Мью Кэрол
Первые десять вдохов

В самом центре Манхэттена, на слиянии Бивер и Уильям-стрит стоял восьмиэтажный треугольный дом из красного камня. Он был настолько хорошо известен всему миру, что любая история, рассказанная о нем, в нем, о его жителях или его жителями покажется сказочной, вымышленной и нереальной.

На третьем этаже дома располагалась просторная квартира-студия с мягкой и светлой гостиной, где скругляющиеся, повторяющие очертания фасада здания, стены, теплый дневной свет и широкие оконные проемы создавали почти осязаемый атмосферный уют. Крошечные пылинки, роящиеся в случайном луче солнца, так удачно пробившемся сквозь окружающие дом небоскребы, добавляли жизни. А густой и разномастный шум улицы, просачивающийся в квартиру через приоткрытые окна, делал её, несмотря на пустоту, спокойной и приветливой.

Она не была похожа на жилую.

На почти восьмидесятиметровую гостиную приходилась всего лишь тройка лаконичной мебели. Очень важной мебели. Нельзя в нашем повествовании не уделить этой троице достаточно внимания. Иначе она может рассердиться и не сыграть свою важную роль.

Итак. Стол и стул – это одна единица, их нельзя разделять. Стол – двухметровое скопление полированного, струящегося по всем утекающим в пространство граням, красного дерева, которое помнило тонкие пальцы своего испанского творца, без единого изъяна, скола или червоточины. Стул – такое же, словно пританцовывающее рядом с другом изваяние с изящной изогнутой спинкой. Глядя на них невозможно было поверить, что бездушная мебель может выражать в такой степени превосходство и надменное безразличие. Отделанные вставками из тонких малахитовых пластин, инкрустированные крошечными рубинами в металлических углах столешницы и спинки и украшенные на извилистых ножках изысканной резьбой – они не нуждались в человеке. Это люди нуждались в них. Трудно представить, сколько боли радости и отчаяния повидала эта парочка, какие перипетии власти и разврата смешивались вокруг них и на них. И вот сейчас, они, как прожившие жизнь мудрецы, приобретя богатый опыт и не растеряв ни на йоту своей красоты и надменности, стояли здесь, посреди Манхеттена и благосклонно смотрели на мир.

Кресло – второй приземистый участник мебельного триптиха. Оно выглядело очень дорого. Тонкая изумрудная кожа, нежная как лепестки роз и невинная как шерсть ягненка, приглашающе блестела в мягком дневном свете. Кресло стояло на точно выверенном расстоянии от стола так, что сдвинь его хоть на сантиметр, и в комнате начнется хаос. Но в этом месте некому было двигать кресла, поэтому хаос не случался никогда.

Оттоманка – тонкая, изящная, такой же изумрудной кожи, как и кресло, красотка. Узкая, без спинки, а только с двумя изогнутыми подлокотниками по торцам она стояла строго за креслом, всем своим видом выражая холодность и безразличие к происходящему в комнате. Внутренняя самодостаточность и красота не позволяли ей опускаться так низко в людской мир.

Эта троица возвышалась посреди огромной комнаты так выверено и точно, что могло показаться, что на выверенность расстановки потрачен не один десяток часов, а, возможно, и пара шаманских ритуалов.

Винтажность происходящего дополняли две квадратные белые, в тон стенам, колонны, стоящие в разных концах гостиной, и серый мягкий, как раз той самой нужной мягкости, ковер, который заполнял всё пространство пола, от края, до края.

Пожалуй, всё. Теперь, когда мы внутри, можно начинать.

Встреча первая.

Секретарша – аккуратненькая, немного шмыгающая носом девушка, провела Адель сразу в кабинет. Она хорошо говорила на ломаном русском, была очень услужлива и старалась все время улыбаться. Адель подумала, что девушка очень молоденькая и, возможно, это её первое место работы. Как маленькая мышка в плоской, совсем без каблука, обуви она бесшумно топотала вокруг клиентки, усаживая её в кресло и предлагая кофе.

