II. Обустройство

> Правда проста, настолько проста, что ее поймет и ребенок. Мой отец был холодный человек, математик, не любивший меня и в ответ не любимый мной, но он не переставал повторять одну разумную вещь: истинный язык Вселенной не в наших словах, не в наших жестах и вообще не в том, что исходит от нас. На самом деле, говорил отец, главное – числа, и это математика. Все является частью какого-то уравнения, и если ты понимаешь такие уравнения, если ты знаешь Истинные Числа, то знаешь все. Если тебе известна нужная комбинация, нет ничего такого, чего ты не смог бы открыть. Для всего найдется переменная, которая решит уравнение. И вот теперь у меня есть это число. Это число мира, число ангелов, число демонов. Это возраст Авраама, когда ему явился Господь, возраст Иоанна Богослова на острове Патмос, число Мемфис-Мицраим[9], гематрия[10] слова «аминь», Золотой век, Число Разрушителя. Мне привиделось, что Зверь из Тоннеля пришел ко мне и написал это число у меня на руке, и посему туда я и отправился, к камням, в Тоннель, – и там обрел свою миссию. Отец был прав. Все вещи являются числами. Истинные Числа. Истинный Язык. У него было восемь пуговиц на куртке, когда я его убил.

> Из 37-го дневника серийного убийцы Эдмунда Уокера Риза

### 6. Вижу красную дверь[11]

Они стояли втроем и смотрели на красную дверь.

– Мы в этом уверены? – наконец спросил Нейт.

Мэдди рассмеялась, и ее смех едва не потонул в стрекоте цикад, похожем на звук открываемой и закрываемой застежки-молнии.

– Вообще-то, теперь уже поздно. Мы купили этот дом.

– Ага. За один доллар. И за десять тысяч в год налогами. А также за те деньги, которые, скорее всего, нам предстоит заплатить за ремонт и переделку в ближайший год, два года, десять лет… – Нейт провел рукой по щетине на подбородке, и та затрещала, словно старая обувная щетка, когда по ней проводят пальцем. Он побрился бы, если бы был в городе, – но здесь почему-то неухоженность щетины казалась ему как нельзя более подходящей.

Подавшись к нему, Мэдди положила голову ему на плечо.

– Спасибо за то, что это сделал, Нейт. Думаю, все будет как надо.

– Я тоже так думаю, – сказал Нейт, однако это была ложь.

– А здесь прикольно, – сказал Олли.

Былоочень отрадно снова видеть у него на лице улыбку. Его сын уже казался более… ну, сказать «собой», наверное, было бы не совсем хорошо, но именно так это воспринимал Нейт. Оливер стал более живым и свободным.

– И как-то дико, – добавил мальчик. – Сорняки и все такое… – Он хлопнул ладонью себя по шее. – Ой!

– Комары обнаружили тебя, – сказал Нейт. Он изобразил страшную гримасу в духе Дракулы. –Они хотят выпить твою кро-о-о-овь!

– Ага.

– По крайней мере, это не клещи.

– Клещи? – встревожилась Мэдди. – То есть как – клещи?

– Мы теперь на земле клещей. Но все в порядке. Клещей едят опоссумы. А летучие мыши съедят комаров.

– Клещи, опоссумы, летучие мыши и комары… – Мэдди покачала головой. – Твою мать, заворачиваем грузчиков и сжигаем на хрен все это дерьмо!

Нейт рассмеялся, и Оливер тоже. Они давно привыкли к поразительной страсти матери к ругательствам, хотя и не вполне разделяли ее.

– Жизнь в сельской местности, – усмехнулся Нейт, целуя ее в щеку.

– Итак, вот наша новая входная дверь, – сказал Олли.

– Две петли и одна ручка. – Мэдди многозначительно улыбнулась. – Вот что делает дверь дверью.

Нейт пожал плечами:

– В таком случае откроем эту дверь и начнем здесь жить.

* * *

(Эта фраза: «Две петли и одна ручка. Вот что делает дверь дверью». Мэдди произнесла ее, но сама не могла сказать почему. И откуда она взялась? Где-то слышала? Наверное.)

В связи с «облагораживанием» района работать в городе становилось все труднее и труднее – зачем сдавать площадь какой-то художнице, если можно сдать ее под крутое навороченное кафе или тому, кто продает дизайнерские повязки на глаз одноглазым хипстерам? А здесь просторно, есть сарай-навес, где можно будет обустроить мастерскую. В голове у Мэдди уже гудел список первоочередных дел: надо связаться с электриком, проложить туда кабель, установить кондиционер, провести интернет, поговорить с Труди Брин, чтобы попробовала устроить выставку где-нибудь весной… а затем она стала думать о том, что нужно составить и список продуктов, потому что есть им нечего… а еще стоит позаботиться о том, чтобы сообщить всем новый адрес и…

Вотв этом вся Мэдди. Списки внутри списков, планы составить новые списки, списки с новыми планами. Все думают, что художники – это легкомысленные бездельники, витающие в облаках, и среди них действительно есть такие, но все они или а) голодают, или б) уже богаты, а у Мэдди не было ни малейшего желания голодать, и она, черт побери, точно не была богатой, из чего следовало, что ей приходилось самой трахаться со всем этим дерьмом, огромное всем спасибо.

