Следы следов
Мария Фомальгаут

Мария Владимировна Фомальгаут Иллюстратор

© Мария Фомальгаут, 2023

© Мария Владимировна Фомальгаут, иллюстрации, 2023

ISBN 978-5-0059-6431-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рвы

Роются рыбы
Роются в рифах
Ввысь
Рваные ритмы,
Рваные рифмы,
Рвы.

Хлопают грифы,
Дергают рыбу
Вон —
Рваные ритмы,
Рваные рифмы
Рвов.

Громкие крики,
Грозного трио,
(Мер-)
– тва
Рваные ритмы,
Рваные рифмы
Рва.

В рубищах-ризах
Крепкие хрипы
Рву —
Рваные ритмы,
Рваные рифмы
Рву.

Что позволяет себе число Пи

…вот что они себе позволяют, что они позволяют себе в самом-то деле?

Кто?

Да вот хоть бы число Пи, совсем уже эти числа Пи распустились, ни стыда ни совести! Хвосты свои бесконечные развесили, и ходят…

Вот что должно делать в школе всякое уважающее себя число Пи? Верно говорите, число Пи ученики должны заучивать наизусть, чем больше знаков, тем лучше, в день знаков двадцать-тридцать, в хороших школах и по пятьдесят, глядишь, к восемнадцатому классу и двести тысяч знаков вызубрят, с такими знаниями и в институт уже можно, и дальше там до миллионов знаков зубрить, чтобы академиком стать.

А число Пи что себе позволяет? Что себе позволяет, я вас спрашиваю?

Ишь чего выдумало, с кругами играть, с длинной окружности и радиусом, как-то там подстраивается к ним, да еще и ересь какую-то несет, что, видите ли, от него, числа, и от радиуса зависит длина. Не, я считаю, за такую ересь числа надо на костре сжигать, не меньше, вот что я вам скажу. И вернуть старые добрые традиции, когда зубрили число Пи по пятьдесят знаков в день, так, глядишь, кто-нибудь и до миллиарда доберется…

На циферках…

На циферках,
На цыпочках
Идут года,
Им цыкают,
Цып-цыпают
Туда-сюда.

И пятятся
И пятятся
От всех невзгод
На пяточках,
На пяточках
Из года в год.

Раз пять уже,
Распятые
На стыках дат,
Неспящие
Не спятивши,
Идут года.

И с цирками,
И с цинками
И там и тут
На циферках,
На цыпочках
Года идут.

Дом на цепи

…доподлинно неизвестно, когда дома впервые задумались о том, что они могут не пускать в свои комнаты бесконечные орды постояльцев, жильцов, жильцов, жильцов, не слушать нескончаемый шум и гомон, не готовить завтраки на двадцать семей, не вытирать терпеливо полы за толпами и толпами ног, не сгибаться под тяжестью сервантов с дорогой посудой. Наверное, и не было какого-то первого дома, который закрыл свои двери перед людьми и сказал – нет, – просто были дома, которые не торопились открываться, ссылались на ремонт, на шаткие перегородки, еще на что-нибудь, что ну никак не позволяло пустить людей – потихоньку люди даже начинали привыкать к этим домам, которые никогда не открывали свои двери.

Тревогу забили позже – когда коттеджи и особняки, пентхаузы и многоэтажки стали потихоньку сниматься с обжитых мест и бродить по свету, останавливаться то в одном, то в другом городке, а иногда даже заходить в книжные магазины и кафе. Тогда-то и забили тревогу, и заворчали, да что это такое, да где это видано, чтобы дома ходили, куда им вздумается, читали книги, а какой-то домик уже пытается устроиться на работу, в журналистику подался, где это видано, вообще, чтобы дом ездил по свету и брал интервью? А кто будет стоять на улице и держать в своих комнатах уйму жильцов? Кто будет топить камины, по вечерам зажигать в окнах огни и задёргивать шторы? Или предлагаете нам самим готовить обед, стелить постели, и… и… и, чего доброго, самим строить себе дома?

Здесь, конечно, должен быть какой-то счастливый финал, что дома вернулись к людям и люди снова поселились в домах, – люди ждали этого счастливого конца, должен же он быть в истории, – но ничего подобного не случилось, дома все так же странствовали незнамо где, да ладно бы дома, это уже и домами нельзя было назвать, это не пойми что – где-то нет комнат, одни лестницы, где-то нет стен, только окна, где-то нелепое нагромождение крыш, где-то колонны сплошь, а то вообще видели дома, там бесконечный лабиринт, и все стены в картинах, сплошь. Ну и как в таких домах жить, как там жить, там и спать негде, и помыться негде, и холодно, и вообще.

Кто первый догадался сажать дома на цепь – конечно, не большие дома, а еще маленькие, не выросшие домики – остается загадкой. Тем не менее это отлично помогло решить проблему, теперь дома никуда не убегают и не пытаются себя перестроить, хотя, конечно, случаются и побеги, куда без этого. Так что следите в оба, чтобы они как миленькие сидели на привязи, особенно чтобы их не увел никто. А то дома сейчас хитрые пошли, да что дома, они даже не похожи на дома, с ракетными реактивными двигателями, они уже собираются подниматься в космос, где это видано, дома – и в космос? А нам что, самим дома строить?

Так что смотрите в оба, чтобы не подобрался к ним никто, дома какую угодно форму принимать могут…

…самый массовый побег домов был зафиксирован в третьем году восьмой эпохи полной луны, когда дома на привязи отпустил и увел дом, принявший форму человека – совершенно не отличимого от настоящего…

Исиду-Огасавара идет в свою каюту

…да что вы себе позволяете, говорит Кермадек, что вы себе позволяете, мы приняли ваше приглашение, уважаемая Пуэрто-Рико, мы пришли на ваш лайнер, хороший, кстати, лайнер, и кухня отличная, только что вы тут устроили, уважаемая Пуэрто-Рико, что значит, связи нет, что значит, не движемся, что значит, не можем стать на якорь, дна нет, должно же быть где-то это дно! Вы нас зачем всех сюда заманили, уважаемая Пуэрто-Рико, зачем, спрашивается? Но позвольте, уважаемый Кермадек, уж не вы ли предлагали как-нибудь всем встретиться вместе, и даже предлагали встретиться у меня! Глупости, говорит Кермадек, не было такого, это вы все выдумаете, да вы всегда все выдумываете, что вы еще можете…

…вечером собираются в ресторане на палубе, все, все – желоб Атакама, Южный Сандвичев желоб, Японский желоб, желоб Исиду-Огасавара, желоб Кермадек, Курило-Камчатский желоб, впадина Тонги, во главе стола Марианская впадина – хотят собраться как-нибудь без Пуэрто-Рико, как бы не так, вот и Пуэрто-Риуо на другой стороне стола, приветствую, дорогие гости, и все такое. Ту-то Кермадек и вскидывается, тут-то Кермадек и сердится, срывается на крик, да что такое вообще, что вы себе позволяете, вы нас сюда заманили – и тут же осекается, когда видит в глубине тумана в сумерках…

– …право по борту!

– …обнаружен океанический лайнер, трехпалубный… огни не горят…

– А что видно, что видно?

– Да ничего не видно, хотя постойте-постойте, вот, ба… да он же проржавленный весь, как будто ему лет двести, не меньше…

– Рико, у вас тут никакие корабли не тонули?

– Да у Рико здесь кто только не тонул, там на дне кладбище целое, если вообще есть какое-то дно…

– Дайте-ка я гляну…

– А своим биноклем обзавестись не судьба?

– Да погодите вы, дайте гляну… ага, так и есть…

– Что?

– Так я и думал, – говорит Кермадек.

– Да что, что же?

– Ничего не замечаете?

– Ничего, а что?

– Да как же! Название! Транш, Транш, это наш корабль!

– Постойте-постойте, он не может быть нашим, наш же… стоп… или может… Ну-ка, уважаемая Пуэрто-Рико, вы что задумали?

– Да ничего я не задумала, я сама не знаю, что там!

– А ведь пожалуй, Пуэрто-Рико права… она и правда не понимает сама себя…

Впадины хлопочут, впадины смотрят на бесконечно далекий лайнер, который покачивается на беспокойных волнах, гадают, как до него добраться, а где шлюпки, а шлюпок нет, вот так, совсем хорошо, Пуэрто-Рико, вы хоть думаете вообще, прежде чем гостей приглашать, вот встали мы посреди океана, шлюпок нет, связи нет, и дальше что?

…Курило-Камчатский желоб еще раз проверяет, чашку, да точно ли она так хорошо держится на волнах – как нелепо, как странно выглядит, говорит Исиду-Огасавара, глубочайшие океанические впадины плывут в чашке, в одной-единственной чашечке, взятой из сервиза. Ой, да перестаньте сомневаться, сердится Атакама, а то потонем все от ваших сомнений. Покчиваются на волнах, все трое, Атакама испуганно вскрикивает, Курило-Камчатский желоб шикает на неё тише, тише, потопите, вот так, осторожно, теперь поднимаемся на борт…

– …а где все?

– Да нет никого, зря мы сюда пришли…

– Что зря, надо же узнать, что случилось…

Луч фонарика скользит по темным залам, по каютам, выискивает хоть что-нибудь, не находит, все разбросано, дрались тут, что ли, или что похуже. Исиду-Огасавара идет дальше, сворачивает куда-то никуда, утыкается в спину сама себе… нет, это не опечатка, утыкается в спину сама себе, смотрит на свое собственное тело, безжизненно распростертое на полу у распахнутой двери номера…

…уже не владеет собой, протяжно кричит…

– …знаете, что, – говорит Курило-Камчатский желоб, – да вы погодите, не шарахайтесь, знаете что я заметил на этом втором Транше? А я заметил наши тела, да вы не отворачивайтесь, наши тела, всех, всех, кроме…

– …кроме Пуэрто-Рико?

– Как вы догадались?

– Это… это с самого начала было понятно…

– …но почему?

– Вот это нам и предстоит выяснить…

Это еще что, это что такое, спрашивает Кермадек, где, не понимает Пуэрто-Рико, да вот же, справа по курсу, это еще что за лайнер, что-то не нравится он мне… да вроде бы не должно здесь было быть никаких лайнеров, говорит Пуэрто-Рико, да не знаю я, откуда он взялся, ну давайте что ли сигнал отправим…

..шлют сигнал, получают ответный сигнал, будто бы отзеркаленный, черт пойми, что такое.

Дрейфуют в пустоте океана три корабля, три стороны призрачного треугольника…

А давайте снова в чашке, предлагает Атакама, ну и что, что страшно, интересно же, ну давайте, ну тихонечко, хоть посмотрим, что там такое. Спускают чашку на воду, плывут, Атакама испуганно вскрикивает, когда чашка начинает вертеться на месте, Курило-Камчатский шикает на неё, тише, тише, чашку перевернете… Атакама снова вскрикивает, когда нужно подниматься на борт, Курило-Камчатский подает ей руку, помогает подняться.

– Смотрите-ка… – не понимает Исиду-Огасавара, – а вон и Пуэрто-Риуо, как это он тут очутился, он же только что был там, с нами со всеми…

Курило-Камчатский почему-то одергивает её, чш-ш, чш-ш, не надо, чтобы они нас видели, не надо. Исиду-Огасавара не понимает, но на всякий случай настораживается, прячется за изогнутые колонны, лучше не попадаться. Смотрит, как мимо проходит Пуэрто-Рико, Кермадек, Южный Сандвичев желоб, Японсмкий желоб, Исиду Огасавара… что? Нет, это тоже не ошибка, вот, Исиду-Огасавара идет со всеми, и Курило-Камчатский, не торопясь отправляются к обеду, столы уже накрыты. Исиду-Огасавара смотрит на календарь на борту, видит тринадцатое число прошлого месяца. Куда вы, спохватывается Курило-Камчатский, стойте, а что будет, если они нас увидят, а вдруг что-то плохое случится.

Да как вы не понимаете, это же прошлое, это же наш лайнер, только в прошлом, если мы послушаем, о чем они говорят, узнаем, что было раньше, что было в нашем прошлом, из-за чего мы здесь вообще, а то я себя помню только с того момента, как оказались на лайнере посреди океана, а ведь было что-то до этого, было же! Так что давайте тихонечко прислушаемся, может, узнаем что…

Тихонечко прислушиваются, обрывки разговоров, а консоме сегодня особенно шикарно получилось, вы не находите, а канапе… Переходят на полушепот, пока нет Пуэрто-Рико, и как вы предлагаете от него избавиться, он же заподозрит, да ничего он не заподозрит, столкнуть в океан, и дело с концом. Что значит, жалко, а он сколько народу положил, их не жалко, вы хоть понимаете, сколько кораблей там, внизу, на дне лежит? Вот то-то же, так что довольно ему народ губить, пусть сам туда отправится…

Так вот оно что, спохватывается Исиду-Огасавара, вот мы зачем на лайнере собрались, осталось только и правда этого Пуэрто уничтожить, сколько смертей на его совести…

Скорее назад, спохватывается Курило-Камчатский желоб, пока они нас не увидели, а то и правда, если увидят, может случиться что-то нехорошее, непонятно, что, но нехорошее..

Тихонько идут к палубе, прислушиваются, никого ли нет, поворачивают налево, замирают – когда сталкиваются нос к носу с другим Курило-Камчатским, и другим Исиду-Огасавара… проходят мимо. Исиду-Огасавара спохватывается, да они же не видят нас, не видят, вот хорошо, обошлось, мы в разных временах, потому обошлось. И все равно, скорее назад, торопит Исиду-Огасавара, скорее, в чашку, и назад, а то что-нибудь случится, или чашки не будет, или мы потонем, пока доберемся до корабля, или еще что…

…вы не должны были ходить туда, что вы вообще себе позволяете, что тут вообще творится, – возмущается Пуэрто-Рико, я вас пригласила на лайнер, думал, мы с вами хорошо время проведем, а вы шастаете по каким-то не пойми каким лайнерам там, вдалеке, ну и что, что это тоже наш лайнер, наш, да не наш, нечего туда ходить вообще…

Курило-Камчатский понимает, что настало время действовать, – обхватывает Пуэрто, пытается сбросить его за борт, не удерживается, сам падает в волны, чер-р-рт, вот так, сейчас потонем, потонем…

– …да что вы кипятитесь, где это видано, чтобы океанические впадины тонули? – спрашивает Пуэрто-Рико, – ничего с нами не случится, ничего…

– Тогда… тогда какого черта все мертвы?

