Елена Жукова
Призрак прекрасной дамы

Глава 1

За секунду до звонка его впервые в жизни посетило предчувствие – мысль-выхлоп: сейчас произойдет что-то аццки-важное. Поэтому при первой же заливистой трели Назимов схватил со стола телефон. Но на дисплее проявилось знакомое до последней морщинки лицо с лучистыми глазами и надпись «Тата». И Матвей почувствовал стыдный укол разочарования. А чего он ждал? Звонка из Администрации Президента? Или из Нобелевского комитета?

– О, кого я слышу! Тётка Татка! – преувеличенный энтузиазм должен был прикрыть обманутое ожидание.

– Привет, Матюша! Помнится, ты собирался к нам. Не передумал?

Матвей оживился. А что? Нехило было бы на майские прокатиться в Питер. Заказ на исследование рынка памперсов для взрослых он почти закончил: отчет был готов, оставалось только графику вставить. Да и с Таткой давно не виделся – с прошлого лета. Думал, было, в октябре сгонять, пока мотосезон не кончился, но познакомился с одной перспективной козочкой. Не хотелось отвлекаться. Зимой тоже не вышло – перед Новым годом Матюху догнал грипп, который недели три изводил лающим кашлем и внезапными приступами потливой слабости. Да и ездить в Питер зимой было не круто: на поезде, как лох. Зато теперь, когда байк выведен из зимнего стойла – в самый раз.

– Приглашаешь? – уточнил Матвей на всякий случай.

Внезапно то ли тётушкин, то ли чей-то чужой голос суровым тоном приказа шепнул в самое ухо: «приезжай»! И вдобавок кто-то невидимый пробежался проворными пальчиками по позвоночнику: сверху вниз и обратно – снизу вверх. Как соседская девчонка-коза, что каждый вечер терзала клавиатуру и слух трескучими гаммами. Матюха рефлекторно поёжился и переспросил Татку:

– Что ты сказала?

– Ничего, – удивилась та. – Но хотела сказать, что мы тебе всегда рады.

– Мы? Или ты? – Таткин муж Денисов не особенно жаловал полученного «в нагрузку» племянника, но терпел ради любимой Наташи.

– И я, и Валера. Ты же ещё не видел нашу новую квартиру.

– Не видел… – согласился Матвей.

Недавно Денисов купил зачётные шестикомнатные апартаменты в графском особняке на Мойке и отделал их по хай-классу. Этот чувак с вечным комплексом отличника всё делал по хай-классу.

– Вот и приезжай, поживи недельку, – продолжала уговаривать Татка. – Нас не будет, мы послезавтра улетаем в Париж.

– Ого, Париж! С какого перепуга?

– Так у нас же годовщина свадьбы. Валера сделал мне сюрприз. Я сто лет мечтала погулять по весеннему цветущему Парижу!

Матюха сглотнул зашевелившееся, было, раздражение: седьмой год женаты, а всё изображают из себя влюблённых голубков – подарки, сюрпризы.

Семь лет тому назад Татка нарисовалась в его комнате – вся такая задумчивая, сосредоточенная, с ненатурально блестевшими глазами. Села на краешек кресла, застыла. Матвей о чём-то спросил, но слова упали в пустоту. И вдруг ни с того, ни с сего выдала: «А меня замуж позвали!». Он поперхнулся и глупо хихикнул: подумал, шутка – ведь тётке было уже за сорок. Старая дева, спинстер. Семнадцать лет она прожила в семье брата, воспитывая Матюху как родного сына. С тех самых пор, как под колёсами обкуренного мажора погибла мама.

В то проклятое лето девяноста пятого года Наташа закончила институт и собиралась выйти на работу и, до кучи, замуж за однокурсника. Уже и день свадьбы был назначен, и белое платье заказано, и кольца куплены. Но тут случилась аццкая трагедия. И верная Татка без колебаний отодвинула замужество. Жених её самопожертвования не понял и не принял. Поставил, дурак, ультиматум: или он, или родственники. И обломался: Тата выбрала не его.

Семнадцать лет Матюха жил – не тужил в нежном коконе Таткиной заботы. Тётушка лечила от его простуд и поносов, мазала зелёнкой разбитые коленки, ругала за халтурно сделанную домашку и ходила в школу, когда классная выдра вызывала родителей. И прикрывала от яростных выхлопов отцовского гнева, чаще всего заслуженного. Она осталась с Матвеем даже после того, как отец женился во второй раз и ушел жить к новой жене. Тата вела их совместное хозяйство и не мешала Матюхиной бурной личной жизни. Даже наоборот – просвещала в вопросах непостижимой женской психо-логики и давала зачётные советы, как разруливать отношения с многочисленными подружками. И всё продолжало бы катиться по гладкой накатанной, если бы – оп-пачки! – на горизонте не нарисовался оккупант Денисов. И тут заезженная фраза из советской мелкодрамы про начало жизни в сорок лет обрела зловещий смысл.

Денисов оказался питерским гастролёром – тётку угораздило столкнуться с ним в доме институтской подруги. Чувак был дважды разведён, но не утратил романтических иллюзий: запал на Тату с первого взгляда. А со второго предложил ей руку, сердце и состояние – бизнес и, походу, не маленький. Сразу просёк, что таких честных, верных и любящих – одна на миллион. Тётушка – аццкий абзац! – согласилась. И обрекла Матюху на новое сиротство. В ответ на крик души «А как же я?», она виновато пробормотала, что Матвей скоро встретит хорошую девушку, женится – она не хочет мешать. Хреновая отмазка! Зачем жениться, если у него была Татка?

Матюха честно делал вид, что рад за тётушку. Но её отъезд из родной столицы в северную сильно осложнил быт: никто больше не заботился о том, чтобы своевременно забрасывать в стиралку ношеные трусы и носки, никто не готовил зачётные «пальчики-оближешь» ужины. Да и обсуждать животрепещущее стало не с кем. Матвей пробовал временно заселять в квартиру ту или иную козочку, но все они, нехило продвинутые в сексе, готовить и стирать не умели.

– Ну, что, сможешь приехать? – настаивал нетерпеливый голос в трубке. – Погуляешь, развеешься. Заодно и за котиком нашим присмотришь. Валера хотел сдать его в «котель», но я решила, что лучше предложу тебе.

– За каким ещё котиком? – удивился Назимов: у них в доме никогда не держали животных. Не думал, что Татке могут нравиться эти надоедливые вездессущие твари.

– Валера подарил мне потрясающего кота. Красив до безобразия, благороден до последней капли крови. Сам увидишь.

– Окэ,– согласился Матюха. Котик был невеликой жертвой за шестикомнатную квартиру в центре Питера. – Завтра буду. Приготовишь по старой памяти что-нибудь вкусненькое?

***

Уже следующим вечером Назимов припарковал байк в гулком дворе графского особняка на Мойке и вернулся к парадному крыльцу, выходившему на набережную. Зачётный домик! Колонны, львиные маски по фасаду. Нехило тётушка Тата поселилась!

Матвей поднялся по истоптанным мраморным ступеням парадной лестницы на второй этаж. Звук шагов отражался от стен: удваивался, утраивался, и казалось, что следом, с отставанием на полтакта, кто-то шёл. Назимов даже обернулся. Но в парадном никого не было.

Татка с порога обняла Матюху, как маленького, хотя он был на полголовы выше и в два раза шире её.

– Здравствуй, родной! Я уж и забыла, какой ты огромный.

Он нагнул голову, чтобы клюнуть Таткину щёку поцелуем, а тётушка нежно взлохматила его жёсткие каштановые волосы.

– Ну, не женился ещё?

– Женюсь, когда встречу такую, как ты. Только пока не попадаются.

– Да уж, такую, как моя Наташа, трудно найти, – вышел в прихожую Денисов и протянул руку. – Как доехал, родственник?

Матвей мгновенным раздражением среагировал на собственническое слово «моя». Но подавил недоброе чувство и пожал жёсткую сухую ладонь.

Денисов был моложе Татки на два года: ему весной стукнуло сорок шесть. Счастливый билет в женской лотерее жизненных призов: чувак зачётной внешности и с нехилыми деньгами. Да и дураком его нельзя было назвать, даже при сильном желании. Но Матюху новоявленный дядюшка бесил буквально всем: показной слащавой вежливостью, непрошибаемой уравновешенностью, опрятностью, пунктуальностью, доходившей буквально до паранойи. Так и хотелось выкинуть какую-нибудь гадость, чтобы вывести Денисова из себя и полюбоваться на его истинное нутро. Но тот ни на какие провокации не поддавался. А своё отношение к Назимову молчаливо выражал неодобрительным взглядом круглых карих глаз.

Следом за Денисовым из приоткрытой двери величественно выплыл тощий лысый уродец с просторными ушами. Он напоминал абортированный эмбрион крупной хищной кошки – пумы или рыси. Вышел и злобно уставился на Матюху.

– Это кто?

Татка расплылась в улыбке, подхватила серо-розовую освежёванную тушку и умильно прижала к груди. Кошак прижмурил янтарные глаза и боднул лысой башкой её руку – типа: давай, гладь меня.

– Знакомься, это Омон Ра, – Тата ласково почесала безволосую тварь за ухом.

– А почему он лысый? Облез?

– Нет, что ты! Это порода такая – сфинкс. У него родословная как у настоящего фараона – голубая кровь.

Вырожденец хренов! Матюха с кислой улыбкой поднёс ладонь, чтобы погладить морщинистую кожу уродца. Но тот предупреждающе зашипел – не принял фамильярности чужака.

– Ну, ничего, – утешила тётка, – познакомитесь поближе – поладите. Что ты застыл в прихожей, как неродной? Проходи, осваивайся.

Матюха повёл носом, принюхался: в доме стоял запах свежесделанного качественного ремонта.

– Что, мастикой пахнет? – заметила гримасу Татка. – Я проветриваю-проветриваю и никак не могу выветрить этот запах. Мы с Валерой уже привыкли. Ладно, пошли, покажу тебе нашу главную достопримечательность.

Тата провела Матвея по длинному широкому коридору и распахнула двустворчатую дверь. Оп-пачки! Он даже присвистнул от удивления. Это же Эрмитаж какой-то! Матюха попал в огромный зал с просторными окнами и фонарём эркера, с наборным паркетом и высокими, от пола до потолка, зеркалами в литых рамах. На росписях стен в золочёных виньетках танцевали тяжелобёдрые нимфы в туниках, порхали среди облаков розовопопые амуры, и козлоногие сатиры играли на свирелях.

– Музей! Стопроцентов. Ничего, что от меня разит потом, а не фиалками?

Татка засмеялась, довольная произведённым эффектом.

– Валера решил восстановить в этом зале исторический интерьер, – короткий благодарный взгляд на подпиравшего двери мужа. – В советское время здесь была коммуналка. Вот такие крохотные комнатки-пенальчики, – показывая размер, Тата почти вплотную свела большой и указательный пальцы. – В девяностые коммуналку расселили, перегородки снесли. Прошлые владельцы сделали здесь стандартный евроремонт. Получилось чистенько, но безлико. А когда мы купили квартиру, Валера предложил вернуть первозданный вид хотя бы одному помещению. К счастью, в архивах сохранились рисунки.

Татка обычно говорила «мы»: мы завели, мы купили. А выбор интерьера целиком приписала Денисову. Разве нормальный человек станет жить в музее? Здесь всё было показушным, неживым. Пустоту зала заполняло гулкое неуютное эхо. Расставленные вдоль стен белые стулья на кривых кавалерийских ножках отпугивали нечеловечески-прямыми жёсткими спинками. Часы в белом гробике футляра методично размахивали маятником. А в углу лакированным монстром застыло фортепьяно. Для кого? Всё, что Татка могла изобразить на пианино, был пресловутый собачий вальс: та-да-дам-там-там… Да и Денисов, походу, тоже не блистал музыкальными талантами.

– А пианино зачем? – выплеснул раздражение Матюха.

– Здесь у графов Тормазовых был музыкальный салон. Валера просто следовал исторической правде. Кстати, можно будет ввести традицию музыкальных вечеров – пригласить хорошего пианиста. Правда, родной?

Денисов с обожанием улыбнулся жене: он почти во всём с ней соглашался. Как этот чувак управлял бизнесом, если дома вёл себя откровенным подкаблучником?

Сфинкс на руках у тётки громко мяукнул, выкрутился винтом и спрыгнул на пол. Пружинистой походкой он подошёл к одному из зеркал и застыл, уставившись немигающим взглядом в собственное отражение.

– Чего это он? – удивился Матвей.

– Не знаю. Судя по всему, Омону Ра нравится любоваться собой. Он у нас слегка тщеславен.

– Нарцисс хренов. А остальные комнаты в том же духе?

– Нет, – Татка отрицательно покачала головой. – Остальные – нормальные. Пойдём, я покажу тебе гостевую спальню. Душ не хочешь принять? Чтобы потом не разило, – ехидно уколола тётушка. – Не уверена, что в ванной есть гель с фиалковым запахом. Но поищи, может, найдешь что-то подходящее.

Татка прошла вперёд, а Денисов задержал Матюху в дверях неожиданным вопросом:

– Ты ей что-нибудь привёз?

– В смысле? Что я должен был привезти?

– Цветы. Или коробку конфет. Да хоть шоколадку московскую для любимой тётушки.

