Яна Тарьянова
О пастве Камула и Хлебодарной

Часть 1. Вокзал Двух Алтарей. Пролог

Когда-то – две сотни лет назад – лисы-оборотни позволили заморским людям проложить дорогу от побережья к кошачьим землям. Понятно, что одним трактом дело не ограничивалось. Человеческий посланник и глава Совета Кланов заключили договор. Люди взяли в аренду кусок побережья, да еще и право пользования морем выторговали, чтобы рыбацкие лодки их кораблям не мешали. Глава Совета польстился на полновесное золото, договор являлся бессрочным и мог быть расторгнут только по обоюдному согласию сторон.

«Не волнуйтесь, они с волками никогда не договорятся, – сказал он недовольным соплеменникам. – Их альфы ничего подписывать не будут, загрызут легкую добычу, на том всё и закончится. А мы теперь сможем покупать лечебный мёд у островных медведей – на все приюты для болезных хватит».

Шли годы, мёд был съеден, а люди остались – чем-то соблазнили волков, проложили тракт на далекий Север, начали добывать алмазы и увозить их к себе домой. На берегу моря вырос человеческий город-крепость Антанамо. Верфь, порт, военно-морская база. Люди исправно платили золото, через сто лет подняли арендную плату на треть – за право проложить от Антанамо к Хвойным землям железную дорогу.

Тогда и случились первые столкновения. Лесные оборотни и трактом-то были недовольны, а уж вонючие шпалы и рельсы им поперек горла встали. Рыжие отряды нападали на рабочих, поджигали палаточные городки и технику. Встречали отпор, как не встретить: люди и из пушек в них стреляли, и танками пытались давить. Чаще всего зря снаряды и горючее тратили – мелькнет хвост где-то в кустах, поди найди.

Воевать хотели не все. Чернобурки и платина – изящные аристократы – сблизились с пришлыми людьми, пустили их в поселения, которые быстро превратились в города. Их дети учились вместе с детьми людей, говорили на двух языках, осваивали письменность, подступались к плодам технического прогресса. Молитвы богам сплетались – каждый хотел благоденствия своему дому. Лисы ставили свечки в человеческих церквях, люди охотно жгли травяные скрутки в алтарных чашах и славили Хлебодарную – никто не желал навлечь голод.

Лесных оборотней это злило. Многие сменили веру, начали приносить дары на алтари покровителя волков Камула – желтоглазый родич любил войну и охоту, покровительствовал безрассудным. Среди кланов случился раскол. Корсаки, Крестовки и Сиводушки понемногу перебирались в города. Огневки, Алые и Светлые Кресты отступали в гущу лесов, огрызаясь партизанскими вылазками.

Кланы Черного Серебра, Северной Зари и Арктического Мрамора постепенно лишили Красных права голоса на Совете. Подкупали, иногда и запугивали красно-серых и серых, и, в конце концов, добились своего – оборотней начали казнить и сажать в тюрьму за нападение на людей и порчу их имущества.

Мир стремительно менялся. Лисы и волки перемешались, поделили земли на воеводства, назначали генерал-губернаторов – двуногим ипостасям нравилось потряхивать золотыми эполетами. Совет Кланов распускали, снова собирали, в итоге переименовали в заимствованное у людей слово «парламент» и передавали места по наследству, позабыв о выборности. Оборотни грызлись, мирились, выступали плечом к плечу, чтобы изгнать барсуков из их Городища или напасть на медвежий остров Медовик. Постепенно захватнические войны сошли на нет – барсуки оставили Городище и сбежали на Север, медведи отбились, используя магию. И только Истинная Рыжая Армия продолжала бороться с людьми, железной дорогой и новинками – нефтяными скважинами и проложенными нефтепроводами.

Глава 1. Брант

Брант родился в век торжества научно-технического прогресса. В деревеньке, где жили его родители, прогресс был не особо-то заметен: ни тебе электричества, ни газа, ни водопроводной воды. Клан Зари балансировал между открытым мятежом и повиновением властям. Сыновья Зари – крепкие красно-коричневые лисы – служили как в войсках Объединенного Воеводства, так и пополняли отряды бунтовщиков. Огневки продолжали терроризировать город-порт, и нефтяникам с железнодорожниками скучать не давали. Верили ли лидеры Огненного сопротивления, что смогут изгнать людей со своей земли, заставят их разорвать договор? Конечно, верили. Лидеры-альфы шли под ружье, лисы и лисицы трудились и торговали с людьми, зарабатывая на запас провианта и оружие для огненной армии. Находились и щедрые дарители из городов, не вступавшие в отряды, успокаивающие совесть финансированием правого дела.

Лет до четырнадцати Брант не знал, на какую сторону баррикад забросит судьба. Кое-как учился, молился и Камулу, и Хлебодарной, работал, помогал одиноким старикам, бегал в райцентр за почтой. В пятнадцать, когда он вытянулся настолько, что его можно было назвать возмужавшим, отец объявил:

– Завтра сосед тебя и сына отвезет к огненным братьям. Смотри, семью не опозорь.

Так Брант оказался в тренировочном лагере для молодых альф и познал, наконец, плоды прогресса: модернизированное автоматическое оружие, осколочные гранаты, десантные ножи и бронежилеты с издевательским названием «Комфорт». К восемнадцати годам он имел за плечами две успешно проведенные операции в составе боевой группы: подрыв товарного поезда и нападение на блок-пост на железнодорожном мосту. Никто не догадывался – или не говорил вслух – что в нападении Брант стрелял поверх голов. Он не хотел никого убивать. Даже людей. Напугать, чтобы ушли прочь – это правильно, это надо. А убивать – нет.

Вот товарняки под откос пускать Бранту нравилось. Вагоны сходили с рельсов с жутким грохотом, и в них можно было найти всякие полезные или вкусные вещи. Он притаскивал домой то крупу, то твердые желтые макароны, а однажды набил рюкзак шоколадными конфетами в огромных красных коробках. Находка случилась зимой, в канун Изгнания Демона Снопа, и Брант раздал конфеты соседям, не дожидаясь Дня Подарков. Только трое выкинули, решили, что отравленные. Остальным понравилось.

Между вылазками он по-прежнему жил в деревне, вкалывал на огороде и общинном поле, подрабатывал на лесозаготовках, в сезон собирал грибы. Автомат хранился в погребе, за кадушками с огурцами и капустой, ждал своего часа. Не сказать, чтоб Брант этим сильно выделялся – двое соседей были такие же. То есть, жил как все. Отца побаивался, никогда ему не перечил, матушку любил и уважал. Родители относились к нему, как к равному. Нет, не так. Отец разговаривал, как со взрослым, советовался, а матушка вздыхала, норовила погладить по остриженной голове. Брант однажды не выдержал, спросил:

– Что не так? Я что-то делаю неправильно?

И услышал странный ответ:

– Нет, сынок, это я поступила неправильно. Надо было настоять, к двоюродному деду тебя отправить. Погубишь ты себя здесь.

Брант нахмурился, но спорить не осмелился. Двоюродного деда он никогда в глаза не видел, только по рассказам знал, что тот живет в большом городе, там, где лисы и волки теснятся вперемешку с людьми. И работал дед – вот стыдобища! – на железной дороге. В депо. За зарплату работал, не вредительствовал, и поперек людей идти не помышлял. Что это за жизнь, спрашивается? Нет уж. Лучше – как здесь.

Простота мира потрескалась, когда Брант встретил свою истинную. Бывал на смотринах и у рыжих, и у красно-серых, и у коричневых, и у песочных. Ни к кому сердце не лежало, даже намека на притяжение не случилось. Накрыло внезапно, в штабе – как гром с неба грянул. Брант увидел заезжую городскую красотку, доставившую кипы листовок, сначала ощетинился, потом неумело заигрывать начал. Ждал, что получит от ворот поворот, но лисица неожиданно снизошла – потянуло их друг к другу, как подкову к магниту.

Ильзе оказалась аристократкой. Чистокровной кремовой красавицей, с угольно-черным ремнем по хребту. Брант на такое сокровище надышаться не мог, под лапы стелился, угождал. Ильзе и на двух ногах на сельчанок была не похожа: голубоглазая, светловолосая, с тонкой костью, без привычной кряжистости. Брант сам себе на её фоне казался слишком темным, неповоротливым, неуклюжим. Как будто медведь, а не лис, честное слово.

Месяц миловались: лис лисице мышей ловил, Брант тонул в водовороте ласк и поцелуев. Когда первая горячка схлынула, он осмелился заговорить, строя планы.

– Где ты хочешь жить? У моих родителей или вернемся в твой город?

– В город мне хода нет. Я в розыске.

– Тогда у моих?

– Наверное. Ты же там живешь в дни безделья? Я тоже вступила в отряд. Я – снайпер. Буду вашей огневой поддержкой.

Пришлось освободить еще одну полку в погребе – для снайперской винтовки. Бранта такое соседство смущало. Война – дело альф. Альф всегда рождается больше. Природа знает, что смерть заберет избыток. Выживших хватит, чтобы зачать новых детей. Лисица может выносить и родить ребенка. Щедрый дар богов надо хранить и оберегать, а не подставлять под пули.

Робкие возражения Ильзе не слушала. Осекла Бранта напоминанием: «Нет у нас еще никаких детей. Может, и не будет. Зачем заранее трястись?» Так и зажили. Вместе воевали, вместе пропалывали огород, уединялись на сеновале, потом, превратившись и вытряхивая солому из шкур, охотились в лесу на кроликов и относили дары на алтарь Камула. Славить Хлебодарную Ильзе категорически запретила. Фыркала, когда матушка ставила тесто перед Сретением, а День Преломления Хлеба ценила только за возможность безнаказанно совершать теракты среди толпы.

В этот праздник возле часовен и храмов всегда устраивались театрализованные представления. Хлебодарная в белых одеждах выносила к столу горячий пирог, а следующие за ней волчицы и лисицы расставляли по скатерти тарелки с печеньем и пряниками. Камул, сопровождаемый стаей альф, подходил к пирогу, пробовал отрезанный ломоть, рассыпался в благодарностях. Охоту отступников только озвучивали – и Камул, и Хлебодарная начинали оглядываться, услышав вой и трубный голос умирающего оленя. Слова проклятья падали громко и веско: «Вы, альфы, не смогли удержаться и вкусили крови в час нашей трапезы. Да исполнится воля моя: пусть хлеб встанет вам поперек горла во веки веков. Каждый ломоть обернется куском прогоревшего угля, крошки – золой». После паузы раздавался голос Камула: «Пожалей тех, кто не согрешил и пришел сюда для охраны своих избранниц». И – веско, на всю площадь – ответ Хлебодарной: «Те, кто любят всем сердцем, примут выпечку из рук супруги или нареченной, не познают горечи и не забудут вкус хлеба».

Ильзе никогда не пекла, и вообще готовила скверно, и Брант, как и в детстве и в отрочестве, ел матушкин хлеб. Он любой хлеб ел, не тревожась о том, что кусок встанет поперек горла. Было бы побольше! Прожуем!

На второй год Брант обеспокоился. Страсть цвела пышным цветом, а плодов все не было и не было. Он, стесняясь, позвал матушку на разговор. Спросил, можно ли собрать каких-нибудь травок или грибов, и сотворить настой, способствующий зачатию ребенка. Матушка вздохнула, погладила его по плечу, посоветовала чаще молиться Хлебодарной. Носить подношения к двум алтарям, просить о милости и об изгнании нечисти из дома. Брант так и поступил. К Хлебодарной ходил тайком, относил часть добычи из вагонов, но и Камула не забывал – как-то раз поделил пакет сухих макарон пополам, потому что больше ничего не было.

Ильзе затяжелела только на третий год. Молитвы ли помогли, природа ли взяла свое – неважно. Бранта затопила волна счастья, проснулось желание сберегать и охранять. Ильзе его окоротила, от строительства отдельного дома отказалась наотрез. Прямо сказала, что отсиживаться в деревне больше не будет.

– Отдадим ребенка твоим родителям, пусть нянькаются. Я хочу переехать к морю, на базу Огненных. Мне надоело подкладывать взрывчатку под шпалы и воровать крупу. Возле Антанамо мы принесем больше пользы.

– Зачем родителям? – ошеломленно пробормотал Брант. – Это же наш ребенок.

– И что, ты предлагаешь его по базам таскать? – удивилась Ильзе. – Мне не нужна такая обуза.

Сына, родившегося в положенный срок, назвали Айкен. От Бранта он получил стать – крупным родился, такие в сильных альф вырастают, а от Ильзе – роскошную кремовую шкуру. Родители наперебой восхищались внуком: «Красавец, маленький аристократ!» Брант их восторги разделял, но впервые задумался, какая жизнь ждет сына в умирающей деревне. Два десятка дворов, одни и те же оборотни каждый день. Бесконечные соседские свары, травля оступившихся или выделявшихся в общем строю. Во времена детства Бранта четверо подрастающих лисят подстерегали мелкого соседа – хромого чернобурку – и не отпускали его без трепки. Черно-бурого хромушу любили и родители, и дедушка с бабушкой, только сверстники проходу не давали. Он уехал из деревни, едва повзрослев. Поступил учиться, да так и растворился на городских улицах. Брант не испытывал особого стыда за детские шалости – не до смерти били. Его пугала мысль, что Айкен может оказаться на месте хромуши. Слишком видный, приметный. Сверстницы красавцем назовут, когда в возраст войдут. А в детстве толпой запросто отлупцуют за кремовую шкуру.

Ильзе от его сомнений отмахнулась:

– Ты как-то справился, я как-то справилась, и он свою дорогу найдет. А если такой слабак, что от соседей отбиться не сможет, пусть подыхает. Слабаки никому не нужны.

В словах Ильзе была звериная правда. Только Бранту она не нравилась. Он, вроде бы, принимал законы Камула – но для себя, не для сына. За Айкена был готов биться со всем миром, в надежде победить и выиграть исключение. И, таясь, бегал к алтарю Хлебодарной, оставляя мелкие подношения.

Ильзе, едва оправившись после родов, уехала на базу Огненного Сопротивления. Брант после пары месяцев заминки последовал за ней. Его тянул болезненный аркан: не хватало родного запаха, тела в постели – не ради соития, для тепла и сонных утренних объятий. Он понимал, что связь однобока. Он был привязан к Ильзе, а та не чувствовала ни обязательств, ни пут. К счастью, она чтила верность и не одобряла измены, но официальный брак все равно заключать не захотела. И сына Бранту велела записать на себя, в свидетельстве о рождении в графе «мать» поставили прочерк.

Глава 2. Эльга

Утро началось с боли. Знакомой, ноющей, сопровождавшей Эльгу всю ее жизнь. Врожденный вывих бедра был приговором, как будто на кремовой шкуре поставили пылающее клеймо «калека». В прежние времена оборотни с таким дефектом не выживали: не могли нормально превращаться, после превращения не могли охотиться. Хромали, голодали, иногда влачили существование в приживалках, присматривая за чужими детьми. Чаще погибали – клановые обычаи были суровы, и калеки, пытаясь поохотиться, гибли под копытами косуль или сами становились добычей волков и крупных хищных птиц.

Эльге повезло, что она родилась в современном мире, да еще и в обеспеченной семье. Она была единственным ребенком, дедушка и родители ее любили, пытались облегчить жизнь, возили к врачам и знахарям, и всегда повторяли, что сейчас оборотень может преспокойно прожить жизнь, не превращаясь. Дед баловал ее больше родителей: вероятно, чувствовал какую-то вину – вывих бедра Эльга унаследовала от его жены, бабушки, которую она никогда не видела. Отца дефект миновал, а у нее проявился. Генетика или наказание Хлебодарной – Эльга старалась не задумываться. Просто жила.

Дед поддерживал ее во всех начинаниях. Часто возил в путешествия по воеводству, заметив интерес к мозаикам, поощрил в поступлении в университет по специальности «реставратор». То, что работать по профессии она не сможет, Эльга поняла уже на втором году обучения. Если листы эскизов мозаичных панно можно было раскладывать на огромном столе, а не на полу, чтобы не приседать, не ползать на четвереньках, и не перетруждать ногу, то без лазанья по лестницам и стремянкам, чтобы осмотреть смальту, работа не двигалась. Осознание не помешало Эльге отучиться и получить диплом. Начало взрослой жизни совпало со смертью деда. Он оставил Эльге солидное состояние – внушительный пакет акций железной дороги ежегодно приносил дивиденды – квартиру в новом доме с лифтом и огромную игрушечную железную дорогу с коллекционными локомотивами. Железная дорога – и игрушечная, и настоящая – была неотъемлемой частью жизни Эльги. Благодаря деду она знала все модели действующих и списанных локомотивов, участвовала в программе установки памятников-паровозов, могла среди ночи перечислить уже поставленные и ожидающие своей очереди. Путешествие по Лисогорской ветке неминуемо напоминало о мозаиках – на каждой станции было панно, соответствующее духу или символу городка, подтолкнувшее к выбору профессии.

