Снегопой
Антон Стефанович

Обложка Анна Стефанович

© Антон Стефанович, 2023

ISBN 978-5-0059-6167-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

СНЕГОПОЙ

Ночью что-то мне не очень спалось. С вечера от перевала потянуло ветерком, который затем окреп и превратился в снежный шторм. Ветер лепил всю ночь снегом по стеклам, раскачивал пихты за окном, завывал, стучал и просился в дом. Под утро погода поутихла, вымоталась, а может быть просто взяла перерыв. Под это дело я и заснул покрепче. И приснилось мне одно только слово: «Снегопой».

Взглянув поутру не то, чтобы рано в окно, понял: снегу выпало за ночь просто немерено.

Снег этот лежал везде. За ночь, пока никто не видит, он завалил собой все: и северный наш, елочно-пихтовый, и южный, сосново-вересковый склоны. Засыпал, не поленился и то, что было посередине. А были там и ручей журчащий, и сельская дорога номер пятнадцать, она же —Гэмбл Галч Роуд. Засыпал все пять домов, что на ней, засыпал в том числе и мою избушку со мной и двумя котами внутри.

Кося одним глазом на снег, выбрался я из спальника и поставил варится кофе, другим глазом кося на термометр с комнатными Фаренгейтами. Фаренгейтов набралось немного, штук шестьдесят со щенятами.

– Вот ведь написано было умными людьми, что всякое слово – материально, – размышлял я, покуда кофе мой варился. – И вот, что мне интересно: какова, так сказать, материальная база может быть вот, к примеру, у этого нелепого слова – «снегопой»? То есть, кто-то пьет снег или поет этот снег? Непонятно мне…

– Вон сколько насыпало, – думал я какую-то боковую мысль. -И ведь ладно бы выпал и перестал, так нет, сыплет, насыпает. В окно можно смотреть хоть боковым зрением, хоть прямо, можно хоть одним глазом, хоть другим, хоть третьим – все одно – снег.

Глотнув кофе, сходил в сени на предмет обнаружения там тех или иных дров. С дровами, естественно, оказалось не очень: два полполена и какая-то чепуха на дне ящика. Вот всегда у меня так. Хотел ведь с вечера сходить, да так и не собрался. Теперь копать до сарая придется.

Вылезли откуда-то оба два кота.

– Утепляться надо, досточтимые сэры, утепляться! – говорю им.

Рыжий посмотрел на меня одним глазом, отвлеченно зевнул в сторону снега, и сказал:

– Правильно, давай, утепляйся, сынок. – и уснул в кресле.

Кашемировый ничего не сказал. Просто открыл и закрыл беззвучно рот.

Я набросил пончо, воткнул в рот сигарету и вышел за дверь.

Свежий пушистый снег разлетался под лопатой легко и раскидал я его почти в два счета. Остановился немного передохнуть перед сараем, опершись на лопату, и тут же получил мощнейший удар в грудь, был повален и вдавлен в сугроб. Рот мгновенно забился снегом. Сильные когтистые лапы заходили, забили и заскребли по мне, не давая подняться.

– Брысь на место! Тьфу на вас, черти оклахомские! – проорался я наконец, отплевавшись от снега.

Никак не могу привыкнуть. Это собаки Мэта – Мад и Кэнди. Плотник Мэт укатил на неделю к своей скво в Форт Роллинз, а нам оставил корм для этих чертей.

Живут черти под плотниковой верандой, бегают повсюду, роют в снегу укрытия, ловят зайцев и все, что движется и не исключено, что по ночам даже выходят на большую дорогу и грабят дилижансы.

Но поесть собачьего корма они приходят к нам. И так уж у них принято дружеское расположение проявлять и в снегу барахтаться. Один сзади под ноги подбегает, а другой с чувствами на грудь бросается. Система работает безотказно. Прикормили на свою голову!

«Может это и был снегопой? Снегом меня напоили…». – подумалось мне.

– Уйдите вы, черти, утепляться надо. Вон, и рыжий говорит, – говорю.

Черти рыжего убоялись, все поняли, сходили мы с чертями за дровами, принесли.