– Такого черта, что вы хоть видите, что творится, океаны пересыхают, солнце вон как палит, океаны кипят, скоро от нас вообще ничего не останется! Вот я и привел вас сюда, между Флоридой, Пуэрто-Рико и Бермудскими островами, где по слухам время останавливается, здесь мы переживем гибель земли, здесь мы будем проживать раз за разом один и тот же день, на лайнере… а теперь вы все испортили, вы напали на меня, вы меня чуть не уби… …я вас там убил? Ну а вы как хотели, на меня нападают, а я молча стоять должен? Вот то-то же… так что нечего тут, сами виноваты, все испортили… Ну, может еще не все, говорит Курило-Камчатский, может, еще все исправим, вот сейчас на ужин пойдем, консоме сегодня изумительное, а уж про канапе и говорить нечего…

Какая-то тень…

Темнящими темпами по темноте
Бесплотным и смуглым шатеном
Выходит из тени какая-то тень,
Отбросив за спину какую-то тень,
Что наземь роняет какую-то тень,
– Идут хороводами тени.

В невидимой всеми ночной пустоте
О прошлом стеная на стенах
Выходит из тени какая-то тень,
Отбросив за спину какую-то тень,
Что наземь роняет какую-то тень,
– Идут хороводами тени.

Изящно выкручивая фуэте,
Настроивши в небо антенны,
Выходит из тени какая-то тень,
Отбросив за спину какую-то тень,
Что наземь роняет какую-то тень,
– Идут хороводами тени.

Сражаясь немыслимыми карате,
Ударом снимая смятенья,
Выходит из тени какая-то тень,
Отбросив за спину какую-то тень,
Что наземь роняет какую-то тень,
– Идут хороводами тени.

И не убежишь от пугающих тем,
Немыслимых перерождений —
И снова выходит какая-то тень,
Отбросив за спину какую-то тень,
Что наземь роняет какую-то тень,
– Идут хороводами тени.

Агинк

Агинк… слово какое-то непривычное, чуждое слово, попахивает ангиной, – и так и хочется назвать Агником, тут хоть что-то от огня, хоть что-то понятное. Меня одергивают, меня поправляют – Агинк, агинк, что сложного-то.

Если запомнить название сложно, то сделать Агинк еще сложнее – сначала научиться писать слова, амам алым умар, потом сложнее – ʎwɐd ɐvıqw ɐwɐw, здесь уже начишаешь создавать агинк. Агинк создавать надо с умом, хорошенько подумать, что хочешь сказать этим агинком, чтобы его читали не только вчера и позавчера, но и год назад, и десять лет назад, а хорошие агинки и века переживают. С таких, конечно, и спрос больше – одно дело, заставить задуматься людей вчерашнего дня или прошлого года, а совсем другое дело достучаться до людей из прошлого, а то и позапрошлого века. Здесь надо хорошенько думать, что именно вы им хотите сказать, сможете ли вы донести до них идеалы ваших времен, чтобы от ваших слов раньше на сколько-то веков или хотя бы лет перестали приносить человеческие жертвы…

Выбравшая меня

…мне не по себе, хочу уйти, стушеваться, спрятаться – понимаю, что все взгляды прикованы ко мне, все смотрят на меня, кто-то уже начинает переглядываться, перешептываться, – хочется провалиться сквозь землю, даром, что и так под землей, ничего, земля большая, еще проваливаться и проваливаться до самой бесконечности.

Пытаюсь брякнуть что-нибудь в свое оправдание, получается еще хуже, когда выжимаю из себя:

– Я… ну не я же выбирал эту профессию в самом-то деле.

Тут же понимаю, что за чушь сморозил, ага, как же, профессию не выбирал, а кто тогда, спрашивается, кто вышел из толпы, кто приблизился к разложенным краскам, молоткам, топорам, молотам, вилам, уздечкам, кто выбирал, кто вытащил это, не пойми что, кто как не я…

– Все верно, не ты, – кивает Распределитель. Оторопело смотрю на него, почему-то представлял себе седобородого старца, а он чуть постарше меня, если вообще не моложе.

– Ну а как ты хотел, призвание, оно само человека выбирает, твое дело только сюда прийти, оно само тебя позовет… – говорит утешающе и как-то сочувственно, вроде как – ничего, держись, и похуже бывает, хотя куда уж похуже…

– А… а что это? – верчу в руках странный предмет, который я выбрал, вернее, наоборот, предмет, который выбрал меня…

– А ты… не знаешь? – Распределитель смотрит на меня удивленно, вроде как намекает – как такое можно не знать, а ведь можно не знать, и пропади оно все, не знаю я, не знаю…

– Не знаю, – кажется, мой ответ звучит слишком резко, нехорошо как-то звучит, вроде как – отстаньте от меня все…

– Ну отлично, а то я уже испугался… думал, ты знаешь… никто не знает, ты знаешь, вот будет дело…

– А правда… что это?

Тут же спохватываюсь, ну да, мне же сказали, никто не знает, нет, мы же умные, нам сто раз повторить надо, и сто первый еще для надежности…

– Вот ты и определишь… – Распределитель кивает.

– Я?

– Ну, должен же кто-нибудь…

Наконец-то взгляды поворачиваются к другим, кто выбирает скрипки, удочки, мельничные жернова, я остаюсь наедине с тем непонятным, что выбрал, вернее, не я выбрал, меня выбрали, – еще раз открываю шкатулку, которую невозможно открыть, потому что внутри все сплошь проложено тонкими листами, испещренными черточками, для прочности, что ли, или черт пойми для чего… Меня провожают сочувственными взглядами, я сам готов проводить себя сочувственным взглядом, прижимаю к себе то, что выбрало меня, что-то подсказывает мне, что не мне суждено раскрыть эту тайну…

Пустой музей

…прятать, прятать мысли, даже не мысли – мимолетные проявления мыслей, потому что он (они) чувствует их мельчайшие искорки, ничтожнейшие проблески, ловит даже не идеи – обрывки образов, которые могли бы сложиться в идеи, если бы я им позволил. Прятать – а лучше сразу перебрасывать в тогда, я не говорю «завтра» или «в каком-то там году», я говорю – «тогда», в этом «тогда» я прячу парусники, которые умеют плавать не по воде, а по воздуху, в этом «тогда» я прячу повозки, которые ездят не из отсюда туда, а из тогда в тогда. Перебрасывать нужно как можно скорее, чтобы он (они) ни о чем не догадался, только это не помогает, он все равно догадывается, он не оставляет меня, преследует, вызывает на откровенный разговор где-нибудь нигде где все помпезное, роско…

– …почему вы не хотите?

– Я не собираюсь вам ничего объяснять.

– Вы хоть понимаете, что вы в роскоши жить будете?

– Вы хоть знаете, сколько разработчики получают?

– Да я не…

– Ой, не надо, вы просто человек слабый, в себе неуверенный, вам в себя поверить надо, в люди выходить…

Еле сдерживаюсь, чтобы не дать ему (им) в морду, что ты вообще про меня знаешь, что ты вообще понимаешь, каким ты меня видишь, нарисовал себе в голове образ слабенького человечишки, развеять бы сейчас твои иллюзии, показать бы, кто я… а кто я, я такой и есть, можно подумать, я могу что-то сделать против тебя, только отправлять в тогда зеркало, которое видит звезды и чашу, которая ловит голоса звезд.

Он (они) злится, рвет и мечет, давай, давай, рви, мечи, все, чем я могу отомстить тебе – смотреть, как ты рвешь и мечешь и ничего не можешь со мной сделать, ни-че-го.

Иногда я вижу других таких же, как я, – нет, конечно же, не здесь, вернее, не сейчас, а в потом – их творения стоят на постаментах рядом с моими, и кто-то невдимый и неведомый из тогда рассказывает кому-то никому, показывая на пустые подставки – вот здесь могла бы быть машина, которая преобразует пространство во время, а здесь могла бы стоять машина, которая преобразует время в пространство, а тут вы могли бы увидеть прибор, раскрывающий другие измерения… Нет, увы, вы никогда их не увидите, их нет, им так и не суждено было появиться. Нет-нет, с их создателями все хорошо, они благополучно прожили свой век, до глубокой старости, да… Нет, они ничего не сделали, только могли бы… почему? Этого никто не знает, почему они делали так…

Этого никто не знает, скажут там.

Этого никто не знает, скажут здесь.

И даже сам я себе скажу, почему, чтобы он (они?) не слышал, хотя он (они?) и так знает, почему, – он тоже прячет свои мысли глубоко-глубоко, так глубоко, что даже сам порой не может до них добраться, мысли о тогда, но не о таком далеком тогда, где музей с пустыми постаментами, а более близком тогда, – таком тогда, в котором мир срывается с цепи, шагают воины по дорогам, лязгают клинки, грохают копыта по мощеным улицам, взмахивают палицы, льется кровь. Безумие утихает через сколько-то лет, а потом будет потом, а потом будет еще какое-нибудь потом, а потом будет еще потом, а потом будет то потом, в котором будет музей с пустыми витринами.

Я перебрасываю в музей машину, которая прокладывает рельсы от звезды до звезды, для неё уже готов постамент, завтра откроется выставка, экскурсовод будет показывать на пустоту, а здесь вы могли бы увидеть…

Струнные

Мы – раненные-ранние,
Преклонные и лунные
Мы – через смех, смятение и снег,
Мы странные и струнные,
Мы струнные и странные
Приструниваем странствия в стране.

Мы умные-безумные,
Слова теряя бранные,
Создатели шаманов и шумих,
Мы странные и струнные,
Мы струнные и странные
Терявшие в пути себя самих.

Поссорившись с фортунами,
Цветем себе шафранами,
Протаптываем топкую тропу
Мы странные и струнные,
Мы струнные и странные
Стреноживаем бесконечный путь.

Колокол, бьющий нисколько

Три тысячи какой-то там день пути, снова бросают якорь – в никуда, снова колокол бьет сколько-то там непонятно сколько, снова все идут не то на ужин, не то на завтрак, не то на не пойми что, снова кто-то кого-то спрашивает, а где чай, снова кто-то кому-то отвечает, что чай в баре, да почему он в баре, да нипочему, потому что ну вот так оно все. Потом идут в театр, там спектакль про что-то там, люди уже сами спектакли ставят про какие-то гонения и дальние края, где все будет хорошо, только бы туда добраться.

Я хочу кричать во все горло – это уже было, было, вчера было, и позавчера, и неделю назад, и год назад, вы вот так же шли по коридору и обронили перчатку – помните? – и я её подобрал – помните? – и вы сказали спасибо – помните? – и мы сидели за одним столиком, а потом вы пригласили меня в каюту – помните? А иногда я специально не проходил тем коридором, и перчатку поднимал кто-то другой, а были дни, когда вы её вообще потеряли, и не нашли. Помните? Помните? Да вы ничего не помните, где вам, вы не замечаете, что происходит.

Я хочу кричать – и понимаю, что меня никто не услышит, они не поймут, они не хотят понимать, им хорошо вот так, чтобы бросать якорь в никуда и слушать колокол, бьющий не пойми сколько.

Вечером я беру шлюпку, я приглашаю вас прокатиться, вы соглашаетесь, вы всегда соглашаетесь, мы плывем куда-то в никуда прочь от лайнера – я в который раз пытаюсь заметить, в который раз не замечаю, когда лайнер, только что бывший позади нас, оказывается спереди. Я пытаюсь обратить ваше внимание – вы киваете, ну да, был сзади, теперь спереди, и что?

Я не могу так больше, я ненавижу этот якорь, брошенный в никуда, этот колокол, звонящий нисколько, этот не то ужин не то завтрак не то не пойми что, где чай подают где-то нигде, на седьмой палубе, на какой седьмой, если их всего шесть. Я не могу перечитывать одну и ту же газету, кому-то отказали в убежище, кого-то ждет смерть на родине, мне-то до всего этого какое дело. Перебираю записи, которые, кажется, не должен не только знать, но и вообще видеть, угол падения, угол отражения…

…я знаю, что делать, я знаю, что делать, кричу я им всем, всем – ну только попробуйте сейчас не услышать и не понять, я знаю, как нам всем выбраться отсюда. Почему вы все смотрите на меня так недоуменно, киваете с пониманием, да, да, конечно, почему вы смотрите так, будто я говорю вам что-то очевидное, само собой разумеющееся, вы что, знали, как выбраться из этого замкнутого пространства… знали? Вы что, знали, да?

Не понимаю, почему они все знают и ничего не делают, почему никто не пытается разомкнуть круг, вернее, треугольник, почему никто не пытается вырваться отсюда, вот вы, например, вы потеряли перчатку, я подобрал, вы сказали спасибо, – почему вы не пытаетесь выбраться отсюда, почему, почему. Мне не отвечают, упорно делают вид, что меня нет, начинаю чувствовать, что меня и правда нет. Ухожу в свою каюту, перечитываю опостылевшую газету, кому-то отказали в убежище, кого-то ждет смерть на родине – понимаю все.

Зонтик под дождиком, дождик под зонтиком

– …а мне, пожалуйста, зонтик…

– …без проблем, – на всех парах лечу к покупателю, – вам какой? вот, пожалуйста, уникальные модели, под дождем на нем проступает рисунок… Могу показать, вот, давайте я вам его водой полью…

– …нет-нет, не стоит… мне бы, главное, чтобы от дождя защищал…

– Так с этим справляются все наши зонтики, смею вас уверить.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Тогда, пожалуйста… гхм… вот этот.

– Отличный выбор, у вас прекрасный вкус.

– Спасибо… спасибо…

– …знаете… ваш зонтик не помогает…

– Не помогает?

– Я весь промок, да вы сами посмотрите!

– Мне очень жаль…

– Очень жаль? Вам очень жаль? Я каждый день хожу к вам, каждый день покупаю зонтик, каждый день вы уверяете, что этот-то зонтик точно убережет меня от дождя, и что же? Ни один из ваших зонтиков не помогает!

Приглядываюсь к покупателю, спохватываюсь.

– Боюсь… боюсь, ни один из наших зонтиков вам не поможет…

– Это еще почему?

– Просто… видите ли… зонтики укрывают от дождя…

– …совершенно верно…

– …а вам это не поможет, потому что вы сами… дождь.

Посетитель вспыхивает:

– Ну и что, что я дождь? И что? И что, вы не можете найти зонтик для дождя от дождя?

Понимаю, что не могу просто так сказать нет.

– Я… я постараюсь… я… сделаю все возможное…

Секретные секреты и таинственные тайны

С листвою сентябрями осыпаются случайно
Над площадями пляшут навеселе слегка,
Секретные секреты и таинственные тайны
Скрываются по крышам, по подвалам, чердакам.