От справедливого упрёка Матвей сконфузился, но тут же нашёл подходящую отмазку:

– Что, в Питере московского шоколада нет? А цветы неудобно везти. Хорош бы я был: на байке с букетом в зубах. Да и зубы у меня под шлемом.

Но Денисов не оценил юмора:

– Как легко придумать оправдание! Продолжаешь разыгрывать из себя маленького мальчика, которому все должны, а он никому ничего не должен?

– Маленького мальчика? – Матвей машинально расправил накачанные в тренажёрке плечи. – Хочешь, померимся?

– Нет, – разочарованно проронил Денисов. – Я же не о росте говорю. Ты всё никак не повзрослеешь, тётушкин племянник.

– Хорош мне нотации читать! – зло огрызнулся Назимов и применил запрещённый прием. – Воспитывай своих детей, папаша (у Денисова были дочь и сын от двух предыдущих браков).

Через полчаса Матвей вышел из ванной с влажными волосами и обнаженным торсом, на котором рельефно выделялись шесть зачётных кубиков пресса – предмет собственной гордости и чужой зависти.

– Какой же ты у меня красавчик, Матюша! – Татка любовно дотронулась до его плеча. И тут же отреагировала на свежую картинку. – Ты что, сделал новую татуировку?

Назимов самодовольно погладил пятнистую саламандру под правой ключицей. Её длинный хвост тянулся через плечо и свисал вниз по руке аксельбантом. Левый бицепс охватывал терновый венец, но колючки были набиты три года назад – новой была только ящерица.

– Нравится? – Матвей поиграл грудными мышцами, отчего саламандра зашевелилась, будто живая.

Татка неопределённо пожала плечами:

– Красиво. Но лично я предпочитаю живопись в интерьерах, а не на теле.

Матвей заметил согласную улыбку Денисова, и от этого осуждающего единомыслия захотелось ляпнуть что-то неприличное.

– Татуль, ты просто не в тренде, – небрежно бросил он. – Я хочу ещё на жопе татуху набить – улыбку Чеширского кота через две половинки. Видел у одного чувака в раздевалке – очень круто. Прикинь, ходит такой и улыбается задом.

– Боже сохрани! Надеюсь этого не увидеть! – тётушка шутливо перекрестила себя мелким крестиком, а лицо её благоверного скисло в брезгливую гримасу.

Тата накрыла стол в столовой, что по совместительству была ещё и кухней. Здесь, квадратах на тридцати, свободно размещалась и куча кухонного оборудования со всякими там плитами-духовками, холодильниками-микроволновками, и барная стойка с длинноногими табуретами, и пухлый диван вдоль окна, и обеденный стол человек на десять. Матюха впечатлённо выпятил нижнюю губу: нехилое помещеньице!

К его приезду тётушка, как обычно, расстаралась: стол просел под тяжестью любимых блюд. Еда у Татки получалась особенной – с еле заметной сластинкой, и этот незабываемый вкус напоминал Матюхе о детстве. Обидно, что семейная Назимовская сладость доставалась теперь чужаку: Денисов на правах законного супруга потреблял Таткины пироги и котлеты. Только вся жратва пролетала мимо – он оставался худым, как рельс. Да и сама Татка выглядела зачётной стройной козочкой. Со спины Матюха мог бы подъехать к такой с перспективным предложением.

Тётушка наполнила тарелку Матвея салатом, положила шмат домашней буженины, сунула в руку пирог с мясом. И пока он всё это наворачивал, постанывая от наслаждения, приступила к расспросам.

– Как отец? Когда ты с ним виделся?

– На прошлой неделе, – прошамкал Матюха полным ртом. – Воюет с моей сводной сестрицей. Алька до последней сопли отстаивает свою независимость. Из неё, походу, мадам Шойгу вырастет. А вообще у них всё зачётно – семейная идиллия.

– А ты, Матюша, когда семью заведёшь? Тридцать три – это зрелый возраст, а у тебя на уме только байк да девушки приходно-расходные. Пора бы задуматься о продолжении рода Назимовых.

Аццкий абзац! Тётка снова завелась на любимую тему. Нотации типа «пора остепениться» надоели Матюхе ещё в Москве: отец не упускал возможности наставить на путь праведный. Какого хрена они все к нему пристали? На шее он ни у кого не сидел, денег не просил. Жил в своё удовольствие – не тужил. Так нет же, родственничкам обязательно надо чужой кайф обломать!

Матвей прожевал салат и сердито буркнул:

– С какого перепуга я должен заботиться о продолжении рода Назимовых? Что, от этого судьбы мира зависят? Лично я стопроцентов не буду жалеть, если на мне Назимовы кончатся. Или пусть Алька оставляет себе девичью фамилию.

– Значит, фамилия тебе не дорога? – насмешливо уточнил Денисов. – И ответственности за свой род ты не признаёшь?

– Тётя и дядя, дядя и тётя, хорош меня прессовать! Какая ответственность? Каждый имеет право жить, как ему хочется. Вам нравиться жить семьёй – окэ, на здоровье! А я люблю свободу. И мне ваше продолжение рода на хрен не сдалось.

Внезапно приоткрытое окно широко распахнулось и оттуда повеяло сырым не-майским холодом. А лысый кошак, всё время уютно крутившийся возле Таткиных ног, задрал хвост и испуганно бросился вон.

Глава 2

Перед отъездом, Татка надиктовала длинный список инструкций по проживанию в графской квартире:

– … не оставляй окна открытыми. Следи, чтобы у кота всё время в миске была вода. Дверь в туалет до конца не закрывай, чтобы Омон Ра мог справить свои дела. И, пожалуйста, Матюша, не води сюда чужих людей. Это и к девушкам тоже относится. Знаю, ты у нас известный плейбой. Но я не хочу, чтобы кто-то посторонний мочился в наш унитаз или спал на моём постельном белье.

– Татуль, не загоняйся, все будет окэ, – заверил тётушку Матвей и наткнулся на недоверчивый взгляд круглых карих глаз Денисова. Походу, чувак не верил в Матюхину показную добродетель. И правильно делал! Будь он лет на пятнадцать помоложе, сам забил бы на душные запреты. Не на улице же питерских козочек трахать, если имеешь в своём распоряжении шестикомнатную квартиру в графском особняке!

– Всё, за нами уже машина пришла, – Татка в последний раз обняла Матвея и чмокнула его в колючую от щетины щёку. – Веди себя хорошо, родной, много не балуйся.

– Стопроцентов. Всю неделю буду повышать культурный уровень в Эрмитаже. Или в Русском музее.

Как только за хозяевами захлопнулась дверь, Матюха подпрыгнул, взбрыкнул в воздухе ногами и в полный голос проорал: «Йаху-у-у!». Впереди открывалась неделя зачётных удовольствий: скорость, ветер, свобода, красоты, тонны секса. Питер – крутой город, не говоря уж об окрестностях, рассекать по которым с тёпленькой козочкой за спиной – мечта любого байкера. Надо было только сколотить команду для покатушек и присмотреть покладистую подружку. Но это дело техники, а с техникой у Матюхи всё было окэ. Да ещё Татка полный холодильник жратвы оставила. Живи – не тужи!

Вдруг в тишине опустевшей квартиры раздался тонкий стеклянный треньк. Походу, звук прилетел из столовой. Матвей метнулся туда. На полу из-под горстки фарфоровых осколков медленно расплывалась чёрная гуще-кофейная лужа. Аццкий абзац! Первый ущерб на первой же бесхозяйственной минуте. Как эта хренова посудина свалилась со стола? Не от прыжка же? Матюха – парень тяжёлый, но не настолько, чтобы вызвать домотрясение. И тут же в голове оформилась догадка – кошак! Вот кто виновник беспорядков!

– Омон, тварь облезлая, – завопил Назимов. – Иди сюда, я с тебя шкуру сдеру и бандану себе сделаю.

Но кота в столовой не наблюдалось. Спрятался, уродец хренов! Расправа откладывалась до подходящего случая. Матвей наскоро прибрал следы разгрома, собрался и двинул в город в поисках развлечений.

***

День пролетел со скоростью «Харлея» под ездоком, забывшем о тормозах. Назимов, или, как его звали среди байкеров – Зима, мотался по Питеру, периодически зависая на разных базах. Удалось и старые контакты реанимировать, и новые завести. Двенадцать питерских братьев подписались на покатушки по столичным предместьям. Договорились ехать в Ораниенбаум, а оттуда – дальше до Кронштадта.

Вечером, в самый разгар веселья, Матюха вдруг понял, что израсходовал горючку до нуля – выдохся, устал. Заводные питерцы предлагали махнуть в легендарный бар «Route 148» на Лиговке, где активно тусовалась байкерская братва, но он отказался. Отговорился тем, что должен покормить отставленного хозяевами кошака. Хреновая отмазка для взрослого мужика, но сгодилась и такая.

Около полуночи Назимов вернулся в пустую подозрительно тихую квартиру. Он двинул прямиком в столовую, открыл холодильник и достал миску с остатками вчерашнего салата. Всё-таки никакая общепитовская еда близко не лежала с Таткиной. Охренительно вкусно! Матвей даже мурлыкнул от наслаждения. И тут же услышал ответное «мяу» – как отзыв на правильно названный пароль.

У пустой миски нарисовался уродец сфинкс. Он сердито покосился на Матюху, открыл розовую пасть с острыми гвоздиками зубов и требовательно мяукнул: пить и жрать!

– Явился, погромщик хренов? – утренняя злость на кота давно рассеялась. И сейчас, в пустоте огромной квартиры, присутствие живой души, пусть даже и кошачьей, было утешительным. – Как тебя там? Омон Ра – это слишком пафосно. Я буду звать тебя Омкой. Окэ?

Кошак снова мяукнул.

– Вот и пообщались. Колбаски хочешь?

Матвей выковырял из салата кубик колбасы и на раскрытой ладони протянул сфинксу. Тот подошел, понюхал и равнодушно отвернулся.

– Ты что, чувак, сторонник нездорового питания? – Назимов вскрыл оставленный Таткой пакетик кошачьего корма и вывалил содержимое в миску. А во вторую, питьевую, плеснул воды из-под крана. – Походу, у тебя потому и шерсть не растёт, что жрёшь один «Вискас».

Благородный сфинкс зачавкал плебейским торопливым чавканьем. И Матюха вернулся доедать свой салат. Когда оба насытились, Матвей поставил грязную тарелку в раковину и предложил коту:

– Ну что, Омка, пошли спать?

Походу, кошак принял приглашение: гордой фараонской поступью он выплыл из столовой и, бесшумно ступая мягкими лапами, двинулся по коридору. Но у гостевой спальни сфинкс не остановился, а проследовал дальше – к залу «с историческим интерьером». По необъяснимой тяге Матюха поплёлся следом за ним. Кот просочился в узкую щель приоткрытой двери и скрылся в темноте.

Из зала, точно из склепа, тянуло аццким сырым холодом. Матвей зябко поёжился. Походу, беспамятная Татка сама второпях забыла закрыть окно. Но в столовой тоже была открыта форточка, и ничего – с улицы веяло свежим майским теплом, а вовсе не замогильной стылостью. Парадокс. Но логичное объяснение нашлось быстро – эркер. Стопроцентов это архитектурное излишество порождало сквозняки.

Назимов вошёл в тёмный зал и несколько раз шлёпнул ладонью по стене в поисках выключателя. Искристым светом вспыхнула огромная люстра, имитировавшая канделябр со свечами. И между слепотой и ясностью мелькнуло перед глазами что-то высокое, прозрачно-белёсое – как свисавшее вдоль стены полотнище. Мелькнуло и исчезло. Назимов потёр левый глаз, иногда подводивший расплывающейся резкостью. Нет, всё окэ. Походу, почудилось. Зал выглядел так же, как накануне, во время Таткиной экскурсии: на стенах резвились упитанные амуры и нимфы, часы скучно махали маятником.

По холодной воздушной дорожке сквозняка Матвей дошёл до окна и заглянул за складчатую золотистую штору. Рамы эркера оказались плотно закрытыми. Откуда же несло холодом? Да хрен с ним – дует себе и дует. Пусть отличник-Денисов разбирается, когда вернётся.

Матюха смачно зевнул. Баиньки пора! Слева раздалось осторожное и словно бы вопрошающее «мяу?». Он обернулся на звук: сфинкс вытянулся в струнку и застыл, уставившись немигающим янтарным взглядом на фортепьяно.

– Эй, Омка, – окликнул его Матвей, – ты что там высматриваешь?

Но кошак даже ухом не повёл. Сейчас он был похож на собаку-пойнтера, что сделала стойку на запах близкой дичи.

– Всё-таки какой-то ты ненормальный. Котомумия. Спать пойдёшь? Или всю ночь будешь на пианино пялиться?

Омон Ра дважды дернул кончиком хвоста – подал знак, что услышал, но с места не сдвинулся.

– Ну, как хочешь, лысый.

В спальне Назимов кучей сбросил одежду на стул возле кровати, лёг. Но сон не шёл, несмотря на давешнюю усталость. Раздражала легкомысленная скользкость шёлкового белья и мягкость промявшегося под весом тела ложа. В Москве у него кровать была жёсткой, с ортопедическим матрацем. И бельё плотное, сатиновое. А здесь – не постель, а дамское недоразумение.