– Спасибо, не беспокойтесь, – ответила Адель, тоже почему-то на русском, хотя понимала, что девушке будет комфортнее, если она начнет говорить по-английски, – мистер Крестовский надолго задерживается? У меня не очень много времени.

– О, нет, нет, – вспорхнула руками секретарша, – буквально пять минут, он звонил и приносил свои извинения.

– Хорошо, – Адель вздохнула и отвернулась к окну. Несмотря на усталую доброжелательность, которую она испытывала ко всему миру, к данной конкретной мышке она переживала только спокойное равнодушие.

Поняв гостью без слов, девушка быстро удалилась.

Вкусно. В кабинете пахло вкусно. Адель нравилось. Ей неожиданно представилось, как она стоит у окна в длинной белой мужской рубашке на голое тело и курит, расслабленно глядя на город. Хотя она не курила. Не курила? Что это? Почему её обеспокоило курение, а не то, что ей захотелось стоять голой в кабинете психиатра. Адель провела ладонью по лбу. Какой глупый образ.

Ожидание не продлилось долго. Мистер Крестовский сдержал обещание. Ровно через пять минут где-то вдалеке громыхнула входная дверь, и на пороге появился мужчина.

– Добрый день, простите, что заставил ждать, – он в несколько шагов пересек просторное пространство комнаты и, протягивая руку, легко улыбнулся гостье, – обычно я не заставляю ждать пациентов.

Адель протянула руку в ответ. Ей понравилось рукопожатие. Ей, в сущности, всё понравилось в этой комнате, начиная от уже привлекшего к себе кресла, заканчивая только что появившимся хозяином.

– Ничего. Я ещё располагаю запасом времени, – спокойно ответила Адель. Это же так приятно быть гармонично-спокойной, словно океан, когда ты впервые знакомишься с людьми. Ведь так долго можно скрываться под маской первого впечатления, пока наружу не выплеснешься весь внутренний ты.

Адель понимала. Кабинет психиатра. Карты на стол. Но посмотрев ему в глаза и прикоснувшись к руке, она передумала.

Крестовский распрямился из услужливой, созданной рукопожатием позы и на какое-то мгновение всмотрелся в женщину. Безмятежность и тон, которым она произнесла последнюю фразу, впечатлили его. Она скорее походила на самодостаточного, состоявшегося в жизни торговца недвижимости, чем на элегантную красавицу на тонких шпильках, нуждающуюся в его помощи. Она принесла проблему, без сомнения. Принесла и ждала его здесь, с этой проблемой, сидя в этом кресле. Будь он невидимкой, то зайдя чуть раньше и присмотревшись к ней в одиночестве, он, возможно, сразу определил бы, что её гложет. Не каждый смог бы так о себе заявлять, но Крестовский мог. Однако сейчас ему не было видно ничего, только спокойствие, легкая усталость и миролюбие. Он не стал затягивать свой присматривающийся взгляд более чем на секунду.

– Начнем? – Задал доктор очевидный вопрос, переходя за шикарный, красного дерева, испанский стол и отодвигая такой же шикарный, красного дерева, испанский стул.

Адель улыбнулась. Ей нравилось превосходство, с которым он это делал. Это было превосходство не ради превосходства. Это была демонстрация значимости в поисках равных.

– Да, – кивнула Адель.

– Как я могу к вам обращаться?

– Адель.

С этого момента и началась игра.

Крестовский сам себя не понял, что его дернуло пойти не по стандартному шаблону вопросов. Сколько звезд должно было сойтись, чтобы он отступил от выверенной методики и непонятно для чего отправился в путешествие по тонкому льду. Хотя через время, он ответит себе на этот вопрос – ради удовольствия. Глядя на неё, удовольствие диалогов было очевидным. Он понял это или интуицией, или третьим глазом, или ему подсказал зов предков. Это было не важно. Важно, что он принял правильное решение.

– Вы русская?

– Да, – все так же расслабленно кивнула Адель.

– С рождения в Америке?