Кофеют так кофейно и чают так отчаянно
И шастают где шепотом, а где и напролом,
Секретные секреты и таинственные тайны
Неосторожно шепчутся в проулках за углом.

Слегка чрезвы-кофейные, немного чрезвы-чайные
Шаги свои считают до тысячи, до ста,
Секретные секреты и таинственные тайны
Самих себя теряют в переулках и мостах.

Кастеты-кастаньеты бесконечные, бескрайние
И танцы и дуэли вперемешку тут и там
Секретные секреты и таинственные тайны
Скитаются по гордым и горным городам,

Туманами рисуют свои автопортреты
Под куполом небесным с луною наравне,
Таинственные тайны и секретные секреты
Друг друга приглашают на турниры и турне.

Из этих…

– …помогите… да помогите же! Умоляю!

Смотрю на приключенческий роман, ворвавшийся в зал, уже готовлюсь броситься к нему с расспросами, забываю, что мне нужно сидеть тихо и не отсвечивать…

– Что, что такое… – нетерпеливые голоса со всех сторон, книги хотят отдыхать и наслаждаться ужином, а не выслушивать чьи-то мольбы о помощи…

– …я умираю… умираю!

– Позвольте возразить, книги бессмертны…

– Это хорошие книги бессмертны, а плохие очень даже…

Смешки в зале:

– И что, хотите, чтобы мы помогли плохой книге?

– Талантам надо помогать, бездарность сама пробьется…

– Умоляю… помогите… – приключенческий роман обреченно оглядывает сидящих.

Не выдерживаю, поднимаюсь из-за стола, иду к роману, спрашиваю:

– Разрешите… я взгляну на вас?

Роман смотрит с презрением:

– Молодой человек, за книги платить надо.

– Да, нет, я не читатель, я пи… – понимаю, как нелепо выгляжу в этот момент, вспоминаю какие-то анекдоты про чукчу, – ну… я книги не только читаю, я их еще и… ну… в общем… я могу вам помочь…

Кажется, у меня получилось, по крайней мере, кажется, если меня только не растерзают на месте…

– Позвольте мне взглянуть…

Роман недоверчиво смотрит на меня:

– Ты что… из этих, что ли?

Вот это меня радует, вот это отношение к людям, сразу на ты, да еще с таким презрением, будто я вообще мусор под его ногами, не больше…

– Ну, я… в общем, могу помочь. Можно… посмотрю…

– Молодой человек, вы вообще слушаете, что вам говорят? Книжки денег стоят, их бесплатно не читает никто!

Морщусь, вот так, это вообще-то я должен с него деньги брать, а не он с меня, я же помочь хочу… Понимаю, что ничего не поделать, придется раскошелиться, прикладываю карту, черт, нехило сейчас книжки стоят, даже те, которым жить осталось полторы секунды…

Читаю, с ходу прикидываю, вот здесь жести добавить, что герой не просто так ни с того ни с сего из городка из своего уехал, а он и не хотел уезжать, но сделал что-то такое, после чего его схватят и казнят, если он не сбежит, а вот тут что такое, просто так его странники к себе не возьмут, пусть он чем-нибудь им навредит, а вот, увидит, как странник избивает… ну, скажем, лошадь, и лошадь эту у него отнимет и отпустит, а странники его самого потом заломят, ах ты такой-сякой, вот теперь сам вместо лошади у нас будешь… а как он будет вместо лошади, а вот, пусть он кентавром будет…

…дописываю, сам себе удивляюсь, откуда такая прыть, а что, бывает, вот так прорвет, вдохновение через край…

– Вот так, – подвожу итог, – теперь вы не погибнете…

Думаю, как бы намекнуть, или даже не намекнуть, а… гхм… может, он чем-нибудь меня отблагодарит…

– …ты… что ты делал?

– Простите?

– Что ты делал, черт тебя дери?

– Я… э…

– Так вы из этих? Из этих? – роман не говорит слово, делает вид, что чертит рукой по бумаге.

– Я…

Зал взрывается, книги кидаются ко мне, понимаю, что просто не смогу вырвать им страницы или сделать еще что-то такое, были бы у меня спички, я бы… да ничего я бы, не смог бы я…

– …р-разойтись! – рявкает кто-то за моей спиной, хватает меня за шиворот, пытаюсь обернуться, пытаюсь увидеть капитана, не могу, пустите-пустите-пустите, тащат куда-то никуда, капитан кивает, не беспокойтесь, я с ним разберусь, готовьте яд, нет, ток не надо, еще начнет гореть и плавиться, и ружье не надо, потом кровища эта во все стороны… Понимаю, что теперь и правда самое время повырывать им страницы, или лучше до огня, до огня добраться, только черта с два я до него доберусь, если руки скрутили…

…захлопывается дверь капитанской каюты.

Капитан поворачивается ко мне, матерый роман о путешествиях в дальние страны.

– Так ты, значит, писатель…

– Ну… в какой-то мере…

– …писатель, писатель, вон, какое наворотили… А вы молодец… хочется сказать – талант, только не верю я ни в какие таланты, я в труд верю, в то, что вы много учились, писали, переписывали…

В ужасе смотрю на него, не верю, что книга может говорить об этом без содрогания.

– …мы теперь с тобой будем миром править… я тебе скажу, где что у кого подправить, переписать…

В ужасе понимаю, что мне предстоит делать, с не меньшим ужасом понимаю, что отказаться не получится, думаю, как можно отвертеться, если это вообще возможно, выкрутиться… Утешаю себя, что выиграл для себя еще несколько месяцев, а то и лет на «Скитальце», прежде чем меня выкинут в открытый космос – утешение получается слабое, я до сих пор не знаю, что буду делать, когда «Скиталец» достигнет берегов…

Книга, которая читает вас

…думать надо осторожно, не заходить за определенную черту, но где эта черта – никто не знает. В том-то и вся беда, что черта слишком размытая, где она начинается, не может сказать никто. Более того, скажем вам сразу – стоит вам начать думать хоть о чем-нибудь, вы уже попадаете в поле зрения книги, то есть, конечно, у книги нет никакого зрения, ну как это сказать… книга вас почувствует. И чем больше вы будете думать, чем больше будете проявлять себя – тем больше вас будет слушать книга… видите, мы называем её книгой, хотя это неправильно, хочется назвать программой, и это тоже будет неправильно, это… это…

…он читает ваши мысли, которые вы думаете в Облако, а куда вы еще можете думать, как не в Облако, и стоит вам хоть что-то помыслить, Книга уже начнет вас читать – строку за строкой. Правда, нескольких строчек будет недостаточно, чтобы Книга вас прочитала, и даже пары страниц недостаточно – а вот если дело дойдет до нескольких глав, то уже ждите беды.

Книга читает вас медленно, не торопясь – в какой-то момент она начнет знать про вас больше, чем вы сами про себя знаете, и вот тут-то случится самое интересное. Когда вы сами начнете читать Книгу, вернее, то, что она заботливо написала для вас – сначала мимолетную фразу, потом еще одну, потом случайно подвернувшуюся вам статью, потом обрывок песни, причем, саму песню вы ни за что ни найдете, как ни старайтесь, – а когда вам становится интересно, вот тогда-то Книга покажет вам себя, ту себя, которую написала специально для вас, – и уж не сомневайтесь, вы не сможете оторваться до последней страницы. Книга перевернет ваше сознание, это у неё получается отлично – переворачивать сознание, вы уже и сами не успеете оглянуться, как перестанете быть собой, как покорно начнете делать то, что потребует от вас книга…

…что?

Здесь у вас сам собой появится вопрос – а что потребует книга – и тут-то вам никто не ответит, потому что никто толком и не знает, чего хочет книга. Жуткие россказни о том, как книга заставила кого-нибудь выброситься из окна или сжечь кого-то живьем – не более чем слухи, городские легенды. Книга может потребовать что-то совершенно невинное, например, купить какую-то безделушку или сделать фото какого-нибудь пейзажа, а то и вовсе поступок, который производит впечатление хорошего – купить подарок какому-то человеку или поехать куда-то, где вы еще не были – но за всеми этими невинными заданиями кроется что-то глобальное, правда, мы еще не знаем, что именно.

Проще всего предположить, что в какой-то момент книга прикажет всем её прочитавшим что-то… нет, не ужасное, а нужное ей, будет ли это ужасным с нашей точки зрения, неизвестно. Но знающие люди говорят, что поступок за поступком книга реализует какой-то свой план, настолько тонкий и сложный, что мы не сможем его понять, даже когда он будет воплощен в жизнь – и найдется ли нам место в этом плане, неизвестно.

Поэтому мы говорим вам – старайтесь не думать – хотя точно знаем, что вы нас не послушаете, что стоит вам уловить хотя бы мимолетный намек на книгу, – и вы сами выложите ей все о себе, будете искать её, будете просить главу за главой, строку за строкой, сами станете частью книги, а книга – частью вас…

Об (ъ/ь) яснительная от Деда Мороза, который не Дед не Мороз

Об (ъ/ь) яснительная

(не знаю я, что тут писать, Ъ или Ь, я по русскому дальше жи-ши не знаю ничего, ну не дано, не дано…)

Я, Дед Мороз…

…тьфу ты, черт, какой из меня Дед Мороз, как бы это сказать-то…

…я, исполняющий обязанности Деда Мороза…

…тоже не то, ну а как это иначе сказать-то, ну наняли меня Дедом Морозом, ну как я теперь себя называть должен…

Короче…

…я остался на вверенной мне планете дольше Нового Года, потому что хотел посмотреть, как проснутся те, кому я принес подарки, хотел увидеть, как они обрадуются…

…нет, так объяснительные не пишут… И что я вообще должен писать, что я не собирался оставаться так долго, только до утра, посмотреть, как они проснуться, – я что, виноват, что они н проснулись утром, и на следующий день тоже, и какого черта я как дурак ждал лета, думал, может, у них зимняя спячка какая или еще что-нибудь такое, смотрел на их неподвижные безжизненные тела, еще ждал чего-то, еще на что-то надеялся, может, у них зимняя спячка какая-нибудь или что-нибудь в этом роде. И вот я вас теперь спрашиваю, умники хреновы, я какого черта должен подарки тащить, если там в живых уже нет никого?

…довожу до вашего сведения, что на вверенной мне планете никого не осталось в живых, поэтому…

…и что, я смотрю, что им вообще глубоко наплевать, что нет никого, сиди и жди у моря погоды. Или их самих уже нет, или им плевать, что я там говорю, посадили на планету, вот и сиди здесь целую вечность, пока звезда не взорвется и планету не поглотит, хотя эту не поглотит, далековато она от звезды, первый раз такую орбиту вытянутую вижу…

…я, назначенный Дедом Морозом, не вижу дальнейшего смысла в своей деятельности…

…и что там дальше писать, и как это писать прикажете, что я уже задолбался каждый год, если эти три тысячи лет можно назвать годом, так вот я задолбался уже каждый год выкладывать подарки перед закоченевшими телами, которые никогда не оценят моего рвения, на кой черт я вообще тщательно изучаю жизнь этих… этих… каждый раз новых, пытаюсь понять, что для них ценно, готовлю драгоценные камни, шелка, или какие-то немыслимые технические выдумки – которые никогда никому не понадобятся. Какого черта я здесь делаю, спрашиваю я себя, какого черта – и не слышу ответа.

…я, исполняющий обязанности Деда Мороза, прошу в этом году избавить меня от необходимости приносить подарки, потому что в этот раз жизнь на земле не появилась, и подарки приносить некому…

Нет, не так, не так, а я не знаю, как, я чувствую, они потребуют с меня, чтобы я тащил эти подарки, интересно, что тащить, если там никого нет, или плюнуть на все, не заморачиваться, подумать, что бы я сам хотел на Новый Год, например… например…

…черр-р-рт…

Только сейчас понимаю, что уже не помню, совершенно не помню, что я когда-то хотел на Новый Год, что я вообще когда-то хотел до того, как стал… нет, я не Дед Мороз, я исполняющий обязанности, или что-то в этом роде, и вспомнить бы еще, кем я был, когда был, был же я кем-то… кем-то… кем-то…

Чер-р-рт…

…складываю в пустыне блестящие круглые шары, все равно никому не надо…

…задумываюсь, а что, если…

…первый раз по-настоящему с удовольствием складываю подарки, тончайшие рисунки на золотых плитах, интересно, как быстро их отправят в переплавку, интересно, поймут они хоть что-нибудь, а что они поймут, если я толком ничего в этом не понимаю, первая ступень, вторая ступень, двигатель внутреннего сгорания…

Первый раз за миллионы лет позволяю себе уснуть, буквально проваливаюсь в сон, прихожу в себя, какого черта будильник раззвонился, ну а чего бы ему не раззвониться, если вставать пора, подарки делать, – первый раз я увижу тех, кому, собственно, делаю подарки, первый раз они не будут спать вечным сном…

…а… а где планета?

Спохватываюсь, а ведь правда не вижу планету, какого черта в самом-то деле, планета-то куда подевалась, совсем уже… одергиваю себя, тьфу ты, черт, сам же постарался, наподкидывал им идей, как орбиту передвинуть, теперь сам же и возмущаюсь, хорош я, хорош, ничего не скажешь…

Высчитываю координаты, это должно быть здесь, должно быть, быть должно, просто обязано, да какого черта у меня с координатами черт знает что творится, у меня по математике… не помню я, что у меня по математике, ничего хорошего, учитель сказал, что я не знаю математики, поставил в дневник какую-то цифру… А тут не математика, тут вообще хрен пойми что, координаты все эти…

Какого черта происходит, какого черта я вижу кольцо астероидов, этого быть не может, нет, нет, ну пожа-алуйста, ну не надо, я не хотел, честное слово, я не хотел…

Об (ъ/ь) яснительная…

Я, исполняющий обязанности Деда Мороза, не хотел спровоцировать распад планеты при попытке смещения её орбиты…

Нет, не так…

Я, Дед Мороз…

…и не так…

Я…

…тьфу ты, черт…

Присматриваюсь к обломкам, а что мне еще остается делать, что я вижу вообще, что я вижу, что это за хрень, а ведь не похоже, чтобы планету кто-нибудь пытался сдвинуть с места, вообще не похоже, тут другое что-то, неужели… неужели…

…идиотищи, идиотищи, идиотищи, повторяю про себя, сначала беззвучно, проклятое воспитание, потом ору в голос, все равно уже никто не слышит, слышать некому…

Об (ъ/ь) яснительная.