Некоторое время Матвей ворочался с боку на бок, стараясь найти удобную для сна позу. Мысли лениво кружились вокруг завтрашних дел: перед покатушками надо бы залить полный бак горючки. Назимов ещё ни разу не был в Ораниенбауме, а Татка говорила, что там красиво. Погоду обещали зачётную: тёплую и даже солнечную – редкость для страдающего недержанием Питера. А вот с козочками пока вышел облом – ему сегодня одна не приглянулась.

Вдруг в ночной тишине Назимов услышал осторожные, застенчивые аккорды. Будто бы неизвестный музыкант замечтался над клавиатурой и вложил свою меланхолию в рассыпавшиеся на ноты пассажи. Звуки дрожали в воздухе и с серебряным звоном осеивались на пол. «А вот и пианист для тётушкиных музыкальных вечеров, – лениво подумал Матюха. – Удобно, что по соседству. Надо будет Татке сказать».

В разъятой на аккорды мелодии он не без труда узнал вальс. Раз-два-три, раз-два-три – дурманила загустевшее, вязкое сознание музыка. Он начал, было, задрёмывать, как вдруг от внезапного прозрения сон слетел, будто сдёрнутое рывком одеяло. Вальс доносился совсем не из окна – там, во дворе, было тихо. Музыка звучала из глубины квартиры. Походу, играли… в музыкальном салоне. Оп-пачки! Кто? Кто там мог музицировать? Ведь не кошак же?

Встревоженный Матвей спрыгнул с постели и, как был, голым, пробежал по тёмному коридору до музыкального салона. У высокой двустворчатой двери он замер и прислушался. Мелодия оборвалась – походу, музыканта спугнул топот босых пяток. Только эхо последнего аккорда трепетало в воздухе ночным мотыльком.

Назимов резко распахнул створки двери, включил свет и на секунду зажмурился. Но, когда открыл глаза, увидел одного Омона Ра. Кошак сидел на полу у полированной ортопедической ступни фортепьяно и укоризненно смотрел на Матюху узкими вертикальными зрачками. На морде его было написано возмущение: «Зачем припёрся? Весь кайф обломал!».

– Только не говори, что это ты тут музицировал, – набросился на лысого уродца Матвей. – А кто? Я же слышал!

Сфинкс равнодушно отвернулся. Назимов огляделся: зал был пуст, крышка фортепьяно закрыта, и ничто не намекало даже на возможность ночного концерта. Походу, он обманулся: музыка звучала от соседей. Аццкий абзац! Старый дом, а слышимость как в хрущобе! И сосед тоже хорош: долбит, дятел, по клавишам, когда весь дом уже спит. На месте Денисова, Матвей наведался бы к этому хренову Рихтеру и объяснил ему правила общежития.

Но раздражение быстро улетучилось. Соседская музыка – человеческая, объяснимая – больше не пугала. Матюха шикнул на Омку – просто так, для острастки – и вернулся в спальню. Лёг, натянул одеяло, свернулся эмбрионом, угрелся и наконец-то погрузился в сон.

Неизвестно, как долго он проспал, но в какой-то момент до слуха вновь донеслись тихие мечтательные аккорды. Они звучали на зыбкой грани между сном и явью. Мелодия вальса качала и нежила, дарила чувство давно забытого детского безгрешного счастья. Под веками вдруг стало влажно: восторг проступил слезами. И вместе с солёной влагой уходили застарелые тревоги, страхи, вины и обиды. Матюха погрузился в сладкий, мёдом загустевший транс. Блаженство было таким полным, таким чистым, что хотелось только одного – чтобы оно никогда не кончалось. Остановись, мгновенье!

Но постепенно мелодия, тонкая до разрыва, набрала силу, задышала и наполнилась страстью. Вальс отбросил притворство меланхолии. Теперь в его подчиняющем ритме зазвучала та откровенная чувственность, за которую танец когда-то предавали анафеме. Вальс пел о любви, о наслаждении жарким слиянием двух тел, которые всё теснее прижимала друг к другу центростремительная сила кружения и желания.

Раз-два-три. На плечо Матвея легла чья-то невесомая прохладная ладонь. Раз-два-три. Руки сомкнулись на талии – такой тонкой, что боязно было сломать. Раз-два-три. Ноздри жадно вдохнули волнующий свежий аромат. «Фиалка» – отчего-то подумалось Матюхе. По щеке скользнул пушистый локон, выбившийся из причёски на очередном вираже.

Чувства Назимова обострились до болезненного наслаждения. Губами, наощупь, он нашёл губы неведомой партнёрши. Они раскрылись от первого же прикосновения и впустили в рот жадный Матюхин язык. Дыхание сбилось. Сердце завелось так, что, казалось, выломится наружу сквозь решётку рёбер. Экстаз! Незнакомка ответила на поцелуй такой упоительной сладостью, какой Матвей ещё не пробовал, несмотря на зачётную практику плейбоя.

Вожделение разгоралось катастрофическим аццким пожаром, обжигало изнутри. Назимов сжал призрачную возлюбленную так, что хрустнули её лёгкие косточки, вмял в себя. Он уже не владел собой. Руки скользнули вдоль бёдер ночной красавицы. Матвей подхватил шёлковый подол юбки, смял и потянул вверх, попутно ощущая безупречную гладкость девичьей кожи.

Незнакомка коротко хохотнула манящим серебристым хохотком и отстранилась. Матюха разочарованно застонал. Но страстная красавица изогнулась и припала губами к вытатуированной на груди саламандре. И тут – оп-пачки! – разбуженная поцелуем ящерица начала вспухать, наливаться кровью, пульсировать и наконец совсем ожила. Дёргающим усилием она отлепилась от кожи и поползла вниз, щекотно перебирая мелкими лапками и волоча за собой длинный скользкий хвост. Саламандра обжигала тело жаром открытого пламени. Огонь опалил живот, лобок, пах…

И тут Назимов очнулся. Он рывком приподнялся, сел в постели и нервно пощупал татуировку на груди. Походу, всё было окэ – гладкая кожа с чуть заметной припухлостью. Но впечатления сна были так зачётно живы и ярки, что Матвей на всякий случай пошарил рукой по простыне рядом: никого. Не было никакой ночной красавицы! Был только душный эротический сон – следствие нерегулярности половой жизни.

Матюха глубоко вздохнул – то ли от облегчения, то ли от сожаления. Раскачанное вальсом и распалённое вожделением сердце медленно снижало обороты. Зато в кончиках пальцев возникло странное ощущение покалывания – точно в кожу разом вонзилась тонна микроскопических иголок. Руки затекли. Матвей потёр ладони, помассировал пальцы – покалывание прошло. Он прислушался: в квартире было тихо – походу, музыка приснилась. Вместе с пылкой красоткой.

Но в концентрированной напряжённой тишине Назимову почудился подвох чьего-то присутствия. Как будто кто-то специально притаился и изо всех сил сдерживал дыхание, чтобы не выдать себя. Мистика! Сколько ещё до утра? Матвей бросил рассеянный взгляд на тумбочку, где лежал смартфон.

И вдруг в жидком свете уличного фонаря, что пробивался сквозь неплотно прикрытые шторы, Матвей увидел… Оп-пачки! На стуле, куда накануне вечером он скинул шмотьё, сидела… женщина. Нет, не та неземная фея, которую он сжимал в объятиях. Там восседала старуха в чепце с оборочками, в длинной, до пят, белой рубашке, поверх которой было наброшено нечто просторное, кружевное, с ленточками и бантиками. Походу, это галантерейное излишество называлось «пеньюар».

Старуха держалась прямо, будто вместо позвоночника в спине у неё торчал осиновый кол. Она в упор смотрела на Матюху. А у бабкиных ног, обутых в уютные войлочные тапочки, сторожевым сфинксом примостился предатель Омка. И даже не мявкнул, урод, чтобы друга предупредить!

Матвей протянул задрожавшую руку и нервным тычком включил прикроватную лампу. Он надеялся, прямо-таки был уверен, что глюк рассеется. Но стало только лучше видно. Старуха была худа, морщиниста и бледна до бесцветности – покрывшийся плесенью сухофрукт былого сочного плода. Но выцветшие глаза лучились молодым хитрым любопытством, а морщинистые, будто собранные на резинку губы, растягивала насмешливая улыбка. Бабка откровенно рассматривала Матюху, как натуралист изучает редкую рептилию. Ему стало не по себе.

Кто она такая? Неужели Денисов оставил старухе ключи и поручил приглядывать за жильцом – как бы чего не натворил в его драгоценной квартире? Но являться ночью, без предупреждения? В пеньюаре? Бред! Гипотеза не выдерживала никакой критики. Здесь было что-то другое, сверхъестественное. Аццкая старуха только прикидывалась реальной, но, если присмотреться, становилась очевидной её мерцающая полупрозрачность.

Матюху парализовало ужасом. Пока, выпучив глаза, он старался осознать и объяснить себе происходившее, бабка ехидным тоном прошелестела:

– Ну что, очнулись, сударь? А вы пылкий юноша. Признаюсь, я уже давно не имела такого удовольствия. C'était délicieux!¹

«Я сплю? – спросил себя Назимов. И с уверенностью, которой, на самом деле, не испытывал, ответил. – Стопроцентов сплю! Надо скорее проснуться».

Он помотал головой, словно хотел вытрясти из черепа ночной кошмар, несколько раз усиленно моргнул, надеясь, что видение исчезнет само собой. Но старуха никуда не делась. Глядя на Матюхины гримасы, она прыснула и заколыхалась в мелком рассыпчатом смехе. А отсмеявшись, утёрла кружевным платочком выступившие на глаза слёзы и церемонно произнесла:

– Вынуждена огорчить вас, милостивый государь. Но я – не сон.

До сих пор Назимов считал себя упёртым материалистом. Он не верил ни в бессмертие, ни в загробную жизнь, ни в воскресение. Погибшая мама не воскресла; она даже ни разу не явилась ему ни призраком, ни сновидением – хотя по первости Матюха надеялся и ждал.

Он до сих пор с болезненной отчетливостью вспоминал, как деревянный ящик с мамой опускали в глубокую яму, где на краю высилась неопрятная куча рыжей комковатой земли. Помнил свой аццкий ужас: родное тело, которое ещё недавно было тёплым и отзывчивым, наскоро, кое-как закидали чёрствой бесплодной глиной. А потом заровняли холм лопатами и воткнули сверху крест – как свечку в кулич. Мать ушла под землю и там истлела, распалась на молекулы и атомы. И хотя Татка настойчиво убеждала Матюшу, что мамина душа смотрит с небес, любит его и гордится, он не верил. Не было никакой души! Вместе с телом умерли любовь, мысли, чувства, память, голос – всё, что он называл «мамой».

Эта несправедливая смерть была доказательством того, что жизнь конечна. Там, за гробом, расстилалась пустота. Ну и хрен с ней, так даже лучше! Получалось, что человеку отпущено аццки мало времени. И надо было потратить его на что-то стоящее – от чего стартовало в гонке сердце, и кровь обогащалась адреналином. Так Зима и жил. А тут вдруг – оп-пачки! – привет вам с того света! Неизвестно как нарисовавшаяся призрачная старуха опровергала всё то, во что он верил, и, самое главное, не верил.

Назимов принялся лихорадочно перебирать всё произошедшее с ним накануне: что пил, что ел? Могло ли случиться, чтобы кто-то из питерских шутников сыпанул в стакан химии? Типа Четырёхглазого, который весь вечер тёрся рядом. И вот вам сюрприз: так вставило, что Матвей чуть не кончил в пубертатном сне со всеми зачётными подробностями. А теперь явился аццкий глюк – ехидная старая карга, что намертво приклеилась к стулу и не желала исчезать.

Что в таких случаях делают? Звонят в скорую? Нет, стрёмно – в психушку могут забрать. Наколют нейролептиками – потом доказывай, что был когда-то нормальным.

– Походу, я отравился, – громко произнес Матюха, чтобы только услышать звук собственного голоса и убедиться, что тот звучит нормально.

– А что изволили кушать, cher monsieur²? – участливо поинтересовалась старуха. Её голос звучал ничуть не менее нормально.

– Разве глюки разговаривают? – Матвей нервно потёр занывший висок.

– Я недостаточно осведомлена, сударь, кого именно вы имели в виду. Но, насколько мне известно, ни Кристоф Виллибальд³, ни пастор Глюк⁴ немыми не были. А вот Бетховен был глухим – это доподлинно известно.

Бред! Как подхватывают шизу? Если по наследству, это не про Матюху: мама-папа у него были нормальными. И Татка тоже. Как и тонна других родственников по отцовской и по материнской линии. Но контактно и воздушно-капельно шиза стопроцентов не передаётся. Походу, в мозгу что-то сломалось.

– У меня крыша поехала, – печально резюмировал Матвей.

– Сomme je te comprends⁵. У нас в имении тоже крыша на амбаре обвалилась. А амбар всего год-то и простоял. Хороших строителей не найти – разбаловался народ!

Аццкий абзац! Эта кошёлка ещё и сочувствует! Как же её развеять?

Матюха осторожно, словно потягиваясь, завёл руки к затылку, нащупал пухлые уголки торчавшей за спиной подушки и резким движением метнул её через голову в словоохотливую старушенцию. Оп-пачки! – подушка пролетела насквозь и шлёпнулась на пол. А бабка снова заколыхалась в приступе гаденького смеха:

– Напрасно себя утруждаете, милостивый государь. Я никуда не уйду. Я к вам по делу.