Снежок вроде как поутих, и подумалось мне, что неплохо было бы подкрепиться сейчас, взять лыжи и собак, термос с бутербродами и сгонять на Роллинз Пасс посмотреть, как оно все там, по дороге и вокруг. Вид оттуда после снегопада должен быть восхитителен!

Сижу на полу, расстелив пончо, возле печки. Печка трещит пихтой и воздух вокруг себя таежным благовонием нагревает. А уж, поскольку и я в воздухе том содержусь, то и меня заодно. А чтоб еще и внутрь пробрало, поглощаю мексиканоострую, в лепешку завернутую еду. Еда во рту и в горле печется и шипит, вглубь утробы моей падает и там огнем пылает. Хорошо.

– Нехорошо, – говорит рыжий, отлепив один глаз. – С луком Мышна есть не велит!

– Ну и пусть, – говорю, – не велит. Я в наглую. – и продолжаю.

Кот глубоко вздыхает, закатывает очи горе и принимается вот уже в который раз меня наставлять, явно вычитывая откуда-то, гнусавым протяжным речитативом:

– Человек не должен есть баклажан, банановые листья, листья подсолнечника и листья асмантака, лук и чеснок, кислую овсянку или древесный сок. Также следует отказаться от употребления свеклы и репы, моркови, кимшуки, лесного инжира и белой тыквы. Если драхман ест эти продукты, он становится падшим.

– Ну, во-первых я не драхман, да и ты смотрю, не дурак мяска-рыбки поесть? – говорю.

Кот вздыхает: «Что с тебя, мол, с тебя дурака взять?» и терпеливо объясняет:

– А нам котам этого и не требуется. Мы и так уже в высшем воплощении пребываем.

– А, теперь понятно. Спасибо, что просветил! – говорю и достаю сигарету.

Кот что-то шепчет про себя и опять засыпает.

А снег метет. Сам собой сверху падает, сам ложится, сам себя в сугробы сметает и сам собой любуется: «Ну и хорош же я сегодня выпал! Велик-то как!»

И не видно было конца этому снегу. Видать, под конец зимы излишек на небе образовался, в один день все решили вывалить. Да ведь и смех сказать: апрель, да тридцать седьмая параллель! В долине-то, поди, дождик капает, тополя да платаны от пыли освежает, а мы тут, вишь, утепляемся. На три километра вверх над самой высокой океанской волной нас с котами подняло, всем чайкам на удивление.

Стою, покуриваю и понимаю, что на перевал мне сегодня не ходить. Сяду я лучше за писанину.

Вот уже у меня вчера и начало рассказа было готово: ночь, человек в саду лежит без сна, сирень пахнет волшебно. Если чуть-чуть приоткрыть глаза, не открыть, а только чуть-чуть, чтобы видеть все сквозь тонкую призму ресниц, то можно увидеть розовые, голубые и белые кисти этой сирени прямо над головой. И та некая таинственная часть млечного пути, что существует только в бездонной черноте над кипарисами, совершенно недоступная и никогда не живущая на вечно сером и неумытом московском небосводе, каким-то чудом ухитрилась очутиться вдруг именно здесь, запутавшись среди этих роскошных кистей хозяйской сирени и остаться. Застряла она в паутине его глаз и сиреневых ветвей, застряла прочно и уже не подвластна бесконечному движению вокруг середины ночи, и лишь дрожит под ветром.

Вот так вот, значит, стою, курю и понимаю, что начинаю замерзать, но уходить не охота. Слова пришли и я не хочу их спугнуть: «… если открыть глаза как следует, то уже не видно ничего. Вернее видно, но все та же чепуха: глухая задняя стена хозяйского дома (пожилой, на еще крепкий, коричневого, деревенского загара кирпич, с зелеными морщинами мха промеж, да желтая полуосыпавшаяся уже, хилая и чахоточная жена его – штукатурка), да карабкающийся цепкими лапками по ним вверх, под самую рыжую жестяную крышу с похожими на будки суфлеров, слуховыми оконцами, неутомимый вьюн, клен кривой ясенелистный, да пару окон за ним (бывших когда-то его и горевших всегда до рассвета оранжевым абажуром, а ныне темных и более уже никогда не его), высоко забравшихся над всем этим, чудом уцелевшим в центре огромного города, замоскворецким двориком. Да, и сирень еще…»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.