(Еще один аспект Мэдди: сквернословила она хуже змеи, утонувшей в бутыле с дешевой текилой. Мужчинам позволяется так разговаривать, а женщинам, как правило, нет, что Мэдди воспринимала как личное оскорбление. Да пошли к такой-то матери все те, кто считает, что женщина не может быть неприличной! В молодости Мэдди любила говорить: «Скажите мне улыбнуться, и я покажу вам зубы».)

В настоящий момент ее дерьмо было в полном порядке. Все происходило как нужно. Грузчики уже суетились, складывая ящики, расставляя мебель. Нейт присматривал за ними. Оливер изучал свою комнату.

Это дало Мэдди возможность. Возможность побыть одной.

Итак, она прошла на кухню, вышла через черную дверь на обшарпанное крыльцо и отправилась в лес. Нашла заросшую тропинку, ведущую к сараю. Ей потребовалось всего несколько минут, чтобы добраться до него. Вот уж действительно самый что ни на есть сарай-навес: старые телеграфные столбы, вкопанные в землю, по шесть с каждой стороны, крыша из листов гофрированного железа. Столбы еще не сгнили, но ржавчина уже начала выедать в крыше ямки и дырки. Под балками висела мумия старого осиного гнезда вместе с бесчисленными гамаками пауков. Строение не имело стен, а пыльная земля хранила неровные рубцы, ямы и квадратные отпечатки, оставленные техникой и инструментом, которыми уже давно не пользовались и которые увезли скупщики, приглашенные забрать весь хлам, оставленный покойным отцом Нейта.

Это место принадлежало Мэдди, ей одной. Она посидела минутку, озаренная этой мыслью.

Мэдди чувствовала, что у нее есть пространство, чтобы разогнуться и дышать, пространство, чтобытворить, творить и еще больше творить. Но…

И тут на нее снова обрушилась действительность. «Сначала мне нужно возвести здесь стены. Сначала нужно провести сюда электричество, сделать освещение, установить кондиционер, перевезти все мои материалы, сварочный аппарат, инструменты и арматуру, и… и… и…» и в довершение ко всему все прочие заботы, которых требовал переезд в новый дом. Как правило, составление списков давало Мэдди ощущение свободы, однако сейчас они вдруг показались ей бетонными блоками, придавившими грудь.

Но если ей удастся снять эти бетонные блоки…

«Мне не нужен сарай, чтобы творить.

Нейт и Оливер сами разберут коробки.

Необязательно закупаться продуктами – можно заказать готовую еду, твою мать».

И на этом лес вокруг ожил в могучем порыве – да, ожил настоящей жизнью, белками, голубыми сойками и пауками, о боже, – но также и открывшимися возможностями. Там полно старых деревьев, поваленные стволы лежат на земле, словно павшие солдаты. Если вырезать из них что-нибудь…

Это можно сделать бензопилой.

У Мэдди не было бензопилы.

– Мне нужна бензопила, твою мать, – громко сказала она, обращаясь к лесу.

Инструмент имел очень большое значение. Точно так же как нельзя просто пройти пешком в Мордор, невозможно творить скульптуры дрянными, неподходящими инструментами.

Чтобы обработать стекло, нужна особая абразивная паста, чтобы разрезать глину, требуется прочная тонкая леска, без хорошей вакуумной камеры и хорошего пресса не сделать отливки и резиновые формы.

И Мэдди захотела обзавестись хорошей –лучшей бензопилой для обработки дерева. Хотя ей еще никогда не приходилось пользоваться бензопилой для создания скульптур, она возгорелась желанием научиться. Она поняла, что ей нужно: резчицкая бензопила.

Обычная бензопила хороша для того, чтобы безжалостно валить деревья. Но она не мясник-лесоруб. Нет, Мэдди была нужна пила с короткой цепью, что-нибудь такое, чем можно будет делать глубокие распилы, но в то же время тихонько бороздить дерево, проделывать маленькие канавки, ямки и углубления, создавая мелкие детали. Что-нибудь легкое, с маленькой вибрацией. Одна знакомая утверждала, что лучший инструмент делает немецкая фирма «Штиль», но, черт возьми, где его купить? В здешних краях Мэдди ничего не знала.

Может, Нейт знает…

Поэтому она отправилась искать Нейта.

* * *

Мэдди нашла мужа наверху, злобно уставившегося на дверь спальни. Она прикоснулась к его плечу – и он вздрогнул так, словно жена выстрелила в него из электрошокера.

– Господи! – испуганно воскликнул Нейт.

– Нет, не Господь, а всего лишь я, твоя старушка-жена, – подмигнула Мэдди. Нейт даже не улыбнулся, и она вопросительно посмотрела на него. – О, Нейт у нас сегодня серьезный… Понимаю, понимаю.

Покачав головой, Нейт натянуто улыбнулся:

– Все в порядке. В чем дело?

– Мне нужна бензопила.

– Что?

– Бензопила, чтобы выреза́ть.

– Бензопилой пилят, а не вырезают.

– Послушай, приятель, я обойдусь без твоих дерьмовых шовинистических лекций! Пусть ты коп, но вспомни, что если дома нужно что-нибудь закрутить или прибить, то в конечном счете это делаю я. – Мэдди презрительно усмехнулась. – О боже, этот переезд и тебя распалил, да? Только подумай, чем мы сможем заняться в нашей новой спальне. Закручивать шурупы. Вбивать гвозди. Менять трубы. – Хитро подмигнув, она провела рукой Нейту по плечу, ощупывая упругие мышцы.

Тот резко отдернулся, словно обжегшись.

– И-и-и-и-ли… чем-нибудьдругим!

Нейт поморщился:

– Это не наша спальня.

– Этонаша спальня. Твоя и моя. – Мэдди потемнела от разочарования. Внезапно до нее дошло. Она хорошо разбиралась в сумасбродствах мужа. Тот сам ничего не замечал; это получалось у него неосознанно. Но Нейт уже давно пытался спрятаться за черными шторами, и Мэдди единственная могла без труда их раздвинуть. – О, я поняла. Тебе до сих пор кажется, будто это их спальня.

– Когда я был маленьким, отец ясно давал понять, что заходить вего спальню нельзя. Не в их. Не в мамину. Он называл ее своей. И я никогда туда не заходил. У меня такое ощущение, будто мы… – Нейт запнулся, подбирая нужное слово. – Вторгаемся. Отец жил здесь и умер здесь.

Он рассказал Мэдди о том, как мертвый Карл Грейвз лежал на кровати. А затем внезапно очнулся. Еще раз испустил дух напоследок. Мэдди постаралась проявить сочувствие и понять, каково это. (В конце концов, ее собственный отец умер у нее на глазах.) Но ей также было нужно, чтобы Нейт – ну, взял себя в руки, твою мать, потому что речь не только о нем одном.

– Господи, Нейт! Тебя это здорово задело. Все это.

– Все будет в порядке.

– Не будет! – воскликнула Мэдди, громко, слишком громко. – Не будет, – повторила она, уже тише. – Господи, не нужно нам было переезжать сюда. Не нужно было брать этот дом. – Она почувствовала, что автоматически переходит в режим кризисного управления. – Еще не поздно его продать. Грузчики расставили еще не всю мебель, и, если честно, мебели у нас недостаточно, чтобы заполнить весь дом. Скажем грузчикам, чтобы они отвезли наше дерьмо на… как это называется? На временное хранение, да? Она останется там до тех пор, пока мы не найдем…

– Нет. – Нейт покачал головой. – Я вижу, что ты делаешь. Прекрати! Послушай, я справлюсь. Мы оставим дом себе. Мы уехали из города. Здесь безопаснее. Олли здесь нравится; господи, он уже стал другим, это чувствуется. Здесь спокойнее, школа тут первоклассная, одна из лучших в штате. Тебе для работы нужно отдельное место, пространство. Боже, я иду на новую работу впонедельник! У Олли скоро начнутся занятия. – Он говорил решительно. – У нас все получится!

Мэдди окинула мужа оценивающим взглядом. Стараясь снова раздвинуть черные шторы и убедиться в том, что он действительно так думает.

Затем она положила руку Нейту на плечо – и в то же время ткнула ему пальцем в грудь. С силой.

– Замечательно. Просто возьми себя в руки. Идержи в них. Нам нужно, чтобы у нас все получилось. Ты – наш фундамент. Так будь же фундаментом. Договорились?

Язык ее жестов не вызывал сомнений – Мэдди готова была поддержать мужа, но она не потерпит никакого дерьма.

Нейт молча кивнул.

– Хорошо. Я все поняла. Тебе тяжело.

– Все будет в порядке.

– Еще труднеепризнаться в том, как тебе тяжело.

– Да, мне действительно… тяжело. Очень тяжело.

– Ну вот, видишь? – Мэдди улыбнулась. – Разве не стало немного легче?

– Стало. Вот на… – Нейт сдвинул большой и указательный пальцы так, что между ними осталось лишь несколько миллиметров. – Самую малюсенькую чуточку.

– Я тебя люблю. Все будет хорошо.

– Я тоже тебя люблю.

– Вот что, – сказала Мэдди, поворачиваясь к лестнице. – Мы с тобой пока что возьмем себе гостевую спальню.

– А где же будет спать Олли?..

– Где? Я уже сказала ему, что он может забрать себе чердак.

– Чердак, Мэдс?.. Даже не знаю. Он старый, грязный и жаркий…

– Забавно, так же в точности я описала бы тебя.

– Ха-ха.

– Ладно, Олли там будет хорошо. Ему пятнадцать лет. Свобода ему не помешает. Там, наверху, будет его собственный мир, без нас. – Мэдди понизила голос. – К тому же, честное слово, парень уже пачкает пару носков в день[12]. Наверное, придется закупить одноразовых салфеток…

Нейт состроил гримасу, торопясь перевести разговор на другую тему.

– Надеюсь, Олли здесь хорошо.

– Все будет замечательно. Он уже стал заметно спокойнее…

Сверху донесся крик сына.

* * *

Оливер поднялся по тесной лестнице. Наверху протянул руку, нащупал шнур выключателя, и – щелк, да будет свет! Чердак тянулся через весь дом, равняясь по площади двум комнатам. Крыша была двускатная, поэтому посредине можно было спокойно выпрямиться во весь рост, но у края уже не постоишь. Грузчики частично подняли сюда мебель и задвинули кровать в угол, под скос. Оливеру это понравилось. По какой-то причине это вселяло чувство безопасности. Притаиться у стены, спрятаться от окружающего мира.

Несмотря на запах плесени, пыль и жару – господи, самая настоящая духовка! – Оливеру тут, в общем-то, понравилось. Он чувствовал, что сможет здесьдышать.

Оливер шагнул к кровати и…

– Вот дерьмо! – воскликнул он, резко отступая назад. И, увидев то, что было на полу, закричал, призывая родителей.

* * *

Единственным источником света на чердаке была тусклая лампочка без абажура, поэтому папа захватил с собой настольную лампу. Воткнув в сеть, он использовал ее как фонарь, направив на пол и осветив то, что там было.

– Видите? – спросил Оливер.

– Черт побери, что это такое? – брезгливо спросила мама.

– Ни хрена не понимаю, – пробормотал папа.

На самом деле онипрекрасно понимали, что перед ними.

Просто… просто это была какая-то бессмыслица.

В пыли на деревянном полу лежала давно сдохшая мышь. Труп высох, осталась только кожа, натянутая на тонкие, словно спички, кости. Однако соль была не в этом…

Вокруг дохлой мыши по практически идеальному кругу маршировали муравьи, устроив безумную карусель вокруг останков грызуна. Бесконечный круговорот насекомых, идущих без какой-либо цели, но неспособных остановиться. Оливеру пришло на ум то, чем они однажды занимались в школе: танец вокруг майского дерева[13]. Учителя и дети держали ленты, прикрепленные к шесту, и кружились вокруг него, с каждым оборотом все крепче переплетая ленты.

– Как стремно-то, – пробормотал Оливер.

– Опоссумы, клещи, комары, летучие мыши, и вот теперь этот омерзительный муравьиный цирк? – сказала мама. – Я повторяю свой призыв спалить этот дом дотла! – Однако и она, похоже, была восхищена круговертью насекомых.

– Перебить их? – спросил папа.

Мама пожала плечами.

– Быть может, они поклоняются мыши. – Она повысила свой голос до пронзительного воя: – Слава покойной королеве грызунов!

– Уверен, это что-то… совершенно нормальное, – сказал папа. Однако по его голосу это совершенно не чувствовалось.

Но Оливер уже достал телефон и вбил запрос: «муравьи по кругу». Через полсекунды появилась вереница видео.

– Это называется «муравьиная мельница»… или вот еще, «муравьиный водоворот». Похоже, это совершенно обычное явление – муравьи попадают на свой собственный феромоновый след и не могут с него сойти, поэтому кружат, кружат и кружат до тех пор, пока не… – Продолжая читать, Оливер нахмурился. – Пока не умирают. Это муравьиное самоубийство.

– Точно, самоубийство, – сказал папа, подбирая дохлую мышь в свой клетчатый носовой платок. После чего выпрямился и несколько раз топнул ногой: топ, топ, топ. Снова наклонив лампу, осветил круг из раздавленных муравьев. Некоторые еще шевелились, и он еще раз опустил на них ногу и покрутил пяткой, словно курильщик, гасящий окурок.

– Необязательно было их убивать, – сказал Оливер. У него сперло дыхание в груди. Он понимал, что уж из-за муравьев-то переживать незачем – у них нет сознания и разума, и он даже не был уверен в том, что они способны чувствовать боль, – но все-таки папа поступил очень жестоко. Как-то безысходно.

Оливер сглотнул комок глупых чувств.

– Быть может, теперь, когда мыши больше нет…

– Олли, я не могу спасать всех муравьев. Как ты сам сказал, они кружились по… спирали смерти.

– Но…

Папа положил руку ему на плечо.

– Послушай, приятель… Грузчики уже заканчивают. В самое ближайшее время они перевезут остальную мебель, и ты сможешь начать разбирать коробки. Хорошо? Все в порядке?

– Все в порядке, – сказал Оливер. Он не хотел признаваться в том, как сильно его задела вся эта история с муравьями. Поэтому натянуто улыбнулся, надеясь на то, что родители ничего не заметят. Хотя перед мысленным взором муравьи продолжали кружиться, кружиться и кружиться, словно какое-то сумасшедшее сломанное колесо.

### 7. Качество души

– Я бы хотела поговорить о муравьях еще, – сказала с экрана компьютера доктор Парвина Нахид. Это была их первая официальная видеосессия после того, как Оливер переехал. Папа не слишком обрадовался тому, что придется оплатить полную стоимость приема, несмотря на то, что общение будет происходить дистанционно, но в то же время он был рад, что не придется везти Оливера в город. – Они тебя напугали.

– Я… да. Но… это же было… когда? Почти целую неделю назад, – сказал Оливер, стараясь говорить как можно более небрежным тоном, будто ему все равно. Компьютер стоял на столе, он сидел перед ним. Поставив локти на дерево, Оливер обхватил руками подбородок.

– Это до сих пор тебя беспокоит?

– Возможно. Не знаю. – Оливер вздохнул. «Просто будь честным». – Немного.

– Почему?

– Не знаю. – Он рассмеялся, но в его смехе не было веселья. – Я понимаю, что муравьи – это вовсе не маленькие люди и все такое. Я не думаю, что они чувствуют… не знаю. Боль, эмоции, что там еще… Но видеть, как папа их топчет? – Ладони у него взмокли от пота, и он вытер их о штанины джинсов.

– Как ты к этому отнесся?

– Наверное, не очень хорошо.

– Ты знаком с джайнизмом?

Оливер молча покачал головой.

– Джайн-дхарма, древняя индийская религия, – продолжала доктор Нахид. – Кое-что от буддизма, немного от индуизма. В джайнизме есть принцип под названием «ахимса». Махавира, один из первых учителей джайнизма, написал кое-что, и я вспомнила о тебе: «Нет качества души более тонкого, чем ненасилие, и нет духовной добродетели выше, чем уважение к жизни». Возможно, ты этим обладаешь. Уважением к жизни.

– Да, но… ну, это же может стать каким-то безумием. Если я не могу справиться, когда кто-то топчет каких-то муравьев… – Оливер умолк, не договорив.

– Это твои слова? «Я не могу справиться»? Или их сказал кто-то еще?

Оливер пожал плечами.

– Потому что, – сказала доктор Нахид, – нередко случается, что нам высказывают что-то, критическое замечание или, хуже того, оскорбление, и это проникает нам в голову и… – Она изобразила руками порхающую из стороны в сторону бабочку. От этих движений цифровая картинка на мгновение рассыпалась на застывшие квадратики. – Мысль отражается снова и снова, словно эхо, и вскоре мы начинаем слышать в этом эхе собственный голос, а не голос критика. Мы принимаем чужую мысль как свою, забыв, что нам ее навязали.

– Вы хотите сказать, что это слова моего папы.

– А это так?

– Да, пожалуй. Но не… – Внезапно Оливер смутился. – То есть, может быть, папа прав, понимаете? Может быть, мне не помешает стать немного покрепче. – Как там сказал папа? «Броня». – Мне нужна броня. Если я не могу видеть, как топчут кучку муравьев, мир раздавит меня подобно… скатившемуся с горы камню. Так что, возможно, папа прав. В смысле, я люблю папу, и он меня любит, мы с ним прекрасно ладим. Папа надо мной не издевается…

Доктор Нахид поспешно подняла руки, признавая полное поражение.

– У меня и в мыслях не было ничего подобного, Оливер.

– Да, да, знаю.

– Почему ты так сказал? Почему ты употребил это слово? Я имею в виду «издевается».

– Ну, по-моему, папин отец издевался над ним.

– Ты хочешь поговорить об этом?

– Тут особенно не о чем говорить. – Оливер пожал плечами. – Вообще-то, папа об этом не рассказывает. Я просто знаю, что мне не разрешали встречаться с дедушкой, а затем он умер, и теперь мы живем в его доме.

– Каково это – жить в его доме?

Оливер задумался:

– Здесь как-то жутковато. И одиноко. Но и хорошо, не поймите меня неправильно. Мне нравится жить в лесу и все такое. Иногда я просто отправляюсь гулять, и вокруг все тихо и спокойно. Может быть, даже чересчур тихо. Мама занята, приводит дом в порядок и готовит этот сарай. Папа… знаете, он папа, у него работа и все такое.

– Ты уже завел новых друзей в школе?

– Нет, – поколебавшись, ответил Оливер. Он не хотел в этом признаваться. – Но прошла всего неделя…

Доктор Нахид широко улыбнулась:

– Ничего страшного. Но друзья – это очень хорошо. Каждому человеку нужны друзья, поэтому, дорогой Оливер, давай-ка раздобудем тебе друзей.

### 8. Рыбы и звери

Нейт посмотрел на себя в зеркало: бежевая рубашка, темно-зеленые брюки. Этот наряд егеря никак не походил на синюю полицейскую форму. Нейт задумался: кого он сейчас видит перед собой?

Здесь, в захолустье, он чувствовал себя потерянным. Одно наложилось на другое – увольнение из органов правопорядка, отъезд из города, из старой квартиры, переезд в дом, где прошло его детство, все еще как будто принадлежащий двум мертвецам… Хорошо хоть Оливеру здесь вроде бы лучше. Хотя нельзя сказать, что у Нейта была возможность действительно пообщаться с сыном. Оллиправда лучше? Проклятье, Нейт этого не знал.

Он перевел взгляд на раковину. На ней лежала кобура – потрепанная, не новая. В ней был «Глок-19».

Перепоясавшись ремнем с кобурой, Нейт вышел из ванной.

* * *

В офисе смотреть было особенно не на что. Главная комната и комната для совещаний поменьше, в углу туалет, общий для всех полов. Прямо посредине два письменных стола лицом друг к другу. Стены обшиты деревянными панелями. На полу протертый бежевый ковер.

За дальним столом сидел партнер Нейта, Аксель Фигероа – Фига. Коренастый здоровяк с толстыми руками, бедрами и шеей, но невысокий, отчего казался обрубком. Голова у него была обрита наголо, а смуглая кожа цветом напоминала ремень. И еще усики, крошечные.

– Наконец тебе прислали форму, – заметил Фига.

– Да, наверное, решили, что без нее мне никак, – сказал Нейт. Он покрутился, как модель на подиуме. – Ну, как я в ней выгляжу?

Нахмурившись, Фига пробормотал что-то невнятное.

– Похоже, я тебе не очень-то нравлюсь, – продолжал Нейт.

Снова невнятное ворчание. Фига опять занялся бумагами.

«Я ведь повсюду завожу друзей», – подумал Нейт. Так продолжалось уже несколько недель – все их общение было кратким, быстрым, исключительно по делу.

Вздохнув, он подошел к стенду, на котором имелась вся необходимая информация: таблица с датами охотничьего и рыболовного сезонов, а также курсов безопасности на охоте плюс предупреждения насчет инвазивных видов[14]. В основном разных насекомых. В одном предупреждении говорилось о какой-то красной фонарнице, с огромным аппетитом уплетающей фруктовые деревья и виноградники.

– Тебе скучно? – спросил Фига.

– О, просто решил немного почитать.

– Нужно заняться бумагами. Разрешения и все такое.

– Разумеется, – сказал Нейт, и в его голосе прозвучала обреченность. Он вернулся за свой стол. Фига наблюдал за ним.

– Ты работал в полиции Филадельфии, верно?

– Именно так.

– Наверное, там никогда не бывало скучно.

Тон Фиги не был дружелюбным. Он явно хотел спровоцировать Нейта на что-то. Но вот на что именно – Нейт не знал. Однако он не видел иного выхода, кроме как подыграть.

– В каждой работе есть свои плюсы и минусы, но не буду спорить – мы кое-что повидали, нам довелось испытать много чего, это точно.

– И, я так понимаю, ты прошел соответствующую подготовку.

– Разумеется.

– Значит, Нейт, в нашем захолустье тебе должно быть скучно. Большинство тех, кто становится егерем – «специалистом по охране дикой природы», – сначала отправляются в Гаррисберг и проходят полный курс обучения в школе Леффлера. Программа там рассчитана на год. С проживанием в общежитии. Уроки по уходу за дикой природой, законодательству, правилам безопасности и так далее.

Нейту внезапно стало неуютно. Пристальный взгляд Фиги пригвоздил его к стене словно дешевую киноафишу.

– Я так понимаю, ты этот курс прошел, – сказал Нейт.

– Прошел. – Фига подался вперед. – А ты – нет.

– И с этим будут какие-то проблемы?

Откинувшись назад, Фига скрестил руки на груди.

– Нет. Ты оттрубил свой срок в окопах. Пускай в других окопах, но какая разница… Билл Динджел там, в Гаррисберге, говаривал: если летишь – лети.

На взгляд Нейта, проблема оставалась.

– Послушай, я вовсе не собираюсь мочиться в твой кофе. Я не сверхвысокого мнения о собственной персоне и не думаю, что служба в полиции Филадельфии дает мне какие-то особые права. Я вырос в здешних местах, здесь охотился и ловил рыбу, но вовсе не утверждаю, что знаю эту работу. В отличие от тебя. Начальник – ты. Хочешь, чтобы я занимался бумагами, – значит, буду заниматься бумагами. Хочешь, чтобы я сидел и таращился на стену, – значит, буду таращиться на стену. Я готов собирать оленье дерьмо и очищать канавы от мусора. Ты – начальник, и решаешь ты.

– Однако я никакой не начальник, ведь так? Должностные обязанности у нас с тобой одинаковые, Нейт. И называются должности одинаково. Зарплата? Одинаковая. – Фига рассмеялся, однако в его смехе не было веселья. – Выкладывай – наверное, ты получаешь больше.

– Это с какой еще стати?

– Не заставляй меня говорить это вслух.

– Говорить что?

Снова подавшись вперед, Фига положил ладони на стол. Он начал было говорить что-то, отвернулся, а затем, должно быть, подумал: «И хрен бы с ним», потому что решился и сказал:

– Ты белый.

– И что?

– Вот как? Это твой ответ? «И что»?

– Это не ответ – это вопрос.

Фига кивнул, показывая, что сыт по горло, что с него хватит.

– Забудь.

– Я не хочу забывать. Я хочу об этом говорить.

– Нет, тыне хочешь об этом говорить. Черт, я сам не хочу об этом говорить. Я предпочел бы жить в мире, где не нужно говорить об этом, думать об этом, сталкиваться с этим. Но я также хотел бы есть мороженое каждый день и чтобы мой пот пах свежим бельем… В общем, проехали.

Увидев, что Фига настроен серьезно, Нейт поднял руки, признавая свое поражение.

– Ладно. Как скажешь.

– Знаешь что? – вдруг презрительно фыркнул Фига. – Мне тоже все надоело. – Звякнув металлом, он схватил со стола связку ключей. – Хочешь чем-нибудь заняться? Могу предложить. У тебя теперь форма, так что давай по-настоящему. Поедем на патрулирование.

– Чем мы будем заниматься?

– Не знаю, Нейт. Проблемами с рыбой и зверями.

– Например, камбала управляет машиной в нетрезвом состоянии? Олень организовал незаконный игорный притон?

– Отлично, вижу, ты человек веселый. – Судя по тому, как Фига это произнес, он не видел в этом ничего отличного. Ткнул в дверь указательным пальцем. – Просто выходи на улицу и залезай в «Бронко»[15]. Я заскочу к начальству. Встречаемся у машины.

### 9. Стук игральных костей

Оливеру казалось, будто он тонет.

Школа, в которой он учился раньше, была маленькая. Всего по одному классу на год обучения. Но здесь, в средней школе Верхнего Бакса – СШВБ, – параллели из трех классов. Общее количество учащихся – полторы тысячи человек.

И Оливер не знал ни одного из них.

Конечно, кое с кем он встречался. Скоро ведь уже должен был начаться октябрь. Оливер зналимена своих одноклассников; с кем-то он вместе делал лабораторную по химии, с кем-то читал стихи Эмили Дикинсон[16]. Но и только. Оливер оставался никем. Все остальные знали друг друга. У всех были друзья. У него же не было никого. Хуже того, стоя в коридоре, Оливер порой вспоминал один из последних своих дней в школе Растина, когда устроили учебную тревогу – то, как он рухнул на пол, всхлипывая, словно глупый малыш. Как надул в штаны. Быть может, здесь уже слышали об этом. Может, все здесь уже знали про него.

Оливера захлестнула паника.

Но тут у него в голове прозвучал голос доктора Нахид: «Давай-ка раздобудем тебе друзей». Тогда она сказала ему, что это все равно что наткнуться в лесу на змею: она испугается тебя сильнее, чем ты испугаешься ее. Психотерапевт объяснила, что новенький чувствует себя одиноким и чуждым, однако на самом деле он представляет собой загадку. Но это означает, что он сам должен сделать первый шаг: подойти к кому-нибудь, представиться и посмотреть, что будет дальше.

Она сказала: «Выбери кого-нибудь, кто, как ты полагаешь, тебе понравится. И ничего страшного, если вы в конечном счете так и не подружитесь».

Оливер определился.

* * *

Обеденный перерыв.

Толкая Оливера локтями, ученики спешили в столовую. Их голоса образовывали сплошной невнятный гул.

И снова это ощущение нахождения в толпе, но в то же время в полном одиночестве. Снова нежный черный океан подростковой боли.

Оливер стоял с подносом в руке. Обедать он вряд ли будет, поскольку желудок завязался в тугой комок.

Прямо перед ним был столик.

Они играли в «Подземелья и драконы»[17] каждый день за обедом.

Два мальчишки, две девчонки. Рядом с подносами – игровые карты. Стук игральных костей.

Рядом с одним мальчиком стоял свободный стул.

Как-то незаметно для себя Олли встал позади этого стула.

– Можно… – Господи, неужели он способен только жалобно пищать? Оливер кашлянул. – Привет… это… ну… вы не против, если я к вам подсяду?

Все четверо обернулись на него.

Недовольные взгляды.

Наконец мальчишка рядом с ним, толстячок-коротышка в сером, похожий на мокрицу, кивнул:

– Мы уже давно играем.

– Да нет, я понимаю; я ведь хочу присесть, чтоб посмотреть.

Все четверо переглянулись. Одна девица, азиатка с коротко остриженными волосами в футболке с мультяшной кошечкой, посмотрела на него как на какую-то очаровательную загадку и, отправив в рот горсть чипсов, принялась жевать.

– Умеешь? – спросила она с набитым ртом.

– Да. – Оливер снова вопросительно посмотрел на свободный стул.

Все четверо снова переглянулись, и парень в конце стола, коренастый негр с сонным взглядом и копной волос, кивнул.

– Конечно, садись, – сказал он.

Оливер определил, что это МП. Мастер подземелья, который ведет игру и повествование. Перед ним лежала потрепанная папка с несколькими листами бумаги внутри. Своей игровой карты у него не было.

Оливер сел.

– Меня зовут Олли, – сказал он.

И тут словно лопнул неподатливый мыльный пузырь. Остальные назвали себя.

Мокрица оказалась Стивеном Рабелом.

Футболку с кошечкой звали Хина Хирота.

МП – Калеб Райт.

И последней была Чесапик Локвуд, она же Чесси. Девушка со светлыми вьющимися волосами, на зубах брекеты.

# Примечания

1

Вне мира этого романа – просто эвфемизм для казни на электрическом стуле.

2

Возможно, отсылка к стихотворению великого английского поэта У. Блейка «Мальчик найденный» из книги «Песни Невинности и Опыта».

3

Скорее всего, обыгрыш названия известной серии фильмов ужасов «У холмов есть глаза» (1977–2007).

4

Чаки – один из самых заметных персонажей американской хоррор-культуры, кукла с помещенной в нее личностью серийного убийцы, впервые появившаяся в фильме «Детские игры» (1988).

5

Роберт Норман Росс (1942–1995) – американский художник, ведущий телепередачи «Радости живописи»; стал крайне популярен в 2010-х, когда эта программа в формате интернет-трансляций была оценена в качестве мощного стимула АСМР (см. след. прим.), каковым, судя по всему, была и до описания феномена АСМР.

6

Автономная сенсорная меридиональная (т. е. кульминационная) реакция (АСМР) – пока не изученный род легкой эйфории, проявляющейся в виде волн приятных покалываний или мурашек в ответ на определенные стимулы – например, на особый тембр голоса, как у Росса (см. пред. прим.), и мягкий шепот, каким он вел «Радости живописи».

7

Имеется в виду сюжет известной притчи, популяризированной в англоязычном мире фильмом О. Уэллса «Господин Аркадин» (1955): скорпион уговорил лягушку перевезти его через реку, убедив, что он не может ужалить ее в процессе, ведь сам тогда пойдет на дно, – однако в итоге все-таки жалит, оправдываясь перед смертью следующим образом: «Ничего не могу с собой сделать, такова моя природа».

8

Квакеры – организация Религиозное общество друзей, изначально протестантская, а ныне объединяющая широкий спектр независимых вероисповеданий; одно из прозвищ Пенсильвании, где происходит действие, – Штат квакеров.

9

Мемфис-Мицраим – один из масонских уставов, предполагает наибольшее из всех уставов число степеней посвящения – 99.

10

Гематрия – в иудаизме сумма традиционных числовых значений букв слова; слова с идентичными гематриями считаются особым образом связанными между собой.

11

Строчка из очень известной песни «The Rolling Stones» «Paint It Black» («Покрасить в черный»), где поется «Вижу красную дверь и хочу, чтобы она была черной».

12

У американских подростков принято мастурбировать в носок.

13

Майское дерево – один из атрибутов традиционного европейского (и частично американского) празднества, устраиваемого 1 мая, на Троицын день или в день летнего солнцестояния – особым образом убранное дерево, а чаще просто ствол, столб или шест, вокруг которого исполняется танец.

14

Инвазивные виды – чужеродные для экосистемы виды, своим вторжением нарушающие ее баланс.

15

«Бронко» – марка внедорожников автокомпании «Форд».

16

Эмили Элизабет Дикинсон (1830–1886) – великая американская поэтесса-новатор, масштабы и значимость чьего творчества были открыты только после ее смерти.

17

«Подземелья и драконы» – популярная настольная фэнтези-игра.