Глава 3

– Отче наш, иже еси в небеси… – неожиданно для себя забормотал Назимов единственную известную ему молитву. – Да пребудет царствие твоё… приидет… изыдет… Да святится имя…

– Да полно вам, – старуха недовольно поморщилась, как музыкант с абсолютным слухом от фальшивой ноты. – Перестаньте. Вы плохо учили Закон Божий.

– Вы кто? – испуганно выдохнул Матвей.

– Благородному человеку сначала надлежит самому представиться даме.

Оп-пачки! Неужели в общении с призраками тоже был свой этикет!

– Матвей, – машинально отрекомендовался Назимов. И тут же решил, что соблюдать правила хорошего тона с глюком – симптомчик неадекватности.

– Charmant⁶. А по отчеству как? – не успокаивалась бабка.

– Не надо по отчеству. Просто Матвей.

– Я вас, cher monsieur⁷, прежде здесь не видела. В гости приехать изволили?

Концентрация дичи стопроцентов зашкалила за предельно-допустимую. Но призрачная старуха сообщила, что явилась по делу. Надо выяснить, по какому, чтобы понять, на чём он сбрендил.

– Какое у вас ко мне дело? – прикинулся внимательным Матвей.

– Дело исключительной важности. Как homme noble⁸, вы не можете оставить без внимания просьбу дамы…

Назимов слушал и всё больше тосковал: он определенно спятил. Сидит такой, выслушивает просьбы собственного съехавшего сознания. «Не будете ли вы так трижды любезны, многоуважаемый Матвей Александрович… – С нашим огромным удовольствием, милейший Матвей Александрович!» Нет, на хрен! Надо заявить этой призрачной бабке, что Матвей не верит в неё! Решившись, он перебил душные разглагольствования глюка и зло выкрикнул:

– Пошла ты в жопу, старая ведьма!

Старуха потрясённо застыла с открытым на полуслове ртом. Постепенно лицо её скисло в презрительную гримасу. Она раздражённо поджала ссохшиеся губы и выцедила:

– Fu, quelle grossièreté!⁹ Как вы изволили выразиться? «Старая ведьма»? – бабка деликатно опустила самую ужасную грубость. – Вы дурно воспитаны, monsieur. Соблаговолите обращаться ко мне в соответствии с титулом.

– Это как? – протупил Матвей. Он позабыл, что счёл глюк не заслуживающим вежливости.

– Я, к вашему сведению, графиня Аглая Дмитриевна Тормазова, – надменно вскинула подбородок старуха.

– И что?

– А то, что вам, Матвей-не надо по отчеству, следует называть меня «ваше сиятельство».

Маразм крепчал – у Матюхи случился бред графского достоинства. Как аристократично! Сидя в кровати, Назимов повыше натянул простыню и злобно метнул в старуху следующую реплику:

– С какого перепуга мне вообще к вам как-то обращаться? Сгиньте и все дела!

– Excusez-moi¹⁰, не хотела вас пугать. А обращаться придётся, потому что я хозяйка этого дома, а вы – мой гость. Хотя, право же, я предпочла бы не иметь дело с таким… les malappris¹¹.

Матвей хотел, было, возразить, что хозяйка дома – его тётушка Татка, но вовремя притормозил. Вступать в спор с заносчивой пустотой было бы апофеозом шизы.

– Вот и не имейте, – поддержал он старуху. – Я тоже не желаю с вами общаться.

– Увы, Матвей-не надо по отчеству, моё дело не терпит отлагательств. И вы подходите для него, как никто другой. Хотя, признаться, вы меня очень разочаровали. Я не ожидала…

Главное, не вестись ни на какие аццкие манипуляции: не оправдываться, ничего не доказывать. Не вовлекаться. А лучше вообще молчать – включить полный игнор. Тогда, ничего не добившись, старуха исчезнет. И ум снова сойдётся с разумом.

Матюха плотно сжал губы, отвернулся к стене и стал нарочито равнодушно разглядывать загогулины на обоях.

– Значит, вы, cher monsieur, не желаете со мной разговаривать? – продолжала приставать её назойливое сиятельство. – А если так?

Боковым зрением Матвей уловил какое-то суетливое мельтешение возле кровати. Не выдержав, он повернулся полюбопытствовать и увидел, как призрак графини заколебался, расслоился, утратил определённость контуров. А затем из размытых до неузнаваемости цветовых пятен проступили новые черты. Морщинистая кожа разгладилась и засияла перламутровым блеском. Старческий овал лица, обвисший по краю кожистыми мешочками, выровнялся и стал безупречным, как диетическое яйцо категории «С0». А тусклые глаза в красноватых прожилках, потемнели до насыщенного графитового цвета и заблестели манящим соблазном.

Оп-пачки! Старуха преобразилась в ту самую юную фею из сна, которую Матвей кружил в вальсе и с которой целовался до потери пульса. Так это она – графиня Аглая Дмитриевна Тормазова? Или призраки стали размножаться?

На красотке было надето примерно то же самое, что и на бабке – с кружевами, бантиками и оборочками. Но смотрелось это дезабилье так, что Матюхин рот мгновенно наполнился слюной. Зачётная козочка! А грудь у неё была такой, что душу не жалко продать!

Юная Аглая кокетливо накрутила на пальчик длинный светлый локон и сверкнула на Назимова призывно-нежным взглядом.

– Ну что, mon ami¹², теперь будем разговаривать?

Она мотыльком вспорхнула со стула, уронив с коленей белый кружевной платочек, и присела на край Матюхиной кровати. Назимов инстинктивно подвинулся, чтобы дать ей побольше места, и обнаженной кожей почувствовал озноб – от соблазнительного тела юной красотки веяло потусторонним холодком. Аглая протянула тонкую руку с намерением погладить Матвея по щеке, но он в ужасе отпрянул:

– Что вам от меня нужно? Хотите окончательно свести с ума?

– Странные у вас представления, Матис, – обиженно надула губки красавица Аглая и нехотя вернулась на прежнее место.

– Как вы меня назвали? – переспросил Матвей.

– Матис. После того, что между нами было, mon ami, думаю, мне позволительно называть вас уменьшительным именем.

– «Матиз» – это кукольный автомобильчик для блондинок.

– Что? Qu'est-ce que¹³ «автомобильчик»?

Матюху бесила снобистская манера грузить речь непонятными французскими выражениями. Стопроцентов графиня делала это умышленно, чтобы унизить его. Не мог же он, как дурак, переспрашивать на каждом слове? Хотя смысл можно было догнать: Аглая спрашивала про «автомобильчик».

– Самоходная коляска, – бросил Назимов и возмущённо добавил. – Не хочу, чтобы меня называли «Матизом»!

– Самоходная коляска? Ах, да, припоминаю, – самоуверенная улыбка продемонстрировала, как Аглая гордилась собственными познаниями в технике. – У них ещё такой громкий страшный гудок. Однажды на Невском я наблюдала, как от сигнала самоходной коляски лошадь понесла. C'était horrible¹⁴! Крики, стоны, плач. Кого-то сшибли с ног, кого-то раздавили. По счастью, один гулявший с барышней офицер бросился наперерез и удержал лошадь.

Сколько же ей лет, если она видела первые автомобили? Ископаемая! Хотя на вид красотке было не больше восемнадцати – впору паспорт спрашивать прежде, чем трахать.

– Так эти коляски называются «Матис»? – продолжала графиня. – Bizarre¹⁵! Тогда скажите, как вас называют в семье?

– Тётушка зовёт меня Матюшей. А отец Матвеем.

Красавица Аглая сложила губы соблазнительной поцелуйной трубочкой и нежно выпустила из них округлившееся имя: «Матю-ю-юша». Назимов растаял – обращение ласкало и уши, и душу.

– Нет, это слишком… intime¹⁶, – передумала её соблазнительное сиятельство. – Я буду звать вас Матвей.

– Окэ.

– Что? – переспросила красавица.

– Я согласен. Пусть будет Матвей.

Юная фея сложила узкие ладошки в умоляющем жесте:

– Матвей, мне очень нужна ваша помощь. Si l’ vous plaît¹⁷. Дело касается существования рода.

– Продолжения рода? – намеренно передёрнул Матюха. – Всегда готов, пользуйтесь! – он сверкнул нахальной улыбкой и приглашающе раскрыл объятия.

– Это всё очень серьёзно, – строго одёрнула его Аглая.

Назимов догадывался, что жалостливые взгляды, сложенные ладошки, проникновенный голос –были отработанными шулерскими приёмчиками. Но отказать умолявшей его красотке – такой юной и хрупкой, такой уязвимой – было аццки трудно. Практически невозможно.

– И что же я должен сделать? – сдался Матвей.

– Вернуть наш фамильный талисман.

– Что?!

Аглая на секунду смутилась, но и не подумала дать обратный ход. Аццкий абзац, красотка пёрла, как большегруз по встречной на скорости под двести!

– В нашем роду был талисман – старинный перстень с рубином. Однажды его подло украли. И с тех пор Тормазовых стали преследовать несчастья: внезапные смерти, трагические случайности, разорения и даже самоубийства безо всякой на то причины.

– Сочувствую, – дежурно пробормотал Матюха – надо же было выдать хоть что-то утешительное. – А известно, кто украл?

– Известно. Mon marié. – И в ответ на раздражённый взгляд перевела. – Мой несостоявшийся жених.

– Так почему же перстень не вернули? Нужно было заявить о краже в полицию.

– Сначала у меня не было даже подозрений в его адрес. Но позже я получила верную информацию, что это он украл. Матвей, вы должны найти и вернуть перстень.

Оп-пачки! Должен! Оказывается, его уже подписали на аццкую авантюру с уголовщиной, и даже не удосужились поинтересоваться его мнением. Походу, Аглая держала Матюху за дурака, если всерьёз рассчитывала, что он согласится. Не на того напала, коза!

– Это с какого перепуга? – выплюнул раздражение Назимов. – Ничего я никому не должен! Лично я не имею отношения к Тормазовым. И вообще я здесь случайно оказался. В смысле, и в Питере, и в этой квартире. Я в Москве живу.

– Место вашего проживания не имеет никакого значения, – тотчас посмурнела Аглая. – Важно лишь то, что вы оказались здесь в нужный момент. Человек часто становится избранным как раз потому, что оказывается в правильном месте в правильное время, n'est-ce pas?¹⁸ Вспомните хотя бы встречу отрока Варфоломея, будущего Сергия Радонежского, со старцем.

Теперь в ход пошли какие-то мутные отроки и старцы. Матюхе нечего было вспоминать. О Сергии он краем уха что-то слышал, а о Варфоломее никакого понятия не имел. Да и при чём тут Варфоломей с Сергием, кто бы им там не явился? Речь шла о нём, о Матвее Назимове. Это перед ним сейчас торчал нахальный говорящий глюк, который грузил его бредовыми требованиями.

– Ну, почему именно я? – крикнул обозлённый Назимов. – Неужели за тонну лет не нашлось другого дурака? Ведь здесь, в этом доме, куча народу жила.

– Как интересно вы изъясняетесь, Матвей. Charmant. Тонна лет, куча народу. Да, верно, публики здесь перебывало много. Даже слишком много, на мой вкус. Но всё как-то не складывалось.

– А сейчас, значит, «склалось»? Но лично я в этой авантюре участвовать не намерен. Лучше обратитесь к Денисову.

– К кому? – округлила графитовые глаза Аглая.

– К Валерию Денисову. Он владелец этой квартиры и до кучи муж моей тётушки. Такой благородный чувак, что с радостью возьмётся за поиски вашего талисмана.

– А, тот милый молодой человек, который возродил мой salon de musique¹⁹? Как вы сказали – «чувак»? А я, признаться, думала, что он русский. Но это неважно. Печально, но ваш monsieur Денисов мне совершенно не подходит.

– Почему это не подходит? – мрачно спросил Матвей.

– По ряду причин, в которые я нынче не хотела бы вдаваться.

– А я, типа, подхожу?

– Да, вы подходите как нельзя лучше. Jamais mieux.

– Вы мне – никто, – указательным пальцем Назимов резко прочертил в воздухе линию, отделявшую его от графини. – Да вас вообще не существует! Вы – мой бред, глюк, который намеренно сводит меня с ума.

– Garçon stupide!²⁰ – с жалостью произнесла сиятельная Аглая.

Матвей сразу же понял, что она имела в виду: английский аналог «stupid» был ему хорошо знаком. Походу, его ещё и дураком обозвали! Он стопроцентов дурак, если вовлёкся в разборки с привидением.

Внезапно юная красавица нахмурилась – заколыхалась, расслоилась и повторила процесс преображения в обратном порядке. Перед Назимовым снова предстала ссохшаяся бабка в белёсых кудельках, оборочках и бантиках. Старуха сурово ткнула в Матюху скрюченным артритом пальцем.

– Милостивый государь, полноте вести себя как истеричная барышня. Вам надлежит исполнить свой долг!

От такой наглости у Матюхи даже дыхание перехватило. Вот это заява! Какой еще долг? Долг перед глюком? Нет, пора кончать эту аццкую комедию абсурда. Жаль, в Питере не держали петухов, чтобы те утренними криками разгоняли нечисть. Аццкий абзац, хоть самому «ку-ка-ре-ку» кричи!

Матвей с надеждой взглянул на окно: уличный сумрак посерел и разжижился – приближалось утро. Но проклятая старуха и не думала покидать стул рядом с Матюхиной постелью – сидела, как приклеенная.

Внезапно у Матвея в мозгу сверкнула зачётная идея. Он откинул одеяло и поднялся с кровати во всей впечатляющей атлетической наготе. Графиня быстро опустила глаза и смущённо пискнула:

– Как, при даме?! C'est obscène, monsieur!²¹

В ответ Матюха победно захохотал: походу, старая кошёлка выпала в аут. Жаль, что он не успел набить на жопе улыбку Чеширского кота. Круто было бы повернуться к старухе правильным ракурсом и показать, как он относился к её требованиям и хотелкам.

– Вали отсюда! – яростно взревел Назимов. – И чтобы я тебя больше не видел!

Её призрачное сиятельство мрачно усмехнулась и выцедила сквозь зубы зловещим тоном:

– Вы сильно пожалеете, сударь! Tu vas le regretter! Послушайте меня, Матвей-не надо по отчеству: лучше бы вам сразу согласиться.

Сказала и растаяла в воздухе. Даже оброненный на пол кружевной платочек – и тот исчез.

Глава 4

Назимов вернулся в кровать, но уснуть ему не удалось: переполненный впечатлениями мозг гудел от тревожных мыслей. Что имела в виду старуха, когда угрожала ему? Могла ли она реально нагадить Матвею? И насколько реальна она сама?

Пока он прокручивал в голове подробности прошедшей паранормальной ночи, за окном окончательно рассвело. Матюха потянулся к лежавшему на тумбочке телефону – узнать, который час. Но дисплей гаджета оказался чёрным, мёртвым. Походу, аккумулятор разрядился. А вчера был полным. Неужели батарея сдохла?

Матвей встал, достал из сумки зарядник и воткнул его в аппарат. Оживший телефон показал время: пять ноль восемь – аццки рано для человека на отдыхе. Назимов широко зевнул и потянулся до хруста в суставах. Чем бы занять себя до того, как наступит полноценное утро? Не помешало бы размяться – разогнать по телу кровь, дать работу полупроснувшимся мышцам.

Назимов пробежался по квартире в поисках тренажёра или турника. Результат – ноль, даже гантелей не нашёл. Походу, Денисов был равнодушен к спорту. А зря, мог бы и озаботиться здоровым образом жизни – места для занятий было до хрена. Например, вместо музея с настенными амурами и никому не нужным пианино можно было организовать зачётную тренажёрку.

После разминки настроение стопроцентов улучшилось. Матюха наслаждался ощущением власти над собственным телом – сильным, гибким. А в здоровом теле и дух соответствующий. Воспоминания о ночных событиях побледнели, выцвели и стали казаться обрывками дурного сна. Мало ли какая хрень приснится! Главное, не зацикливаться.

Он двинул в ванную, которая ещё вчера поразила его гигантскими размерами и зеркальной плиткой во всю стену. Слева в пол была вмонтирована огромная чаша джакузи, а справа стояла практичная душевая кабина. Назимов встал под душ и на полную открутил кран холодный воды. Аццкий абзац! Кожу ошпарило крутым кипятком. Матвей с воплем метнулся в сторону и ударился о дверцу кабины. Та задребезжала, вылетела из пазов. Непруха! Как теперь отмазываться за ущерб перед Таткой?

Матюха выбрался из кабинки и кое-как приладил перекосившуюся дверь на место. Он наклонился посмотреть, не перепутал ли холодный кран с горячим. Нет, всё окэ. Тогда откуда кипяток?

В аптечке, что висела здесь же, в ванной, нашелся спрей от ожогов. Назимов покрыл ошпаренную, как варёная сарделька, кожу пенкой. Стало немного легче. Он натянул трусы и отправился в столовую завтракать.

Там у пустой миски уже томился голодом Омон Ра. Увидев Матюху, кошак требовательно мяукнул. Хоть бы подошел, тварь, приласкался, выразил бы эмпатию. Говорят, кошки лечат. Но от этого хрен дождешься. Фараон! Считает, что он – пуп земли, а остальные должны его обслуживать.

Матвей навалил в миску кошачьей еды: жри! А для себя заправил стоявшую на барной стойке кофемашину. Агрегат заурчал, захрустел, перемалывая кофейные зерна. В воздухе поплыл соблазнительный дух предвкушения первой утренней чашки. Разом подобревший Назимов почти что дружески бросил довольно чавкавшему Омке:

– Жизнь прекрасна. Правда, лысый? И никакие сиятельства-сверкательства нам её не испортят.

В этот момент кофемашина издала гнусный звук: «кх-хр-р-ра» и встала. Назимов потыкал пальцем в разные кнопки, постучал по корпусу слева и справа. Ноль реакции – походу, агрегат сломался. Хреново, придется мастера вызывать!

Раздражённый Матюха извлек контейнер с недомолотым кофе – крупа какая-то, а не порошок. Он насыпал это безобразие в новенькую блестящую кастрюльку, залил водой и поставил на плиту, а сам занялся поисками пригодной для завтрака еды. Но через несколько секунд (Матвей не успел достать из холодильника сыр и остатки буженины), послышалось зловещее шипение. Он обернулся на звук. Аццкий абзац! Вся поверхность новомодной Таткиной плиты оказалась залита сбежавшим кофе.

Походу, день обещал побить все рекорды говнистости. Случались время от времени такие нелётные дни. Но Матюха по собственному опыту знал, что, если не поддаваться, то непруха иногда отступала, и дальше всё шло окэ. А сегодня, в день выезда по Питерским окрестностям, ему стопроцентов требовалась удача.

***

Покатушки прошли по хай-классу. Участников собралось даже больше, чем вписалось накануне: четырнадцать братьев-байкеров, да пять девчонок-зажопниц. Банда с рёвом летела по шоссе под ненавидящими взглядами водил четырехколесных жестянок. Чуваки чувствовали разницу: мотоцикл – это сила, заключённая между ног, а автомобиль – сила, приложенная к жопе! Йаху-у-у! Скорость рождала ощущение свободного, не знавшего преград, полёта. Вот ради этого кайфа и стоило жить!

Когда подъехали к Ораниенбауму, питерцы предложили не задерживаться, а сразу махнуть до Кронштадта. Но из чувства гостеприимства (всё-таки жители культурной столицы!) уступили Зиме. И не зря: там было, на что посмотреть – дворцы, парки, скульптуры. Да и погода выдалась зачётная, за целый день ни соплинки. В итоге питерским понравилось: никто из них до этого в Ораниенбауме не был – так всегда и носились мимо. И до Кронштадта успели прокатиться, даже в Морской собор зашли.

К вечеру вся команда вернулась в город и осела на Лиговке в «Route 148». Согрелись байкерским чаем, подкрепились бургерами. Зиму, втянули в один из самых бессмысленных и нескончаемых споров: что лучше джапы²² или «Харлеи». Сам Матюха рассекал на «Хонде» и стопроцентов предпочитал её всем остальным маркам. А фанаты «Харлеев» упёрто доказывали, что «лучше видеть сестру на панели, чем брата – на «японце»».

В самый накал спора на Матюхино плечо опустилась легкая рука. Он вздрогнул – вспомнился кошмар прошлой ночи. Повернул голову: на черном трикотаже его футболки неестественно зеленели пять узких острых коготков. Хрипловатый, словно надтреснутый, девичий голос произнес над ухом:

– Хай! Что-то я тебя здесь раньше не видела.

Пока Матюха соображал, кто эта коза и что ей нужно, сидевший рядом толстяк Бивень поднял голову и широко улыбнулся, демонстрируя косо отколотый передний зуб.

– О, Оса, здорово. Нацелилась на новенького? Знакомься, это Зима. Крутой московский перец.

– Матвей, – представился Назимов и окинул Осу оценивающим взглядом.

На вид девчонке в псевдо-байкерском прикиде было едва за двадцать. Выглядела она вполне зачётно, хотя, на Матюхин вкус, слишком экзотично: чёрные волосы с ядовито-зелёными прядями, чёрная помада на губах, глаза, обведённые по контуру чёрным – стопроцентов ведьма. Полудетская мордашка с искательным выражением была смазливой, но не мордашкой девчонка брала. Кожаные нано-шортики открывали эпически длинные стройные ноги в черных колготках. И задница у неё была нехилая – грушеобразная, выпуклая и тугая. Как раз такая, какая требовалась для байкерской подружки-зажопницы. А вот грудь подвела: нулевая в прямом и переносном смысле слова. Но, как известно, совершенства в мире нет.

– А ты красавчик, Зима, – застенчиво-нагло польстила Матюхе Оса, пристроившись на соседнем стуле.

Матвей с деланным равнодушием пожал плечами, типа: что есть, то есть. И отплатил ответным комплиментом:

– Ты тоже ничего, подруга.

– Угостишь?

Назимов заказал пиво с чипсами. Он сразу же сообразил, как, где и чем закончится вечер.

***

Примерно через час Матвей усадил Осу на свой джап и повёз добычу в тёткину квартиру. Девчонка согревала ему спину юным горячим телом, а душу – надеждой на многообещающее продолжение.

Но перед самым домом случилось непредвиденное: справа из подворотни вылетел какой-то чувак на синем «Фокусе». Ему удалось затормозить – с аццким визгом и дымом из-под баллонов. А вот Матюха, скамейкер хренов, протупил и не успел вовремя среагировать. Байк повело юзом, завалило на левый бок. Если б он был один, то стопроцентов сумел бы удержать мотоцикл. Но со вторым номером сзади это оказалось нереальным: и Матвей, и Оса грянулись об асфальт.

Назимов, кряхтя, выбрался из-под опрокинутой железяки с бесполезно крутившимися в воздухе колёсами. Зачётно приложился! Ныла вся левая половина тела от плеча до колена. Он снял шлем и для проверки поводил головой из стороны в сторону – походу, обошлось без сотрясений. Опустил глаза: одежда была запачканной, в пыли, но целой. Даже любимые кожаные штаны не порвались, хотя и теранулись об асфальт. Вдруг сзади раздался стон: девчонка! С ней-то что?

Матюха обернулся к Осе. Та, постанывая, отлепила себя от асфальта. Её черные колготки разодрались в хлам, а из дыры выглядывала мокрая, кровоточившая ссадина. Такая же, с кровью и грязью, была и на левой ладони.

– Кости целы? – бросил ей Матвей.

– Вроде бы да.

В ярости Назимов бросился к застывшему рядом «Фокусу» – разобраться с водилой. За рулем синей жестянки сидел бледный, испуганный до растопыренных глаз тинэйджер и стучал зубами. При виде зверского выражения Матюхиного лица чувак пришёл в чувство, ударил по газам. «Фокус» взревел мотором, рванул с места и скрылся в перспективе улицы. Матвей смачно выругался вслед и вернулся назад подсчитывать потери.

Вызывать гиббонов²³ не имело смысла – ущерб оказался минимальным: несколько коцек на корпусе байка, драные колготки Осы, несколько синяков да ссадин. Походу, отделались малой кровью. Больше всего пострадало самолюбие – так бездарно гробануться на сухой и пустой улице, в паре светофоров от дома. Да ещё на глазах у девчонки, перед которой весь вечер разыгрывал крутого байкера. Аццкий абзац и вечный позор!

Назимов перевязал разбитую коленку Осы условно-чистым носовым платком и за пару минут доставил её в особняк на Мойке.

– Проходи! – Матюха щелкнул выключателем, и пропустил хромавшую подружку вперед. В просторной прихожей зеркальные двери высоких, под потолок, шкафов-купе умножали и без того огромное пространство.

– Ничоси! Зыко! – Оса забыла про разбитое колено и восторженно завертела головой. – Что это за хата?

– Квартира моей тётушки. У неё муж – богатенький бизнесмен.

– А ты богатенький, Зима? – как бы между прочим поинтересовалась девчонка.

– Не-а. Я обычный. Так что не раскатывай губы. А тебе непременно нужен богатенький?

– Плохо что ль? Свобода, можно не работать…

– Ты работаешь?

– Угу. В салоне сотовой связи. Только я уже задолбалась: скука, и денег мало…

– А что бы ты делала, если б не работала?

– Ну, не знаю… – не сразу нашлась, что ответить, Оса. – Зависала бы по клубам. Ездила бы с ребятами на покатушки… Мало ли чо.

Походу, козочка не отличалась высокими духовными запросами обитателя культурной столицы. Да и хрен с ними! Назимов не собирался вести с ней интеллектуальные беседы. Его больше увлекала перспектива ощутить ее эпические, хоть и покоцанные в аварии, ноги на своих бёдрах.

– Пошли в ванную, – Матюха подтолкнул Осу в нужном направлении, – там есть аптечка. Надо обработать твои раны.

Оса сделала шаг и споткнулась о неизвестно когда и откуда материализовавшегося кошака.

– Ой! Чо это за гоблин?

– Злой дух этого дома. Зовут Омон Ра. – Матвей ногой отодвинул кошака в сторону, на что тот обиженно зашипел. – Отвали, Омка, не до тебя. – И снова подтолкнул девчонку. – Хорош тупить, двигайся!

При виде джакузи Оса испустила радостный вопль:

– Вау! Вот это ауф! Хочу-хочу-хочу!

И, забыв о ссадинах, она шагнула к Матюхе, покарябала зелёными коготками обтянутую футболкой широкую грудь и с откровенным намёком спросила:

– Замутим, Зима?