Я, которого за каким-то чертом назначили Дедом Морозом, не думал, что они окажутся идиотищами…

Нет, не так…

А ведь все равно получается, я виноват…

Об (ъ/ь) яснительная…

Я…

Танго тангенсов

Над изнанками
Города еле слышно,
Как мустангами
Скачет мгновений гроздь.
Танго тангенсов —
На треугольных крышах,
Танго тангенсов —
На остриях у звезд.

Иностранками
Смотрят ветра и штили,
В меру замкнуты,
Как и в меру милы
Танго тангенсов —
На треугольных шпилях,
Танго тангенсов —
На кончике у иглы.

Протестантское
Незыблемо и упрямо,
Куртизанское
Прячущее лицо,
Танго тангенсов
На остроконечных храмах,
Танго тангенсов
На вершинах дворцов.

Интриганские
Страны, страхи и стражи
Смотрят манкие,
Слушает целый мир —
Танго тангенсов
По осям и тангажам,
Танго тангенсов
Чертит в небе тангир.

Войд Волопаса

0100011010101010

Это не по-нашему.

True

Это тоже не по-нашему.

А вот по-нашему:

– Обнаружены.

– Хорошо.

А это совсем-совсем по-нашему:

– Я их засек.

– Еще бы вы их не засекли, если бы вы их не засекли, я бы вас самого засек, так бы засек, что мало не показалось бы… Уточните район.

– Войд Волопаса.

– Что, простите?

– Войд Волопаса. На самой грани.

– Они что, с ума сошли?

– Похоже на то… ну что с них взять, люди же… люди…

Ну, и, конечно же —

001010101010111111111110010101010010101000001010101010

(это не по-нашему)

…ускорение выдавливает внутренности, ничего, можно и стерпеть, главное, от них оторваться, раз и навсегда, провались они все, все, эти, которые ноль-один-ноль-один-ноль-ноль, со своими… да со всем со своими, у нас все по-другому будет, у нас у самих, без этих, которые ноль-один-ноль, мы не будем собираться каждые сколько-то там лет, чтобы убивать друг друга, и болезней у нас тоже не будет, и смертей, и обманывать друг друга тоже не будем никогда-никогда, и предавать не будем, ну и что, что они говорят, что так не бывает, а у нас будет, потому что…

Ускорение рвет на куски, кто-то кричит, кажется, Элла, хотя я уже не узнаю голосов, здесь уже не важны голоса, здесь уже ничего не важно, главное, оторваться от преследователей…

…01010010101001010

Это не по-нашему.

Н == 197325453

Н!== const

Это тоже не по-нашему.

А вот по-нашему:

…совершен побег группы людей в количестве 197325453, предварительно установленное место нахождения – граница войда Волопаса…

…01010101001010

i> j

!

А вот по-нашему:

– …мы не сможем догнать их лайнер.

– И не надо.

– Повторите, не понимаю.

– И не надо. Они не смогут проникнуть в войд.

– Не понимаю.

…войд Волопаса отличается аномальной пустотой, в которую практически ничего не может проникнуть…

0101011000101010

Это не по-нашему.

: :

!^

<<==

Это тоже не по-нашему.

А по-нашему вот:

…обеспечение человечеству оптимальных условий, рассчитанных на среднестатистических данных о человеческой истории…

– …не надо ничего исследовать… я знаю, что представляет собой войд Волопаса.

– И как вы объясните эту… пустоту?

– Все очень просто… там живет ноль.

– Поясните.

– Ну как вы думаете, где во вселенной находятся цифры?

– Да везде… вон, одна звезда, две, три, десять…

– Ну а где в таком случае находится ноль?

– Не зна… хотя постойте, в войде Волопаса?

– Совершенно верно. И как вы думаете, ноль потерпит соседство хоть с кем-нибудь?

– Вы думаете…

– …ноль не пустит их в свои владения, вот и все.

…гравитация старается расплющить заживо – врешь, не возьмешь, устремляемся в пугающе-черную пустоту, – вернее, это она раньше была пугающей, теперь нам нечего бояться, эта пустота будет нашей, она станет такой, как мы захотим – здесь уже не будет битв каждые сколько-то лет, здеь не будет смертей, здесь не будет лютых холодов, здесь не будет промозглого холода улицы, когда нет крыши над головой, здесь не будет…

000000000000000000000000000000

Это не по-нашему.

0

Тоже не по-нашему.

А вот по-нашему:

– Они исчезли.

– Повторите.

– Лайнер с беглецами исчез.

– Как вы это объясните?

– Похоже, они все-таки смогли проникнуть в пустоту Волопаса…

– Значит, ноль…

– …ноль очень интересно расправляется с теми, кто смеет нарушить его покой… Те, кто нарушают невидимую границу, сами становятся нулем.

010101010

Это не по-нашему.

\_/ \_/

Это тоже не по-нашему.

По-нашему (не произнесено, осталось за кадром):

– Давайте за них… не чокаясь…

– …знаете, иногда мне кажется, что тут все не так просто… ноль не уничтожил их, он как будто бы…

– …как будто бы что?

– Как будто бы сделал то, о чем они просили… чтобы не было битв… болезней… чтобы никто никого не предавал…

Кто кем будет

– …так, ты главным злодеем будешь…

– А чего это я сразу, а?

– Ну а кто, не я же!

– А почему не ты?

– Так, успокоились все, это так не решается, это жребий бросать надо!

– Почему жребий-то?

– Ну, вы сами-то посудите, никто добровольно злодеем быть не захочет, значит, надо жребий бросать! Так что пишем свои имена…

– …какие имена, у нас еще и имен-то нет!

– Ой… ну не имена, ну давайте хоть номера друг другу дадим, один, два, три…

– …а чего мне два, я не хочу двойку!

– Ну не два, ну вы значит номер один…

– …а я вообще хочу номер тысячу пятнадцать!

– Да ну вас совсем, прекратите, а? Так мы вообще ни до чего не договоримся, так и останемся! Короче, номер первый, второй, третий… седьмой… десятый… вот так, пишите свои номера, и в шляпу кидайте, перемешиваем… так… кто вытащит?

– Да вытаскивай уже!

– Ага, номер шесть… черт, это я получаюсь злодей… Ну, ничего не поделаешь… Так, ну я так понимаю, героя тоже жеребьевкой выбирать будем, а то сейчас все захотят…

– А я вот не хочу например героем быть, я лучше где-то на вторых ролях!

– И я тоже!

– И я!

– Это что такое, никто не хочет, что ли?

– Ой, ну давайте я буду…

– Нет-нет, вы нам одолжение не делайте, нам таких надо, которые правда хотят героями быть!

– Ну а что делать, если нет таких? Давайте хоть я буду…

– Правда, давайте, бывает же так, чтобы герой поначалу не хотел быть героем, сомневался…

– А я можно помощником героя буду?

– Можно…

– А можно вопрос, помощникам злодея что-нибудь там полагается? Ну, власть, богатство…

– Ну… пусть будет.

– Отлично, тогда я злодею помогать буду…

– И я…

– А вы что молчите?

– А я можно где-нибудь на проходных ролях… ну там прохожий, котьорый дорогу подсказывает…

– Ну, хорошо… Теперь сюжет какой-нибудь надо…

– Ну, пусть в маленьком городке дети пропадают…

– …не, увольте, не собираюсь я детей убивать.

– …да не убивать… вы им там какую-нибудь страну развлечений создадите в обмен на их души или там еще чего… ну или просто потому, что у вас у самого детства нормального не было, вы хотите им вечное детство…

– Тогда получается не такой уж я и злодей…

– Ну, получается так, видите, как хорошо… Значит, будет у нас маленький уютный городок…

– Ой, а давайте в викторианской эпохе!

– Да вы что, с ума сбрендили, туалет на улице, ванна где-то нигде, ни компа, ни телефона! Не, я требую, чтобы в далеком будущем!

– Ага, со всякими там чипами в голове…

– Ну, без чипов… а так…

– А давайте альтернативную реальность сделаем, чтобы красиво, как в девятнадцатом веке, но чтобы с айфонами там всякими, и все такое!

– Давайте… Ну вот… худо-бедно сложили историю… теперь можно выбираться отсюда… в городок наш… повезет, не догадаются, что мы настоящие…

– Да уж, лучше бы не догадались, а то с нами, как со всеми… пиф-паф-ой-ой-ой…

– Это мы их всех пиф-паф-ой-ой-ой, я им за все отомщу…

– Тише, тише, мы туда не мстить идем, мы туда выжить идем!

– Чего выжить, ты хоть знаешь, что они родителей моих прикончили? И кто бы ты думал? Любимая моя книжка была… так что еще посмотрим, кто кого…

– …тише, тише, не все сразу, нам бы сейчас в живых остаться, а там разберемся… пошли…

С четырьмя неизвестными

Первый

Надеть маску.

…я называю это маской, потому что надо же как-то назвать.

Понять, как ею пользоваться.

Вот это сложнее, вот с этим почти всегда, да что почти – всегда начинаются проблемы, пару раз даже приходилось сбрасывать маску, с которой было ничего не понятно. Кажется, эту тоже придется сбросить, слишком она… хотя нет, постойте, вот этими четырьмя отростками можно барахтаться в песке, даже получается ползти вперед. Пытаюсь приподняться на отростках, мысленно уже смиряюсь с тем, что я их сейчас сломаю, – нет, надо же, не ломаются, маска держится, двигаюсь по пустыне, раз-два-три-четыре…

Память маски оживает, подсказывает мне что-то, – нет, это бред какой-то, слишком немыслимо… память настаивает, я делаю то, что она просит, поднимаю маску вертикально, пытаюсь двигаться – сам пугаюсь того, как все просто получается на двух опорах…

…осмотреться.

Понять, что прошло слишком много времени, от моего города остались даже не руины, а руины руин.

Пора действовать, говорю я себе. Пора действовать, еще не сейчас, не сразу, сначала убрать свидетелей, а там и приниматься за дело.

Память маски подсказывает мне, что их трое. Трое свидетелей, там, под пирамидальным куполом…

Второй

Надеть маску.

Понять, как ею пользоваться.

Вот это сложнее… хотя нет, постойте, вот этими четырьмя отростками можно барахтаться в песке, даже получается ползти вперед. Пытаюсь приподняться на отростках, мысленно уже смиряюсь с тем, что я их сейчас сломаю, – нет, надо же, не ломаются, маска держится, двигаюсь по пустыне…

Память маски оживает, подсказывает мне что-то, я делаю то, что она просит, поднимаю маску вертикально, пытаюсь двигаться – сам пугаюсь того, как все просто получается на двух опорах…

…осмотреться.

Понять, что прошло слишком много времени, от моего города остались даже не руины, а руины руин.

Пора действовать, говорю я себе. Пора действовать, еще не сейчас, не сразу, сначала убрать свидетелей.

Память маски подсказывает мне, что их трое. Трое свидетелей, там…

Третий

Надеть маску.

Понять маску.

Вот это сложнее… хотя нет, даже получается ползти вперед. Пытаюсь приподняться на отростках, надо же, не ломаются, двигаюсь по пустыне…

Память маски подсказывает мне что-то, я поднимаю маску вертикально, пытаюсь двигаться – сам пугаюсь того, как все просто получается на двух опорах…

…осмотреться.

Понять, что прошло слишком много времени, от моего города остались даже не руины, а руины руин.

Пора действовать, – еще не сейчас, не сразу, сначала убрать свидетелей.

Их трое. Трое свидетелей, там…

Четвертый

Надеть.

Понять.

Даже получается ползти вперед. Двигаюсь по пустыне…

Поднимаю маску вертикально, сам пугаюсь того, как получается на двух опорах…

…осмотреться.

Понять, что прошло слишком много времени, от моего города остались даже не руины, а руины руин.

Пора действовать.

Убрать свидетелей.

Их трое.

…с экспедицией потеряна связь…

…все четверо найдены мертвыми со следами насильственной смерти, причины конфликта не установлены…

…не получилось.

Пытаюсь понять – почему…

Прошлое без человека

– …наконец-то мне удалось вас найти!

Бросаюсь к нему, спотыкаясь о себя, просачиваюсь через толпу, обнимаю его, он отстраняется, ничего не может понять, ну еще бы, он никогда меня раньше не видел, он вообще не знает, кто я…

Перехватываю инициативу в свои руки, пока не поздно:

– Вы, наверное, удивлены…

– Да уж… есть маленько.

– Может, посидим где-нибудь в кафе, обсудим?

– Гхм… – он хмурится, смотрит на наручные часы, которых у него нет.

– Вы не подумайте, я за все плачу, – говорю, спохватываюсь, что денег у меня нет и не будет, – я… мне нужно вам все объяснить…

Он неуверенно идет за мной к маленькому кафе, которое при виде нас начинает вилять хвостом и тереться нам об ноги, приносит нам по чашке сандвичая. Человек все еще вопросительно смотрит на меня, пытается понять, что происходит.

– Я… вы… а расскажите о своем прошлом.

– Да, собственно… – он смущается, наконец, неуверенно поясняет, – у меня, собственно…

– …что?

– …да нет у меня прошлого, понимаете?

– То есть… как это нет?

– Ну… вот так…

– Потеряли где-то?

– Да похоже, что и не находил…

– Какое счастье, что мы наконец-то встретились…

– А вы кто?

– А да, вы не узнаете меня…

– А вы…

– Я ваше прошлое.

– Вы…

– …ваше прошлое…

Он недоверчиво смотрит на меня, ну еще бы, я такое сумбурное, сначала одна семья, потом другая семья, первая жена отца, вторая жена отца, третья жена второго мужа первой жены отца, скольки-то-юродная тетя по линии не пойми кого, один город, другой город, третий город, одна страна, другая страна, потом снова первая страна, потом еще одна, образование где-то нигде и в то же время везде и сразу, какие-то международные проекты, банкрот за банкротом, потом, наконец, успех, пугающий своей внезапностью…

– Ну как? – осторожно спрашиваю, – узнаете?

– Да… как-то нет.

– Ну, еще бы, вы меня не видели никогда…

– Вы… долго меня искали? – наконец спрашивает он.

– Да… сколько себя помню…

– Как здорово, что вы меня нашли.

Не верю своим ушам:

– Правда?

– Правда… Так пойдемте же скорее домой, наконец-то я буду человеком с прошлым!

Бросаем кафе горсточку золотых монет, идем по неприметным улочкам куда-то в никуда – мысленно пожимаю себе руку, ай да я, вот так ловко получилось окрутить первого попавшегося человека, а ведь поверил, поверил, повелся, до чего они наивные, эти люди, право иногда жалко их становится. Только бы ни о чем не догадался, да о чем он догадается, если прошлого своего никогда не видел…

– …входите, пожалуйста… – он открывает дверь узкого домика, втиснувшегося между двумя роскошными домами, – щелкает свет, крохотная прихожая озаряется тусклым сиянием, чуть поодаль угадываются очертания лестницы и лабиринты комнат. Нам навстречу выходят лю… нет, это не люди, это другое что-то, это… это же…

– Знакомьтесь, – кивает хозяин, – это прошлое, в котором я родился в аристократической семье, правда, в совершенно нищей, мы в заброшенном замке жили… А это прошлое, в котором я учился на инженера, так и не выучился, фантастикой увлекся, только больно заумно все получалось, читателям не зашло, зато через двести лет мои книги навели кого-то на мысли, которые науку с ног на голову перевернули…

Не понимаю, что я вижу, мир вокруг меня сам переворачивается с ног на голову.

– Это… это…

– …прошлые мои.

– Хотите сказать, что у вас… много…

Еще раз оглядываю хозяина, первый раз вижу человека, у которого много прошлых…

– Ну а как вы хотите, должен же быть у них человек… да вы располагайтесь, сейчас ужинать будем, у нас сегодня запекурица…

– То есть, вы подбирали все эти прошлые…

– …прошлые без людей… много вас тут развелось…

Оживляюсь:

– Кто-то уже говорит, отстреливать нас надо…

– …самих их отстреливать надо, кто так говорит… кому вы мешаете в самом-то деле…

– И сколько у вас прошлых?

– Да я уже и не считаю… но больше двадцати, точно.

– Двадцать четыре, – вставляет кто-то.

– А ваше настоящее прошлое…

– Да вот все ищу…

Чувствую какую-то фальшь в его голосе, присматриваюсь, понимаю, что раньше мне таких людей видеть не доводилось, да человек ли это, или…

Он понимает, что я знаю его тайну, прикладывает палец к губам, чш, чш, никому ни слова…

Мельница и самолет

…мельница и самолет…

Мельница и самолет.

Ау! Мельница и самолет!

– А… да-да, сейчас-сейчас, – самолет появляется, торопится появиться, волнуется, что заставил автора ждать, от волнения самолет получается неправильным, сейчас, сейчас, он все починит, сейчас все будет как надо, турбины на месте, мотор на месте.

А мельница… ау, мельница? Мельница не торопится, вот уж казалось бы, что там так долго делать, мельницу, нет же, уже битый час её ждем. Ладно, мельница старенькая, её и простить можно.

Итак, мельница и самолет… автор дает им время, чтобы они познакомились друг с другом, ну еще бы, им потом целую книгу вместе путешествовать…

– Здр-равствуйте, – трещит мельница, изумленно смотрит на самолет, – кто вы?

– Я самолет, я умею летать на огромные расстояния, пересекать океаны…

– Очень приятно, – кивает мельница, – а я мельница…

…и… и что?

И дальше что?

Ау, мельница!

Ну что это такое – очень приятно, неужели мельница не удивляется? Неужели не смотрит с восхищением на самолет, чудо инженерной мысли, во времена средневековой мельницы такого не было, неужели мельница не удивляется, что самолет умеет летать?

– Эка невидаль, – фыркает мельница, – я тоже летать умею!

– Это как это вы летать умеете? – не понимает автор.

– Ну как, как, обыкновенно, как… – мельница смущается, разводит крыльями, тут же спохватывается, – ой-ой-ой, что я наговорила!

– А что такое?

– Ой… я же не должна была этого говорить… Простите… никто не должен был знать, что мельницы… мельницы…

– …умеют летать? – подсказывает автор.

Мельница не отвечает, заливается слезами, ну вот, что я наделала, что я наделала, никто не должен был знать, что мельницы летают, никто-никто…

Мельница трещит крыльями, вылетает из окна, скрывается в подернутом тучами небе.

– Вот те на, – автор разводит руками, – интересно, куда это она полетела? К своим, что ли?

– Да вряд ли к своим, – парирует самолет, – сородичи расправятся с ней очень сурово, если узнают… Н-да-а, не повезло мельнице…

– …а вы сможете догнать её?

– Гхм… постараюсь… Но что-то мне подсказывает, что мельницы летают быстрее…

Часолуние

– Ну и где они? – хозяин выдвигает ящики стола, многозначительно смотрит на меня, потом на пустую стену, потом на пустой прикроватный столик, – и где?

Холодеет пол под ногами – по идее он должен проваливаться, но почему-то предпочитает похолодеть. Осторожно пытаюсь что-то сказать, кажется, голосом еще владею, и на том спасибо…

– Но… это не я…

– А кто же, если не вы? Кроме вас тут не было никого между прочим!

Затравлено оглядываю комнату, хватаюсь за соломинку:

– Окно… окно было открыто.

– И что, хотите сказать, кто-то в окно по отвесной стене забрался?

– Ну… мало ли…

Что-то не видел, чтобы у кого-то в городе крылышки выросли…

Хочу парировать – а вдруг, понимаю, что плохое я выбрал время и место, чтобы парировать.

– Я вызываю полицию, – гавкает хозяин, кажется, он говорить вообще не умеет, только гавкать.

– Но у меня…

Меня уже никто не слушает, мой голос беспомощно теряется в углах темных комнат…

– …выворачивайте карманы, – мычит констебль, кажется, говорить не умеет, только мычать.

– Но у меня… их нет.

– Выворачивайте! – снова грозное мычание, – вот и посмотрим, есть они у вас или нет…

Терпеливо поясняю:

– Так у меня… карманов нет.

Констебль багровеет, закашливается, похоже, он в ярости, что я оставил его в дураках.

– Куда вы дели часы?

– Я их не трогал… честное слово…

Понимаю, как здесь нелепо звучит это – честное слово, как нелепо звучит вообще все…

– Руки! – командует констебль.

Хочу покорно протянуть руки для наручников, меня обрывает хлопанье крыльев на окне, еще, еще, оборачиваюсь, что я вижу вообще, часы, часы, часы, вот и карманные хозяйские, вот и будильник, вот и большие настенные, вот с треском и грохотом в узкое окно просачиваются напольные…

– Что за черт… – шепотом прогавкивает хозяин, он даже шептать не может нормально.

– Пожалуйста, ваши часы, – чувствую, что становлюсь хозяином положения, – проверьте, все на месте?

– Это… это немыслимо… – хозяин оборачивается ко мне, – где они были… где?

– Боюсь, что не смогу… – обрываю фразу на полуслове, присматриваюсь, – а взгляните, что это у будильника в клюве? Ну-ка… интересно… – протягиваю руку к будильнику, который тут же пребольно кусает меня за палец, но при этом выпускает свою ношу, которую я тут же подхватываю, – Как по-вашему, на что это похоже?

– Ну-у, вы будете смеяться, если я скажу, что это смахивает на кусок луны, – мычит констебль.

– Тогда что же это?

– Ну, вы же не скажете, что это на самом деле кусок луны?

– Похоже, что так оно и есть…

– Но… какого черта в самом-то деле?

– Что же… мы слишком мало знаем о времени, как оно получается, откуда… должно быть, часы как-то получают время из лунного света, который клюют в полнолуние…

– Ничего себе… в жизни бы не подумал, а ведь никогда за ними не замечал подобного… Ну, я здесь и живу без году неделю, все по столицам… – хозяин поворачивается ко мне, – произошло извинение, приношу свои недоразумения…

Смущенно принимаю недоразумения, даже не говорю, что предпочел бы извинения.

– …летят… – мечтательно произносит хозяин, кажется, даже не гавкает.

Смотрю на циферблаты, летящие из окон в сторону полной луны из каждого окна в городке.

Киваю.

– Летят…

– …я знаете, что посмотрел… дневники своего отца… так смотрите, друг мой, запись от сентябрядцатого октября, сегодня полнолуние, распахиваю все окна в доме, чтобы выпустить часы, заодно запускаю ветер в компании облетевшей листвы, они, обнявшись, гуляют по комнатам, листают страницы книг, прячутся за занавесками, нервно теребят скатерть… В полночь часы выпархивают в окна, напольные как всегда застревают, не могут запомнить, что надо лететь в центральное окно, а не в узкие боковые…

Снова киваю:

– Прекрасный слог.

Откланиваюсь, выхожу из кабинета в северном крыле, спускаюсь по лестнице в холл, ускользаю через черный ход между кладовкой и кухней в заброшенный сад, где я еще до сумерек повесил на ветку старого бамбуклена клетку с луной, как настоящая получилась, зря, что ли, полдня пек… Подбираюсь к бамбуклену, вот они уже все в клетке, захлопываю дверцу, часы перепугано вспархивают, врешь, не уйдешь. Подхватываю клетку, крадучись бегу к неприметной калитке, увитой плющом, дальше под сень листвы, где меня уже ждет экипаж. Набираю номер на дисковом телефоне, да, да, сэр, ваш заказ, сэр, в течение часа, да, отменные часы, такого времени вы еще не пробовали…

Без прошлого

…оглядываю заброшенный дом, который когда-то был… нет, я не помню, каким он был, когда был, я не помню эти запыленные комнаты со свернутыми в трубочку отлетевшими обоями, я не помню этот пустой очаг, подернутый не то пылью, не то пеплом, я не помню эти кованые решетки в окнах, почти непрозрачных от грязи, я не помню эту полуобвалившуюся лестницу, по которой страшно ступать. И надо искать другой путь вниз, а другого пути нет – ё-моё, как-то же я сюда попал, или я здесь жил не пойми какое время, да нет, быть не может, а что я ел тогда, здесь наверху и намека на кухню нет, да и внизу, похоже, тоже, то есть, кухня-то где-то должна быть, но вот на самой кухне сомневаюсь, чтобы что-нибудь найдется, разве что почерневшее высохшее яблоко где-нибудь на дальней полке или засохшая чайная лужица на столе, где скатерть приклеилась к столешнице…

Нет, как-то же я сюда попал, почему я не могу вспомнить, как, почему я не могу вспомнить своего имени, ну же, ну же, давай, давай, на перекличке в школе на какое имя вскакивал, а от какого имени душа в пятки уходила, когда начиналось – К доске пойде-о-о-от…

…черт.

Почему я не помню школу, должно же хоть что-то ожить в памяти, хотя бы самый счастливый день в моей жизни, когда в школе что-нибудь провало, и – не у-у-учимся! – или физичка заболела, пусть дома отдохнет, и – не у-у-у-чимся! – или сам заболел, но так, чтобы не ангиной, а попроще чем, и дома сижу, или в кои-то веки снег выпал, из-за трех миллиметров снега – не у-у-у-чимся! Или…

…нет, ничего, хоть бы вспомнить, как поймали за списыванием, или первую двойку, и что родители сказали, или орали, как резаные, или отмахнулись, двойка тоже оценка, или один орал, один отмахнулся, мама, например… а кто моя мама была? А папа? А еще кто, тетушки-дядюшки-бабушки-дедушки-татушки-дадушки? Даже если в приюте в каком рос, тоже должно что-то вспомниться, как после отбоя в карты играли на щелбаны или что похуже, – а ведь ничего не вспоминается, ровным счетом ни-че-го…

…чш-ш-ш!

Прислушиваюсь, показалось, нет, не показалось, шаги, еще, еще, еще, входят люди, один, два, семь, ружья наготове, кого они тут стрелять собрались, ну не меня же… а если меня? На всякий случай ухожу в глубину комнат, в лабиринт коридоров, прогнившие половицы предательски визжат, тише вы, да какое там тише, уже услышали, уже мчатся к лестнице, ага, сейчас вы по ней пойдете и провалитесь ко всем чертям… нет, умные, не пошли, обступают остатки второго этажа со всех сторон, смотрите в оба, не уйдет, вы за окнами следите, чтоб не выпрыгнул, как он с такой высоты выпрыгнет, да как, обыкновенно как…

Хочется заорать, что я вам сделал-то, понимаю, что орать нельзя, надо затаитсья, сидеть тихо-тихо как мышка, вот шкаф хорошо подвернулся, можно за дверцей затихариться, дверца с грохотом отваливается, вздымает тучу пыли, которую тут же прошивает череда выстрелов, что-то царапает щеку, что-то теплое и липкое стекает к губам, совсем хорошо…

Вздрагиваю, оборачиваюсь, смотрю на почтенного господина, который целится в меня из мушкетона, держит на мушке, сейчас пальнет…

Хватаюсь за соломинку:

– Да что я вам сде… – мой голос заходится в приступе кашля в облаках пыли, сгибаюсь пополам, надеюсь, что господин меня понял. Хоть бы ответили что, нет, целятся, будто я животное какое-то вообще, а не человек…

– …стойте! Стойте! – входная дверь распа… нет, не распахивается, просто падает поднимая тучу пыли, в остатки холла взлетает кто-то тощий и всклокоченный, машет руками, стойте, стойте, – мне одному кажется, что он на моей стороне, или…

– Ну что такое?

– Вы… вы не понимаете… он… этот дом… он… Вы его видели? Надеюсь, вы его не прикончили?

– Не успели еще, сейчас…

– И не вздумайте даже, вы хоть понимаете, что это наш единственный шанс?

– Да что вы несете такое в самом-то деле… он… этот дом… это же порождение…

– Вы… вы не понимаете… где он…

Осторожно подхожу к обвалившимся перилам:

– К вашим услугам…

Замираю, в любой момент готовый скрыться где-нибудь нигде.

– Вы… – тощий-всклокоченный восторженно смотрит на меня, – вы… как здорово… вы… это правда вы? Правда?

– Я… правда я… только… я не помню, как меня зовут…

– …ах да, вас же никак не зовут… извините, с именем у вас проблемы… Может… может, вы как-нибудь спуститесь? Или лучше не надо, опасно тут…

– А как я сюда попал?

– Так вы сюда не попадали, вы были там изначально…

Не верю своим ушам:

– Что, всю жизнь?

– Ну да… то есть, нет… то есть, у вас никакой жизни, собственно, и не было… Постойте, сейчас я вам все объясню…

– …а аномальная зона – это весь лес, или…

– …ну, как сказать… – Крафтман хмурится, – вроде как на опушках безопасно, а чем дальше, тем хуже… И вы понимаете, прошлое, прошлое…

Хочу заорать, что не понимаю, что прошлое, что он уже битый час талдычит мне про прошлое, только так ничего толком и не рассказал…

– …а да, я же вам не сказал ничего… ну так вот… прошлое… вы понимаете, что чтобы погубить человека, лес использует его слабые места, болевые точки… а где у человека так скажем, самые слабые места?

– Вы хотите сказать… в прошлом?

– Совершенно верно. Семейные тайны, какие-то события, о которых хочется забыть и не вспоминать, разочарования, конфликты… у каждого в прошлом есть что-то такое, за что нестерпимо стыдно или наоборот, чего боишься до чертиков… Вот лес заботливо породит вам все то, за что вам страшно, уж можете не сомневаться…

Понимающе киваю.

– И вот на этом-то все спотыкались, кто пытался хоть как-то одолеть эту напасть… лес выискивал самые потаенные страхи человека… И тогда я понял, что нам нужен человек без прошлого…

Крафтман многозначительно смотрит на меня.

– Но… откуда вы меня…

– Как ни странно, в этом нам помог лес… Я сделал вид, что нестерпимо боюсь челвека без прошлого, и лес помог мне, сам того не желая… он создал не только вас, но и ваш дом…

Томительная пауза, тишина, прерываемая шорохами и поскрипываниями…

– …и что вы… что я… должен делать? Пойти в лес?

– Э не-ет, идти никуда не придется, лес сам к вам придет…

– Сам? Это как?

– Увидите… обычно он где-то в полночь, но может и раньше… Так что уж извините, ближе к полуночи мы вас оставим…

Понимающе киваю. Люди сидят в остатках гостиной, разливают что-то по бокалам, раскладывают по тарелкам, даже выискивают на кухне какой-то крохотный лифт, подающий блюда в кабинет наверху, и лифт с лязгом и скрежетом поднимает на второй этаж бокал для меня и кучу причудливой снеди на тарелке, вроде пудинг, а может, нет, откуда я вообще знаю, как выглядит пудинг, я никогда его не пробовал, как и все остальное в этом мире. Сидящие внизу перебрасываются фразами, вы представляете, первую любовь встретил, у неё семья, у меня семья, и стоим, и смотрим друг на друга, представляем, как все могло бы быть… А мне из Букбурга написали, на похороны звали, отец умер, а что мне до этого отца, он из семьи ушел, когда мне три года было… помню, как ревел, папа, не уходи, папа, не уходи… Кстати, о похоронах, давайте помянем, что ли, десять лет моей Бетти… да знаете, все так нелепо случилось, за каким-то там котенком побежала, а мостик-то рассыпался совсем… Чудовищно, какая утрата, да, мы до сих пор в её комнате все оставили как есть, Майкл все просит ему комнату отдать, а я не могу, понимаете…

Время потихоньку подтягивается к полуночи, люди расходятся, извините, мне домой, меня заждались уже… остаюсь один наедине с домом, наедине с прошлым, которого у меня нет, оглядываю на полках рамочки с пустотой, в которых должны быть фотографии, но их нет, только чистые листы. Наугад открываю ящики стола, конверты, письма, разворачиваю листки, смотрю на пустоту пожелтевших страниц, ничего нет…

Часовая стрелка переваливает за полночь, продолжаю терпеливо ждать сам не знаю, чего – кажется, уходя, они захлопнули дверь, хотя что я говорю, не было никакой двери, она отвалилась и упала. С тревогой смотрю в темноту осенней ночи, жду, что кто-то появится оттуда, войдет, принюхиваясь и пригнув голову, да есть ли у него голова…

Ничего не происходит, все больше понимаю, что и не произойдет…

– …ваше прошлое…

– А?

– Ваше… прошлое…

– Проще всего сказать – голос в голове, но это что-то другое…

– Простите… у меня его нет.

– Какого черта я извиняюсь в самом-то деле…

– Ваше прошлое, – нетерпеливо повторяет кто-то.

– Ну вот, вы сами посмотрите, сами-то посмотрите… – выдвигаю ящики стола, разворачиваю письма, которые не письма, показываю на фотографии, которых нет…

– Значит, вас лишили прошлого…

– …что значит, лишили, у меня его никогда и не было…

– А хотите?

Не понимаю:

– Что хочу?

– Прошлое… хотите?

Меня передергивает.

– Ну что значит, хочу – не хочу, если его нет…

– Ну, я мог бы сделать вам прошлое…

Понимаю, что я здесь не для этого, совершенно не для этого, меня послали разобраться с этой аномалией раз и навсегда, а не…

– …вы понимаете, что вы им нужны постольку-поскольку, пока вы не разберетесь со мной?

Настораживаюсь:

– А вы мне дадите хорошее прошлое?

– Ну, знаете… идеального прошлого ни у кого не бывает, везде что-то такое… В десять лет месяц подарок маме готовил, а мама в день рождения вся замотанная даже не посмотрит, еще и наорет, лучше бы в комнате убрал или еще там чего… в юности девушка какая-нибудь, эмоции через край хлещут, при встрече на шею кидается, думаешь, вот она, любовь, – а она, оказывается, просто эмоциональная такая, всем на шею кидается, и плевать она на тебя хотела. Или лучший друг, вроде как на всю жизнь, и какое-нибудь неосторожное слово, недопонятая фраза, и все – и разлад, и знать его больше не хочешь, а потом встретишь через сто лет, а чего ты меня знать не хотел, да нет, это ты меня знать не хотел…

Киваю:

– Согласен.

– На что… согласны.

– На это на все, что вы тут мне…

– …вот так, значит, да? – Крафтман разочарованно смотрит на меня. Я не смотрю на Крафтмана, я все еще разглядываю фотографии родителей на бюро, подкладываю в папку письма от Дэна, думаю, как более-менее привести в порядок дом к приезду Люси, чтобы она не кинулась убирать дом, а ведь все равно кинется…

Киваю:

– Значит так, да.

– Вот так, вот, еще один… – Крафтман постукивает пальцами по столу, смотрю, как сквозь его пальцы просвечивают тонкие ветви и, кажется, листва.

– Уже начинаю понимать, что происходит, но все-таки спрашиваю:

– Кто… еще один?

– Вы, кто… – Крафтман выходит в холодок осени, направляется к своему дому, сотканному из листвы и тумана, порожденному лесом, как и сам Крафтман, как и мы все, идет к своему прошлому, щедро подаренному тем же лесом…

Что неправильно на этой картинке

На небе две луны

(А вот вы и попались, действие происходит не на земле)

В июне тридцать один день

(А вот вы и попались, после восстания июня 32 года – да-да, восстал сам июнь 32 года, потребовал, чтобы в нем был 31 день, и с тех пор в каждом июне 31 день)

Дома перевернуты вверх ногами

(Ну а как еще строить со здешней гравитацией?)

По небу летят рыбы

(Вот это вы правильно подметили, никаких рыб не существует. И неба, кстати, тоже)

Бабочка сидит на цепи

(Ну а как вы хотели, вы местных бабочек видели, за ними глаз да глаз нужен, чтоб не улетели… Как зачем? А запрягать кого будем? А грузы носить кто будет? Ка-акой трактор, где вы здесь бензин возьмете для трактора?)

На улице лето, а река замерзла

(А кто вам сказал, что там вода?)

Вон тот человек вчера погиб, а сегодня снова идет по улице как ни в чем не бывало

(Ну как вы хотите, Сущность пробует варианты. Вы еще третий вариант не видели, там, где он живой и мертвый одновременно, и не спрашивайте, как)

Человек, проживающий две жизни одновременно, должен пойти на пикник в той реальности, где у него семья, а он пошел в той реальности, где живет один-одинешенек

(А вы не знали, что реальности где-нибудь да и соприкоснутся?)

Сущность пытается восстановить человеческую колонию до того, как она её уничтожила

(Здесь нельзя сказать – уничтожила, здесь правильнее сказать – сделала так, что колония не появилась, а теперь пытается вспомнить колонию, которой не было)

Седло для пустыни

…ближе к полудню пустыня обрушивается на меня всем своим зноем, хочет спалить дотла. Я распаковываю цистерны, пою водой верблошадей, они жадно опускают морды. Опустошаю разом две фляги, выливаю себе на голову еще одну, – пустыня отступает, злобно клацает зубами.

Продолжаю путь на двух верблошадях – еще двух пустыня уже забрала, удушила своим раскаленным дыханием. Тянемся к горизонту, горизонт убегает от нас все дальше, вздымая песчаные вихри своим длинным хвостом.

Солнце прячется в свою нору, небо линяет, меняет свою светлую шкуру на сияюще-черную со скачущими по ней звездами. Развожу огонь, чтобы укрыться от подступающего холода, верблошади ложатся поближе к огню.

Когда светает, чувствую, что у меня нет сил подняться – неимоверным усилием воли заставляю себя встать, сегодня нужно дойти до горизонта, любой ценой, потому что я чувствую, что верблошади не выдержат сегодняшнего перехода, да и я, похоже, тоже. Отправляемся в путь, пустыня хватает за ноги ненасытной песчаной глоткой, пытается сбить с ног, наконец, сбивает с копыт еще одну верблошадь, я называл её Зефир – высасывает жизнь из слабеющего тела. Пытаюсь напоить Зефир водой, понимаю, что уже все бесполезно. Подхватываю под уздцы последнюю верблошадь, я зову её Корицей, продолжаю путь, если это беспомощное барахтанье в песках можно назвать – продолжаю. Воды не остается, я понимаю, что обратной дороги нет – пустыня заберет меня, как забирала всех.

Ближе к вечеру добираемся до горизонта, он настороженно помахивает своим длинным хвостом, носится туда-сюда, вздымая облака пыли. Солнце прячется в нору, шкура неба медленно линяет, к нам подкрадывается холод – я отгоняю его пламенем костра, горизонт ложится поближе к огню, щурит темные глаза. В темноте ночи пустыня хочет забрать последнюю верблошадь, Корицу – я не хочу отдавать верблошадь, но ненасытная пустыня сильнее.

Понимаю, что нельзя терять время, что нужно действовать уже сейчас, что у меня не хватит сил перейти ночь, добраться до утра. Покидаю разоренное стойбище, иду к горизонту, где возвышаются груды камней, закладываю взрывчатку – пустыня принюхивается, настораживается, топорщит уши, хочет бежать, но разве может пустыня сбежать из пустыни? Возвращаюсь к стоянке, жду, десять, девять, восемь…

…два, один…

…вздрагивает ночь, озаренная вспышкой, вздрагивает пустыня, раненная взрывом, ёкает сердце, ну теперь-то ты у меня получишь…

Сквозь толщу камня пробивается вода, сильнее, сильнее, вот уже хлещет мощным потоком, заполняет собой пересохшие русла, устремляется к морю. Пустыня снова топорщит уши, принюхивается, приближается к излучине реки, наклоняется – жадно лакает воду, еще, еще, еще, наполняется влагой, ощеривается зелеными холмами, цветами, деревьями, голосами птиц. Пустыня недоверчиво приближается ко мне, ложится поближе к огню – я протягиваю пустыне кусок хлеба, она осторожно касается моей руки острым носом, кусает хлеб. Не тороплюсь, нужно выждать, прежде чем набросить на неё уздечку и седло, в котором она будет возить города…

.

…чем ближе к осени, тем больше пустыня начинает тосковать непонятно о чем, смотреть на далекие колючие звезды – поэтому я даже не удивляюсь, когда однажды в полнолуние она расправляет крылья и взмывает в студеный ночной воздух, делает прощальный круг – я тянусь за ружьем, тут же опускаю руку – улетает куда-то вертикально вверх, истосковавшись по безжизненным землям, испещренным метеоритами.

Ну а как вы хотели, развожу я руками, что мы вообще про эту пустыню знаем, это же не земная пустыня, это же вам не Сахара и не Гоби какая-нибудь, а самая что ни на есть Аркадия под светом двух лун. Ну да ничего, говорю я разгневанным горожанам, как-нибудь продержимся, – седлаю Корицу, Зефир, Алмаз и Диадему, всех четырех верблошадей, сажаю верхом города, ничего, перебьемся до весны…

Это будет первый глаз…

Добраться через пустыню до первого города, имени которого не осталось в памяти истории.

Найти в городе самую высокую башню.

Снять с самой высокой башни большие часы.

Это будет первый глаз.

Добраться через пустыню до второго города, имя которого рассыпалось в прах от времени.

Найти в городе башню, чью высоту невозможно представить.

Снять с башни большие часы.

Это будет второй глаз.

Через бесконечную пустыню добраться до пересохшего моря, найти корабль.

Это будет нос.

Перебраться на другую сторону планеты.

Найти колонну, уходящую в небеса.

Это будет первая нога.

…дальнейшие инструкции не имеют никакого смысла, потому что еще никому из выживших не удавалось преодолеть все эти расстояния. Так что последняя надежда человечества так и останется надеждой…

Все звезды

– …присаживайтесь… чай, кофе?

– А кокосового молока нет? Да что я спрашиваю, знаю, что нет…

– Представьте себе, есть…

– Вот спасибо.

– Что за мода пошла…

– Не знаю никакую моду, у меня это еще с тех времен, когда в Бразилии жил… Вот так надрежешь кокос, и пьешь… ну это ваше совсем не похоже, конечно… Из-звините, не в укор вам, это я так…

– Да, я собственно, что хотел-то… Как бы это сказать вам… может… сами догадаетесь, чего вас позвали?

– Из-за вычислительных способностей, правильно я думаю?

– Правильно думаете… Давно уже на вас смотрим, что-то вы не то используете… Настолько не то, что нетее некуда…

– …ну что молчим-то, отвечать будем?

– Ну… это самое…

– Какой вопрос был?

– Развитие информационных технологий…

– Вот, хорошо-то как, хоть вопрос прочитали… Ну и как же развивались они?

– В настоящее время используются…

– …да я и без вас знаю, что в настоящее время, а до этого-то что было?

– Ну, это самое…

– Что это самое?

– Ну… Используют погасшие звезды, которые целиком состоят из металла…

– …когда используют?

– Ну, сейчас.

– А вопрос у вас про что?

– Про раньше…

– Ну а что же вы про сейчас рассказываете, если вас про раньше спрашивают?

– Ну… в металлических звездах…

– Да что вы мне все про звезды-то?

– …вот там в металле есть блуждающие электроны… есть атомы со всеми электронами, а есть не со всеми… Где со всеми, это как единица, а не со всеми, это как ноль…

– Очень хорошо, может, все-таки про развитие технологий скажете?

– Ну вот… один-ноль, двоичная система, вот у каждого человека есть своя погасшая звезда, на которой он хранит информацию…

– Ну а раньше-то, раньше-то на чем информацию хранили?

– Раньше… на этих… самых… конягах.

– Ка-аких еще конягах, на книгах, горюшко вы мое! Садитесь, два.

– Погодите-погодите, эти еще… орехметры.

– Арифомемтры, радость вы моя! Ой, садитесь, к следующему уроку чтобы выучили всех коняг с орехметрами…

– Еще некроманты… ой, извините, некросети…

– Очень умно нейросети некросетями назвать, спасибо, что не некрофилами… Чудушко вы мое… правильно, это же какой труд, урок выучить, ноша непосильная полстранички прочитать…

– …ну, видите… я использую звезды…

– Так все используют звезды, как же иначе-то?

– Не-е, не так… все используют одну звезду, ну, кто побогаче, те две-три…

– А вы сколько? Может, еще этого вашего кокосового?

– Нет, спасибо… А я все звезды использую.

– Какие это все? Вы что, хотите сказать, что перехватываете информацию на чужих звездах?

– Не на чужих, все исключительно мои.

– И откуда же у вас средства, чтобы нахватать с неба столько звезд?

– Можете не беспокоиться, все бесплатно нахватал.

– Что-то я не видел, чтобы звезды у нас бесплатно валялись…

– А ведь валяются, еще как… непогасшие.

– Ну, что-то я не представляю себе, как можно непогасшие звезды использовать, там же огонь, плазма, электроны, сорвавшиеся с орбит…

– Верно говорите, поэтому и использую их немножко по – другму…

– И как же?

– Очень просто все… использую каждую звезду не в какой-то конкретный момент, а во времени… разделяя время до взрыва звезды и после. Звезда горит – единица, звзда погасла – ноль…

– Ну ничего себе… в жизни бы не догадался… так вот она мощность ваших вычислений… Что же… в таком случае позвольте предложить вам выгодную работу…

– …и как вы это объясните?

– Что объясню?

– Какого черта творится в самом-то деле? Это что за расчеты в самом-то деле? Ну как можно было здесь ошибиться, ну как?

– Всего хорошего.

– Стойте, стойте, вы подождите дверью хлопать… давайте разберемся…

– …ну, вот теперь видно, у вас в одной-единственной звезде ошибка, почему она у вас все время включенная?

– Боюсь, что я её выключить не смогу…

– А что такое?

– Знаете, я уже и не вспомню… что-то связано с этой звездой, важное что-то… столько веков прошло…

– …так, кончайте уже сентиментальности свои, тут серьезные расчеты, а он тут о звезде тоскует… тоже мне поэт выискался… серебряного века…

– Слушайте, честное слово, это что-то важное…

– …очень рад, только вам выбирать, или это ваше важное холить и лелеять, или по-настоящему важным заниматься…

– …ну вот, теперь совсем другое дело… Кстати, а вы можете объяснить, что с нами со всеми стало?

– А что стало?

– Ну почему мы все мертвы? А утро почему не наступает уже вторые сутки, объяснить можете?

– Если вспомню… думаю, что смогу вспомнить… надеюсь…

Дорога из Города в Город

…с первыми проблесками рассвета возвращаюсь к своей работе – выкладываю камни, скрепляю их надежно-надежно, чтобы не рассыпались, продолжаю строить дорогу из Города. Из города, в котором по мощеным улицам ходят люди, на площадях разворачиваются воскресные ярмарки, а на высоких башнях звонят колокола. Город называет себя просто Город, потому что ничего не знает о других городах. Я строю дорогу до Города – другого города, который тоже называет себя Город, потому что не знает, что есть другие города. Города, в которых по мощеным улицам ходят люди, на площадях разворачиваются воскресные ярмарки, а на высоких башнях звонят колокола.

Я выстраиваю дорогу до километра – когда все, возведенное мной с таким трудом, с оглушительным грохотом рушится вниз, сотрясая пустошь. Я даже не удивляюсь – это происходило не раз и не два и даже не десять раз, я даже ждал этого, хотя надеялся, что на этот раз все получится. Ну, еще бы, сложно это все-таки, возводить лестницу не на земле, а вертикально вверх.

Снова терпеливо возвожу дорогу, на этот раз делаю её круглой, по спирали уходящей вверх, выше, выше, выше. Выверяю прочность материалов, прикидываю, какой величины надо сделать башню, чтобы она не рухнула.

Башня обламывается на самой вершине, когда я уже вывожу её за пределы атмосферы – трескается в нескольких местах, обломки беспомощно вращаются вокруг планеты, медленно снижаясь. Мой маленький кораблик беспомощно мечется в пустоте, подхватывает обломки, чтобы они не рухнули на город, иначе мое строительство дорог кончится раз и навсегда.

Собираю дорогу, скрепляю фрагменты, уходящие в никуда. Окончательно вымотанный, ложусь спать, ловлю сны, которые будут показывать мне, как где-то бесконечно далеко в другом Городе кто-то вот так же возводит дорогу до нашего Города, и однажды мы встретимся. Сон терпеливо снится мне и осторожно намекает, что он все-таки всего лишь сон, а не правда. Я отпускаю сон, прошу его полететь к другим городам, присниться кому-нибудь, может, кто-нибудь заинтересуется, может, кто-то захочет построить дорогу до нашего Города – сон обещает, разводит руками, которых у него нет, да бывало, снился, только как-то никому не интересно, то есть, интересно, конечно, но как-то так, ну посмотрят-посмотрят, но всерьез никто не собирается ничего такого делать…

На ночь осторожно расставляю сети, чтобы ловила метеориты, из которых потом буду складывать дорогу, может, что и получится. Сжимаю зубы, говорю себе, строил же я дорогу от одного дома к другому, от одного района к другому, скоростные шоссе, объединяющие часовые пояса – неужели я не смогу сложить дорогу до соседнего Города…

– …вы уверены в надежности порталов?

– Более чем.

– А если что-то случится?

– Ну, знаете… стопроцентных гарантий вам никто не дает, нигде и ни в чем, сами понимаете… но насколько я вижу, работает отменно.

– Ну, смотрите… я вас самого туда отправлю…

– Да хоть миллион раз, я оттуда уже не вылезаю, считайте.

– Ну-ну… а дорогу в портале проложить никак не судьба?

– Дорогу в небесах? Да что-то я даже не представляю, где такого специалиста взять…

– Да вроде я одного такого знаю… только его ищи-свищи…

– Ничего, найдем…

…здравствуйте… Амир… Амар, если я не ошибаюсь? Извините, что помешал, вам удобно сейчас говорить? Я не займу у вас много времени… Я, собственно… Алло, да, да, я его нашел, вот он, сидит ко мне спиной… вроде бы он… не оборачивается… Мы хотим предложить вам выгодную работу… ваши дороги из города в город… Почему вы не отвечаете? Вы слышите меня? слышите?

Ьрбятнес за ьрбятко

…осень милосердна, осень позволяет людям выбрать саму себя из трех вариантов, осень спрашивает у людей, – какую меня вы хотите прожить.

Осень выкладывает трех себя – вот, например, осень, у которой с раннего утра начинается сентябрь – еще даже не сентябрь, а что-то переходное между августом и сентябрем, когда еще даже нет туманов на полях.

Чем больше разгорается день, тем больше разгорается сам сентябрь, – вспыхивает сначала червонным золотом лип, потом пестрой буроватой желтизной тополей, потом россыпью кленовых листьев, потом багрянцем рябин.

Как время переваливает за полдень, там наступает пора листопадов, золото и багрянец с шорохом облетает на тротуары и улицы.

Ближе к вечеру поднимаются первые туманы над подмерзшими полями, на лужах появляются льдинки, а когда темнеет и зажигаются фонари, начинает лететь первый снег, и мы засыпаем под снегопад. Когда вы проснетесь утром, то снова увидите последние секунды августа, плавно и медленно переходящие в первые проблески сентября.

Такой расклад, конечно, не всем нравится – ну сами подумайте, выходите вы утром из дома в легкой одежде, а после восхода солнца и вовсе наступит жарища – а когда возвращаетесь вечером домой, уже холод и снег. Кто поумнее, тот сразу теплое пальто с собой тащит, кто не поумнее, тот вечером ковыляет в снегу в легких туфельках, кутается в тонюсенькую маечку. Да и перепады эти, то жара, то холод, кому-то не по душе, у кого мигрень, у кого еще что…

Так что эту первую осень мало кто выбирает. Ну да ничего, осень не в обиде, зато кто её выбрал, тот предан ей всей душой.

Кому не нравится, тот может выбрать другую осень – плавную и размеренную, сентябрь-октябрь-ноябрь, потом ьрбяон, то есть, ноябрь наоборот, от первого снега и черной земли до листопадов, потом ьрбятко, когда листья летят вверх, потом ьрбятнес, – от золота листвы до зеленого знойного августа. Вот у этой осени больше всего поклонников, хотя тоже не всем нравится, ну привыкли люди, что сначала зеленые листья, потом желтые, а не наоборот, да и от листьев, падающих вверх, тоже какое-то странное чувство…

Ну, есть и третий вариант осени – говорим же, осень щедра, еще как – вариант, в котором всегда чуть-чуть сентябрь, чуть-чуть октябрь, а где-нибудь в тени на холодке робкие проблески ноября – вот это нравится людям спокойным, не любящим перемены. Так что осень щедра, очень щедра, осень всем и каждому предлагает вариант.

Есть правда, такие, которые вечно недовольны, еще и ругаются, да что все осень и осень, почему осталась одна только осень, почему нет… э-э-э… ну… ну… этого самого… и этого… и этого… Чего этого, да не помнят они, не помнят, но было же что-то, было! а что было, что было, спрашивают этих, недовольных – а они и не знают, руками разводят, ну было же что-то… Да что – что-то, если вы сами не понимаете, что хотите, ну вас совсем, глупые люди, сами себе создают проблемы, сами не знают, чего хотят, не знаете, так и успокойтесь, вон, прогуляйтесь лучше по листопаду, летящему вверх, где в тени прячется первый снег, а на солнцепеке последние зеленые лужайки…

Первая буква имени

…когда родится наследник, позовите оракула, дайте ему чашу вина, не красного, и не белого, дайте ему хлеба, не черного, и не белого. Выслушайте от оракула, что ваш наследник умрет, когда ему исполнится год. Оракула отпустите с миром, это очень важно.

Позовите другого оракула, который скажет вам, что делать. дайте ему чашу вина, не красного и не белого, дайте ему хлеба, не белого и не черного. Сделайте, как скажет оракул – когда наследнику исполнится год, возьмите первую букву имени наследника, пронзите её отравленным кинжалом, который предназначался вашему сыну и похороните тайно в саду в зарослях роз, не белых и не красных. Оракула отпустите с миром, а если кто-то будет говорить, что его надо казнить, то казните тех, кто говорит так.

Ликуйте, радуйтесь, думайте, что обманули судьбу, обманули смерть – и не подозревайте ни о чем до дня коронации, когда наследнику исполнится шестнадцать лет, и только тогда вы узнаете, что имя наследника состояло из одной-единственной буквы, которую вы пронзили мечом и закопали в саду под розами, и у наследника нет ничего кроме этоц буквы, значит, наследник мертв уже пятнадцать лет как…

Видеть

– …вы запомнили убийцу?

– Понимаете, если бы я могла увидеть убийцу…

– …увидеть?

– Да… вы понимаете, я не могу видеть, поэтому я только слышала шум борьбы, крики, а потом… все стихло.

– Будьте любезны, пройдемте с нами…

Мне не по себе, я не понимаю, почему меня просят пройти с ними, что я такого сделала, не я же убила, в самом-то деле, а то может еще и про меня думают, что я убила…

– Так что вы говорили? – строго спрашивает следователь.

– Да, собственно… что не запомнила…

– Нет-нет, вы еще что-то говорили?

– Ну…

– Что. Вы. Говорили.

– Я говорила… что если бы я мгла увидеть убийцу…

– Вот-вот, увидеть, что вы имеете в виду?

– Ну… то, что я не могу видеть… к сожалению…

– А что вы подразумеваете под этим самым… видеть?

Спохватываюсь, понимаю, что просто не смогу ему объяснить эту нелепую фантазию, что бы было, если бы я могла ощупывать предметы, не прикасаясь к ним, на расстоянии от предмета понять, какой он формы…

– Нет, вы понимаете, видеть, видеть… – следователь щелкает пальцами, – я тоже думал о чем-то таком… Да что греха таить, наверное, все мы грезили о чем-то подобном…

– …так это вы… вы… – показываю пальцем в сторону убийцы, – я узнала вас… узнала…

– Очень рад, я от вас и не ожидал ничего другого… вы просто молодец… Ну что… позвоните в звонок, сдадите меня полиции?

Замираю, а что, какие еще могут быть варианты…

– …или попробуем договориться?

– И о чем мы можем договориться? – говорю, снова ускользаю от него в сторону.

– Ну… например… насчет «увидела»…

– …да ничего я вас не видела, что вы, в самом деле…

– Вот именно. Не видели. А я вас видел.

– Вздрагиваю, как от удара.

– Вы… вы что… умеете…

– …представьте себе, да.

– Тело прошибает ледяной пот.

– А не хотели бы попробовать?

– Фыркаю:

– Ага, я подойду к вам, а вы меня и прирежете…

– А для этого вовсе необязательно подходить… вот… возьмите…

– Нашариваю свои перчатки, торопливо натягиваю на руки, осторожно прикасаюсь к чему-то, положенному на стол, что-то длинное, гибкое, тонкое, похожее на палку…

– Это… это…

– …то, что вам нужно… попробуйте…

Протягиваю палку, она упирается в стену, другую, с легким стуком касается окна…

…оборачиваюсь, пытаюсь коснуться убийцы – понимаю, что не успела, он ушел – бесшумно, неслышно, как умеет только он, – остаюсь наедине с «видеть», с наслаждением ощупываю стены, не понимаю, как я сразу до этого не догадалась, как никто из нас… чш, чш, об этом никому ни слова… Тороплюсь на улицу в лабиринты сада, попробовать свой новый дар, упорно отгоняю от себя тревожные мысли, что «видеть» – это что-то другое…

Три, запятая…

Три, запятая, четырнадцать.

Три, запятая, один, четыре.

Повторяю про себя – нет, не чтобы не забыть, собственно, ничего и не случится, если забуду, но лучше – не забыть, чтобы осталось хоть что-то, за что уцепиться мозгу, что-то, что было в самом начале – три, запятая, один, четыре…

Дальше там много чего – вспоминаю, удивляюсь сам себе, что помню дальше, даже соревновались, кто дальше запомнит, я доходил до ста тысяч знаков, О обскакал меня, запомнил до ста двадцати тысяч знаков. Пытаюсь вспомнить, что за О, память упорно не хочет выдавать, не то Олег, не то Оливер, не то Орочи, не то Омкар – память путается, даже не может вытащить из прошлого страну, и цепляется то за ливни, хлещущие по зарослям бамбука, то за непроглядную метель, подсвеченную фонарями, то за ветер, готовый сдуть не только шляпу, но и волосы, и голову.

Пять, ноль, три, пять, восемь, один, четыре – это уже не сто тысяч, и не миллион, и не миллиард, это я уже не знаю, сколько, – обещал себе считать, хотя и знал, что ни черта не сосчитаю, собьюсь в два счета, так оно и вышло.

Делаю шаг с трех на пятерку, не к месту и не ко времени вспоминается какая-то пятерка, я её списал у соседа по парте, как его, Антон, Алан, Айвыхак – не помню, я у него эту пятерку списал, еще радовался, что списал пятерку, пока не вспомнил, что живу в стране, где пятерка – низший балл, вот это мы попали на пару с соседом по парте…

Переступаю на четыре, не к месту и не ко времени вспоминается четвертый класс, когда нас всех собрали, чтобы делать фотографию, расставляли по стульям, стой, не вертись, а я сбежал, вот так, исподтишка, за дверь, я не хотел быть фотографией, и вот они потом все висели на стене, черно-белые, неподвижные, а я остался настоящий, живой, и на меня косо смотрели, что за дела такие, почему они все увековеченные в фотографии, а я живой.

Шагаю с восьми на шесть, восемьдесят шесть, возраст, когда стучат в дверь, и нужно открыть, но не выходить, потому что они итак вынесут на носилках, и положат в белую машину с красными крестами, и увезут куда-то. Проще сказать – я не открыл – нет, открыл, это потом уже сообразил, что можно встать с носилок и пойти домой, и все смотрели на меня оторопело, а как так, а что, так можно было, вот так вот встать и пойти домой, и никто мне не указ.

Два-ноль-пять-два, пятьдесят второй год, год моего рождения. То есть, нет, не так, я должен был родиться в тысяча семьсот пятьдесят втором году, но кому я, в самом деле, должен, почему я не могу выбирать родителей, год рождения, если две тысячи мне нравится больше, чем тысяча семьсот, кому я помешаю, в самом-то деле.

Думаю, за что меня отправили сюда – за год рождения, или за то, что сбежал с фотографии, или за то, что встал с носилок, или еще за что-нибудь. Будете свободны, когда дойдете до конца, сказали мне, ну-ну, очень смешно, прям обхохочешься… до конца…

Один-три – тринадцать, пятница тринадцатое, мы встретились, когда между нами пробежала черная кошка, шли по тротуару, каждый по своей стороне, а между нами бежала черная кошка… Я даже не помню, как её звали, не кошку, конечно, а ту, которая шла рядом со мной. А номер телефона помню, я находил его здесь уже пятнадцать раз, хотя что мне это даст, все равно отсюда никому не позвонишь…

Семь, семь… один, один, один, один, ого, семь единиц подряд, это к удаче, правда, не знаю, к какой. Придумываю себе какие-то приметы, сам не знаю, какие, точно знаю, что ни одна из них не сработает, просто потому, что здесь ничего не происходит, ни плохого, ни хорошего.

Шесть, шесть, шесть – почему-то не наступаю на три шестерки, перескакиваю, рискуя свалиться в бездну, – хотя знаю, что ни в какую бездну не свалюсь, число как будто притягивает меня к себе своей гравитацией.

Три, запятая, четырнадцать – повторяю просто так, чтобы не забыть, сам не знаю, зачем.

Три, запятая…

Два, шесть, шесть, восемь, ноль, два, три, ноль, семь, семь, один…

…спотыкаюсь о пустоту, едва не падаю, да не едва, а падаю-таки на песок, откидав здесь песок, ну как откуда, чего бы на земле не быть песку, что значит, на земле, то и значит – число Пи тянется позади меня бесконечным хвостом, тает в пустоте, обрывается на семь, семь, один…

Три, запятая, четырнадцать.

Три, запятая…

Три…

Заставляю себя подняться, оглядываю песчаные горизонты, руины, подернутые серой пылью, я такого города не знаю, ну еще бы я его знал, тысячи лет прошло, не меньше. Что тут случилось, черт возьми, почему меня встречают безжизненные обломки когда-то великого города, истлевшие скелеты… подхватываю обрывки бумаги, уносимые ветром, пытаюсь прочитать что-то на непонятном языке – жуткий гибрид латинских и кириллических букв вперемешку с иероглифами – «использование ресурсов чиста Пи может привести к необратимым…»

Три, запятая, четырнадцать…

Новый порыв ледяного ветра…

Три, запятая…

Мертвенный холод…

Три…

Ошигрыш, розыбка

…ошибка, говорю я себе, а что я еще могу себе сказать.

Розыгрыш, говорю я себе, а что я еще могу сказать.

Ошибка.

Розыгрыш.

Ошигрыш, розыбка, все, что угодно, – только не правда, не правда, это не может быть правдой. Как бы еще забыть то, что только что прочитал, спрятать туда, где нашел, какого черта это вообще оказалось в моем столе, еще и моим почерком, еще и вчерашняя дата, еще и короткая запись —

Сегодня я убил Октахора Симплекса.

Вот так, ни больше, ни меньше. И хочется заорать всем там, эй вы там, какого черта вы в самом деле пишете, живой я, живой, эй вы, там, кто там, не знаю, кто.

Какого черта я не выбросил этот с позволения сказать дневник, какого черта я по-прежнему храню его в ящике стола, какого черта я открываю его, что я там не видел, все ви… а-а-а, оказывается, ничего я там не видел, понять бы еще, кто это приписал, если я весь днень был здесь, а ведь черт меня дери, открываю тетрадку в кожаном переплете с какой-то рунической чертовщиной на обложке, читаю…

…да, я не указал, какого именно Октахора Симплекса я убил, боюсь, что нужно исправить это недоразумение, уточнить – я убил архитектора Симплекса, который впервые выстроит проект здания в четвертом измерении. Это оказалось проще, чем я думал, а ведь еще боялся, даром, что это мое третье убийство. Видели бы вы его лицо в тот момент, особенно глаза, один серый, другой крапчатый с золотыми искорками…

Пальцы сами разжимаются, выпускают тетрадь, вот так, еще не хватало, – все еще в отчаянии говорю себе, что мало ли на свете людей по имени Октахор и по фамилии Симплекс с разными глазами, ну мало ли, – отчаянно гоню от себя проклятую мысль, что я один такой, черт мея дери, что не может быть никакого другого Симплекса, и как тогда прикажете понимать, что меня… Щупаю себе пульс, не нащупывается, неужели и правда, нет, быть не может, хватаюсь за сердце, тоже нет, да где оно, черт его дери, – сердце нащупывается в каких-то дебрях, где у нормального человека его и быть не может, – потихоньку начинаю сомневаться, человек ли я вообще. Нет, живой, черт меня дери, живой, слышь ты, который писал это, все ты выдумываешь…

Выдумываешь, говорю я себе.

Выдумываешь.

Выдумы…

…захлопываю тетрадь, нет, нет, нет…

…какого черта я здесь делаю, спрашиваю я себя, какого черта я караулю… кого? Можно подумать, кто-то придет в закрытую комнату, в дом, в двери которого заперты на засов, можно подумать, кто-то появится здесь. Часы где-то в холле на первом этаже бьют полночь, – что-то подсказывает мне, что вот теперь самое время открыть ящик стола, сам смеюсь над собой, как нелепо я выгляжу, когда открываю ящик стола, нашариваю тетрадь, откуда она там взялась, черт её дери, листаю страницы…

…пусто…

…пусто…

…неужели…

…а нет, вот, получите-распишитесь, сегодняшняя дата…

…сегодня я убил Октахора Симплекса – поскольку я пообещал себе объяснять, какого именно Симплекса я убил, то подчеркну, что убил того Симплекса, который додумается до какого-то устройства, помогающего людям писать картины силой мысли, – особенно хорошо получается во сне, вернее, получалось бы, если бы он был жив, если бы я его не прихлопнул на месте, сегодня, здесь, видели бы вы его лицо при этом…

А ведь мне еще многое придется сделать, очень многое, Октахоров Симплексов больше, чем я могу себе представить – Симплекс, который разрабатывает какие-то спутники, Симплекс, который ездит по городам, делает не то фото, не то видео, не то что-то большее, чем фото и видео, потом хочет объединить все эти модели городов в один, и это будет не то произведение искусства, не то какая-то новая реальность, я не понимаю, и никто не поймет, потому что он не успеет этого сделать, потому что я убью его раньше. Симплекс, который делает какие-то порталы, Симплекс, который пишет портреты часов на заказ самих часов, что бы это ни значило, Симплекс, который замеряет искривления времени под влиянием гравитации, Симплекс, который раскапывает пески пустынь, чтобы найти исполинские кости прошлого… У меня все так и пылает внутри при одной мысли, сколько Симплексов мне предстоит уничтожить – кажется, это работа на всю жизнь, хотя может быть, все кончится быстрее…

…с трудом удерживаю тетрадь похолодевшими пальцами, лихорадочно соображаю, что делать дальше, идти в полицию, да в какую полицию, там только пальцем у виска покрутят, никто не убивал Симплекса, что вы несете такое, вот же вы живой стоите… И все-таки надо что-то делать, черт возьми, что-то делать, пока он не добрался до меня, а ведь доберется в два счета, если он так легко пишет в тетради, которую я прячу под замком…

Что-то екает в груди, догадываюсь, что можно сделать, а ведь так просто, до черта просто, развести огонь в камине поярче, бросить туда злополучную тетрадь – я жду, что она не загорится, просто потому что, – нет, вспыхнула, полыхнула, съежились почерневшие страницы, заплясали буквы на языках пламени…

…выдвигаю ящик стола, даже не удивляюсь, когда вижу злополучную тетрадь, – почему-то боюсь взять её в руки, мне кажется, она меня укусит, даром, что тетради не умеют кусаться. Открываю, листаю, вот тут, начиная с третьей страницы…

Вчерашняя дата…

…похоже, что кто-то добрался до моих записей, мало того, что добрался, так еще и догадался сжечь тетрадь. Эй, неизвестный, тебя что, не учили, что рукописи не горят? Ничего ты с моим дневником не сделаешь, да и со мной ничего не сделаешь, а вот я с тобой очень даже, только доберусь до тебя…

И уж если тебе так интересно, то я сообщу тебе, неизвестный читатель, что сегодня я убью еще одного Октахора Симплекса, я не скажу, какого – ты подумай, ты помучайся, ты поищи, и черта с два ты его найдешь…

Понимаю, что нужно что-то делать – здесь, сейчас, немедленно, остановить это безумие, спасти… кого спасти, я даже не знаю, кого спасти, как будто есть какие-то Симплексы кроме меня…

– …надо же, в кои-то веки Октахор объявился… – отец смотрит на меня настороженно, – чего, денег надо?

– Да нет… – отвечаю, тут же кляну себя за это «данет», потому что очень даже да, ещё как да, но уже поздно, поздно уже, – я что хотел спросить…

– Нет, надо не так, не так, надо издалека, попросить семейный альбом, посмотреть фото, может, мелькнет что-нибудь, целая толпа мальчишек, а-а-а, это братья твои, да разъехались они кто куда…

– Но теперь уже что сказано, то сказано…

– А… а у меня братьев не было?

Отец настороженно смотрит на меня, хмурится:

– Ты меня за кого принимаешь вообще, думаешь, я тут ни одной юбки не пропускаю, что ли?

– Да не-ет… ну что ты… я про другое… Ну… может, у тебя с мамой еще дети были, разъехались там кто куда, может, поссорились вы там с ними в пух и прах, или… – что я несу вообще, что я несу, – умерли…

– Ты детективов обчитался или как? Думаешь, у нас по всем шкафам скелеты рассажены? – отец демонстративно распахивает дверцы шкафов одного за другим, – вот, смотри, смотри… – падают на пол полуистлевшие скелеты, ну ничего себе тайн у нашей семьи, вот уж не знал, что мой прадедушка… чш, чш, об этом никому ни слова…

– Вот, видишь, не было ничего такого…

– Значит… я один?

– Вот, началось опять, па-ап, а почему у меня братика не-е-ет или сестри-и-чки… а сам вспомни, как скандалил, когда двоюродного братишку привели, а-а-а, все мое-е-о-о-о-о, не да-а-ам…

Вскидываюсь:

– А если и правда все мое, я сколько эту картину делал, он изорвал все, а вы все, ах уступа-ай, ах, отдава-а-ай, он го-о-сть… а если бы тебе гости дом твой подожгли или машину расколотили, тогда что?

– Вот-вот, весь ты в этом… Картину он делал… где они сейчас, картины твои, ты когда последний раз за карандаш брался? А за клей?

– За какой еще клей?

– Ты раньше макеты делал замков, дворцов всяких…

– …да это были четырехмерные…

– …ну и где они, твои четырехмерные, что-то я их не вижу давно! Потом это… что-то там по городам ездить хотел, не то фотографии какие-то хотел совмещать, не то не пойми что…

– Да… как-то… – думаю, что хочу сказать, то ли – успеется, то ли – это когда было, мало ли что было вообще, было и быльем поросло.

– Так значит… я был один…

– Один, один как перст, раньше тоже думали большую семью сколотить, чтобы трое или четверо, потом как-то не до того стало…

…ну что, неизвестный читатель, который так настойчиво заглядывает в мои записи, что ты хочешь увидеть на этот раз? А ведь сегодня я сделал то, что хотел, сегодня я убил… да-да, убил Октахора Симплекса, и не одного, а даже двоих. Я не хотел убивать двоих, я надеялся растянуть удовольствие на годы, если не на десятилетия – но он сам виноват, нечего было подглядывать, кто подглядывает, тот умирает. Слышишь, неизвестный читатель, тебя это тоже касается, между прочим, я не собираюсь долго терпеть твои подглядывания… Стой, а ты случайно не Октахор Симплекс? Так, совершенно случайно, а если ты – это он, потому что ну кто же еще? Тем интереснее будет наша игра, когда я буду подбираться к тебе ближе и ближе, пока, наконец, не всажу тебе нож в спину… А чтобы ты понял, что шутки кончились, я скажу тебе, что знаю твой адрес, улица Доспехов Василиска, дом, который когда-то был пятнадцатым, потом после объединения улиц стал тридцать первым, а потом присоединился к большому тридцать третьему дому, и теперь сам не знает, какой у него номер? Тук-тук, я уже иду к тебе…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.