– Я здесь русская в четвертом поколении. Моя прабабушка бежала в Америку от сталинских репрессий. Её мужа, моего прадеда, арестовали. Тогда уже не выпускали из страны, но помогли его друзья. Он был дипломат – большие связи. Прабабушку он успел спасти. Она уехала на третьем месяце беременности. Моя бабушка родилась уже здесь, в Америке.

– Бабушка еще жива?

– Да, – Адель широко и очень тепло улыбнулась, – вы не поверите, ей 84 года, мы праздновали день рождения на прошлой неделе. Она всё еще бегает по утрам.

На этой фразе Адель рассмеялась, вспомнив бегущую бабушку. Крестовский улыбнулся в ответ. «Что же ты делаешь у меня?», – мысленно спросил он.

Адель перестала смеяться и посмотрела в окно.

– Ваша семья живет здесь столько лет. Можно сказать, что вы коренная американка. Вы говорите с акцентом, значит для вас родной язык – английский. Если родной – английский, то и мыслить вы должны так же, по-английски, – Крестовский сделал паузу, – почему русский психотерапевт? Ведь это барьер в общении.

– Бабушка сказала, что у меня русская душа. Сказала, что меня никто не поймет, кроме русского человека. Это она настояла, – не задумываясь, ответила Адель.

– А вы как сами думаете?

– Я не знаю. Вы самый дорогой русский психотерапевт, которого мне удалось найти.

Крестовский улыбнулся. Он мог бы не улыбаться, она и так поняла, что для него стоит этот кабинет и репутация лучшего.

– Вы не похожи на человека, которому нужна помощь.

– Возможно. Но мне нужна помощь.

– Хотите рассказать причину вашего визита?

– Я не знаю, – всё так же лаконично, как и на все предыдущие вопросы ответила Адель.

– Если я не буду знать причину вашего визита, то мне будет сложно помочь вам.

Девушка молчала и смотрела. Она не нервничала, не проявляла никаких мук совести, не играла руками и не дергала ногами. Её затянувшаяся пауза была больше похожа на размышление, чем на нежелание говорить.

Из-за приоткрытой фрамуги доносился шум улицы: звук пешеходов, проезжающих машин и далекие вскрики автомобильных клаксонов. С размышления девушка переключилась на слух.

– Адель, – позвал он.

Вместо ответа она повернулась с искрящимся взглядом и задала вопрос:

– А вы? Вы не хотите рассказать причину вашего визита сюда? – она спросила это не тоном нападения, а скорее тоном простоты и интереса.

– Куда? – не сразу понял Крестовский.

– Сюда, на Манхэттен, – уточнила Адель, и первый раз за встречу пошевелилась хоть как-то значимо, полностью опершись руками на бархатные кожаные подлокотники и свесив с них расслабленные кисти, – один из лучших старейших домов. Самый престижный район в городе. Сколько стоит месяц аренды? Десять тысяч? Больше? В приемной вашего врачебного кабинета есть еще одна дверь. Я полагаю – это ваша жилая комната. Значит притязательность не в комфорте, а в статусности.

Крестовский откинулся на спинку стула. У неё был очень приятный мелодичный голос. Акцент добавлял ему наивной детскости. А точность, с которой она описала его многогранные мотивы и цели превратила её в какого-то дальновидного эльфа. Крестовский засмотрелся.

– Не совсем так, но близко к сути, – сдержанно улыбнулся он.

– У вас безупречная репутация. Лучшая в городе среди русскоязычного населения. Вы всегда добиваетесь результата. Это очень впечатляет, – в голосе Адель звучала тень уважения.

Крестовский не стал упираться и подыграл ей.

– Я приехал из России тринадцать лет назад. Переквалификация, магистерская программа, докторская, лицензия… Но вы правы, моей целью была не репутация, – он встал, подошел к распашной, остекленной матовым стеклом двери и, слегка приоткрыв её, тихо произнес, – Иви, сделайте нам два чая.

Адель вновь повернулась к окну.

Крестовский вернулся на место.

– Моей целью был этот дом. Я захотел его, когда приехал. Гулял по Манхэттену, остановился на пересечении улиц, долго смотрел на фасад здания, на спокойный красно-коричневый камень, окна, потом немного посидел в Оупен-маркет. Там такие стойки… вы, должно быть, знаете, на уровне земли. Перед твоими глазами ноги прохожих. Ты сидишь, думаешь и понимаешь, вот, это то, чего я хочу. У меня не было причин не добиться.