– Притормози. Сначала полечим тебя от асфальтовой болезни. Давай, скидывай шмотьё.

Походу, джакузи была безотказным инструментом соблазнения. Жаль, что такую невозможно было втиснуть в Матюхину московскую малогабаритную ванную.

Назимов открыл кран и, вспомнив про утренний ожог, отрегулировал температуру. Пока набиралась вода, он стянул футболку и швырнул её на пол. Оса с восторгом уставилась на рельефное тело с шестью зачётными кубиками и татушками.

– Какая классная ящерка! – девчонка пальчиком обвела изгибы рисунка. Было щекотно и возбуждающе.

– Это саламандра. Считается, что она не горит в огне, – Матвей привычно поиграл грудными мышцами, чтобы картинка подвигалась, и снова скомандовал, – Раздевайся.

Оса в одно мгновение скинула одёжку. Она не носила лифчика, её грудки были похожи на припухлости от укуса гигантского комара с покраснением в центре. Матвей притянул девчонку к себе и стал осторожно покусывать эти маленькие вкусные грудки. Оса призывно выгнулась, застонала. Матюха и сам с трудом сдерживался. Но не на полу же трахаться!

Он скосил глаза на джакузи – ванна почти наполнилась. Матвей оторвался от девчонки, протянул руку и включил режим бурления. Вода тотчас заклокотала и вздулась пенными бурунами.

Назимов подхватил Осу на руки и, изнемогая от вожделения, вступил в воду. Вокруг ног зароились шустрые щекотные пузырьки. Он опустился на колени, пристроил подружку и лёг рядом, облокотившись спиной о бортик. В жаркой кипучей ванне желание пошло на убыль – захотелось полежать, расслабиться – снять стресс. Но распалившейся Осе не терпелось – она скользнула ладошкой вдоль Матюхиного тела, добралась до корня и схватила член опытными пальчиками. И вдруг – оп-пачки! – между любовниками вздулся и шумно лопнул огромный водяной пузырь.

– Чо за фигня? – забеспокоилась Оса.

– Воздушная пробка, – пояснил Матвей. Но сам напрягся: паранормальный пузырь напомнил о цепочке утренних обломов. Да ещё эта аццкая авария на пустом месте!

Но Оса не заметила изменения настроения: она с энтузиазмом вернулась к прерванной игре с членом. Назимов раздражённо перехватил её руку.

– Притормози, не разгоняйся так! Лучше разберись со своими ссадинами. Продолжим в спальне, в койке.

– Нет, тут прикольней, – Оса кокетливо надула губки. – Я ещё и разу не трахалась в джакузи.

– Хорош тупить! Ванна под напряжением. А если током трахнет вместо оргазма?

– А если вместе… – распалённая Оса мечтательно закатила глаза. – Это будет ауф!

Джакузи снова предупреждающе пукнула громадным пузырем. Стопроцентов это было предостережением. Третьего намёка уже не понадобилось – Матюха выскочил из ванны, выключил бурление и протянул руку подружке:

– Стоп, аттракцион окончен. Вылезай!

Оса нехотя поднялась, завернулась в протянутое Матвеем махровое полотенце. Он подхватил её на руки и понёс в гостевую спальню. И сразу же возникло мерзкое чувство, что за ними кто-то подглядывает. В отражении на зеркальной стене Назимов увидел самого себя – голого, мокрого, с вожделенной добычей в охапку. А рядом, в потусторонней мутной глубине – оп-пачки! – нарисовалась старуха-графиня. Её беспардонное сиятельство. Сухощавой обезьяньей лапкой она поднесла к глазам лорнетку (специально обзавелась, кошёлка!) и стала с непристойным любопытством разглядывать голую парочку. Аццкий абзац, она откровенно издевалась!

Не выпуская ноши из рук, Матюха исхитрился показать графине вытянутый средний палец. Но та только ехидно усмехнулась и сдунула с ладони воздушный поцелуй. Взбешённый Назимов выскочил из ванной и тычком ноги захлопнул за собой дверь.

Желание окончательно пропало, хотя Оса всю дорогу до спальни обсасывала его шею. Матвей опустил девчонку на кровать, сдёрнул полотенце и… застыл в сомнении. Что делать: довести прелюдию до конца? Или забить на секс по причине форс-мажора? Ведь графиня стопроцентов не оставит его в покое.

– Ты чо, Зима? – Оса непонимающе уставилась на безвольно повисший член. Матюхе стало не по себе: обычно его любовный аппарат не давал сбоев. А тут такой облом в самый ответственный момент! И всё из-за какой-то призрачной бабки!

– Так, отвлекся… Помоги мне.

Девчонка с готовностью встала на колени и начала ртом реанимировать самооценку Назимова. Он закрыл глаза, наслаждаясь ощущением приливавшей к низу живота крови. Оса зачётно делала свое дело – через минуту Матюха был готов к действию.

Он опрокинул девчонку на постель, устроился сверху, коленом раздвинул ей ноги… И вдруг услышал над самым ухом деликатное покашливание. Он приподнял голову: всё на том же стуле возле кровати, поверх сырого полотенца, как ни в чём не бывало сидела проклятая старуха в кружевном чепце и пеньюаре. И светилась голубоватым потусторонним светом. Она поймала разъяренный взгляд Назимова, состроила насмешливо-удивленную мину и показала на пальцах что-то маленькое, оскорбительно маленькое. И стопроцентов далёкое от истины.

Замычав, как от боли, Матвей скатился с так и не отведанного тела подружки.

– Сегодня ничего не получиться, – сквозь зубы выцедил он. – Тебе лучше уехать.

Разочарованная Оса поднялась с постели, ехидно хмыкнула и не преминула ужалить с юной жестокостью:

– Питерские так быстро не сдуваются.

Походу, даже в сексе существовала извечная конкуренция двух столиц.

Оса протянула руку за полотенцем. Она смотрела ровно на то место, где сидела сиятельная старуха, и ничего не видела! Рука вошла в бесплотное тело, прошла насквозь и вытянула из-под бабки сырое полотенце. Оп-пачки! Для Осы никакого призрака не существовало! В отличие от Матюхи, она была нормальной!

Погрустневший до уныния Назимов принёс из ванной барахло девчонки. Оса оделась по-солдатски быстро – сказывался хорошо отработанный навык. Матвей вывел её в прихожую и, пока та обувала тяжелые байкерсы, сочинил более-менее зачётную отмазку.

– Сегодня не мой день – авария и всё такое… В другой раз будет по хай-классу. Обещаю.

Но сам он понимал, что никакого «другого раза» не будет. И догадывался, что завтра будут говорить про него, москвича, в местной байкерской тусовке. От этой мысли ему окончательно поплохело.

Оса выскользнула за двери, а Матвей тяжёлыми грозными шагами протопал в спальню. Бабка сидела всё там же – на стуле рядом с кроватью. И смотрела честным ни в чем неповинным взглядом.

– Всё из-за тебя, старая кошёлка! – яростно выкрикнул Назимов.

– Из-за вас, ваше сиятельство, – терпеливым учительским тоном поправила графиня. – Votre excellence, comtesse²⁴.

– Ваше сверкательство, ваше блистательство. Что ты ко мне привязалась? Что тебе от меня надо?

– Вам, сударь, вам. Я уже говорила: мне нужна ваша помощь.

– Иди… те вы в жопу, ваше сиятельство! В вашу благородную сиятельную жопу!

Под возмущённое французское бормотание графини Матюха выскочил из спальни. Надо было срочно восстановить позорно утраченное самообладание. Он метнулся в комнату, куда лучше было бы не соваться – в кабинет Денисова. Там царил параноидальный порядок: всё выровнено по линеечке, каждая вещь на своём месте. Даже пыль стеснялась садиться на блестевшие чистотой поверхности. Хоть бы грязный носок под стулом завалялся, как у нормального мужика! Но у Денисова не было грязных носков – у него, походу, даже дерьмо выползало наружу в герметичных упаковках. Матюхе захотелось плюнуть на пол и растереть ступнёй, чтобы нарушить эту бесчеловечную стерильность. И за что Татка любила Денисова?

В стенке карельской березы (чуваку деньги некуда девать!), Матвей обнаружил бар с зачётным выбором напитков разной крепости. Он нарочно выбрал самый крутой шотландский виски (тётка всё равно отмажет!) и в несколько глотков ополовинил бутылку.

Через минуту-другую голова пьяно закружилась. Матюха ослабел – сдулся, типа проткнутого иголкой воздушного шарика. Сказывалась нервотрёпка последних дней. Аццкий абзац, как же его достала вся эта потусторонняя хрень: явления, преображения и прочие извращения! Как он измучился сомнениями в собственной адекватности. Стопроцентов лучше было бы не приезжать в Питер, в эту проклятую квартиру, набитую привидениями, которых нормальные люди не видят. А Матвей не просто видит – общается с ними. Хуже того, призраки пристают к нему с абсурдными требованиями. Бред, шиза! Сидел бы лучше в своей Москве: ходил с Генкой Данчиком в пивняк, трахал козочек и жил – не тужил. Нет, понесло его, хрен знает куда (спасибо любимой тётушке!).

Слегка пошатываясь и придерживаясь рукой за стены, Назимов вернулся в спальню и, не глядя на заскучавшую у постели графиню, нырнул под одеяло.

– Сиятельной ночи, ваше спокойствие! – буркнул он и, отвернувшись к стене, провалился в глубокий сон.

Глава 5

Проспал Матвей до восьми, и, как ни странно, ночью его не мучили ни явления призраков, ни эротические сны. Проснувшись, он первым делом бросил опасливый взгляд на стул возле кровати. Йаху-у-у! Место было пусто – вредная старуха исчезла. Конец шизы с глюками? Или временная передышка?

Назимов потряс тяжёлой мутной головой: не стоило вчера хлебать столько вискаря. Если засунуть башку под холодную воду – стопроцентов должно полегчать. А ещё лучше принять контрастный дух. Он сунул ноги в домашние шлёпанцы и прошлёпал в ванную. Там на полу возле джакузи валялись разорванные чёрные колготки вчерашней подружки.

А ведь Оса вчера никого не видела! Рукой насквозь пробила живот её проклятого сиятельства – и ноль реакции. Не почувствовала ни холода, ни запаха… Значило ли это, что старуха Тормасова – это Матюхин личный бред? Или привидение существовало в реале и являлась кому-то ещё? Кому: Татке? Денисову? Но у них сейчас хрен спросишь…

Назимов не рискнул лезть под непредсказуемый душ. Он наскоро помылся-побрился над раковиной, плеснул в лицо ледяной водой и почувствовал себя вполне зачётно. На пороге столовой уже крутился в нетерпении оголодавший Омон Ра. Омка! – вдруг сообразил Матвей. – Ну, конечно! Лысый тоже видел графиню! Иначе зачем бы ему зависать перед зеркалами? Или сидеть у пианино во время потустороннего концерта? Говорят же, что кошки способны общаться с потусторонней нечистью. Стопроцентов кошак, как и Матюха, видел её призрачное сиятельство!

От внезапного инсайта настроение улучшилось, и даже злобная морда янтарноглазого сфинкса стала выглядеть как-то симпатичней. На радостях Матвей навалил коту усиленный паёк комбикорма и под его заушный треск задумался. Как сделать, чтобы призрак перестал донимать его своими явлениями и заявлениями? Каким способом выкурить назойливую бабку из квартиры? Старуха сама объявила ему войну, а если так, то à la guerre comme à la guerre²⁵. Он будет действовать надо жёстко и беспощадно. Но как? Должны же быть какие-то специалисты по потусторонним делам – экстрасенсы, колдуны, ведьмаки…. Если есть спрос, должно быть и предложение.

Назимов открыл комп и забил в строку поиска: «изгнание призраков из квартиры». Потом подумал и добавил «…в Петербурге». Да если б неделю тому назад кто-нибудь сказал, что он будет шарить по оккультным сайтам и выбирать ведьму понадёжней – послал бы шутника по известному и весьма недалёкому адресу.

Но за три коротких дня Матюхина картина мира перевернулась вверх тормашками. Получалось, что помимо существования здесь и сейчас, было какое-то инобытие – непостижимое, неуправляемое и потому особенно жуткое. Неужели та самая загробная жизнь, в которой предстояло расплачиваться за здешние грехи? Хорош, мы так не договаривались! О таких важных вещах надо было предупреждать заранее. Матвею совсем не улыбалось гореть в аду за каждую длинноногую козочку. По справедливости, инобытие (если оно существовало), должно быть самостоятельным, не связанным со здешним миром. Не другой уровень игры, а новая игра по новым правилам. Тогда не страшно: попадёшь – разберёшься, как жить «там».

В выданном поисковиком списке магов, колдунов и ведьм Назимову приглянулась ясновидящая Виталина – тётка неопределённых лет и зачётной внешности. Лошадка-понька с густой длинной чёлкой козырьком, из-под которой выглядывали густо обведённые по контуру лазерные глаза. А верхняя, вырезанная высокой буквой «М», губа (метро? Макдональдс?) будто бы висела под носом на двух ниточках – бортах носогубной складки.

Ведьма обещала стопроцентную очистку жилья от всех вредоносных сущностей, а клиенты в разделе отзывов наперебой распинались о силе её дара и мощной позитивной ауре.

Не тратя времени на сомнения, Матюха набрал номер. После нескольких длинных гудков он услышал в трубке интригующий пришёптывающий голос:

– Халло, ясновидящая Виталина. Чем я могу вам помочь?

Назимов смутился. Он впервые должен был публично признаться в собственной неадекватности. Матюха закашлялся, чтобы скрыть замешательство и выиграть несколько секунд.

– Кхм-кхм. Поможете, если избавите от привидения. Является третью ночь подряд. Достало уже!

Договорились, что Виталина подъедет на Мойку к шести вечера.

***

Весь день Назимов думал о назначенном свидании, и к шести уже дымился от нетерпения – то и дело посматривал на часы, прислушивался к шагам на лестнице. Ведьма появилась с опозданием минут на двадцать – походу, в потустороннем мире, с обитателями которым она общалась, пунктуальность не имела никакого значения.

Выглядела Виталина даже лучше, чем на фотке: длинный цветастый балахон и кожаная куртка-косуха, почти что байкерская, с тонной металлических бляшек и заклепок. На ногах – сапоги с цокающими подковками. Родственная душа! Назимов помог ведьме снять куртку, но предложить тапочки не решился: кто же выходит на бой с привидениями в домашних шлёпанцах? Абсурд.

Виталина сразу же закатила глаза и рукой, отяжелённой кольцами и браслетами, схватилась за горло:

– Ох, какая тяжёлая атмосфера. Мне нехорошо. Душит что-то вот здесь, – она положила ладонь на тяжело вздымавшуюся грудь. – Я чувствую присутствие сущностей.

Матюха с любопытством прищурился: неужели и вправду чует? И сможет увидеть? Если только сиятельная старушенция соблаговолит показаться ведьме на глаза. И тут же одёрнул себя: «Соблаговолит… Я уже начал выражаться как эта… графская развалина!»

Виталина выбросила вперёд правую руку с растопыренными пальцами и принялась водить ею, будто миноискателем, вдоль стен.

– Да, я вижу. Он ходит здесь.

– Кто «он»? – напрягся Матвей.

– Призрак… Наверняка здесь что-то происходит? – ведьма из-под чёлки выжидательно посмотрела на Назимова лазерным взглядом. И подсказала, – ну, падают вещи?.. слышатся шаги, стуки?.. лампочки мигают?..

– Да, кофемашина в столовой сломалась, – согласился Матюха.

– Вот, – обрадовалась Виталина (как будто в доме без призрака техника отказать не могла!).

Цокая подкованными копытцами, она рванула вглубь квартиры. Матвей едва поспевал следом. Походу, чуйка у ведьмы стопроцентов работала – из всех шести комнат она выбрала именно зал. Распахнула высокие двустворчатые двери, вошла и застыла посередине, изучая обстановку.

Из-под пианино беззвучно выплыл Омон Ра. Он гордо прошествовал к стулу у стены, одним пружинистым прыжком вознёсся на него и уселся, тварь, фараоном на троне. Виталина восхищенно ахнула, подошла ближе и, к Матюхиному изумлению, рухнула перед кошаком на колени – как какая-нибудь египетская рабыня.

– Киса, какой же ты красавец! – ведьма протянула к Омке руку, но «киса» отпрянул и угрожающе зашипел. – Тс-с-с! Я – твой друг. Ты что-то знаешь? Ну, расскажи мне. Говори.

Она принялась гипнотизировать лысого уродца взглядом, и тот в ответ уставился на неё – словно эти двое затеяли игру в гляделки: кто кого переглядит. Первой сдалась Виталина – она прервала затянувшееся молчание:

– Котик тоже видит сущности. Ему страшно. Правда, киса? Он признаётся, что в доме обитает призрак. Это – женщина.

Оп-пачки! Пока всё сходилось. Матюха замер в предвкушении продолжения. Через несколько длинных секунд ведьма озвучила новую подробность, полученную от кошака:

– Она – хозяйка этого дома.

Стопроцентов! Неужели Омка реально выбалтывал ведьме тайны визитов графини Тормазовой? И Виталина его понимала… Крутая тётка, реально ясновидящая!

Следующая порция сведений неприятно удивила:

– Но призрак в этом доме не один.

– Как не один?! – нервно дёрнулся Матвей. Аццкий абзац! Походу, эта «нехорошая квартира» была потусторонним притоном. Или старуха и юная фея – это разные сущности, которые только притворялись одной? Чтобы свести его с ума.

– Да, здесь обитают два призрака, – ведьма будто бы услышала Матюхины мысли и подтвердила догадку. – Две неприкаянные души.

У Назимова по телу мурашки поползли. Он зябко обхватил себя руками за плечи.

– А кто вторая? – осторожно поинтересовался Матюха, предвкушая заранее известный ответ.

– Второй, – поправила ведьма. – Это хозяин. Муж хозяйки.

Оп-пачки! Ещё и муж нарисовался! А разве Аглая была замужем? Она что-то говорила про несостоявшегося жениха. Но, может, потом вышла замуж за другого? Надо у неё самой спросить.

И тут же Матвей одёрнул себя: не у кого будет спрашивать, когда ведьма почистит квартиру. На секунду стало жаль графиню, которую он собирался выпереть из собственного дома. Но тут же нашлась зачётная отмазка: всё справедливо – мёртвым не место в мире живых.

– Сейчас я вызову призраков и расспрошу, что их тревожит и не даёт душам обрести покой, – Виталина оставила переглядевшего её Омку и поднялась с колен. – Только вы не вмешивайтесь, это очень опасно, – ведьма даже пальцем Матюхе погрозила.

Она процокала подковками в прихожую, принесла оттуда объёмистую сумку-торбу и вывалила содержимое на пол. На наборный паркет со стуком высыпались свечи, спички, цветные камушки, пирамидки благовоний, нож с козлиным копытцем вместо ручки, расписной бубен, крест из двух связанных лозой веток и прочий ритуальный инвентарь. Из всей этой магической кучи ведьма выдернула бубен, ударила в него раз, другой (Бум-м-м! Бум-м-м!) и прислушалась, как прокатилось по залу гулкое эхо. Понизив голос почти до баса, Виталина загудела:

– Придите, души, расскажите, что с вами случилось.

Матвея передёрнуло: что за танцы с бубнами? Аццкое мракобесие! Но, с другой стороны, в каждом бизнесе – свои технологии. Если они работают, какая, на хрен, разница, как это выглядит со стороны.

– Если придут, – вклинился в транс ясновидящей Матюха, – спросите, почему они привязались именно ко мне? Окэ?

Ведьма зыркнула осуждающим взглядом «я же просила», но всё-таки кивнула лошадиной чёлкой. Она опустилась на пол возле фортепьяно, скрестила ноги в лодыжках, закрыла глаза и медитативно закачалась из стороны в сторону. Изредка Виталина вздрагивала, словно очнувшись ото сна, ударяла в бубен и снова погружалась и транс. При этом бормотала с долгими драматическими паузами:

– Женщина… Я вижу её (Бум-м-м!). Вот она стоит рядом, – рука обозначила место с правой стороны.

Матюха уже приготовился лицезреть знакомый образ старухи Тормазовой или юной Аглаи, но там, куда указала ведьма, никого не было. Он удивился и спросил:

– А какая женщина?

– Молодая, – с раздражением выдохнула ведьма и разочарованно добавила. – Но она отказывается общаться (Бум-м-м!). Поворачивается ко мне спиной… Ну, развернись же! Ответь. Расскажи, что тобой случилось… (Бум-м-м!). Нет, уходит. Не хочет.

Походу, графиня пребывала в дурном настроении – обиделась. Или у её сиятельства был неприёмный день?

Виталина снова ударила в бубен (Бум-м-м!) и закачалась. Матюха нетерпеливо переминался с ноги на ногу в ожидании новых откровений. Прошла длинная минута, за ней другая. Наконец ведьма забормотала:

– Мужчина (Бум-м-м!). Он пришел. Он страдает от чувства вины. Говорит: это я убил её.

– Кого? – не выдержал Матвей. – Аглаю?!

– Жену, – раздражённо каркнула в ответ Виталина. И с просительным придыханием обратилась к призраку. – Ну, расскажи мне, что произошло (Бум-м-м!). Как ты её убил?

Матюхе тоже не терпелось узнать подробности кровавой драмы. Он даже наклонился, чтобы лучше слышать то, что бубнила ведьма.

– Он говорит, что не хотел убивать её. Стрелял в любовника.

Внезапно Назимов почувствовал, как по ногам потянуло сквозняком и в воздухе запахло затхлой сыростью склепа. А над полом непонятно, как и откуда, сгустилась и повисла тонкая белёсая пелена. Она растянулась по залу длинными неровными языками: опутала ножки стульев, затянула зеркала.

Матвей задрожал от сырого холода и безотчётного страха. На его глазах происходило что-то иррациональное, необъяснимое. Он с надеждой взглянул на ведьму. Сидевшая на полу Виталина уже по грудь потонула в тумане, но ничего не замечала: закрыв глаза, она продолжала мерно раскачиваться и бормотать:

– А она… Она бросилась прямо под выстрел (Бум-м-м!). Заслонила любовника своим телом.

Между тем в центре зала туман начал стягиваться, уплотняться и обретать форму. Из белёсой мути образовалось облако и длинным жгутом вытянулось вдоль пола – как раз перед сидевшей экстрасенсшей. Но та была слишком погружена в собственные видения.

– Кровь, много крови… – озвучивала Виталина приходившие к ней образы. – Она умерла на его руках (Бум-м-м!). Он страдает. Говорит, что не может простить себя.

Туманный жгут лёг на паркет. В его аморфных клубах стали проступать человеческие черты. Обрисовался контур стройного женского тела: запрокинутая голова, подломленные руки, неловко вывернутые ноги. Фигура всё ещё сохраняла сырую рыхлость и нечёткость линий, но по лёгкому покалыванию в кончиках пальцев Матюха уже догадался, что перед ним была убиенная Аглая. От ужаса волосы зашевелились на затылке, а сердце зачастило, как мотор на высоких оборотах.

В туманной сердцевине недородившегося существа проступила яркая красная точка. Она быстро увеличивалась, ширилась, расползалась. Цвет распространялся из глубины призрачного тела наружу и наконец выплеснулся на поверхность. Это была кровь, густая, жирная кровь. Она залила всю грудь, пропитала белую ткань платья, и лужей стала растекаться по полу. Прямо по восстановленному отличником-Денисовым наборному паркету!

Матюха растопыренными глазами следил за жуткими метаморфозами. Через несколько секунд преображение закончилось: на полу лежал окровавленный труп Аглаи Тормазовой. Теперь Назимов узнавал черты мёртвой красавицы – веки в бахроме ресниц, восковые губы, запавшие щёки. И повсюду была кровь: на белом платье, на бледной коже, красная жижа склеивала светлые пряди. Вокруг опрокинутой навзничь ладони скопилась целая лужа. Матвей подавил рвотный позыв. Его отъезжавшее сознание с трудом фиксировало трагическое бормотание Виталины:

– Говорит, он так любил её (Бум-м-м!)… Не знал, зачем ему дальше жить.

Внезапно труп Аглаи вздрогнул и пошевелился. Аццкий абзац! От ужаса у Назимова все волосы на теле вздыбились торчком. Он бросил затравленный взгляд на ведьму. Ноль реакции! Эта мутная специалистка пропустила все паранормальные спецэффекты – сидела, зажмуренная, и бубнила, как отстойная лекторша в учебном подкасте:

– Он убил себя (Бум-м-м!). Выстрелил прямо в сердце…

Кто он? Откуда взялся «он»? Матюха уже ничего не понимал. Сам он весь превратился в зрение: труп Аглаи снова шевельнулся. Тонкие пальчики опрокинутой ладони резко сжались в кулак. Назимов сцепил зубы, чтобы удержать рвавшийся из груди наружу крик. А Аглая, мёртвая, окровавленная Аглая, вдруг сладко потянулась, развернула голову так, чтобы видеть Матвея, и игриво подмигнула правым глазом. А потом ещё нахально послала с ладошки ветренный поцелуй.

– Виталина! – взвыл Назимов.

Ведьма вздрогнула и распахнула глаза. Рука, занесённая для очередного удара в бубен, застыла в воздухе.

– Зачем вы кричите? – сердито выговорила она. – Вы испугали мне призрака. Теперь он ушёл.

– Вы что, ничего не видите? И не слышите? – потрясённо выдохнул Матюха. Прямо перед носом ведьмы лежала окровавленная графиня и закатывалась издевательским смехом. Её просто корчило от хохота!

– Что вы имеете в виду? – обиженно поджала губы Виталина. – Я рассказала всё, что видела. Вы сами спугнули привидение. Теперь больше ничего увидеть невозможно. Я даже не успела задать ему ваш вопрос.

– Да вот же, вот! – Матвей вытянутым пальцем ткнул в Аглаю. – Видите?

– Что я должна видеть?

Недовольная ведьма с неловким усилием поднялась на ноги и направилась к куче ритуального барахла. По пути она наступила в лужу крови, и за ней потянулась красная дорожка следов: узкий мысок и отдельно отпечатанный каблук с подковкой.

– Здесь призрак, – кинул ей в спину Матвей. – Или, как вы выражаетесь, сущность. Она тут, на полу! Вы прошли сквозь неё.

При слове «сущность» Аглая брезгливо поморщилась – ей стопроцентов не понравилось название. Она села в самом центре кровавой лужи, подобрав под себя ноги, и скептически уставилась на ведьму, типа: ну, что скажешь, шарлатанка?

Виталина никак не отреагировала на Матюхины слова. Но пока она сгребала с пола и запихивала в торбу реквизит, руки её дрожали. Наконец ведьма распрямилась. Лицо под козырьком чёлки оставалось бесстрастным, как у манекена.

– Что за призрак? – выдавила она нарочито-безразличным тоном.

– Женщина, молодая, вся в крови.

– Ну вот, я же так и говорила! – оживилась Виталина. – Это хозяйка дома, которую убил муж. Со мной она не захотела общаться, а вам явилась. Призраки капризны, они показываются только тем, кому сами пожелают. – И уже совсем по-деловому добавила. – Очистку жилья производить будем?

Матвей оглянулся на графиню, как бы спрашивая её совета. К ней как раз пристроился кошак: уселся внутри призрачного тела и начал умываться лапой через ухо. Аглая же в ответ на немой Матюхин вопрос недовольно сморщила аккуратный носик и отрицательно покачала головой: нет! Он повернулся к Виталине:

– Я передумал. Квартира не моя. Вдруг хозяева гордятся своими привидениями? А я им такую подлянку устрою – всех повыведу. Пусть сами решают.

Виталина недовольно скривила губы:

– Решать надо до заказа, а не после. Получается, вы меня дёрнули только ради развлечения? Мы же договаривались на полный пакет услуг. Я ради вас отложила визит к другому клиенту.

Назимова наезд не смутил: вместо услуг он видел только танцы с бубнами. Виталина всё проспала: и эффектное сгущение призрака из тумана, и ужастик с оживающим трупом! Но экстрасенсша сама сказала, что призраки капризны. А графиня стопроцентов сразу же невзлюбила её, особенно после оскорбления словом «сущность» – вот и решила паранормально отомстить. Походу, тётки даже в потустороннем мире не прощали обидки.

При любом раскладе портить отношения с ведьмой было опасно. Мало ли что: мистика – дело тонкое! Назимов сверкнул на Виталину самой обаятельной из улыбок:

– Я компенсирую. Конечно, не полную сумму, но… Половина вас устроит?

Глава 6

Матвей захлопнул дверь за разочарованной ведьмой и вернулся в музыкальный салон. В зале царил идеальный порядок, и ничто не напоминало о паранормальных показательных выступлениях – ни кровавых луж на паркете, ни следов Виталины. Графиня Тормазова, снова постаревшая, в чепце и чистом, белом пеньюаре, заняла любимое место у фортепьяно. На том же стуле, внутри её призрачного тела, примостился подхалим Омка. Старуха почёсывала лысого уродца за ухом, а со стороны это выглядело так, будто она гладила свой живот. Походу, кошак не только видел, но даже чувствовал прикосновения её призрачного сиятельства.

– Это правда? – с порога бухнул Назимов.

– Что именно, cher monsieur?

– То, что рассказала Виталина. Что муж стрелял в вашего любовника. И вы погибли, заслонив его собой?

– C'est ridicule!²⁶ – скривилась старуха. – Я не желаю слышать этой непристойной галиматьи.

– А как вы умерли?

– Милостивый государь, – графиня оскорблённо вскинула подбородок, – благородные люди не задают дамам такие неприличные вопросы!

– А что тут неприличного? Вы были замужем? Это прилично спросить?

– Положим, нет, не была.

– Значит, всё, что тут наплела Виталина – это чистое враньё?

– Как же вы легковерны, Матвей-не надо по отчеству! Образованный человек, а верить изволите Бог знает кому!

– А кому я, по-вашему, должен верить? Вам? – страх и напряжение последнего часа вырвались наружу протуберанцем ярости. – Я всю свою сознательную жизнь считал, что привидений не существует. Но тут нарисовались вы. И теперь я уже не знаю, чему верить, а чему нет!

Старуха с сочувствием посмотрела на Матвея много повидавшими глазами:

– Pauvre garçon²⁷! Вам сколько лет? Тридцать?

– Тридцать три.

– О, возраст Спасителя. Самая пора становиться взрослым, сударь. В моё время тридцатилетние мужчины командовали полками. Корсиканец, хоть и был чудовищем, в тридцать стал Первым Консулом республики. А вы, monsieur, не можете справиться с одним собой.

Назимов вспылил. Аццкий абзац! Что они все заладили: мальчишка, пора взрослеть. Он давно уже считал себя полноценным мужиком: сам себя содержал, сам обслуживал, сам собой командовал и подчинялся тоже только себе. Какой ещё взрослости им не хватало?

– Я отлично справляюсь! – выкрикнул Матюха, и мячиком отскочившее от стен эхо дважды подтвердило его слова. – А если вы считаете меня недозрелым, то какого хрена прицепились ко мне?

– Не понимаю, сударь, причём здесь хрен, но я уже имела случай объяснить: мне нужна ваша помощь.

– Вы снова про ваш проклятый фамильный перстень? Хотите, чтобы я украл его для вас?

– Я хочу, чтобы вы вернули перстень законным владельцам – потомкам рода Тормазовых, – назидательным тоном повторила графиня уже предъявленное ранее требование. И словно точку поставила – ткнула пальцем в крышку пианино, и от этого с клавиатуры сорвалась звенящая решительностью нота.

– А если я не соглашусь, вы так и будете меня доставать?

– Доставать? Откуда?

– Доставать – значит приставать. Вы так и будете мне являться?

– Pardonnez-moi²⁸, но у меня нет выбора. На кону стоит судьба рода.

Матвей устал препираться. Походу, её приставучее сиятельство так и будет прессовать его, пока не добьётся результата. Аццкий абзац! До приезда Татки и Денисова оставалось ещё пять дней. За это время графиня успеет затрахать вусмерть. Лучше было заключить тактическое перемирие: выслушать её детективную историю, и сделать вид, что на всё согласен. А через пять дней просто слинять в Москву. И прощайте, ваше сверкательство!

– Окэ, рассказывайте, – Назимов плюхнулся на соседний стул и приготовился к длинному рассказу. – Что там случилось с вашей ювелиркой?

– Ну так-то лучше, милостивый государь! – графиня растянула в улыбке собранные на резинку губы. – Надеюсь, вы осведомлены про Французскую революцию? Liberté, Égalité, Fraternité²⁹ .

Матюха смутился: что за экзамен по истории? Ну, слышал он ещё в школе про взятие Бастилии и про Парижскую коммуну. Хотя больше был знаком с продукцией одноимённой фабрики – как-то раз ему заказывали исследование российского обувного рынка. И ещё он помнил дату главного национального праздника Франции – четырнадцатое июля. В студенческие годы это был зачётный повод выпить.

– Какая связь: украденный перстень и Французская революция?

– Именно во Франции началась история перстня, – старуха выдержала драматическую паузу. – Это было в самый разгар якобинского террора – в девяностые годы прошлого века.

Назимов смутно помнил «лихие девяностые» прошлого века – на них пришлось его детство. Тогда, говорят, «новых русских» отстреливали, как тарелочки на стенде. Но массового террора стопроцентов не было. И точно не было никаких якобинцев.

– Девяностые какого века? – переспросил он.

– Восемнадцатого. Тысяча семьсот девяносто третий год – самый кровавый во всей революционной смуте.

– Тогда это поза-поза-прошлый век, – подсчитал Матвей.

– Ах, как бежит время! – сентиментально вздохнула старая графиня. И, помолчав несколько секунд, продолжила. – Так вот, девяносто третий – это год казни его величество короля Людовика шестнадцатого де Бурбона и его несчастной супруги Марии-Антуанетты. После этого полились целые реки крови. По ужасному закону «О подозрительных» эти les monstres³⁰ – якобинцы могли арестовать кого угодно. «Подозрительных» хватали целыми семьями – только за то, что их имущество приглянулось каким-нибудь корыстолюбивым голодранцам. А потом так называемый революционный трибунал тысячами оправлял этих ни в чем неповинных людей на гильотину. Вы знаете, сударь, что такое гильотина?

– Примерно представляю.

– С помоста гильотины сыпались головы аристократов, а толпа насаживала их на пики и носила по улицам. Представляете, даже дети, enfant innocent³¹, играли, поднимая на палки отрезанные кошачьи головы.

– Какой кошмар, – искренне ужаснулся Назимов.

– Вот именно, сударь. Le cauchemar.

– И как со всем этим связан ваш перстень? – вернул погрузившуюся в воспоминания старуху к сути дела Матвей.

– О, это страшная и в то же время очень романтическая история. Владельцем перстня был виконт де Жуайёз. Но в девяносто третьем его, жену и четверых детей арестовали как подозрительных. Надежды спастись не было – всех их ожидала гильотина. Старшая дочь – Луиза де Жуайёз, ей тогда было всего семнадцать, – приглянулась коменданту тюрьмы. И он сделал ей непристойное предложение: купить жизнь ценой… virginité³². Ну, вы понимаете?

Матюха понимающе кивнул головой: даже не зная слова, нетрудно было догадаться, чего желал дорвавшийся до власти плебей от юной красавицы-аристократки.

– Так вот: Луиза решилась предпочесть смерть бесчестию. Но родители, спаси, Господи, их души, – старуха благочестиво осенила себя крестным знамением, – умоляли её согласиться, чтобы хотя бы один член семьи остался в живых.

То ли её сиятельство была хорошей рассказчицей, то ли действовала потусторонняя магия, но перед глазами Матвея кинофильмом замелькали живые картины. Он видел большой подвал, набитый людьми, как консервная банка – кильками. И даже ощущал ноздрями тяжёлый дух темницы – запах пота, страха и отчаяния. Серолицые заключенные кучками сидели и лежали на полу. Здесь, в темнице, аристократы походили на груды некогда ценного, но износившегося до негодности тряпья: дырявый бархат, изорванные кружева, грязные, съехавшие набок парики. Родные испуганно жались друг к другу: утешали и утешались, согревали и согревались в последней близости. Родители обнимали детей, мужья – жён. В углу исступлённо плакала женщина, в другом – кто-то монотонно рассказывал о своей подошедшей к финишу жизни.

Назимов, как живую, видел Луизу де Жуайёз – худенькую бледную девушку с огромными глазами, в которых навсегда отпечатался ужас увиденного. Испачканное золотистое платье болталось на исхудавшей фигурке одёжкой с чужого плеча. Луиза зябко куталась в грязный лоскут ткани, что ещё недавно был дорогой турецкой шалью.

– В ночь, когда Луиза пошла к своему мучителю, – продолжала графиня, – papa³³ передал ей единственное уцелевшее сокровище – перстень с рубином. Он хотел, чтобы дочь продала драгоценность и на вырученные деньги добралась до Петербурга. Здесь, при дворе государыни-императрицы, служил её кузен.

И снова Назимов, будто в кино, смотрел, как девушка в золотом платье, высоко вздёрнув голову, шла к двери, где ждал её гнилозубый коротышка с трехцветной кокардой на груди. Как на пороге она остановилась и бросила мученический взгляд на обречённых родителей, сестёр и брата.

– Комендант тюрьмы, – продолжала графиня, – хоть и был canaille³⁴, всё-таки имел некоторые представления о чести. Он снабдил Луизу документами, одеждой простолюдинки и дал немного денег. А фамильный перстень она спрятала под чепцом в волосах – у неё были роскошные густые волосы. Через три месяца скитаний, голода, страха, горя, полуживая и полубезумная, mademoiselle де Жуайёз прибыла в Петербург. К тому времени её кузен уже получил известие о казни родственников. Поэтому, когда Луиза появилась у дверей его дома, он был fou de joie³⁵.

– Кем он был? – перебил Матюха в раздражении от очередного трескучего пассажа.

– Кем? – выцветшие брови её сиятельства озадаченно столкнулись на лбу. – Сейчас уже и не припомню… Кажется, служил по дипломатической части.

– Я не об этом, – досадливо поморщился Назимов. – Я про ваше «фу дё…»?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Это было восхитительно!

Вернуться

2

Милостивый государь.

Вернуться

3

Немецкий композитор XVIII века.

Вернуться

4

Пастор, в доме которого прислуживала Марта Скавронская, будущая императрица Екатерина Первая.

Вернуться

5

Как я вас понимаю.

Вернуться

6

Очаровательно.

Вернуться

7

Милостивый государь.

Вернуться

8

Благородный человек.

Вернуться

9

Фу, как грубо!

Вернуться

10

Извините

Вернуться

11

Невежа.

Вернуться

12

Мой друг.

Вернуться

13

Что такое?

Вернуться

14

Это было ужасно!

Вернуться

15

Странно!

Вернуться

16

Интимно.

Вернуться

17

Пожалуйста.

Вернуться

18

Не так ли?

Вернуться

19

Музыкальный салон.

Вернуться

20

Глупый мальчик!

Вернуться

21

Это непристойно, сударь!

Вернуться

22

Японские мотоциклы.

Вернуться

23

Сотрудники ГИБДД.

Вернуться

24

Ваше сиятельство, графиня

Вернуться

25

На войне как на войне.

Вернуться

26

Какая нелепость!

Вернуться

27

Бедный мальчик!

Вернуться

28

Извините меня.

Вернуться

29

Свобода, равенство, братство.

Вернуться

30

Чудовища.

Вернуться

31

Невинные дети.

Вернуться

32

Девственность.

Вернуться

33

Отец.

Вернуться

34

Мерзавец.

Вернуться

35

Вне себя от радости.

Вернуться