Игрушечная железная дорога располагалась на специально заказанном огромном столе. Эльга покупала новые составы, локомотивы, декоративные элементы – будки стрелочников, переезды и семафоры – и наотрез отказывалась продавать дедушкино наследство, хотя не раз получала предложения от коллекционеров.

Но самой главной зацепкой, связующей нитью, был алтарный зал в западном крыле Ключеводского железнодорожного вокзала. В детстве и отрочестве Эльги зал был открыт, и они с дедом, приезжая и уезжая, всегда зажигали и клали в чаши травяные скрутки. Одну Камулу, другую – Хлебодарной. Просили хранить дом от бед, покровительствовать в путешествии. Эльгу зал всегда завораживал. Треск горящих скруток и гомон голосов перемешивались со свистками локомотивов, стуком колес, объявлениями диспетчера. Камул и Хлебодарная взирали на людей и оборотней с высоты, из просторных ниш. Камул протягивал ладонь, словно хотел погладить стоявшего рядом волка, Хлебодарная устало опиралась на можжевеловую метлу, которой выметала нечисть из домов и амбаров. Стены алтарного зала украшали мозаичные панно с традиционными сюжетами: травля оленя отступниками в Сретение, бегство Демона Снопа в зимний солнцеворот, изобилие овощей и фруктов в Праздник Урожая и хлебное дерево Зажинок.

С годами одряхлели и мозаики и статуи. Копоть от алтарных чаш, сотрясение здания от проходящих поездов аукнулись трещинами, выпадавшей смальтой, которую сметали уборщицы, и изменением цветов – некогда белые статуи побурели, а мозаики утратили яркость красок, превратившись в пародию на гризайль.

Зал закрыли на реставрацию в тот год, когда Эльга закончила университет. Тендер выиграл какой-то заезжий подрядчик, представивший проект. На том дело и закончилось – через пять лет, обнаружив, что мозаики и статуи обветшали еще сильнее, мэрия Ключевых Вод подала на подрядчика в суд. Эльга, работавшая в собственной мастерской по реставрации малых скульптурных форм, внимательно следила за судебным процессом, и, когда мэрия вновь начала искать исполнителя работ, объединилась с двумя бывшими сокурсниками и подала заявку.

Восстановление статуй и мозаик стало для нее испытанием, оправданием одиночества и – как частенько казалось – никчемной жизни. Несмотря на приятную внешность, к ней никогда никто не сватался. Кремовые и янтарные лисы заключали браки по договору, не дожидаясь, пока Камул или Хлебодарная пошлют им встречу с истинной парой. Понятие врачебной тайны в Ключевых Водах было весьма относительным, и все возможные женихи знали, что вывих бедра передается по наследству, а после родов у Эльги может быть ухудшение здоровья вплоть до постоянного передвижения в инвалидном кресле. Желающих вешать себе на шею такую обузу не нашлось. Кратковременные романы во время учебы и студенческой практики быстро увядали. Эльга чувствовала, что к ней прилипают охотники за приданым. Ее лисица ворчала, требуя отвадить ухажеров, но этого и не требовалось – покрутившись, принюхавшись и присмотревшись, сами пропадали.

Поэтому, уже второй год, одинокое утро начиналось с боли – Эльга по полной выкладывалась на реставрации мозаик и статуй, проводила дни в мастерских, следила за работами по восстановлению витражного купола в алтарном зале. Игрушечная железная дорога скучала, и, если бы не приходящая прислуга, давно бы заросла пылью. Еда в доме была исключительно заказной – на готовку не хватало сил. Эльга каждый день напоминала себе: пройдет осень, начнется зима, и, в первый месяц настоящих холодов, в День Изгнания Демона Снопа, изматывающая работа закончится. Они откроют обновленный алтарный зал – если, конечно, ничего не случится, и смежники не сорвут сроки.

Эльга со стоном села на кровати, сняла с прикроватного столика каштановую растирку, щедро накапала на ладонь и начала массировать бедро. Неизменный спутник – трость – помогла добраться до кухни и ванной. Кофе и водные процедуры взбодрили. Эльга заплела волосы, придирчиво выбрала шляпку – неважно, что в зале на нее насыплется штукатурка, ни одна уважающая себя кремовая лисица не должна выходить из дома без шляпки! – оделась и отправилась к лифту. Возле машины, припаркованной на стоянке около подъезда, она поймала на себе удивленно-внимательный взгляд прохожего. Машина и вождение выделяли ее так же, как хромота и увлечение игрушечными локомотивами. И лисиц, и волчиц, управлявших автомобилем, в Ключевых Водах можно было по пальцам пересчитать. А медведицы за рулем никто и никогда не видывал. Эльга причастилась к прогрессу по воле деда – тот подарил ей первую машину, отправил в автошколу, а потом гордился, когда она возила его по городу.

Очередной рабочий день промелькнул быстро. Эльга чувствовала себя лучше обычного, поэтому согласилась поужинать в кафе с коллегами. Главной темой разговора была грядущая Первая Зимняя Олимпиада-80. Летосчисление оборотни вели от примирения Камула и Хлебодарной, а этому событию было ровнехонько восемьсот восемьдесят лет. Люди из-за моря, организовавшие примирительные олимпийские игры, собирались участвовать в них наравне с лисами и волками, заранее обрекая себя на проигрыш.

– Это большие деньги, – помахивая зубочисткой, сказал коллега. – Неважно, кто возьмет олимпийское золото, они еще собираются пригласить медведей, барсуков и котов, нашим спортсменам придется побороться. Но! Представление на открытии и закрытии с дорогущими билетами, продажа сувениров с символикой… они отобьют свои вложения втройне. Заметьте, они не допустили к этому ни одного оборотня. Нам – только спорт.

– Праздник лучше ссоры, – пожала плечами Эльга. – Может быть, лесные братья немного притихнут. Я читала в газете, что объявлена какая-то дополнительная олимпийская амнистия. Хочется спокойной жизни. А сувениры приятно купить, останутся на память. Я заказала олимпийский поезд и фигурки пассажиров-спортсменов. Коты и медведи там есть, а барсуков нет. Наверное, не договорились.

Коллеги одарили ее снисходительными взглядами, в которых читалось: «мужа и детей нет, вот ты дурью и маешься». Эльга поправила шляпку и решила, что с дружескими посиделками пора завязывать. Коллеги не вызывали у нее симпатии, а иногда раздражали ограниченностью. Нет смысла тратить время, которое можно провести с куда большей пользой.

«В следующий раз откажусь, позвоню в кондитерскую, закажу торт и проведу вечер, играясь с паровозиками. Отдохну, и никто не испортит настроение».

Глава 3. Брант

По базам и лесам они с Ильзе мыкались пять лет. Люди объединились с лисьей и волчьей армией, прочесывали равнины и горы, бомбили участки с подозрительной активностью. Мир готовился к Первой Зимней Олимпиаде-80. Хозяева-люди выбрали талисманом олимпиады медведя, зазывали на соревнования оборотней, предлагая обратить вражду в спортивные состязания ради мира. Огневки, Алые и Светлые Кресты подписали мирный договор в шаге от осени, в день трапезы, которую Камул разделил с Хлебодарной. Договор Сретения объявлял амнистию для Огненной армии. Люди и волки обещали не преследовать тех, кто добровольно сложит оружие. Брант воспрянул духом – для него, Ильзе и Айкена открывался путь в мирную жизнь.

Ильзе, услышав предложение сдаться и переехать в какой-нибудь город, расхохоталась Бранту в лицо.

– Ради сына? Чтобы он ходил в школу? А я тут при чем? Ты думаешь, я начну готовить завтраки и ранец через дорогу носить? Нет уж, милый. Ты еще мне предложи герань в уютной квартирке на подоконник поставить. Вязаные салфеточки под хлебницей и сахарницей, фигурка Хлебодарной на стеллаже… Тьфу, мерзость!

– Леса бомбят, – терпеливо напомнил Брант. – Люди будут уничтожать охвостья рыжих кланов, отвергшие договор. Деревню еще не зацепило, только один снаряд на околице разорвался. Мои родители не хотят переезжать. Они – взрослые оборотни, это их выбор. Айкен рожден не для смерти от осколков. Я хочу, чтобы он жил, учился, дружил со сверстниками.

Худшие опасения Бранта оправдались – трое лисят постарше преследовали сына на улице и в лесу. Синяки и шишки, убежище в амбаре… не такую он хотел для Айкена жизнь.

– То есть, выбор родителей ты уважаешь, а мой – нет? – прищурилась Ильзе.

– Мы с тобой – пара. Мы должны объединиться ради будущего нашего сына.

– Я никому ничего не должна, – холодно ответила Ильзе. – Я не собираюсь с тобой объединяться ради салфеток с геранями. Записал щенка на себя? Делай с ним что хочешь.

Наверное, Бранта бы долго пополам разрывало: и от своей половинки уйти не мог, и тревога за сына росла с каждым днем. Все решила судьба, прихотливый случай. Две штурмовые группы напали на поезд, рассчитывая ограбить инкассаторский вагон – люди перевозили в порт партию алмазов для транспортировки на другой континент. Ильзе не зацепило – снайперы засели на огневых позициях вдали от путей. А вот Брант и другие штурмовики-альфы угодили в ловушку. Вагон был заминирован. Огненной армии подсунули умело состряпанную фальшивку. Брант остался жив по чистой случайности: отбросило взрывной волной в овраг, оглушило, контузило, посекло обсидиановыми осколками, и, все же, он каким-то чудом сумел превратиться. Красно-коричневый лис, истекавший кровью, кое-как дополз до опушки. Отлежался полчаса, залечивая раны, и, шатаясь, ушел прочь – от места взрыва, от базы и своей невенчанной жены. Матери его ребенка, которая не удосужилась взять красно-коричневого лиса на руки и отнести в машину. Ильзе методично отстреливала высыпавших из поезда людей и оборотней. О Бранте она не беспокоилась. Если не слабак – выберется. А если не выберется… слабаки никому не нужны.

Брант вернулся в родительский дом. Еле добрался: шел по лесам, прячась под лисьей шкурой, кормился дарами ранней осени – падалицей яблони-дички, боярышником, облепихой, грибами. Как-то раз придушил слабенького крольчонка, впервые наелся, сожрал вместе с мелкими костями. Дома забился на знакомый сеновал, лежал, думал, с благодарностью принимал еду из рук матушки. Не превращался – говорить не хотелось. Матушка заговорила с ним первая. Дождалась, пока лис вылижет миску – куриная лапша сегодня была особенно хороша – и спросила:

– Что делать собираешься? К Ильзе вернешься? Или о сыне подумаешь? Если хочешь что-то изменить, уезжай в Ключевые Воды. Мой двоюродный дед прислал письмо. Старик при смерти, одинок. Зовет нас приехать, обещает завещать дом. Мы с твоим отцом никуда не двинемся – приросли, обзавелись хозяйством, которое не бросишь. А ты можешь воспользоваться шансом. Ты даже в розыск не объявлен. Ничего не мешает уехать и начать жизнь с чистого листа.

Брант терзался целую неделю. Вспоминал, как раньше шерсть на загривке дыбом вставала, когда думал, что дед на людей работает. Свои слова, сказанные для Ильзе, перебирал: как просил переступить через себя ради семейного счастья, как мечтал увезти сына туда, где не надо ждать бомбы на голову. Почему теперь опаска берет, и лапы к сеновалу прилипают? Ответ был прост: Ильзе, заноза-Ильзе. Здесь, в деревне, можно тешить себя надеждой, что она вернется. Отъезд в Ключевые Воды упования перечеркнет.

Пришлось резать по живому. Брант серьезно поговорил с сыном, расспросил сопливого шестилетку, как равного: хочет ли перебраться в город? Будет ли учиться в школе или ему даже на уроки к деревенскому старосте ходить не интересно? Пугает переезд или кажется захватывающим приключением?

Айкен выбрал дорогу. Как ни удивительно, загорелся он после слов о школе. Другая кровь. Бранта на уроки к старосте ремнем загоняли, без угрозы порки ни одно домашнее задание не делал. Так и выучился под ремнем: кое-как читал-писал, круглые цифры в уме складывал – не всегда с одинаковым результатом, и таблицу умножения на восемь заучил наизусть. Остальные не зубрил, потому что не задавали.

Сын пошел в Ильзе не только цветом шерсти и внешностью, умом тоже. Уже освоил грамоту, читал книжки из общинной избы, редко попадавшие в деревню газеты. Читать-то читал, да мало что понимал. Тут учителя другие были нужны.

Ушли налегке, с армейским рюкзаком и термосом-нержавейкой для обедов, полным гречневой каши с крольчатиной. Пока собирались, пока добирались до станции, Брант ждал вопроса об Ильзе. Айкен так и не спросил, приедет ли к ним мать. Почему дедушка и бабушка не хотят переезжать, он сразу понял, согласился, что бросать курочек и свинью жалко.

Станция – одноэтажное здание с куполом и шпилем – потрясла Айкена до глубины души. Пока дожидались электрички, сын все колонны перетрогал, трижды подбегал к питьевому фонтанчику. Смотрел широко открытыми глазами, но попить так и не осмелился. Брант вытянулся в жестком кресле, в ряду за колоннами, и хвалил себя за то, что решился на отъезд. Сейчас, на перроне, ему стало ясно – ясно до боли – каким дичком рос сын. Сам-то Брант был попроще, ему и деревенских забав хватало. А Айкену прямая дорога в городскую жизнь. Расспросы обрушились в электричке. Сын проводил здание вокзала взглядом и затараторил:

– Пап, а почему там на крыше железка торчит? А ты видел, какие фонари? А как в них керосин заливают? А зачем эти белые круглые столбы? Чтоб крыша не падала?

Брант не знал, что отвечать, а если и знал, слов подобрать не мог. Не умел объяснять, и совсем не разбирался в архитектуре. Только сказал, что фонари не от керосина горят, а от электричества, которое не дымит и не пахнет. После этого беспомощно смолк. Выручил его сосед с сиденья напротив. Пожилой неопасный лис начал рассказывать Айкену о железной дороге и станциях, да так интересно, что Брант сам едва не открыл рот.

– Станции от Лисогорска до Ключевых Вод составляют архитектурный ансамбль. Их проектировали и строили оборотни и люди, старались придать каждой станции индивидуальность и сохранить связь и единство. Вы сели на станции Лесная. Видели мозаику внутри?

Айкен кивнул.

– На трех мозаиках изображены люди и оборотни. На первой – сборщики грибов с корзинами. На второй – засолка, горы грибов, которые надо перебрать. А на третьей – укладка в бочки. В Лесной самый большой засолочный завод. Грибы ценятся не только здесь, их экспортируют за пределы края.

– Дедушка отвозил туда короба с маслятами, а привозил керосин, – вспомнил Айкен.

Лис улыбнулся, продолжил рассказ:

– А сейчас мы подъедем к станции Скачки. Ты увидишь маленькое здание с колоннадой. Внутри станцию украшают мозаики, на которых люди и оборотни укрощают коней. Мы остановимся возле главного ипподрома воеводства. Сюда съезжаются, чтобы посмотреть бега и другие конные состязания.

Брант мог бы добавить, что на ипподроме дважды закладывали взрывные устройства, и каждый раз акцию возмездия срывали бдительные полицейские. Но, конечно, не добавил. Смолчал.

Ипподром Айкена заворожил. Брант усадил его на колени, позволяя любоваться с комфортом, и сам впервые взглянул на здание, не оценивая, легко ли его начинить толовыми шашками. Красиво. И мозаики на станциях, наверное, красивые. Брант на них никогда не смотрел.

Сосед рассказывал Айкену обо всех станциях – как у него столько мозаик в голове уместилось? Брант и подремал, и перекусил, а мелкий все дергал соседа, выспрашивал. Потом утих, сморило. Брант уложил его к себе под бок, укрыл курткой, чтоб не просквозило. Соседу вежливо сказал «спасибо». Оставшиеся четыре часа пути до Ключевых Вод мирно проспали. Уже неподалеку от станции, когда разминались и собирались, лис посоветовал Айкену осмотреть вокзальное здание и площадь.

– Ключевые Воды – главный вокзал Южно-Морского направления. Рядом автовокзал и гостиница. Все три здания выполнены в едином стиле. Рекомендую полюбоваться мозаиками. Они превосходны.

Айкен, взбодрившийся после сна, выполнил совет основательно. Останавливался у каждого мозаичного панно – а их только на первом этаже было двадцать пять! – читал надписи, спрашивал:

– Пап, а что такое праздник урожая? А металлургический завод – это где металл делают?

Брант отвечал, как умел. Когда к ним подошел полицейский, ощетинился и тут же взял себя в руки: подавил и внезапный приступ страха – документы в порядке; и злость на сына, который сам застрял и его задержал в охраняемом здании. Удивительным было то, что страж порядка не потребовал предъявить удостоверение личности. Наоборот – вручил Айкену яркий цветной буклет с фотографиями вокзала и описанием мозаик, сообщил, что на тупиковых путях стоят два памятника-паровоза, и пожалел, что западное крыло с алтарями Камула и Хлебодарной сейчас закрыто на реставрацию. Брант воспользовался случаем, спросил, как им проще добраться до дедова дома. Оказалось – пешком. По пешеходному мосту над железнодорожными путями, потом вниз, к реке – пару кварталов – а уже на улице можно будет по цифрам на домах разобраться. Пешеходный мост Айкена заинтересовал больше мозаик, и он помчался к выходу, крепко прижимая к себе буклет. Брант подхватил рюкзак и пошел за ним. Не забыв поблагодарить полицейского. Через несколько шагов стало ясно, что мир не перевернулся. А ведь Брант впервые сказал искреннее «спасибо» человеку.

Глава 4. Эльга

Первый раз она увидела этого лисенка осенью, в здании вокзала. Увидела и запомнила, потому что ребенок и его отец были живой иллюстрацией слова «контраст». Она шла на привокзальную площадь, к машине – задержалась в алтарном зале, дожидаясь, пока курьер доставит партию смальты. Сильно опиралась на трость, потому что перетрудила ногу, останавливалась, опасаясь, что ее толкнут спешащие пассажиры, и посмотрела на ребенка, услышав вопрос:

– Пап, а металлургический завод – это где металл делают?

Светловолосый и тонкокостный лисенок стоял возле панно, на котором было изображено изготовление рельсов для железной дороги. Голубые глаза сверкали, мелкий, не дождавшись ответа, встал на цыпочки, протянул руку, чтобы потрогать серую смальту бордюра.

– Нет, – буркнул здоровенный угрюмый лис и поправил лямку рюкзака. – Это где из металла делают всякое. Пойдем, Айкен. Потом, когда-нибудь, вернемся, посмотришь.

У Эльги мурашки пробежали по коже – от коротко стриженого пепельноволосого альфы в поношенной армейской форме веяло настороженностью и недоброй силой. Мальчишка, которого распирали энтузиазм и любопытство, пропустил мимо ушей предложение уйти и перебрался к следующему панно. Альфа нахмурился, шагнул к сыну. Эльга испугалась, что он сейчас начнет кричать или ударит ребенка, и завертела головой в поисках полицейского.

– Угольная шахта – это что? – спросил лисенок.

– Такая здоровая яма, откуда уголь выкапывают, – неожиданно спокойно ответил альфа. – Раньше все паровозы на угле ездили. Пойдем, Айкен.

Со стороны перрона хлынул поток пассажиров из пригородного поезда. Эльга ушла, смешавшись с толпой, и потом, дома, возвращалась мыслями к сияющему любопытному лисенку и хмурому лису. Она мгновенно отличала альф в толпе, но никогда не заводила близкого знакомства. Все ее однокурсники были обычными лисами, как и большинство родни. Почувствовав ауру силы, поняв, что видит вожака, Эльга предпочитала ретироваться. Острее чувствовалась беспомощность, вероятно, пробуждался инстинкт – беги, пока не загрызли. Хмурый лис вызвал странное желание – растормошить, добиться улыбки. Посмотреть, как изменится лицо, когда разгладятся морщинки на лбу, прикоснуться к заросшей щетиной щеке.

«Нет, – сказала себе Эльга. – Я не буду об этом думать».

«Я хочу с ним погулять, – неожиданно заявила лисица. – Пусть перекинется».

«Как он перекинется? – Эльга оторопела, потому что услышала такие слова в первый раз. – Это случайная встреча. Это вокзал. Мы больше никогда не увидимся».

Лисица фыркнула и замолчала.

Эльга легла в кровать, долго ворочалась, не могла заснуть, несмотря на усталость. В полудреме приходили картинки прогулок по заснеженному лесу – альфа заботливо поддерживал ее под локоть; слышался треск скруток, тлеющих в алтарных чашах, гипсовая Хлебодарная улыбалась и одобрительно кивала. Видения смешивались, а потом альфа подхватил ее на руки и куда-то понес – не слушая слабых протестов.

Как ни странно, утром Эльга почувствовала себя хорошо отдохнувшей. И нога не болела – дошла до кухни и ванной без трости, как в лучшие дни. Доброе здравие сохранялось почти неделю. На следующей стало чуть похуже, но терпимо, а потом вернулось на круги своя – путь к машине от алтарного зала совершался с передышками.

Кремовый лисенок просочился в зал, когда рабочие заносили мешки с сухой шпаклевкой для отделки колонн. Эльга увидела мелькнувший хвост, всполошилась и призвала бригадира. Мелкого отловили и отругали. Эльга строго спросила его, зачем он зашел, ведь на двери висит табличка, что вход разрешен только реставраторам. Лисенок посмотрел на нее, на панно и повел носом в сторону яркого натюрморта с плодами и выпечкой.

«Это он, – сказала лисица. – Тот мальчишка, который спрашивал про металлургический завод».

«Ты думаешь?» – удивилась Эльга.

«Я его узнала».

– Тебе нравятся мозаики?

Лисенок заулыбался, кивнул.

– К этим можно будет приходить, когда мы закончим работу. А пока в твоем распоряжении остальной вокзал. Ты был на втором этаже?

Мелкий замотал головой.

– Там чудесные мозаики, посвященные Хлебодарной. Возле комнат отдыха и комнат матери и ребенка. Пойдем, я попрошу для тебя буклет о зале Плодородия.

Лисенок крутился под ногами, на второй этаж не пошел, ухватил буклет и побежал по направлению к вагоноремонтным мастерским. Эльга проводила его взглядом – вроде бы, пересек рельсы по переходу от платформы к платформе – и задумалась. Первая встреча на вокзале была случайностью, а вот вторая, в алтарном зале, ясно давала понять, что лисенок обитает поблизости.

«Альфа где-то рядом, – проговорила лисица. – Поищи».

«Зачем? – смутилась Эльга. – И… как ты себе это представляешь? Предположим, пойду и найду. А дальше что?».

«Познакомься».

«Ты что? – вспыхнула и покраснела Эльга. – Это неприлично!»

Лисица не настаивала, и разговор благополучно забылся. А лисенок – Айкен – никуда не делся. Постоянно прибегал в алтарный зал, выслушивал Эльгины нотации, сменявшиеся рассказами о мозаиках Ключевых Вод и Лисогорска, уносил печатную продукцию, которая уже дожидалась его на подоконнике. Никогда не брал еду, зато жадно впитывал знания. Лисица возжелала погулять с лисенком, и Эльга, перекинувшись, устроила экскурсию к локомотивам, ожидавшим реставрации. Айкену очень понравились и прогулка, и рассказы после прогулки, и это привело к тому, что Эльга чересчур разговорилась. Позабыла, что к Айкену прилагается отец-альфа, стала воспринимать лисенка почти как приятеля. А о его матери – здесь она или где-то в другом городе – вообще не задумывалась.

Она увидела идущих по пешеходному мосту Айкена и отца, когда вышла из кабинета главного инженера вокзала после согласования планов. Огромное окно в надстройке на восточном крыле позволяло рассмотреть большого и маленького альфу во всех подробностях. Лисенок прыгал, отец знакомо хмурился. Коротко стриженые волосы немного отросли, альфа выглядел уставшим. Эльга прищурилась, впитывая подробности, и отпрянула от окна – альфа неожиданно завертел головой по сторонам, как будто почувствовал ее взгляд.

Лисица возмутилась: «Куда ты? Смотри! Смотри и за меня тоже!» Эльга дождалась, пока отец и сын спустятся с пешеходного моста, перешла к другому окну и проследила, как они пересекают привокзальную площадь. Лисенок забежал в книжный магазин, альфа вошел за ним. Эльга оперлась на подоконник и улыбнулась. В груди разливалось теплое чувство, похожее на предвкушение праздника, ожидание подарков на Йоль и Новый год.

– Вам помочь? – вышедший из кабинета главный инженер явно не ожидал, что она еще здесь.

– Нет, – беззаботно улыбнулась Эльга. – Засмотрелась. Прекрасный вид.

Она неспешно дошла до машины, не встретила парочку – то ли разминулись, то ли они еще торчали в магазине – и уехала домой. Предвкушение праздника не исчезало. Она позвонила домработнице и попросила устроить генеральную уборку, на следующий день, с утра, заехала в кондитерскую, кулинарию и шашлычную, которую держал добродушный волк, и заказала на выходные торт, соленья и маринады, жареную картошку и запеченную на углях баранину.

Айкен пришел на ногах, и Эльга осмелилась спросить, как зовут его отца и где он работает. Оказалось, что хмурый Брант грузит ящики и контейнеры на товарном складе и в багажном секторе. Рядышком. Рукой подать.

– А мама где? С вами живет?

– Нет, – мотнул головой Айкен. – Она уехала к морю. А папа не захотел. Мы жили у бабушки с дедушкой, а потом переехали сюда. К двоюродному дедушке. Он умер.

Приободрившись, Эльга выложила припрятанный козырь – рассказала Айкену об игрушечной железной дороге. Это заинтересовало его больше мозаик, и она расчетливо оборвала речь. Приглашение посмотреть на поезда она приберегла на завтра, решив, что это будет естественнее.

Во второй половине дня лисица вытребовала превращение – пожелала сходить и посмотреть на альфу. Эльга арендовала комнату отдыха и с трудом превратилась. Еле дохромала до товарного склада, перепачкалась в мазуте, долго и внимательно разглядывала бригаду грузчиков – Брант не улыбался, выслушал распоряжение бригадира, о чем-то поговорил с оборотнем-медведем – а потом лисицу заметили, и она убежала прочь. В комнате отдыха выяснилось, что мазут остался на волосах, и, как следствие, перепачкал новенькую бежевую шляпку с брошью-розочкой. Шляпку пришлось отдать в чистку, а хромающая Эльга сказала лисице: «До Йоля больше превращаться не буду. Сил моих нет».

В четверг Айкен не пришел – Эльга и разочаровалась, и порадовалась, потому что нога отвратительно ныла – а в пятницу явился на лапах. Сел рядышком, выслушал рассказ о сувенирном олимпийском поезде, который доставили на дом, и получил приглашение заглянуть на огонек и посмотреть на железную дорогу. Вместе с отцом.

– Дашь папе мою визитку?

Айкен кивнул. Эльга покопалась в ридикюле, вытащила визитку и вручила лисенку. Он осторожно взял ее зубами и умчался.

«Я сделала всё, что могла, – сказала лисице Эльга. – Если Брант примет приглашение, в выходные накормлю его до отвала. Все говорят, что альфу надо хорошо кормить. Может быть, он поест и перестанет хмуриться».

«Может быть, – согласилась лисица. – А я прислушаюсь. Если его лис захочет поговорить, я услышу его через ваши речи. Я его еще не видела, но он мне уже нравится».

Эльга слабо улыбнулась и порадовалась, что сегодня выбрала бордовую шляпку. Розовая утром была забракована, как слишком легкомысленная, и не зря. Брант не должен счесть ее вертихвосткой из-за того, что она приглашает альфу к себе домой.

Глава 5. Брант

Их новый дом оказался ветхим и неказистым. Дед, когда-то крепкий, но иссохший старик, появлению дальней родни ворчливо обрадовался. Показал сад с вишнями, абрикосом, сливой и виноградной беседкой – большой, заросший сорняками участок, на котором можно размяться, превратившись. Выделил комнату, маленькую и холодную, с кроватью-сеткой и пуховой периной. Быстро научил Бранта пользоваться водонагревателем, Айкена – душем, а сам собрал небогатый, но сытный ужин. Айкен даже картошку с ломтем курятины не одолел, заснул прямо за столом. Брант отнес его в комнату, укрыл покрывалом и вернулся. Дед учинил ему настоящий допрос. Чуточку успокоился после третьего заверения, что искать Бранта никто не будет – ни полиция, ни братья по оружию. Спросил, есть ли какая-то специальность. Прочел ответ в пожатии плеч, хмыкнул, пообещал пристроить в вагонное депо:

– Там грузчики почти всегда нужны. Ты сильный, справишься. Платят не так, чтоб за глаза хватало, но заработаешь и на хлеб, и на кусочек масла.

На такую удачу Брант и не рассчитывал – и жилье получили, и работа какая-никакая, а наклевывалась. Он осторожно поинтересовался, можно ли будет устроить Айкена в детский сад, и получил заверение, что после месяца работы сможет пользоваться всеми благами: сына возьмут и в детский сад, и в школу. И в бесплатные кружки и секции при Доме культуры железнодорожников.

Дед, кашлявший до судорог, словно цеплялся за жизнь, дожидаясь, пока судьбу родичей устроит. Отвел Бранта в депо, поговорил с бригадиром, помог заполнить анкету в отделе кадров. Познакомил с соседями – людьми, лисами и волками – показал магазины и сберегательную кассу, сходил вместе с Брантом к нотариусу, оформил завещание, а наутро не проснулся. Умер.

С похоронами соседи помогли – деньги-то у деда отложены были, только Брант не знал даже как добраться до кладбища. Научили, показали. И в часовню Хлебодарного отвели, чтобы отпевание заказать. И гроб вынесли, и стол во дворе накрыли, и, после поминальной трапезы, превратились, долго и хором выли, оплакивая покойного.

На работу Бранта вызвали на следующий день после похорон. Боязно было Айкена в пустом доме оставлять, но не потащишь же с собой? И не откажешься выходить – взяли с испытательным сроком, вольностей себе позволять нельзя. Полдня грузил контейнеры, нервничая, едва сдерживаясь, чтобы не огрызнуться. В обед хотел домой сорваться – идти ведь два шага – и тут Айкен сам пришел. Принес еду в знакомом термосе, порцию вчерашней лапши и три лепешки. Перездоровался с рабочими, важно ответил на рукопожатие человека-бригадира. Заверил Бранта, что переходил дорогу на зеленый свет, и выпалил просьбу:

– Пап, а можно я к памятникам-паровозам схожу? Мне очень интересно!

Брант и слова вымолвить не успел, как бригадир посоветовал:

– Ты вещи в раздевалке сложи, да превратись. Тут вся лисья малышня на лапах бегает.

На немой вопрос Бранта он ответил:

– Ни одного лисенка еще поезд не задавил, они же юркие. А с людьми-подростками пара случаев была. Пусть превращается, всем спокойней будет.

Лисы кремовую шерсть Айкена оценили, присвистнули: «Аристократ!» С вопросами не полезли. И на том спасибо. А когда лисенок вечером вернулся, перепачканный от ушей и до кончика хвоста, посочувствовали: «Его же отмывать заколебаешься!» и сразу загнали в душевую. Брант мелкого оттер жесткой мочалкой, завернул в полотенце. Сам наскоро ополоснулся, и, провожаемый беззлобными подначками, повел сына домой, чуть не оставив в бытовке термос. Бригадир крикнул, напомнил. И опять Брант искренне поблагодарил человека.

По дороге зашли в магазин. Айкен сразу прилип к витрине с шоколадками. Шоколадки были маленькие и дорогие, возможно – невкусные. Ценность их заключалась в том, что на обертках красовались все мозаичные панно со станций железной дороги. Серия «Коллекционная». Брант посчитал в уме наличность – два раза и с одним и тем же итогом – пообещал:

– Когда аванс получу – начнем по одной брать. Две недели потерпишь?

– Потерплю, – прошелестел Айкен.

И хотелось сына побаловать, но надо было покупать вещи. Парадное у мелкого было убогим, деревенским, в таком в городе ходить – задразнят. Сам Брант обходился военной формой, и зимнюю, и летнюю привез, на все случаи жизни хватит.

– Что на ужин? Пирожки с мясом или пельмени? Пельмени ждать придется, пока сварю.

Айкен выбрал пирожки. Брант взял еще пачку творога, сметану, хлеб и кусок колбасы – на завтраки и себе на обед. Когда расплачивался, рыженькая продавщица сказала:

– Если совсем денег хватать не будет, в долг отпущу. После аванса рассчитаешься. У нас для депо отдельная тетрадка, ваши часто под запись берут.

Брант еще раз взвесил финансовые возможности, вспомнил, что продавщица была на поминках, обнимала пожилую воющую лису, плакала. Спросил:

– А шоколадки мелкому можешь пока в долг записывать? Ему две недели сейчас как вечность. Вижу, что печет.

Рыженькая девушка рассмеялась, кивнула. Вытащила тетрадь в зеленом клеенчатом переплете. Вывела круглым почерком: «Брант – 1 шоколадка». Аккуратно цену дописала. Пообещала:

– Буду отмечать, сколько штук возьмете. Потом перемножим, заплатишь.

Айкен взял мозаику со станции «Лесная». Грибников с коробами. Брант потрепал его по вихрам, забрал пакет с продуктами и попрощался с продавщицей. Пирожки они съели по дороге к дому, за два квартала управились, не дали остыть горячему. А когда заварили чаю, сделали еще бутерброды с колбасой.

Как намылось русло в первый день, так и потекло. Айкен прибегал в обед, приносил заранее приготовленную еду или коряво нарезанные бутерброды. Получал порцию похвалы от бригады: «Папин помощник растет!» Убирал одежду в шкафчик Бранта, перекидывался и шнырял по огромной территории вокзала. Иногда возвращался с добычей – притаскивал оставленные пассажирами газеты и мятые книжки. Потом начал носить буклеты. О мозаичных панно, о скульптурах в закрытом на реставрацию алтарном зале. Об архитектурном ансамбле привокзальной площади, о гостинице, о здании автовокзала. К авансу их семейство изрядно обросло печатной продукцией, и Брант, никогда добровольно не бравший в руки книгу, предложил:

– Я сегодня деньги получу. Хочешь, пойдем, тебе каких-нибудь журналов купим?

– Если перейти через площадь, можно попасть в книжный магазин, – тут же сообщил Айкен. – У них ух, какая огромная витрина! А еще там глобусы, и красивые карты. И много всяких ручек и карандашей.

– Много не купим, нам надо будет отдать долг за шоколадки, – усмехнулся Брант. – Ограничимся самым необходимым. Выбирать будешь ты, я в этом ничего не понимаю.

В книжный пошли по всем правилам. Поднялись на мост над путями, полюбовались сверху на составы и переключающиеся сине-красные семафоры. Брант заставлял Айкена держаться подальше от перил – хоть они и огорожены сетчатыми щитами с табличками «Осторожно! Рядом линии высокого напряжения!», а все равно на душе тревожно. Чуть позже стало понятно – тревога одолела не из-за перил и табличек. Кто-то сверлил Бранта взглядом, и он впервые подумал, что надо было искать работу подальше от вокзала, не ходить мимо платформ. Мало ли кто сейчас вышел из поезда? Брант никогда не говорил ни Ильзе, ни братьям по оружию, что у него есть родня в Ключевых Водах. Родители обещали никому не выдавать, куда он уехал. Только это не избавит от случайной встречи.

Чужой взгляд исчез, когда они спускались по ступеням. Вернулся, когда пересекали площадь. Брант ждал, не войдет ли наблюдатель в книжный магазин. Нет, так и не вошел. И не караулил, когда выйдут – Брант, нагруженный книжками с распродажи и канцтоварами, больше не чувствовал взгляда.

Наблюдатель не появлялся, а тревога не отпускала. Брант повторял себе, что никому они с сыном не нужны, но это плохо помогало. Айкен по-прежнему прибегал в депо, читал в бытовке, куда не было хода чужакам – сразу кто-нибудь заметит, поднимет шум. Сердце екало, когда сын перекидывался и убегал, но Брант напоминал себе, что передвижения нельзя ограничивать, пока нет каких-то веских причин.

Незваную гостью засек один из грузчиков. Спросил: «Это Айкина мать, что ли?» Брант увидел движение светлого хвоста, мелькнувшую под вагоном тень, качающуюся траву возле ржавых путей. Сердце даже не екнуло – оборвалось. Масть точь-в-точь как у Ильзе, и, кажется, знакомый ремень на спине. На вопрос: «Вы с ней, небось, поссорились?» Брант неопределенно мотнул головой. Они с Ильзе не ссорились. Разошлись без лишних слов. Брант сбежал. Сбежал, и не тосковал по своей жене. Даже не думал, что так может быть.

После смены он перекинулся, обнюхал место, где заметил лисицу. Солярка и мазут перебивали запах, но кое-что выяснить удалось. Это была не Ильзе. Это была другая кремовая лиса.

Загадка разрешилась через день. Айкен опять куда-то умчался, а в обед, когда Брант налил чай из термоса, торжественно объявил:

– Папа, тетя Эльга приглашает нас в гости. Я хочу пойти к ней на чай и посмотреть на игрушечную железную дорогу.

Это было так неожиданно, что Брант отхлебнул горячую жидкость, обжег язык и закашлялся. Тетя Эльга? Что это еще за новости?

– Кто? – переспросил он, утирая выступившие слезы.

– Тетя Эльга, – терпеливо повторил Айкен. – Руководительница реставрационных работ в алтарном зале. Она спросила, когда нам с тобой будет удобно посетить её дом с визитом. Ты работаешь до шести, она тоже в шесть заканчивает. Нам надо подойти и договориться, когда мы пойдем к ней в гости. В субботу или в воскресенье. Вот.

Брант взял протянутую Айкеном визитку. Темный фон, серебристые буквы. Номер городского телефона. Имя, фамилия. Картон хранил следы зубов, визитку вручали лисенку.

– Папа, пойдем, договоримся на завтра? – Айкен даже запрыгал от нетерпения – так хотел получить ответ. – Мне интересно посмотреть на игрушечные паровозы!

Брант отговорился, что вечером видно будет – вдруг какие-то дела возникнут? Приступил к осторожным расспросам, и получил ворох сведений – Айкену хотелось поговорить об Эльге. Сын сам прошмыгнул в закрытое крыло вокзала, когда рабочие заносили в зал материалы. Прятался по углам, был вытащен за шиворот из-под лесов и отруган – а вдруг бы на голову что-то упало? Выволочка Айкена не напугала, и он продолжил бегать в зал – Эльга рассказывала ему о вокзале и давала буклеты. Она знала истории создания лепнины, светильников, мозаики и скульптур. Больше, чем в буклетах написано, и слушать ее можно было часами – если она могла уделить Айкену время и поговорить. Однажды она перекинулась – «она плохо ходит, пап» – и водила лисенка не к памятникам, а к скучающим на тупиковых путях старым паровозам. Потом объясняла, что они ждут своей очереди реставрации. Их собирались поставить на привокзальную площадь.

– Тетя Эльга говорит, что есть еще два памятника – камень на границе депо, уже в городе. А еще один в конце тупиковой ветки, на территории станкостроительного завода. Она обещала мне их когда-нибудь показать. Но не сейчас. Сейчас у нее болит нога, она не может далеко ходить.

Брант слушал и терялся в догадках – почему эта Эльга уделяет столько времени чужому лисенку? Слушал-слушал, а потом понял, что в пересказе ничего не выяснишь. Придется идти и смотреть.

Глава 6. Эльга

Айкен забежал в зал вечером, а за ним, ненадолго затемнив дверной проем, вошел Брант. Эльге сразу захотелось попятиться. Двое рабочих, собиравшихся уходить, отступили назад, пропустили альфу, освобождая ему дорогу. Так легковые автомобили не осмеливаются соперничать с локомотивом – сомнет и раскатает в лепёшку. Брант не выглядел агрессивным, но в его продвижении было что-то неотвратимое.

– Это папа! – объявил Айкен. – Мы пришли договариваться.

Эльга почувствовала себя проигравшей стороной, пытающейся выторговать более-менее приемлемые условия капитуляции, все-таки попятилась, и от этого разозлилась. Она поправила шляпку, выпрямилась, опираясь на трость, и представилась, раздумывая, надо ли обмениваться рукопожатием. Короткие бордовые перчатки, подобранные в тон к шляпке и ридикюлю, за день перепачкались штукатуркой.

«Надо было взять запасные», – с досадой подумала Эльга.

Брант отвёл взгляд от её лица, неожиданно протянул лапищу. Маленькая ладонь в перчатке утонула в большой. Брант наклонился и прикоснулся губами к запястью Эльги.

Исчезли все тревоги и сомнения. Сухие губы Бранта оцарапали кожу, Эльгу накрыла сладкая истома. Она смотрела на взъерошенный пепельный затылок, наслаждалась затянувшимся прикосновением и прогоняла возникшее искушение – нестерпимо захотелось погладить Бранта, проверяя, мягкие или жёсткие у него волосы. Щетина кололась, это стало понятно по мимолетному соприкосновению со щекой.

Брант отпустил её руку, выпрямился. Волшебство момента исчезло. Лисица проговорила: «Он поймает мне мышь».

«Кто?»

«Лис».

«Зачем тебе мышь?» – удивилась Эльга.

«Не лезь, – огрызнулась лисица. – Занимайся своими делами».

Эльга послушалась совета и для начала похвалила Айкена за любознательность. Порекомендовала Бранту поощрять его интерес к изобразительному искусству и плавно перешла к теме игрушечных поездов. Альфа слушал ее внимательно, морщинка между бровей слегка углубилась – похоже, в ее словах искали подвох.

– Буду рада показать Айкену сувенирный поезд, – Эльга мучительно подбирала слова, которые могут развеять сомнения. – Хочется, чтобы кто-нибудь оценил новинку. Никому из моих знакомых это неинтересно. А запускать поезд одной… вдвоем веселее, понимаете?

– Да, – кивнул Брант.

– Вы придете?

– Я завтра выходной. Можем прийти.

– Когда вам будет удобно? – Эльга почувствовала, что лед тронулся и приободрилась.

– Не знаю… – взгляд на несколько секунд стал растерянным. – А когда лучше?

– В час дня вас устроит? – Эльга поняла, что вопросы нужно формулировать так, чтобы получать в ответ «да» или «нет».

Брант пожал плечами. Долго сдерживавшийся Айкен перехватил инициативу:

– Да! В час! А куда? Прямо к вам? Мы живем за мостом, рядом с вокзалом. А вы где?

– Тоже недалеко, от вокзала добираться нетрудно, минут пятнадцать пешком. Я езжу на машине, потому что…

Эльга оборвала себя – зачем это говорить? Как будто она оправдывается. Ведь Брант прекрасно видит трость.

– Вы закроете зал? – окликнул ее бригадир. – Если у вас еще дела, то заприте и оставьте ключи в диспетчерской.

– Нет, я уже ухожу, – замотала головой Эльга. – Мы можем договорить на улице. Забирайте ключи, в диспетчерской их опять куда-нибудь спрячут и будут потом полдня искать.

Они вышли в сумерки, пронизанные разгорающимися лучами прожекторов. На перроне гомонила толпа туристов, асфальт был заставлен огромными рюкзаками.

– Айкен передал вам визитку? – спросила Эльга у Бранта. – Там номер телефона. Давайте, я допишу адрес, у меня есть ручка.

Брант порылся в карманах формы, вытащил визитку. Эльга достала ручку, записала адрес, дважды проговорив его вслух – Айкен слушал внимательно, должен был запомнить.

– В час?

Брант спрятал визитку, посмотрел на нее с высоты своего роста, и Эльга обеспокоилась – на шляпку наверняка нападала штукатурка, надо было почистить.

– Да, – она начала продвигаться к вокзалу. – Если что-то произойдет, возникнет какое-то препятствие, позвоните. Я буду вас ждать.

Мысли о грязной шляпке и неуверенность – а вдруг Брант сейчас передумает? – сделали свое дело. Эльга утратила бдительность, зацепилась туфелькой за лямку туристического рюкзака, пошатнулась, начала заваливаться набок и еле успела опереться на трость – так бы и рухнула на разбросанный по платформе багаж.

Брант буркнул: – Позвольте. – И, тут же, отрывисто, тоном, исключающим возможность неповиновения: – Айкен, возьми трость.

Эльга взмыла в воздух вместе со шляпкой, ридикюлем и перчатками. Брант подхватил ее на руки, развернулся и пошел прочь от платформы и толчеи.

– Там есть служебная калитка, – сообщил он Эльге. – Проще. Где ваша машина? На привокзальной площади?

– Да, – она была вынуждена обнять его за шею. – Но… Зачем вы?.. Я могу сама! Я всегда сама! Поставьте меня, это неприлично!

Брант нес ее к служебной калитке, не слушая возражений. Эльга всегда ходила через вокзал – возле калитки были ужасно неудобные ступени. Узкие, выщербленные, разной высоты. На них и здоровые оборотни регулярно оступались и оскальзывались, поэтому она никогда не рисковала.

Бранта препятствия не смущали – он чуть повернулся, чтобы Эльга не соприкоснулась с оградой, легко спустился на тротуар и спросил:

– Куда?

– Туда, пап, – Айкен указал в сторону ее машины. – Вон, видишь, бежевая, на жука похожая?

– Угу.

Эльга набрала воздуха в грудь, чтобы потребовать: «Отпустите, я сама дойду!», но ее порыв пресекла лисица. «Молчи! – велела она. – Он альфа. Он сильный. Камул дал ему силу для защиты семьи и дома. Он будет делиться с нами. Он рожден защищать, а не воевать».

Брант донес ее до машины, не запыхавшись. Осторожно поставил на асфальт, придерживал, пока она обрела равновесие. Выслушал сбивчивую благодарность, отобрал у Айкена трость, проследил, чтобы Эльга уселась в машину, и захлопнул дверцу.

– До завтра?

Она опустила стекло, выглянула, адресовав вопрос обоим. Брант кивнул. Айкен запрыгал, повторяя: «До завтра, до завтра!»

Встреча произвела столь сильное впечатление, что Эльга дважды нарушила правила дорожного движения: забыла включить поворотник и проехала на желтый свет на пустом перекрестке. Дома они почти поругались с лисицей – пушистая кремовая ипостась мечтала о мышах и не желала слушать о правилах приличия. Твердила: «Делай, как он скажет», а от возражений отмахивалась.

Весь вечер Эльга полировала игрушечные поезда и рельсы, пила чай и раздумывала о случившемся. Брант поцеловал ей руку. Это было очень приятно. Брант взял ее на руки и отнес к машине. Пришлось признаться себе, что это тоже приятно, хотя репутации был нанесен серьезный ущерб. Смесь волнения: «Ох, а вдруг уронит?», стыда: «Знакомые увидят и начнут сплетничать!» перемешивалась с непередаваемым ощущением защищенности, которого Эльга прежде никогда не испытывала. И, в итоге, захотелось, чтобы Брант ее еще когда-нибудь куда-нибудь отнес. А не вот эти разговоры о ловле мышей. И… и еще, Эльга сожалела, что Брант на прощанье не поцеловал ей руку.

Уже перед сном пробилась тревожащая мысль – надо бы разузнать о матери Айкена, уехавшей к морю. Из Бранта лишнего слова не вытянешь, но Айкена легко разговорить. Нужно выяснить, не собирается ли та вернуться.

«У меня уже какие-то смутные планы. Приглашать их на выходные, устраивать обеды… Нельзя строить планы на песке, нужен крепкий фундамент. Иначе меня ждет взбучка от разъяренной лисы, обнаружившей, что у нее пытаются отобрать законного альфу».

«Они от нее ушли, – сказала лисица. – Она не вернется».

Расспросы ни к чему не привели – то ли лисица больше ничего не знала, то ли не могла объяснить.

Утром хорошо выспавшаяся, бодрая, и совсем не хромающая Эльга трижды забрала заказы у доставщиков: торт, коробку с салатами и картошкой из кулинарии и пакет запеченой баранины. Убедившись, что готовой еды в доме достаточно, она начала придирчиво выбирать одежду. Не хотелось выглядеть слишком официально или, наоборот, фривольно, поэтому она остановила выбор на светло-голубой шелковой блузке с вышивкой и манжетами-воланами. Домашние брюки к блузке не подходили и Эльга сняла с вешалки темно-серую юбку, узкую, длинную, с пикантным боковым разрезом начинаашимся чуть выше колена.

Декоративной косметикой она не пользовалась – как большинство добропорядочных лисиц – но сегодня позволила себе немного припудриться и накраситься блеском для губ. Капля духов “Янтарная дама” и комплект украшений из жемчуга завершили создание образа. Эльга подошла к окну и осмотрела почти пустую улицу. Брант и Айкен должны были прибыть через полчаса.

Глава 7. Брант

Эльга была схожа с Ильзе не только цветом лисьей шерсти, но и внешностью двуногой половинки. Такие же льняные волосы, красивые голубые глаза. На том всё и заканчивалось – от Ильзе всегда веяло недоброй силой, а Эльга походила на фарфоровую статуэтку, к которой страшно прикоснуться.

Когда она представилась и шагнула вперед, опираясь на трость, Бранта неожиданно окатила волна стыда. Вспомнился чернобурка, которого по хутору гоняли. Поди ж ты – сколько всего с тех пор натворил, наверное, на пожизненное хватит, а припекает детское. Кому скажи – на смех поднимут.

Неожиданно из пучин памяти всплыл другой, более поздний эпизод. Как он, подкатывая к Ильзе в штабе, крепко пожал ей руку, а она фыркнула: «Вот болван! Дамам ручку целуют». Потом, когда он попытался исправить свою ошибку, Ильзе выдернула руку и расхохоталась: «Я пошутила. Эти пережитки остались там, в городе. Теперь всё будет по-другому».

Брант вспомнил об этом здесь и сейчас, и решился поцеловать Эльге руку. Он не сомневался в том, что эта прекрасная хрупкая дама быстро поймет, что он чурбан и болван. Но постарался, чтобы это не было заметно с первого взгляда.

Когда он прикоснулся губами к запястью Эльги, лис, молчавший с тех пор, как они уползли из-под обстрела и решили идти домой к родителям, встрепенулся и заявил: «Я поймаю ей мышь!»

«Что? Ты с ума сошел? Смотри, какая она! Тоненькая, красивая. В шляпке. Зачем ей мышь?»

«Я добытчик, – важно ответил лис. – Я буду ловить, она будет смотреть. Ей понравится».

Брант решил не спорить – все равно ему рядом с этой лисой не бегать – и попытался сосредоточиться на словах Эльги. Отводил взгляд в сторону, не таращился открыто. Но всё равно поглядывал. Уж очень она красивая.

После Ильзе он на других лисиц здесь, в городе, не смотрел, как отрезало. Думал, конечно, что однажды природа возьмет свое. Беспокоился, чем это обернется – получится ли привести в дом мачеху, не обидев сына?

«Если такую, как Эльга – наверное, получится. Только такая разве согласится?»

Они договорились о встрече, вышли на платформу. Эльга запнулась о чей-то рюкзак, Брант и лис отреагировали одновременно – лис потребовал: «Помоги!», а Брант без понукания позволил себе то, что хотелось сделать с самого начала. Он подхватил Эльгу под колени, сминая юбку, чуть встряхнул, удерживая второй рукой под лопатки, велел:

– Айкен, возьми трость.

Шляпка царапала щеку, Эльга возмущалась, а Брант и лис млели и несли ее к служебной калитке. Ноша не тяготила. Эльга смолкла и сидела на руках тихо, только сердце колотилось, как у зайца в капкане. Брант чувствовал стук через футболку и тонкую куртку, там, где соприкасались телами.

Возле машины пришлось расстаться. Эльга уехала, Айкен долго махал ей рукой, а потом, по дороге к дому, беспрерывно болтал, перескакивая от мозаик к памятникам-паровозам, а от памятников к игрушечной железной дороге – предвкушал знакомство. Брант шел и думал обо всем сразу: что надо постирать рубашку мелкого и досушить утюгом, если к обеду будет влажная, что надо было купить ему две рубашки, что бульон придется варить сейчас, вечером, а не с утра, как он собирался, и что Эльга совсем не такая, как Ильзе. Совсем.

Люди боялись альф-оборотней – их пугала открытая сила, умение отдавать приказы, которым подчинялись остальные. На самом-то деле это было ошибкой, как и прилепленный к лисицам и волчицам ярлык «слабый пол». Какой там слабый! Природа обо всем позаботилась – самка, защищающая детеныша, могла порвать двух-трех альф, но чаще обращала в бегство, только ощетинившись. Открытая сила альф растрачивалась в войнах и поединках, ослепляла людей и они не замечали истинной опасности. Да, лисицы и волчицы уступали альфам в размерах, но это возмещалось выносливостью, расчетливостью и хладнокровием. Ильзе была классической лисицей – во всем, кроме любви к детенышу. У «лесных братьев» только штурмовики комплектовались из альф. Снайперы через одного были лисицы либо просто лисы, но никогда – альфы.

В субботу, в час дня, они добрались до дома Эльги. Услышали далекий крик сверху: «Поднимайтесь!», прокатились на лифте и вошли в гостеприимно распахнутую дверь. Эльга была такая красивая, что у Бранта ноги к порогу прилипли, но он все-таки вошел, снял куртку и первым делом незаметно обнюхал вешалку. Запаха другого альфы не было. Царил запах Эльги с редкой примесью запаха другой лисицы. А от самой Эльги сегодня пахло духами, и Брант расчихался – парфюмерия ему не нравилась.

Эльга не бедствовала, не теснилась. Огромные комнаты, высокие потолки, зашуршавшие от мимолетного сквозняка шелковые шторы. Причудливые цветы, оживлявшие подоконники пятнами зелени. Добротная, темная деревянная мебель, натертый мастикой паркет. И комнаты, и кухня сияли чистотой. На столике стоял огромный торт – на радость Айкену. Брант от обеда и торта сразу отказался – нельзя едва знакомую лисицу объедать – и согласился только на пустой чай. Эльга заметно расстроилась, спросила:

– Вы не едите баранину? Не любите сладкое? Посмотрите: вот сыр, овощи, колбаса.

Брант отрицательно замотал головой – «нет, нет, никакого сыра и колбасы».

Эльга настаивать не стала, захлопотала, выставляя на стол угощение для Айкена. Сын вертелся как волчок, исчезал из поля зрения, возвращался на кухню. Брант собрался сделать ему замечание – «не броди по квартире без хозяйки» – и чуть не свалился с табуретки, когда со стороны комнат раздался оглушительный вопль. Он вскочил, задев стол, побежать не успел – мелкий паршивец уже возник на кухне, потрясая большой коробкой.

– Это тот поезд? Да? Да? Ой, какой красивый! Пап, смотри! Тетя Эльга, можно я открою, потрогаю?

– Зайди в комнату, с остальными познакомься. Этот откроем сейчас, конечно.

Коробка шлепнулась на стол. Брант уставился на миниатюрный тепловоз и вагоны. Картонные ячейки были затянуты прозрачной пленкой, позволявшей рассмотреть детали и надписи. «Зимняя Олимпиада-80».

– Сувенирный, – объяснила ему Эльга. – Два дня назад из столицы прислали. Я не распаковывала, подумала, что Айкену будет интересно.

Из глубины квартиры неслись невнятные причитания и повизгивания.

– Он до железки добрался, – улыбнулась Эльга. – Посмотрите сами, там нет ничего опасного. Айкен не поранится.

Брант снова чихнул, прогоняя щекотавший ноздри аромат духов, пошел посмотреть. Не столько из опасений, сколько из любопытства. Заглянул и застыл на пороге комнаты, в которой жили взрослые игрушки. Большую часть пространства занимал стол. Камул милостивый, на нем была потрясающая копия настоящей железной дороги – крохотный, но гордый вокзал, расходящиеся во все стороны ветки, паровозы, вагоны, станции, деревья, семафоры, будки стрелочников, переезды. Айкен метался вокруг стола, тихо попискивая. Тянулся потрогать, тут же отдергивал руку, прятал за спину.

– Ну, как вам? – Эльга скрестила руки на груди, посмотрела вопросительно.

– Это… это как сказка, – честно ответил Брант.

– Как будто кто-то заколдовал! – подхватил Айкен. – Заколдовал вокзал и поезда, а ты их унесла к себе домой. Или это ты волшебница. Рассердилась на вокзал и заколдовала.

Эльга рассмеялась искренне, светлея лицом:

– За что на вокзал сердиться? Нет, я бы так колдовать не стала.

Айкен не желал отлипать от стола, и Эльга с Брантом нагрузили и принесли в комнату поднос с чаем, бутербродами и тортом. Эльга повесила на спинку стула влажное полотенце для Айкена – «вытирай руки, не заляпывай пути кремом» – сама села на другой стул, включила миниатюрный пульт, начала нажимать на кнопки. Игрушечное царство ожило. Тепловозы, деловито жужжа, потащили вагоны по рельсам. Семафоры замигали, на переездах опустились шлагбаумы.

– А куда новый поезд? – спросил Айкен, жадно следивший за каждым игрушечным движением.

– Поставим на этот путь, – Эльга постучала пальцем по одной из веток. – Пусть возит олимпийцев в порт. Мне должны прислать пассажиров. Пять колец, пять команд: лисы, люди, рыси, медведи и волки.

– Надо построить Антанамо, – Айкен показал на свободный угол стола. – Вот тут. Немножко моря и еще один вокзал.

– Если захочешь – сделаем.

Брант следил за движением поездов, слушал разговор и соскальзывал в дрему – наработался за неделю, устал. Квартира Эльги умиротворяла, дарила ощущение безопасности. Может быть, потому что хозяйка – добродушная лисица. А может, из-за игрушек и цветов на подоконниках.

«Салфетки и герани», – вспомнил он.

Эльга разбудила его, когда стрелки часов подбирались к пяти. Брант дернулся, перехватил коснувшуюся плеча руку. Тут же извинился, да толку мало было – безобидная лисица испугалась, отступила, пошатнувшись, схватилась за стол.

– Я поставила чайник. Айкен согласился съесть еще кусочек торта. Может быть, вы тоже перекусите?

– Нет, – Брант провел ладонями по лицу, прогнал следы мутного сна. – Спасибо. Я не голоден.

На самом деле есть хотелось ужасно, и он едва вытерпел, пока Айкен расправится с тортом. Вторую серию игр с железной дорогой Брант запретил и потащил сына домой. Во время прощания произошло что-то непонятное – Эльга ухитрилась впихнуть ему большой пакет с едой, а он не смог отказаться. Присмирел под её строгим взглядом, выслушал: «Это для Айкена» и растерял возражения.

– Надеюсь, вы приведете его в следующий выходной, чтобы он поиграл вдоволь.

Брант сказал «да» и загнал себя в ловушку – его перестали спрашивать «Можно или нельзя?» и только назначали даты.

Они пришли к Эльге в следующее воскресенье. И потом, на неделе, в среду, потому что из столицы приехала посылка с коллекционными олимпийцами. А после среды в субботу, чтобы достраивать второй вокзал. Брант каждый раз отказывался от обеда или ужина – негоже альфе есть хлеб лисицы, не принося ничего взамен и не отрабатывая. Айкену поесть не запрещал, не для ребенка эти принципы.

Эльга молча принимала его заскоки. Ни на чем не настаивала, спрашивала дозволения, прежде чем подарить Айкену какую-нибудь мелочь, не пыталась зазвать в дом без Бранта. О себе почти ничего не рассказывала, и с расспросами не лезла. Только однажды, когда утомившийся Айкен заснул за столом под жужжание паровозов, задала вопрос:

– Не будет ли проблем со стороны матери? Она не против того, что вы приходите ко мне в гости?

– Нет, – ответил Брант.

На этом тема личной жизни была закрыта. Брант этому и радовался, и сожалел одновременно. Симпатия к Эльге росла, пускала корни, прорастая в душу, как цепкий и неистребимый хмель, заплетавший деревенские заборы. Не было полыхнувшей страсти, как с Ильзе – тогда будто бензина в костер кто-то плеснул – зато крепло желание оберегать, расширить невидимый круг защиты, объединить Айкена с Эльгой. Бранту приходилось себя одергивать, подавлять желание носить Эльгу на руках.

Лис постоянно твердил: «Позови ее к нам в гости, я поймаю ей мышь». Брант эти речи игнорировал – глупость хвостатый придумал, Эльга в их развалюху не пойдет, а если и заглянет на минутку, то сморщит носик и уедет, брезгливо содрогаясь при слове «мышь». Не надо ей такое, слишком городская.

Брант понимал – кремовую красавицу интересует только Айкен. Наверное, материнский инстинкт проснулся. У самой-то лисят нет, и лиса нет, это совершенно точно. Заведет, не заведет, а с ребенком хочется повозиться. И Айкен к Эльге ластится, тянется… Брант тут сбоку припеку. Уйди, оставь их вдвоем, мигом о нем забудут. Эту прорывающуюся ревность Брант тоже подавлял. Отвлекался ежедневной работой и делами. Мотался с Айкеном по магазинам, покупая ему осенние и зимние вещи, относил документы в подготовительную школу и поликлинику, в Дом Культуры железнодорожников, где они долго выбирали дело по душе. Айкен не захотел заниматься спортом, после нескольких пробных уроков остался в изостудии. Брант понимал, что это влияние Эльги, но не препятствовал, не запихивал сына на бокс. Рисовать научится – хорошо. А бокс этот – забава. Брант без всякого бокса ударом кулака любого противника укладывает. И Айкен уложит, если припрет.

Глава 8. Эльга

Временами накатывало отчаяние. Брант был непрошибаемым. Отказывался от еды, больше не целовал ей руку, а пока они с Айкеном запускали поезда, спал, сидя на стуле, привалившись к стене. Лисица помалкивала, как будто и не было разговоров о мышах, подала голос только один раз – строго-настрого запретила ей пользоваться духами.

Эльга долго думала, почему ещё не начавшиеся отношения зашли в тупик, и решила, что дело в её дефекте. Брант вначале не понял, что вывих бёдра врождённый, а потом разобрался – это не травма, это никогда не пройдёт, и выставил барьер, исключающий сближение. Обидно, что это произошло как раз в то время, когда она почти не хромала и оставляла трость в машине. Наверное, сыграла роль тёплая и сухая осень. Задождит или начнёт срываться первый снег, и от сырости хромота вернётся.

Вскоре Эльге стало не до любовных страданий. Родители узнали о визитах Бранта и Айкена, и потребовали объяснений. Эльга не решилась врать, но немного подкорректировала правду. У родителей создалось впечатление, что Брант был одним из грузчиков, доставлявших материалы в алтарный зал. Носил мешки, сын путался под ногами, потому что его не с кем оставить, так и познакомились. Это не утихомирило тревогу – родители продолжали забрасывать ее вопросами о матери Айкена, о прошлом Бранта, а она не могла дать внятных ответов, краснела и мямлила.

Родительская попытка запретить воскресные встречи натолкнулась на сопротивление.

– Нет, – твердо ответила Эльга. – Я буду приглашать в свой дом кого захочу. Я не тащу их к вам, не предлагаю знакомиться…

– Пригласи, – после короткого поединка взглядов, заявила матушка. – Пригласи, мы посмотрим на этого Бранта. Я сразу определю, проходимец он или нет.

Лисица расхохоталась. Эльга поморщилась – матушкина мнительность была ей хорошо известна. К сыну молочника, доставлявшему в поместье молоко, сметану и сыры, на долгое время был прилеплен ярлык «пособник лесных братьев». Матушка заподозрила его в связях с повстанцами из-за молчаливости. А рыжий лис просто сильно заикался и предпочитал не открывать рот лишний раз.

«Брант им не понравится. Потому что он не просто похож на “лесного брата”, он…»

Эльга не спрашивала, боялась, что Брант даст прямой ответ. И ей, всегда избегавшей трений с законом, и приветствовавшей Договор Сретения, придется сделать выбор: предать себя и свои убеждения или перестать приглашать альфье семейство в свой дом.

Шли дни. Ключевые Воды накрыл туман Камулова Покрова, смешанный с горьким дымом тлеющих скруток. Эльга, чтившая Хлебодарную, знала что паства волчьего бога в эту неделю грешит, нарушая супружеские обеты. Считалось, что Покров отводит глаза Хлебодарной и обманутым женам и мужьям. Брант возможностью согрешить не воспользовался, только теплые вещи Айкену на ярмарках и распродажах покупал, сказал Эльге, что кое-где цены действительно ниже.

Сам он продолжал ходить в поношенной форме – то ли из принципа, то ли экономя деньги. Эльге хотелось сделать ему подарок, на ярмарках продавали замшевые куртки с вышивкой-оберегом, но она не покупала, понимала – не возьмет.

«Он упрямый», – вздохнула лисица.

«Кто? Лис?»

«Лис правильный, – надулась ее кремовая половинка. – Это твой двуногий всё портит. Это он упрямый».

Паства Камула и Хлебодарной прошла Врата-в-Зиму, ветер вымел из города можжевеловый дым, жрецы убрали уличные жаровни с углями, на рынках продавали каштаны и хурму, люди и оборотни погрузились в повседневные дела.

Эльга получила небольшую передышку – на Покров родители уехали в Чернотроп, чтобы закупить на зиму соленые и сушеные грибы и обожаемые ими грибные ликеры. Приехав, дожидались доставки оплаченного груза, потом сортировали прибывшее богатство, расставляя по погребам и кладовкам. Отдышавшись и переварив ярмарочные впечатления, матушка снова вспомнила о Бранте и пошла в атаку.

– Привези к нам хотя бы лисенка. Сколько можно играться с железной дорогой? Пусть погуляет на свежем воздухе, покатается на пони.

Эльга пообещала: «Я с ними поговорю» и сдержала слово. Вначале она поговорила с Айкеном. Брант заснул в своем любимом углу, пригревшись возле батареи – мощная грудь мерно вздымалась, тихий храп смешивался с жужжанием игрушечных поездов. Эльга рассказала Айкену о родительском поместье – обветшавшем особняке с колоннами, небольшом парке с фонтаном, о конюшне и пони. Кто такие пони, пришлось объяснять отдельно, в ход пошел альбом с фотографиями.

– У нас на хуторе были лошади, – сообщил Айкен, рассматривая фото. – Не такие. Обычные. Немного. Папу лошади слушаются.

Эльга удивилась:

– Не боятся?

– Нет. Сначала шарахаются, а потом становятся смирными. Папа говорит – людям с лошадьми проще. Но оборотни тоже их держат, без них в хозяйстве трудно. Если жеребенка берут, он быстро привыкает, чувствует, что его не собираются жрать.

Эльга подумала, что Брант бы нашел общий язык с отцом – тот ратовал за равноправие людей и оборотней в коннозаводстве и не отказывал в работе на конюшне ни лисам, ни волкам. Но альф среди работников не было. Может быть, не нанимались.

Разговор продолжился через три дня. Брант еще не успел заснуть, и Эльга сообщила Айкену:

– Мне звонила матушка. У нее скоро день рождения. Дом и парк уже начали украшать иллюминацией – будет потом гореть все йольские ночи, до Нового года. Нас зовут приехать, пока не выпал снег. Если выпадет, пони можно запрячь в сани, они старенькие, но крепкие, дедушка заказывал для меня сани и повозку, потому что я не могла ездить верхом. Но если ты хочешь покататься в седле, нам надо получить у папы разрешение и ехать в эти выходные.

– Куда? – Брант знакомо нахмурился.

– Я еду в гости к родителям тети Эльги, – заявил Айкен. – Буду кататься на пони.

– Вы уже всё решили… – пробормотал Брант, встал и ушел на кухню.

Эльга почувствовала, что переступила границу дозволенного. Шепнула Айкену: «Посиди тут», пошла к Бранту. Тот пил воду из-под крана – набрал кружку, жадно глотал, проливая капли на футболку. Она дождалась, пока он попьет, заговорила – на всякий случай, не приближаясь:

– Мы говорили об этом в ваш прошлый визит. Вы, наверное, немножко придремали. Ничего не решено, Брант! Я бы не осмелилась поставить вас перед фактом, без обсуждения. Айкен не понимает сложностей, для него нет подводных камней. Он слишком мал, хотя и смышлен не по годам.

Брант смотрел на нее пристально, не мигая. От взгляда по спине пробежали мурашки, и Эльга начала оправдываться:

– Я хотела попросить вас отпустить Айкена на два дня, чтобы он побывал в доме моих родителей и покатался на пони. Я бы пригласила и вас, то есть, приглашаю… но понимаю, что вам не захочется проводить столько времени в моем обществе. Вы можете отдохнуть в эти выходные. Поверьте, ни я, ни мои родители не причиним Айкену вреда.

– Почему мне не захочется? – спросил Брант, поставив кружку на стол с громким стуком.

Эльга разозлилась.

– Ради Хлебодарной, не будем врать друг другу хотя бы сейчас! Я вас не интересую, потому что я калека. Вероятно, вы не сразу поняли, что это врожденный дефект. При знакомстве пытались помочь, а теперь только глаза отводите или спите, как сурок!

– Неправда, – буркнул Брант и тут же отвернулся, уставился на подоконник.

Эльгу как кнутом подстегнули:

– Вот! Прямо сейчас! Вы смотрите на аспарагус! Я не вытряхиваю из вас подробности – где вы жили раньше, кто мать Айкена, мне всё равно, любите вы ее или не любите. Просто прекратите врать мне про меня!

– Я не вру, – Брант взглянул на нее удивленно и обиженно. – Вы ничего не спрашиваете. Я молчу.

«Не кричи на него, – укорила лисица. – Он прав. Ты сама все придумала, ничего не спрашивала, а теперь орешь».

– А вы ответите правду, если я начну задавать вопросы?

Брант пожал плечами:

– Наверное. Мы все время к вам приходим. Зачем врать?

– Кто вы? Чем вы занимались до того, как начали разгружать вагоны в депо? Кто мать Айкена? Она жива? Она к вам вернется?

– Я был штурмовиком, – ответил Брант. – Мать Айкена – снайпер. Я не думаю, что она вернется. Я завязал, она осталась воевать.

Эльга оторопела. Брант шагнул, приближаясь к ней вплотную. Проговорил:

– Надо было сказать раньше, пока Айкен к вам не привязался. Но вы такая красивая и добрая, что мне не хотелось вас расстраивать. Теперь вы знаете. Подумайте, надо ли оно вам.

Он крикнул: «Айкен, домой!» и осторожно взял ее за запястье. Потянул руку к себе, не наклоняясь, продолжая смотреть в лицо.

Губы притронулись к запястью, ловя пульс. Брант прошептал:

– Подумай. Мы пока не будем приходить. Ты красивая. Я хочу смотреть. Хочу трогать. Но если ты меня подпустишь близко, я не смогу остановиться. Я – альфа. Помни об этом.

Эльга смотрела как они уходят – Айкен не перечил отцу, удалился, упрямо сжимая губы. Когда дверь захлопнулась, она опустилась на стул и закрыла лицо руками, сдерживая подступающие слезы.

Хотелось перекинуться и навсегда спрятаться под шкурой. Чтобы главной проблемой была мышь, которую лис так и не поймал для лисицы. А не штурмовик-террорист, которого она привечала в собственном доме. И успела влюбиться.

Глава 9. Брант

Налаженная жизнь рухнула в четверг, одиннадцатого декабря восемьсот восьмидесятого года от примирения Камула и Хлебодарной. На следующий день после открытия Первых Зимних Олимпийских Игр. Старательно возведенные стены затрещали еще две недели назад, когда он рассказал Эльге о своем прошлом. Ему стоило больших усилий втолковать Айкену, что пони откладывается на неопределенный срок, а тете Эльге надо от них отдохнуть и заняться своими делами.

Призрачная надежда, что всё как-то утрясется и наладится, мелькнула сразу после работы, когда Брант спустился с обледеневшего моста и вышел на засыпанную снегом привокзальную площадь. Он шел за Айкеном в Дом Культуры железнодорожника, забрать с занятий. Услышал голос Эльги, подошел, повинуясь оклику. Она стояла возле машины, облокотившись на дверцу. Красивая и строгая, в сером длинном пальто и аккуратной вязаной шапочке.

– Я подумала, – сообщила она. – Приходите. Только ты будешь есть! Обедать и ужинать. Понятно?

– Нельзя просто так, – помотал головой Брант. – Надо взамен что-то делать.

– Кому надо? – вздернула подбородок Эльга.

Формулировка поставила в тупик. Брант встал в четыре утра, отработал полторы смены, упахался, перегружая мешки с пшеницей. Это мешало подобрать слова. Мысли окончательно разлетелись в стороны после боя вокзальных часов. Время! Айкен сейчас выйдет из класса, спустится по лестнице, выскочит на площадь с заснеженными клумбами. Нельзя ему одному там стоять. Темнеет рано, под ДК ошиваются какие-то мутные типы.

– Подожди тут, – попросил Брант. – Или подъезжай к ДК. Надо мелкого забрать.

Он двинулся по «зебре», ускорил шаг – быстрее, быстрее, не глядя по сторонам. Наткнулся на кого-то, ударил плечом. Извинился. Услышал гнусавый голос:

– Ты чё, крутой?

О, примелькавшиеся морды… трое самых мутных, все трое – волки-оборотни. Отираются возле кустов, под деревом, прячась от света фонаря. Нарываются. Ну, ладно…

– А чё надо? – Брант развернулся, оценивая противников.

– Ты каждый день шастаешь, да еще мальца таскаешь, – гнусавая морда попыталась обойти, подобраться к открытой спине. – За проход платить полагается, ты чужой асфальт топчешь.

– Треснет у тебя. Без моих денег обойдешься.

– Кру-у-у-у-той… – издевательски пропели из кустов.

Кинулись все трое, разом. Бранта этим было не смутить – нож только у одного, у самого хлипкого. Он старался соразмерять силу, сдерживался. В тренировочном лагере его учили убивать, не по кустам противников расшвыривать. В деревенских драках тоже друг с другом не церемонились. То, что происходило сейчас – не драка, а цирковая пародия. Оборотни вертелись, напрыгивали, отскакивали. Брант лениво отмахивался. Все переменилось, когда от ДК донесся визг – это Айкен вышел, увидел драку. Со стороны вокзала завыла сирена.

«Похоже, вахтер позвонил, вызвал полицаев», – сообразил Брант.

Он чуть не пропустил удар, когда понял, что ему не убежать. Рядом перепуганный Айкен, которого не потащишь в переулки, заметая след. А полицаи сразу не отпустят. И лисенка домой не отвезут, потому что… Брант отшвырнул гнусавого, ударяя спиной о дерево, нагнулся, подхватил камешек, кинул в проезжающую машину, молясь, чтоб Эльга не прибавила газу, остановилась. Та не подвела. Брант выкрутил руку второму оборотню, оттолкнул третьего, крикнул:

– Забери мелкого! Если докопаются, скажи, что ты мать. Поняла?

Полицейская машина уже тормозила у обочины.

– Поняла, – отозвалась Эльга и проехала чуть вперед – к дверям ДК, к Айкену.

Как сердце чуяло – сразу не отпустили. Повезли всех в участок. Там троица внаглую принялась обвинять Бранта в нападении: «Да мы просто стояли, а он такой: "Дай закурить!" А мы не курим… а он сразу с кулаками попер».

Полицейские завсегдатаям участка не сильно-то верили, но показания записывали. А потом, посовещавшись, решили тряхнуть Бранта.

«Где проживал до переезда в Ключевые Воды? Почему не зарегистрировался по новому месту жительства? Кем работал? Служил ли в рядах Объединенной Лисьей армии?»

Закрыли на трое суток, для выяснения личности. Брант ничего другого и не ожидал. Всех не отслуживших на благо отечества альф его возраста – и тех, кто младше, и тех, кто старше – подозревали в причастности к Огненному сопротивлению. Надо сказать, не зря. Если бы Брант был городским, отучился где-то, да хоть года три работал, может, и отпустили бы. А переехавшего из леса наизнанку вывернут.

Сидя в камере, он беспокоился не о себе. О сыне и об Эльге. Уже в полицейской машине, в наручниках, он сообразил, что приказ: «Если докопаются, скажи, что ты мать», мог Эльге не понравиться. Добропорядочная кремовая лисица, и тут вдруг – эй, повесь-ка на себя грех! В деревне за такое предложение доской от забора угостили бы, не размениваясь на слова. Эльга, конечно, доской бить не будет – воспитание не позволит и силёнок не хватит. Но обиду может затаить.

Ночь прошла в тревожной дремоте. Ни пьяные гуляки, ни карманные воришки к Бранту не лезли, просто обстановка к нормальному сну не располагала. Утром его и еще троих задержанных перевезли в городскую тюрьму. Из камеры вывели после обеда. Брант думал – на допрос. Оказалось – на встречу с адвокатом. Седой, солидный и, одновременно, очень энергичный лис укорил Бранта, что тот не явился в уголовно-исполнительную инспекцию, чтобы пройти проверку для применения акта об амнистии. Сообщил, что сроки еще не истекли, документы будут переданы его помощником, без личного обращения Бранта – «одиноким родителям в этом случае полагаются льготы». Пришлось ответить на кучу вопросов: припомнить и сбор грибов, и работу на общинном поле и лесозаготовках. Адвокат пообещал восстановить трудовую деятельность Бранта по табелям, посоветовал сохранять спокойствие – «я уверен, что на следующей неделе вы будете дома», и передал привет от сына.

– Они решили не отменять визит к бабушке с дедушкой. Вернутся, как и планировали, в воскресенье вечером. Хотят покататься на санях, пока лежит снег.

Брант не сразу понял, что адвокат говорит о поездке к родителям Эльги – в первый момент подумалось, что Айкена отвезли на хутор, к его родителям. Кроме слов адвокат одарил Бранта пакетом с едой, еще раз заверил, что лишение свободы надолго не затянется, и отбыл. Бранта, прижимающего к себе передачу, отвели уже в другую, одиночную камеру – чуть почище. Комфортнее.

Удивило то, что в передаче не было ни хлеба, ни булочек. Ни куска! Как будто кто-то решил, что одинокому альфе хлеб поперек горла встать может. Наверное, кому-то и может. Но не Бранту, который плохо наедался колбасой с сыром – булочки не хватало.

Он ел, принюхиваясь к пакетам, выискивая ниточки запаха Эльги. Думал о том, что, может быть, её родители Айкена нормально примут, не ощетинятся. Кремовый, светловолосый, голубоглазый. Сын похож на Эльгу больше, чем на самого Бранта. Странная шутка судьбы.

«Ты позовешь её в гости, – строго сказал лис. – Она хочет к нам придти, обижается, что мы её не приглашаем».

«Ладно, – кивнул Брант. – Когда жизнь наладится – позову».

Из тюрьмы его выпустили во вторник, во второй половине дня. Пришлось подписать несколько бумаг – невыезд, обязательство явиться в уголовно-исполнительную инспекцию, встать на учет у участкового инспектора по надзору. Адвокат присутствовал, внимательно проверял каждую строчку. После этого Брант получил назад ключи, шнурки от ботинок и документы, и был препровожден к воротам тюрьмы. Там его ожидала машина. И Эльга. И Айкен.

Сын, сидевший в машине, грохнул дверцей, выскочил, поскользнулся. Эльга поздоровалась, поблагодарила адвоката.

– Забирайте свое сокровище, – усмехнулся тот. – Если что – звоните моему помощнику.

Эльга кивнула. Адвокат поцеловал ей руку и пошёл к своей машине.

– Папа! Я еще в хор записался! – завопил сын и попытался забраться на него, как белка на дерево.

«В хор, так в хор, – подумал Брант, подхватывая мелкого. – Что теперь поделаешь».

Эльга смотрела на них и слабо улыбалась. Брант подошёл ближе, удерживая Айкена одной рукой, пробормотал: «Спасибо» и кое-как облобызал укрытое длинной перчаткой запястье. Эльга улыбнулась чуть шире и велела:

– Садитесь в машину. Я вас отвезу.

Глава 10. Эльга

Когда на Бранта надели наручники и затолкали в полицейскую машину, Эльге захотелось завизжать – от бессилия и страха. Она смогла взять себя в руки потому, что рядом был Айкен. Всхлипывающий кремовый лисёнок, у которого отобрали отца.

– Мы поедем к адвокату, – сказала она, сглатывая комок страха. – Папа скоро отпустят.

Ей пришлось поплутать по вечерним улицам, прежде чем она нашла дом адвоката, занимавшегося семейными тяжбами по земельным наделам. Эльга пару раз бывала у него в конторе и решилась поехать по адресу, указанному на личной визитке – контора уже закрылась, а дело было безотлагательным.

Её ждало разочарование. Адвокат твёрдо сказал, что не занимается уголовными делами, и даже отказался кого-либо порекомендовать – ищите по объявлениям, ничем помочь не могу.

– Чтоб тебя Камул перевернул да шлепнул, – пожелала Эльга, выйдя на улицу.

Она вернулась к машине и села за руль. Айкен, съежившийся на сиденье, взглянул на неё вопросительно.

– Здесь ничего не получилось, – сказала она. – Будем искать кого-то другого. Для начала поедем домой. Ты поужинаешь, а я обзвоню знакомых.

Дома, перелистав записную книжку, она позвонила бывшему однокурснику, славившемуся ресторанными кутежами – помнится, он жаловался, что на сами кутежи уходит меньше денег, чем на оплату услуг адвоката, улаживавшего последствия. Бывший однокурсник сразу сказал, что он не знает, возьмется ли адвокат за дело «лесного брата», но заверил, что в случае отказа посоветует, к кому обратиться.

– Учти. У него дорого. Работает с помощниками, заключает досудебные соглашения, комар носу не подточит, но всё это стоит приличных денег.

– Я готова к расходам. Спасибо, что помог, – поблагодарила Эльга.

Она пресекла попытку Айкена вымыть тарелку, сказала ему, что завтра, до работы, они поедут к другому адвокату, отправила его в ванную, постелила постель в гостевой спальне и нашла толстую книжку сказок, чтобы почитать вслух перед сном. Надежда, что Бранта отпустят и он позвонит или постучит в дверь, таяла с каждой минутой. Эльга уложила Айкена, посидела в кухне до полуночи, и тоже пошла спать – грядущий день обещал быть сложным и затратным по силам.

Ночевка прошла без эксцессов, а утром, заехав в домишко за мостом, и убедившись, что Брант не вернулся, они поехали в адвокатскую контору, располагавшуюся в центре города в небольшом солидном особняке. Эльга с трудом прорвалась через молодых помощников, повторяя, что только господин Персиваль может решить, возьмется ли он за ее дело.

Седому и настороженному Персивалю она рассказала всё, что знала – и, в процессе рассказа, поняла, что знает она немного.

– Я не представляю, чем это закончится. Может быть, его оштрафуют и выпустят. Может быть, разошлют запросы, получат ответы и посадят в тюрьму за прошлое. Мне нужно, чтобы его освободили. Чтобы он вернулся к сыну, жил, работал. Вы сможете мне помочь? Айкен пока у меня, завтра мы поедем в гости к моим родителям, надеюсь, его это отвлечет и развлечет. Но это временно. У меня нет никаких прав, не уверена, что смогу его усыновить при худшем исходе – возникнут препятствия, у него есть дедушка и бабушка. Нужно вернуть Бранта. Вы сможете это сделать?

– Не готов дать вам однозначный ответ, – уклончиво проговорил Персиваль. – Я не занимаюсь такими делами. Однако, я ознакомлюсь с документами Бранта, наведу справки по своим каналам, и после этого скажу, возьмусь его защищать или посоветую вам кого-то из коллег.

Выслушав ответ, Эльга решила положиться на волю Хлебодарной – Персиваль внушал ей доверие – и поехала в алтарный зал, где бригада электриков монтировала светильники. Она обнаружила ошибку – синие и желтые фонари были перепутаны – долго ругалась с бригадиром, забралась под купол, проверила точки питания возле витражей, а, спустившись, попала в объятия помощника Персиваля, спросившего, будет ли она передавать Бранту продукты.

Покупка сыра, колбасы – Эльга на всякий случай собрала передачку без выпечки – новый виток скандала из-за фонарей, Айкен, потребовавший, чтобы его отвели в ДК на пробное занятие в хоре… К вечеру Эльга добралась до конторы Персиваля абсолютно вымотанной. Нога ныла, но самая главная боль была в голове, не вмещавшей проблемы.

Персиваль удвоил прежний задаток и сказал, что берется за дело – с почти гарантированным благополучным исходом.

– Ваш Брант идеально попадает под амнистию. Есть несомненные плюсы – он одинокий отец, в свидетельстве о рождении ребенка в графе «мать» стоит прочерк. Чтобы посадить его в тюрьму, надо доказать, что у него руки по локоть в крови. Судя по всему – нет. Он обычный деревенский ополченец. Такие идут в Огненное Сопротивление, выполняя родительскую или общинную волю, никогда не зверствуют и сдаются в плен при удобном случае.

Эльга приободрилась.

– Интересно будет поиграть фактами, – продолжил Персиваль. – Наша контора нередко занимается уголовными делами: последствия ресторанных гулянок, вождение в нетрезвом виде с отягчающими последствиями, употребление запрещенных законом веществ. Но каждый из клиентов уже имеет добропорядочную биографию. Всего-то надо доказать, что он случайно оступился. У нас никогда не было клиента с расплывчатым прошлым. Это любопытный опыт. Этот Брант работал, надо просто поднять табели, мой помощник уже поехал к старосте, чтобы вытряхнуть из него документы. Убедить следователя, что Брант приносил пользу обществу, будет несложно. Плюс ребенок – смягчающее обстоятельство, объяснение, почему он не явился в уголовно-исполнительную инспекцию.

Эльга сходила в гастроном в соседнем доме, оставила в адвокатской конторе ещё один пакет с продуктами, и, несмотря на скользкую дорогу и темноту, решилась ехать к родителям. Айкен, ожидавший, что отец вернётся вечером, начал капризничать, и она понадеялась, что его отвлекут свежие впечатления.

Перед тем, как отправиться в путь, она затащила Айкена в магазин одежды, и накупила кучу рубашек, курток, белья и носков. И, зажмурившись, купила куртку с вышивкой для Бранта. А ещё свитер с неброским узором и тёплые зимние брюки. Как залог того, что хмурый лис вернётся, и им придётся ругаться из-за подарка.

Родители Айкену искренне обрадовались. Выходные пролетели незаметно: прогулки, вкусная еда – матушка испекла пирог с черносливом и орехами – знакомство с лошадьми, библиотека, в которой хранились книги, радовавшие Эльгу в детстве.

В понедельник Эльга выяснила, что недочёты светильников не исправлены, а к монтажу дополнительных ламп возле витражного купола бригада даже не приступала. На одной из колонн отвалился кусок лепного декора, кубы-постаменты слишком сильно выпирали из ниш, Айкену нужно было на хор и в изобразительный кружок одновременно.

Когда во вторник Персиваль приехал в зал, осмотрел мозаики и сообщил, что Бранта выпускают из тюрьмы, Эльга испытала неимоверное облегчение. Забрезжила перспектива спокойно принять ванну и выспаться. Она, вроде бы, радовалась тому, что с Бранта сняты все обвинения, но больше этого хотела получить обратно личный комфорт и закончить работы в алтарном зале ко Дню Изгнания Демона Снопа, как и прописано в договоре.

Она встретила Бранта возле тюрьмы, поблагодарила Персиваля – счёт за услуги действительно был увесистым – довезла альфье семейство домой, выдала сложенную на заднем сиденье одежду, и, отказавшись зайти и выпить чаю, уехала к себе, мечтая о том, как ляжет в тёплую ванну. А потом будет спать. Спать и видеть приятные сны.

Ворчание лисицы она проигнорировала.

«Не последний раз видимся, – сказала она. – Нам еще из-за куртки ругаться. Поругаемся, а после этого уже или пригласит, или нет. А сейчас я очень устала».

Глава 11. Брант

Дни замелькали, как столбы за окном разогнавшейся электрички. Город прихорашивался: то тут, то там ставились елки, сияли лампочки гирлянд, вешались соломенные и можжевеловые венки – даже в бытовке кто-то травяной шарик на гвоздь прицепил. В столице звенела медалями, прощалась со зрителями Первая Зимняя Олимпиада. Эльга пропадала на работе и не рвалась приходить к ним в гости, хотя лис громко мечтал, как будет ловить лисице мышь. Брант Эльгу под дверями зала не караулил. Ему хватало работы, хозяйственных забот – то стирка, то уборка, то готовка – и визитов в правоохранительные органы. Сажать его, вроде бы, не собирались – на сто процентов попадал под применение акта об амнистии. Но, пока не выдадут на руки все бумаги, радоваться было нельзя.

В один из вечеров они с Эльгой встретились перед ДК, возле елки, украшенной огромными разноцветными шарами, стеклянными шишками и пластмассовыми орехами. Брант ждал Айкена с хора и ел большую булку, хрустя корочкой и роняя крошки на снег. Эльга бросила машину на островке безопасности, подошла, поздоровалась, посмотрела. И, трогая еловую ветвь, спросила:

– Ты ешь хлеб? А я, когда ты в тюрьме сидел, не клала в передачу. Думала – вдруг проклятье Хлебодарной? Ты ведь у меня дома никогда к еде не прикасался. Я так и не поняла почему.

Брант с трудом проглотил горбушку и объяснил:

– Нельзя у незамужней лисицы в доме без отдачи еду брать. А мне тебя отдарить нечем. Нет у меня никакого проклятья. Я как-то раз булочки в пищевой пленке съел – она же пищевая. Все потом волновались, что я от заворота кишок умру. Нормально переварил. Вечно меня всякими ужасами пугают.

– Ты просто здоровый очень, – после долгого молчания ответила Эльга. – Для кого-то ужасы, а тебе нипочём.

Брант быстро доел булку и заговорил о том, что его беспокоило:

– Сколько я должен за адвоката?

– Нисколько. Это подарок Айкену.

– Так нельзя, – помотал головой он. – Ты купила кучу вещей. Кучу! Сказала, что ему, а там куртка для взрослого. Моего размера!

Эльга неожиданно повеселела:

– Я знала, что ты будешь недоволен, когда её найдешь.

– Потратилась на адвоката. Это дорого, я знаю, – продолжил Брант, не позволяя сбить себя с толку. – Я так не могу. Я должен что-то сделать.

– Сделаешь, – кивнула Эльга. – Жду тебя в этой куртке в алтарном зале в день открытия. В новых вещах. Чтобы ты был по-праздничному красивый. А потом лис поймает лисице мышь. Сколько можно обещать? Обманываете нас. Оба.

Брант попытался оправдаться, но этому помешал Айкен. Эльга с ним поболтала и уехала домой, сославшись на усталость – «надо как-то дожить до открытия, я на пределе».

Пришлось действовать наобум. Брант подготовился ко Дню Изгнания и торжественному открытию алтарей в западном крыле: купил четыре подарочные скрутки – две себе, две Айкену, чтобы не обидеть ни Камула, ни Хлебодарную. Забил холодильник продуктами, купил хлеба и торт с кремовыми розочками. Он понимал, что в долгу по уши и торт ничего не исправит, но хотел пригласить Эльгу на чай, и старался соблюсти правила приличия.

Саму церемонию открытия Брант пропустил – со смены не уйдешь. Айкена в западное крыло отправил, а сам подошел вечером, когда толпа чуть-чуть уменьшилась. И все равно было не протолкнуться: к алтарям шли и люди, и оборотни. И городские, и приезжие – кто-то с платформ, кто-то с площади. И горожане, и приезжие верили, что дым скруток, сожженных в вокзальных чашах, уносится поездами и навсегда развеивает горести и неудачи в полях.

Камул и Хлебодарная стояли в нишах, подсвеченные синими и желтыми лампами-фонарями. Смотрели друг на друга, повернув головы. Камул протягивал ладонь к сидящему волку, Хлебодарная опиралась на можжевеловую метлу. В зале было не продохнуть от благовоний: в огромных бронзовых чашах с орнаментом тлело все вперемешку – можжевельник, ладан, сандал, пионы, ромашка, сушеная рябина. Брант пробился к чашам, работая локтями. Одарил обоих богов, мысленно попросил о милости – какую дадут, за ту и спасибо. Дым щипал глаза, и ему показалось, что Хлебодарная кивнула и улыбнулась. Или не показалось?

Он выбрался на свежий воздух и начал осматриваться. Где искать Эльгу и Айкена? Куда они могли пойти?

– Папа! – Айкен позвал его от галереи, соединявшей западное крыло с центральным залом. – Ты освободился? Пойдем к памятнику! Тетя Эльга мне давно обещала памятник инженеру Стальнику показать.

Брант кивнул и пару раз чихнул, надеясь, что это будет правильно истолковано – слишком уж крепки праздничные запахи.

– С наступающим! – проговорила улыбающаяся Эльга – ее лицо в полумраке чем-то неуловимо напоминало Хлебодарную. – Впереди йольские ночи. С завтрашнего дня будет чуть больше света, чуть меньше тьмы.

– У нас есть свечки! – сообщил Айкен. – Тете Эльге подарили, сказали – надо в самую длинную ночь сжечь. Сегодня.

– Заговоренные? – спросил Брант.

– Нет, – ответила Эльга. – Медовые, восковые. У знакомого мастерская, он к праздникам разноцветные отливает.

Айкен взял их за руки. Они пошли вдоль путей, по присыпанным снегом шпалам. Брант рассеянно смотрел по сторонам – вроде бы, никаких опасностей, но мало ли? – и слушал рассказ. Железную дорогу строили люди. Понятно, что оборотням бы такое в голову не пришло. Строили не вчера, упрямо протягивая стальные нити рельсов через леса. И через болота. Здесь, в Ключевых Водах, местность была заболоченной. Прокладывались водоотводы, строились дренажные системы, возводились насыпи. Работа шла по плану, только тоннель над трактом никак не могли построить – трижды проседала основа, уходила в топь. Инженер Стальник, руководивший постройкой железнодорожного узла, упрямо боролся с природой. И почти проиграл – подхватил лихорадку, когда в очередной раз возводил тоннель. Болезнь сожгла его за неделю. Перед смертью Стальник написал странное завещание: попросил похоронить его в топи, которая не позволяла закончить постройку. Он обращался к Камулу, прося принять его тело в жертву, и, одновременно, молил Хлебодарную о милости – увести воду прочь, к полям, жаждущим влаги. Своего человеческого бога Стальник просил об отпущении грехов. Кто помог – не узнаешь. Может, совпадение случилось. Только после того, как топь приняла гроб, тоннель возвели быстро, а железнодорожный узел открыли в срок.

– Ему поставили памятник возле тоннеля, – закончила речь Эльга. – Вот, смотрите. Камень с крестом, лежащим на охапке можжевеловых ветвей и колосьев пшеницы.

Брант даже поклонился – памятник вызвал у него уважение. Серая глыба врезалась в оплывший склон, цифры и буквы смотрели на рельсы, чтобы инженер Стальник мог тешить взор в посмертии.

– Я пойду назад, – прервала молчание Эльга. – А вы можете спуститься по ступенькам на склоне. Вам так будет ближе домой.

– Как это – назад? – удивился Брант. – А мышь? Мы же договорились! Я в новой куртке.

Эльга рассмеялась:

– Мышь в новой куртке? Заманчиво. Тогда давайте вернемся к мосту. Я здесь не спущусь.

Брант посмотрел на узкие ступеньки – бордюрные камни, вбитые в крутой склон – на освещенный фонарями тротуар внизу. Подошел, тронул ступеньку ногой, убедился, что подошва ботинок не скользит, и подхватил Эльгу на руки.

– Если ты упадешь…

– А вот не надо под руку… то есть, под ногу. Айкен, возьми трость. Мешает.

Нормально спустились. Как будто Камул с Хлебодарной под локти поддерживали. Брант увидел, что впереди опять ступеньки – тротуар поднимался в горку, и не стал опускать Эльгу на асфальт. Приятная ноша, руки не тянет.

Так и шли – сначала в горку, потом, после пересечения оживленной улицы, сияющей гирляндами, под горку, в темноту. Айкен все время убегал вперед, и Брант, обнюхивавший темно-зеленую шляпку Эльги, шепотом спросил:

– Останешься? Лис будет ловить мышей, а я купил торт.

– А что потом? – Эльга подняла голову, оцарапав Бранту нос полем шляпки. – Остаться на одну ночь, половить мышей и утром разбежаться?

– Почему на одну? – удивился Брант. – На сколько хочешь. Сама уйдешь, когда надоест. Или если родители заругают. Только Айкена не бросай, хотя бы к ДК приходи. Он не поймет.

– Откуда такие мысли? – спросила Эльга, покрепче обнимая его за шею. – Что мне надоест или я послушаюсь родителей?

– Ты красивая и умная, – объяснил Брант. – Тебе от меня толку никакого.

– Не будем спорить, – помолчав, ответила Эльга. – Что сначала: чай или мышь?

– Чай, – уверенно сказал Брант. – Айкен поужинает и заснет. А мы спокойно выйдем во двор.

Глава 12. Эльга

Дом Бранта и Айкена был холостяцким. Видно было, что здесь наводили порядок, но альфья безалаберность побеждала: еловая ветка с травяным шаром, стеклянной сосулькой и кусочком пушистой мишуры, стояла в банке из-под маринованных огурцов – об этом свидетельствовала этикетка – а в симпатичной вазе из дымчатого стекла красовались разноцветные трубочки для сока и расписная деревянная ложка с длинной ручкой. На кухонном подоконнике соседствовали щетка для обуви, утюг и пара луковиц в плошках, отращивавших скудные перья.

Брант выставил на стол посуду – целую и чистую – но расставил ее так, что ни одна чашка не совпадала с блюдцем из чайной пары. Все тарелки были разными – вынимались по одной из стопок в буфете – а из столовых приборов к торту подали что угодно, кроме чайных ложечек. Эльга выбрала себе вилку, Брант взял столовую ложку, а Айкен – десертную.

Она ела, осторожно осматривалась, опасаясь сказать что-нибудь неправильное и ненужное. Отмечала, что у Бранта почти исчезла морщинка между бровей и время от времени проскальзывала улыбка. Свитер с узором отправился в шкаф, широкие плечи обтягивала знакомая черная футболка – местами выцветшая, местами побитая молью. Эльга смотрела на игру рельефных мышц – Брант наливал чай, резал торт, делал бутерброды – и думала о том, что майки и белье лучше покупать того же цвета, подкладывать в шкаф, а старые выкидывать. Вполне возможно, что Брант не заметит разницы.

Айкен объел розочки с торта, перекидываться и бегать во дворе не захотел, ушел в свою спальню почитать книжку, и почти сразу же заснул. Устал за день, насмотрелся на толпу в алтарном зале.

– Вот, – Брант открыл дверь в большую комнату. – Я сплю тут. Ты можешь здесь перекинуться. Если удобно. Вещи можно… – он осмотрелся, снял со стула молоток и два гвоздя и переложил их на подоконник, к пакету макарон и прищепкам: – Вещи можно повесить на стул. А я свои у Айкена кину.

– Подожди, – попросила Эльга, видя, что он шагнул к двери. – Свечки. Нужно зажечь. Наверное, потом, после того, как погуляем. Они быстро сгорают.

Она достала из ридикюля две небольшие свечи-мандаринки, протянула Бранту.

– Можно на тарелку поставить, – подумав, сказал он. – Или на блюдце. О, у меня есть селедочница. Айкен уронил, она треснула. Ничего, если мы зажжем свечи в селедочнице?

– Прекрасный выход, – улыбнулась Эльга. – Главное, что зажжем.

Она раздевалась под нетерпеливое повизгивание лисицы. Превращение было почти безболезненным – в последнее время Эльга чувствовала себя прекрасно, сегодня весь день была в зале на ногах, и после этого только чуть-чуть прихрамывала. Возможно, расхожее утверждение: «Боль уходит, когда рядом твоя истинная пара» имело под собой основание. В том, что Брант – ее пара, Эльга уже почти не сомневалась. Ее тянуло к хмурому альфе, как мотылька на огонек.

«Главное – не сгореть».

Лисица выбежала из комнаты, осмотрела лиса, ждавшего ее на кухне, и заахала.

– Какой большой! Какой сильный! – восхитилась она. – А какой нагрудник! А хвост!

Лис распушился втрое и осыпал лисицу комплиментами. Они вышли во двор под оду кремовой шерсти, изящности лап и пушистости хвоста. Осмотрев снег, ровным слоем устилающий участок, лис сказал:

– Их много вон там, под стеной соседнего дома. Они прячутся под снегом. Сейчас!

Он добежал до края участка и взвился вверх – свечкой, выше собственного роста. Лисица охнула. Лис извернулся в воздухе, нырнул головой в снег, провалившись до половины брюха, и задрыгал задними лапами, держа хвост трубой. Эльга расхохоталась. Лисица на нее фыркнула с ярко выраженным осуждением, встретила вынырнувшего из снега лиса приветственным тявканьем. Тот отряхнулся и побежал к ней, прокладывая дорожку в сугробе. Пойманная мышь, которую он держал в зубах, ошеломленно пищала.

Лис положил добычу на порожек. Лисица благосклонно придавила попискивающую мышь лапой и лизнула подставленный черный нос. Бурый громко завизжал от радости, разбежался и запрыгнул на развилку ствола абрикоса, стряхивая с веток снежные шапки. Лисица подняла лапу и отпустила мышь на свободу.

Лис потоптался на дереве, не удержался, упал в сугроб, дрыгая лапами и веселя Эльгу. Следующая охота была неудачной – нырнувший в снег лис никого не поймал – а еще один прыжок увенчался успехом. Лисица принимала подношение, благодарила лиса, а потом выпускала мышей, которые прятались в щели порожка. Когда бурый запыхался от усердия, лисы медленно обошли участок – кремовая обнюхивала лунки и следы, восторгалась охотничьими достижениями своего избранника, ворошила носом заснеженную шерсть и смеялась, когда лис щекотал ее усами.

Потом они немного посидели на порожках, любуясь звездным небом, а когда замерзли, ушли в теплый дом. Лис прошел в большую спальню вслед за лисицей, Брант подхватил Эльгу, помогая ей подняться, заключил в кольцо рук, спросил:

– В душ?

Эльга кивнула. Чиркнувшая спичка зажгла свечи – близилась полночь, которую и люди, и оборотни встречали при свете, чтобы Хлебодарная могла увидеть и изгнать притаившуюся в домах нечисть. Брант следил за ее движениями, прижимаясь сзади, подгоняя доказательством крепнущего желания.

Они пошли в душ вместе. Брант намыливался, прогоняя мышиный запах, демонстрируя Эльге свое тело, предлагая прикоснуться, оценить и изучить. Эльга позволила себе трогать всё и сразу, и это разожгло истинный огонь – не рваные языки лесного костра, а ровное сильное пламя плавильной печи. Этот огонь не грозил пожаром, ожогами. Он разгорался для того, чтобы из старого лома выплавилась новая жизнь.

Первый поцелуй отдавал горечью пепла. Каждый следующий отгонял прошлое – искореженное, стылое. Дарил надежду на будущее, манил теплом домашнего очага. Брант действовал осторожно – донес Эльгу до кровати, накрыл телом, согревая, приучая к себе.

Она ожидала, что бережное отношение долго не продлится, что головокружение прервет боль, потому что альфа не сможет сдержаться. Ошиблась – Брант отлично контролировал себя. Вторжение причинило ей определенное неудобство, но тело быстро привыкло, а разум затуманил жаркий шепот: «Впусти! Позволь! Моя. Только моя».

Эльга отвечала стонами, Брант – ускорением движения бедер и рыком. Они слились воедино, переживая короткий, самый яркий пик удовольствия, и дружно обмякли, обмениваясь поцелуями.

Брант не изменил себе – через пару минут начал тихо всхрапывать, не забывая, впрочем, обнимать Эльгу. Когда она шевельнулась, чтобы встать и пойти в ванную, объятие стало крепче, а ухо пощекотал вопрос:

– Не жалеешь?

– Нет. А ты?

– О другом жалею. Сегодня забыл шоколадку купить мелкому. Вылетело из головы.

Эльга потерлась носом о его лоб – морщинки не было и в помине, Брант выглядел счастливым.

– Я тебе завтра напомню, – пообещала она. – Встречу после работы и напомню про шоколадку.

– И послезавтра, – сонно поторговался Брант.

– И послезавтра.

– И после-после-после…

– Напомню.

Затрещали и погасли свечи. Брант удовлетворенно фыркнул, прижал Эльгу к себе, исключая возможность похода в ванную и крепко заснул – оставалось только надеяться, что ненадолго.

Эпилог первой части

Он сначала почувствовал слежку, потом заметил отражение в витрине книжного магазина. Неспешно поднялся на мост. Подождал, пока Ильзе его догонит.

Замерли, рассматривая друг друга. Долго молчали. Двинулись в шаг, слаженно, как раньше – каблуки осенних сапожек цокали по асфальту, маленькая ладонь легла на локоть. Брант заговорил первым:

– Ты сюда надолго?

– Проездом, пересадку жду. Говорят, ты женился?

– Да.

– На калеке?

– Да. У Эльги врожденный вывих бедра.

Ильзе поморщилась – от свистка тепловоза уши закладывало. Брант вылавливал слова в мешанине привычных звуков: свист, лязг, гудение рельсов, стук колес, усиленные громкой связью голоса диспетчеров.

– Не скучаешь?

– Нет. Некогда скучать. Сначала дом строили. Не своими руками, а все равно мороки два вагона и маленькая тележка. Когда достраивали – у Айкена брат родился. Потом второй. Дни летят – не замечаешь. Утром на работу. С работы приходишь, а там двойка, няня уволилась, качели сломали, учитель вызывает в школу, а воспитатель в детский сад.

От знакомой улыбки закружилась голова – первая любовь… разве забудешь?

– О, как ты красиво рассказываешь! В гости позовешь? Чтобы я своими глазами полюбовалась?

Головокружение как рукой сняло. Брант ощетинился, предупредил:

– Если ты когда-нибудь войдешь в наш дом… если ты расстроишь Айкена или Эльгу, напугаешь детей… я полицию вызывать не буду. Собственными руками проблему решу. Поняла?

– Поняла, – усмехнулась Ильзе. – Бывай.

Разошлись как случайные прохожие. Брант спустился с моста, зашел в магазин, купил булку свежего хлеба и три шоколадки из серии «Лисьи сказки».

– Одинаковые? – спросила рыженькая продавщица.

– Одинаковые, ты же понимаешь, что с разными потом обиду не распутаешь.

– Что-нибудь еще?

– М-м-м… А дай-ка торт!

– Праздник решил устроить?

– Ага. У меня каждый день праздник. Надо об этом жене напомнить.

Дверь магазина закрылась с протяжным скрипом. Ветер донес стук колес – скорый поезд после остановки помчался к морю. Бранту показалось, что в переговоры диспетчеров вплелся вопрос: «Не-ску-ча-ешь?»

– Тут не заскучаешь, – пробормотал он.

…По улице, обгоняя друг друга и топча палисадники, бежали трое кремовых лисят.

Часть 2. Рыжики для чернобурки. Пролог

– Тебе надо уговорить Бранта перейти на более легкую работу, – сказал отец.

Эльга поморщилась – тема поднималась не в первый раз, и она устала отвечать одно и то же. Она не верила, что родители не слышат и не понимают ее аргументы. Почему они давили на нее, вынуждая надавить на Бранта? Эльга думала, что из-за уязвленного самолюбия. Вряд ли родители стремились разрушить ее брак: Бранта в доме принимали, внуков любили и баловали – и Патрика, и Шона, и Айкена. Не делили на родных и приемного.

Родители желали, чтобы Эльга как-то затерла пятно, марающее честь семьи. Как ни странно, проблема скрывалась не в темном прошлом, не в том, что Брант когда-то был боевиком Истинной Рыжей Армии. Это относилось к категории недоказанных слухов: был бы виновен – посадили бы. А вот то, что Брант продолжал работать грузчиком, по их мнению, позорило семью и создавало впечатление, что Эльгу отлучили от родительского дома. Оставили без поддержки. А еще двое маленьких детей связали ее по рукам и ногам – иначе бы она уже вернулась в реставрационную мастерскую и получала большие деньги. А она тратит жизнь на бесконечное домашнее хозяйство, внуки вынуждены питаться пустой кашей и сухими корками на зарплату папы-грузчика… Ужасно! С этим надо что-то делать. Желательно, прямо сейчас.

Эльга напомнила себе: «Терпение, только терпение!», вымучила улыбку и ответила:

– Ты же знаешь, он не хочет учиться и приобретать другую специальность. Говорит, что и раньше не любил протирать штаны за партой, а сейчас и вовсе не сможет сидеть над книжками. А без специальности его возьмут только грузчиком в магазин или трамвайным кондуктором. Не думаю, что это будет лучше. В депо он, хотя бы, помощник бригадира.

– Я не раз предлагал вам переехать в поместье, – парировал отец. – Брант прекрасно ладит с лошадьми, это редкий дар для оборотня. Он разбирается в грибах, а мы ежегодно делаем закупки на Лесной ярмарке. Красно-рыжие торговцы благоволят сородичам, не любят вести дела с янтарем и чернобурками. Я просил Бранта взять на себя эту обязанность, но он упрямо продолжает ходить в вагонное депо.

– Пойми, он чувствует себя чужим в этом доме. Не хочет тратить ваши деньги.

– Он не хочет здесь приживаться, – отмахнулся отец. – Вы вместе четыре года, почти пять лет. За это время он приезжал около дюжины раз, не больше, хотя его принимали с искренним радушием, без камня за пазухой. Твой муж не желает поступиться принципами, взращенными на ложной гордости.

– Хватит, – твердо сказала Эльга. – Закончим бесполезный разговор.

Она нащупала трость, прислоненную к креслу, ушла в парк, сохраняя видимость достоинства. Прислушалась к далеким крикам детей – катаются на пони, визжат от восторга – и тяжело опустилась на скамейку.

Неприятно было сознавать, что в словах отца крылась доля истины. Брант действительно упрямился, но это обуславливалось не ложной гордостью, а нежеланием менять простую и наладившуюся жизнь. Эльга знала, что муж переехал в Ключевые Воды, чтобы Айкен мог ходить в школу и кружки, выбирать профессию по вкусу, избегнуть его судьбы – когда без спроса отправляют в тренировочный лагерь боевиков – и взрослеть без страха перед будущим. Это был серьезный шаг. Брант порвал с матерью Айкена и ИРА, не попрощавшись, и Эльга высоко ценила поступок мужа, поставившего интересы ребенка выше собственных.

Адвокаты помогли, после применения акта об амнистии и годового надзора Брант пополнил ряды добропорядочных граждан, получил право передвигаться по стране без ограничений и даже выезжать на человеческий континент – если вдруг возникнет такая надобность. Это совпало с рождением первенца, Патрика, и Эльга, вымотанная родами и новыми проблемами, даже не задумалась о том, что теперь они могут куда-то поехать – не до размышлений об отпуске. Второй сын, Шон, был погодком, заботы удвоились и чуть не захлестнули с головой, но потом все как-то наладилось. Приятель Эльги из архитектурного бюро спроектировал им уютный двухэтажный дом с огромным балконом, на котором все семейство собиралось на чаепитие. Знакомый из строительной фирмы возвел дом на участке, а потом помог со сломом старого, чтобы расчистить двор. Дети немного подросли, нашлась хорошая няня, Эльга выдохнула, огляделась по сторонам и поняла, что хочет куда-нибудь съездить на отдых. Поваляться на пляже под солнышком или побродить среди бочек с грибами на Лесной ярмарке, повидаться с «Зеркальными» – статуями Камула и Хлебодарного под витражным куполом в Лисогорске – или навестить памятники-паровозы и мозаичные панно, разбросанные от Ключевых Вод до Усть-Белянска. Она заговорила об этом с Брантом и была неприятно удивлена отсутствием энтузиазма. Муж не хотел никуда ехать. Ей не запрещал, наоборот, предлагал – «отдохни, мы с няней присмотрим за детьми» – но сам не желал выбираться за границы двора после отработанной смены.

Эльга крепко призадумалась. Осторожными расспросами выяснила, что Брант не боится мести со стороны «лесных братьев» – «да кому я нужен, не командир, чтобы про меня помнили» – и не планирует им тайно помогать, используя выгоды добропорядочного статуса.

– Я пару раз сталкивался с теми, кто меня знает, – спокойно сообщил Брант. – Помнишь, я как-то домой треть получки не донес, сказал, что помог товарищу? На вокзале лиса с соседнего хутора встретил, мы с ним в лагере в спарринге тренировались. Ему ногу от колена осколками оторвало, на деревяшке ковыляет. Поздоровались, по кружке пива выпили. Чем мог, тем помог. Он в Волчье Степное воеводство ехал, там у него дальняя родня. Хотел, как и я, пристроиться куда-то на работу, попробовать получить чистые документы. Я ему удачи пожелал.

Эльга почувствовала, что за этим рассказом скрывается что-то еще, трижды возвращалась к теме, и поняла, что с оборотнями из прошлой жизни Брант время от времени видится – вокзал этому способствует. О том, что ее муж поселился в Ключевых Водах, знали не меньше пяти боевиков, в том числе и мать Айкена. Об этой встрече супруг говорить не захотел, буркнул: «Ей до мелкого дела нет» и замолчал на два дня.

Следующая серия разговоров привела к пониманию: Брант доволен и счастлив, ему нравится возвращаться с работы домой, валяться на кровати, пить чай на балконе, смотреть телевизор, если транслируют футбольные матчи, превращаться и спать под сливой, если матчей нет. Физическая работа его утомляла – не выматывала до бессилия, спасало богатырское здоровье – и лишала потребности делать ненужные движения. Зачем? Зачем ехать на море, когда можно спать под сливой? Зачем ехать и смотреть на паровозы и тепловозы? В депо такого добра полно. И мозаик на вокзале много, ходи да смотри безо всяких поездок. Бранта не интересовали ни ярмарки, ни музеи. Он очертил себе границы, за которые не собирался выходить. Работа, дом, возня с детьми – малышня его любила, постоянно требовала, чтобы он с ними побегал на лапах, заставляла строить крепости из кубиков или песка, сооружать во дворе шалаши из веток, жечь костры, печь картошку и жарить сосиски на шампурах. Эльгу звали рассказывать сказки – за картофелину и сосиску – и она охотно отрабатывала угощение длинными речами.

В один из вечеров, глядя на прогорающие чурбачки и ветки, она дала себе слово, что не будет заставлять Бранта что-то делать против воли. Не хочет к родителям в поместье? Ну и не надо. Пусть отдыхает от детского гомона, пока отпрыски катаются на пони и объедаются выпечкой. Не хочет ехать в отпуск? Тоже не надо. Эльга рискнула, оставила младших в поместье под присмотром родителей и няни, и свозила Айкена на море – в награду за то, что тот закончил второй класс без троек и четверок. Табель отличника портило «удовлетворительно» по поведению – приемный сын рос проказливым и въедливым одновременно – но Эльга не считала это поводом для нотаций.

Они отлично отдохнули. Айкен набрался впечатлений на полгода вперед. Облазил руины старой крепости – с экскурсоводом и без экскурсовода – накупался в море, насобирал большой пакет ракушек. Они проехались по побережью на автобусе, полюбовались прекрасными видами, побывали в двух музеях и в заброшенных оборонительных сооружениях. Брант их возвращению обрадовался, рассказы слушал с неподдельным интересом, но на предложение Айкена: «А давай ты в следующий раз поедешь с нами?» ответил отказом. Знакомый набор фраз: работа, устал, чемпионат по футболу. Как будто в гостиницах нет телевизоров, а в отпуске его кто-то будет заставлять таскать ящики.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.