– Да, не было, спасибо, – задумчиво повторила Адель, опять проваливаясь в свои мысли.

Она не могла справиться сама. И сейчас, придя на прием, хотела использовать его как открывалку, как консервный нож. Чтобы аккуратно, без разрывов, вырезать то, что заставляло просыпаться её в холодном поту по ночам. Вырезать и похоронить в красивой маленькой могилке. Похоронить и больше никогда не возвращаться к этому вонючему, мерзкому трупику собственной боли.

Но он сбил её. Что было не так? Почему она перехотела делать это его руками? Стыдно? Но он же врач.

– Я могу помочь, – словно читая мысли, ответил он.

Эта фраза ударила очень сильно, она пристально посмотрела, приоткрывая себя и, блеснув глазами, опустила голову.

– Я не знаю.

Крестовский попытался вернуть её:

– Давайте ещё раз сначала.

– Что? – коротко спросила девушка.

– Расскажите о себе.

– Я – русская, – не задумываясь, повторила она.

– Это так важно? Вы выделили это как характеристику.

– Я не похожа на других. Не такая как все. Мне кажется, что это потому, что я русская.

– Вы бывали в России?

– Да, несколько раз. Меня возила бабушка. Когда мне было десять лет, мы прожили там почти год. Я ходила в русскую школу.

– Вам понравилось?

– Я не могу сказать, что мне понравилось, но для меня это было правильно.

– Вы хотите вернуться? Тоскуете?

– Нет.

– Вы часто упоминаете бабушку. А мама?

– Мама умерла. Давно. Когда я была маленькая. Я плохо помню её. Только нежность, теплые руки, как мы подолгу лежали в кровати перед сном и то, как она целовала меня. После её смерти я жила с отцом. К нам переехала бабушка. У меня есть ещё старшая сестра.

– Вы были счастливы?

– Да, у нас дружная семья, у сестры есть муж, дети. Мы все любим друг друга. Много праздников… Много подарков.

– Отец? – Крестовский присмотрелся.

– У нас близкие отношения. Можно сказать, что мы – друзья. Хотя, – девушка кивнула и легко вздохнула, – в последнее время мы общаемся гораздо реже. Он много работает. Судоверфи Пакстона. Слышали?

Он кивнул. Крестовский изучил всё о её семье ещё неделю назад, когда она позвонила и записалась на прием.

– Мне казалось, вы работаете с отцом.

– Я занимаюсь рекламой для компании. Но когда все проекты запущены, бывают большие перерывы. Он с головой погружается в работу. Потом, внуки. На меня не так много времени.

– Вам нужно больше?

– Наверное… Иногда мне хотелось бы поговорить.

– О чем вы хотели с ним поговорить?

Адель задумалась. И потом, с большой теплотой и любовью в голосе ответила:

– Может быть, просто поговорить. Ни о чем, – было видно, как она в этом ответе отодвигает назад свою нужду.

Крестовский слегка подался вперед:

– А о том, что вас угнетает, получилось поговорить хоть раз?

Адель мотнула головой и немного поморщилась.

Крестовский перестал спрашивать.

Девушка сидела в строгой прямой позе и смотрела мимо доктора глазами какого-то глубоко откровения или убеждения. Ему не совсем было ясно. До конца сеанса оставалось несколько минут.

После затянувшейся паузы, он, неожиданно для себя, произнес:

– Мы можем просто разговаривать. Не как врач и пациент, – «идиот», – пронеслось у него в голове, – давайте как друзья.

«Идиот и красавица», – снова пронеслось в голове.

Адель перевела на него взгляд. Крестовскому захотелось запустить себя в этот взгляд целиком. Согреться её теплом, ведь у неё наверняка есть много тепла. А ему так давно холодно.

Девушка продолжала внимательно смотреть. И… Ему показалось, что за секунду он стал сходить с ума. Словно он был не врач, словно не было стольких лет практики и самодисциплины. Он судорожно пытался вспомнить о профессионализме, о невозможности флирта, обо всех доступных методах лечения, но резкая фантазия о её губах, касающихся его кожи и приоткрывающихся от удовольствия, вспыхнула в голове ярким огромным пятном.

В это мгновение дверь медленно приоткрылась и в кабинет осторожно просочилась мышка-секретарша с подносом в руках. Опять без стука. Глупенькая. Но ему было не до замечаний. Он, в какой-то степени, даже был ей благодарен. Бесшумное появление Иви резко слило из тела мысли о стонущей пациентке.

Адель, словно очнувшись и сделав выбор, встала и протянула ему руку.

– Я позвоню, если решу продолжить, спасибо, мистер Крестовский.

– Влад, – быстро ответил он, вскакивая навстречу и пожимая холодную ладонь.

Вильнув всем телом, Адель растворилась в дверном проёме. Уходя, она прошла сквозь Крестовского, сквозь мышку-секретаршу, и даже сквозь проснувшуюся и заинтересовавшуюся мебель, оставляя их слегка опешившими и опустошенными.

– Не нужно чай, Иви. Я же говорил стучаться. Ты помнишь?

Девушка округлила глаза, будто непроизвольно описалась и часто закивала.

– Иди Иви, спасибо.

Влад взял диктофон и подошел к окну:

– Адель Пакстон. 33 года. Женщина. Белая. Тревожные состояния. Страхи. Панические атаки.

Завершая сеанс, он почти ненавидел себя.

Встреча вторая. Третья, четвертая, пятая, шестая.

Крестовский боялся, что она больше не придет.

Зря.

Она не могла не прийти.

Прекрасная, шелестящая своим строгим деловым костюмом, покачивая телом, как акула, заплывающая в бухту, чтобы съесть всех, кто заплыл за буйки, она шла к кожаному креслу и смотрела на Крестовского невинными голубыми глазами. Если бы не этот взгляд, то по всему остальному – запаху, движению, дрожанию воздуха – пациентом в этом кабинете выглядел он. Но взгляд. Там, за стеклом глаз, стояла отчаявшаяся молчаливая девушка, запертая на десять замков, возможно уже погибающая. Возможно, видимая только ему. И он не собирался с этим смиряться. Он собирался её спасти.

«Какая же ты изящная», – выдохнул сам в себе с удовольствием Крестовский.

Она села в кресло, положила ногу на ногу и поставила маленькую серую сумочку на пол.

– Я рад вас видеть, – чушь, он не рад, он сходил по ней с ума.

– Спасибо, я тоже, – чушь, она не могла уснуть несколько дней подряд мучимая и разрываемая неведомым до этого чувством и нуждой быть услышанной.

– Продолжим? – он не хотел продолжать, он хотел разорвать все её покрывала на куски, содрать слои невидимой штукатурки и откопать под обломками её, её настоящую. И посмотреть в глаза.

– Да, – она не собиралась продолжать. Лихорадочно, как вырвавшийся на свободу смерч она строила внутри непробиваемую каменную стену, скрепляя её раствором лжи и убеждения, запрещая себе помнить и страдать, лишь бы остаться подольше в равновесии. В прошлый раз ей хотелось только одного – помощи. А сейчас только одного – его. Она не могла совместить два этих желания.

Но они начали.

За последующие четыре сеанса они не продвинулись ни на шаг. Крестовский узнал о ней, как ему иногда казалось, почти всё – какого цвета был поводок на соседской собаке, когда она жила в России; сколько денег заплатили информатору, чтобы он сделал ложный донос на заместителя прадедушки Адель и тем самым выиграл время в три дня на то, чтобы успеть вывезти из страны её беременную прабабушку; сколько весил судовой руль на последней, спущенной на воду в судоверфи Пакстонов, яхте и почему именно столько.

Он не знал только одного – зачем она пришла. Адель, как искусный танцор, выгибалась душой и струилась разумом, не давая ни на секунду ему проскользнуть внутрь. Она не просто переводила тему, она делала такие словесные, эмоциональные или безмолвные па, что Крестовскому не хватало сил успеть за ней. Иногда, когда вот-вот он хватал её признание за хвост, Адель, понимая неизбежное, разворачивалась в разговоре на сто восемьдесят градусов и проявляла небывалое миролюбие и доброту, обнаженно и откровенно рассказывая обо всём вокруг, кроме главного.

В такие моменты Крестовский переставал стараться и просто слушал, улыбаясь и наслаждаясь её красотой и теплотой.

– Вы слишком добрая Адель, – говорил он ей, забывая напрочь, что перед ним пациент.

– Я не добрая, – улыбалась она, слегка подрагивая верхней губой, – я выбрала быть доброй. Это разные вещи.

– Тогда вы слишком умная, – он говорил и понимал, что давно так не думал про женщину. В сочетании этих двух качеств – ума и доброты. И как же ему нравилось это говорить.

– Вы говорите это без превосходства, Влад. Как человек, которому нечего отстаивать. У которого уже всё есть.

Ещё секунда и она опять вывернет на него. Крестовский знал. И рассмеялся. Адель знала, что он знал, но всё же не остановилась. Ей было очень приятно:

– Расскажите, как это? Когда всё есть? – он не сможет, он обязательно будет отвечать и это значит, что сегодня она снова улизнёт.

Крестовский на мгновение поднял большие пальцы рук, показывая ей «класс» и покачал головой:

– Да, у меня есть всё. Я очень быстро, по сравнению с возможными вариантами на десятки лет, добился желаемого. Я знаю про мечты. Про то, что они должны быть. Но сейчас я в процессе. В процессе наслаждения от того, что получил, – Влад зачесал назад обеими руками вьющиеся русые волосы, уперся локтями в стол и подался вперед, – очень долго, несколько лет, особенно перед получением лицензии, когда приходилось работать в окружном суде, я останавливался почти каждый день. Мне казалось, что силы закончились и мне никогда не добиться того, чего я хочу. Но потом я вспоминал этот дом. Его теплый приглашающий вид. И понимал, что у меня есть осязаемая цель, что она стоит того. Я хотел его, как, возможно, хотят женщину.

В эту секунду Крестовский замолчал и посмотрел на Адель пронизывающим взглядом.

На слове «хотят женщину» у него пересохло в горле, словно он не пил сто лет. Как это бывает – одна маленькая искра в засушливую погоду и всё. Безумный голодный пожар с воем и грохотом сметает всё на своем пути – беззащитные тонкие ели, поля густой сухой травы, мёртвые болота. Всё. И уже никому не остановить бушующего пожара, никому не вернуть хрупкого равновесия между жизнью и смертью, да и некому хотеть удержать это равновесие.

Адель поняла.

Нет. Только не так. Её сердце забилось лихорадочно, как птица в клетке. От груди к горлу прокатился маленький, щемящий и зажимающий дыхание комочек. Девушка замерла, её взгляд ухватился за его изогнутые, приоткрытые, застывшие в немом желании губы и она уже не могла оторваться.

Дальше. Всё как в звенящем пронзительной тишиной сне. Когда за секунду по тебе прокатывается желание и немеющая слепая страсть, так что тело обдает то жаром, то холодом, и ты уже не чувствуешь себя. У Влада отяжелел взгляд. Он медленно откинулся назад. Так же медленно положил на стол обе ладони. Прохладная столешница, уже давно оставившая свое равнодушие к происходящему, вдруг подняла из преисподних глубин памяти все многотонные слои страсти и любви, которые впитывала от каждого владельца сотни лет и толкнула Влада в ладони. Она будто отдала ему свою старинную магическую силу. Крестовский встал. Оставив на красном дереве только подушечки пальцев одной руки, он смотрел на Адель и старался успокоить толкающуюся под кожей и шумящую в голове кровь.

Увидев его поднимающуюся, сильную и такую притягательную фигуру, Адель невольно сглотнула. Между ними поплыл жар. Только не подходи. Подойди, пожалуйста, коснись меня. Только не подходи. Только подойди. Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста.