Веера Хелена Рейникайнен
Четыре Евы. Связь поколений

Я предпочитаю откровенность, пусть даже при этом страдают красота, мудрость, гармония и вечно ускользающее совершенство…

Генри Миллер

Уважаемые читатели!

Прежде чем вы начнёте читать первую часть книги «Четыре Евы», хочу сказать, что рассказ мой построен на воспоминаниях о реальных событиях. Если вы спросите меня, почему я решила предложить вашему вниманию такое объёмное повествование, отвечу так: «В последние годы решение написать эту книгу стало для меня буквально навязчивой идеей, непреодолимым желанием, потребностью всего моего существа. Захотелось поделиться со всеми не только мыслями о пережитом, но и предостеречь всех, особенно женщин, от ошибок фатальных, непростительных, непоправимых и роковых…» С самого раннего детства я слышала рассказы моей мамы, бабушки и тёти о нелёгкой и часто трагической судьбе нашей семьи. Они делились со мной своими мыслями, чувствами, своей болью, эти рассказы врезались в мою детскую память и запомнились навсегда. Девчонкой я не совсем понимала, для чего мама рассказывает мне всё это так подробно, иногда повторяя одну и ту же историю несколько раз, и, конечно, говорила ей: «Я это уже слышала! Я это хорошо помню!» А она отвечала: «Доченька, послушай ещё раз! Это пригодится не только тебе, но и другим людям!» Только сейчас я поняла, что имела в виду моя мамочка – она хотела, чтобы я достоверно перенесла это знание на бумагу и поделилась им.

Я написала эту книгу для того, чтобы люди, которые прочитают её, не делали тех же ошибок, не совершали вольных или невольных прегрешений, что выпали на долю четырёх поколений женщин моего рода. Самые серьёзные и страшные ошибки допускала именно я (автор этой книги), представительница четвёртого поколения. Именно мои представления о жизни и воспитании детей были непростительно ошибочными, именно они приводили к трагическим последствиям и для меня, и для окружающих меня людей. Я, к сожалению, не была примером для своих детей, я просто от них откупалась, думая, что самое главное, чтобы они были материально обеспечены, и это, наверно, объяснимо – ведь мои родители были людьми многодетными и малоимущими.

Я много работала, меня часто не бывало дома рядом с детьми, но даже когда я была рядом, мы жили, словно, в параллельных мирах, душевной близости между нами не было, я тогда была просто не способна на такую близость.

Возможно, кто-то из вас, читая эту книгу, узнает в героине себя, и, увидев, чем такой образ жизни и мышления для неё закончился, сможет задуматься о своём будущем и переосмыслить настоящее. Надеюсь, вам удастся вовремя опомниться и избежать такого разрушающего всё и вся потребительского отношения к жизни и попадания вследствие этого на дно.

Надеюсь, что ваша жизнь будет абсолютным антиподом моей жизни, а мой пример не послужит образцом для подражания! Уверена, что вы сможете стать примером для своих детей, сможете воспитать из них достойных людей, которые никогда не упрекнут вас в том, что не получили от вас достаточного количества любви и внимания.

Я написала эту книгу, чтобы показать, что когда жила так, как жила, я не была счастлива! Счастье и свобода тогда были лишь иллюзией! И только когда я осознала свои многочисленные ошибки, которые приводили меня (и не только меня) к страданиям, только после того, как я изменила себя, я обрела настоящее счастье.

Кто-то из великих сказал, что любовь к родителям – основа всех добродетелей. Я знаю, что Богу не нужны мои благодарения, но от всей души и чистого сердца благодарю Тебя, Всевышний, за то, что Ты дал мне таких замечательных родителей! Они умели любить и умели прощать! Они умели верить и умели надеяться! Многие из их предсказаний уже сбылись, а иные сбываются! Ведь искренняя вера в Создателя сопровождала их на протяжении всей их жизни…

Вспоминаю папины утверждения и предсказания, в которых была лишь его искренняя вера, и понимаю, что они уже в полной мере сбылись. Когда-то он утверждал и был искренне убеждён в том, что ему вернут его дом, который конфисковали, а все семьи, что жили тогда в этом доме, получат отдельные квартиры. Я (и не только я) не верила ни одному его слову, но он с помощью Создателя доказал мне (и не только мне), что вера – это неизменный закон, это мощное оружие против неверия и несправедливости. Мой папочка, как всегда, оказался во всём прав! Его вера изменила не только моё мышление, она изменила восприятие мира многих людей! Папа был верен своему Создателю, и поэтому Господь всегда был рядом с ним! Мой отец знал, куда пойдёт после своей смерти, знал, кого он там встретит.

А теперь об этом знаю и я, потому что имею подтверждения и доказательства всему сказанному…

Думая о своей маме, вспоминаю, как много раз говорила она мне (ещё в моей юности), что наступит время, когда все границы будут открыты, и все люди будут иметь возможность выбирать, где им жить на этой Земле. Скажем, те, у кого есть немецкие корни, смогут уехать в свои земли; те, у кого есть еврейские корни, смогут попасть на родину своих предков, на свою землю обетованную; люди с финскими корнями получат шанс вернуться на земли своих отцов и прадедов. Мама говорила мне это, а потом задумчиво смотрела куда-то вдаль, словно видела всё, о чём говорила. А надо заметить, что говорила она об этом в то время, когда ещё в КГБ решали, кого можно выпускать в другую страну (под присмотром, конечно), а кого нет. Помню, я тогда смотрела на неё и, откровенно смеясь, с полной уверенностью всё отрицала:

«Мамочка, этого не будет! Никто и никогда, поверь мне, не выпустит из СССР людей в другие страны на ПМЖ! Да и этим (другим) странам нет никакого резона брать к себе совсем чуждых (по духу, воспитанию и ментальности) людей из Советского Союза!» Мама смотрела на меня с сожалением, словно читала меня, как книгу, и видела, что совсем мало осталось во мне веры: «Доченька, всё это будет! Поверь! Так написано в Святом Писании!» А потом она подробно объясняла, что всё это случится, что всё это непременно произойдёт, но продолжаться это будет совсем недолго, поэтому только в этот короткий период времени все, кому надлежит уйти – уйдут, а все, кому надлежит остаться – останутся. Да, и ещё она добавляла, что когда это время свободы закончится, когда снова никого ни выпускать, ни принимать не будут, те, кто захотят уйти, не смогут это сделать, потому что границы закроются, и люди вновь (как раньше) не смогут свободно передвигаться по миру.

Я слушала тогда, в юности, свою маму, и хотя в силу юношеского максимализма многому не верила, запомнила многое из того, что она говорила: «Будет, дочка, и такое время, когда все люди будут много путешествовать, весь мир будет открыт для них, они смогут летать и на юг, и на север, и на восток. Но и это тоже будет недолго, и это тоже закончится. Придут, к сожалению, тяжёлые времена и для искренних христиан! Мои глаза, наверно, этого уже не увидят, а вот твои глаза, доченька, увидят многое! И даже рай! Так предсказано в Слове Божьем! И так будет!»

Как же права была моя мамочка! Первый раз я увидела рай (о котором она мне говорила) в 1996 году, увидела своими глазами. Я стала свидетелем того, что народы сами могли выбирать, где им жить: то ли на земле своих предков, то ли там, где они родились. Я увидела, что открытые границы, про которые мама рассказывала, стали не вымыслом, а реальностью! Я увидела своими собственными глазами, что поездки людей по всему миру тоже стали реальностью! В это время я и сама путешествовала…

Многое из того, что предсказывала моя мама, я узнала и увидела! Многое оказалось истинной правдой! Но обо всём этом подробнее вы узнаете (надеюсь), прочитав продолжение моей книги…

И опять обращусь к словам мудреца: Сократ говорил, что самая великая победа – это победа над своим негативным мышлением. Дорогие читатели, надеюсь, что читая это правдивое повествование, вы сможете окунуться в историю, написанную открыто и без прикрас, где все герои предстают в своём истинном виде (как говорят, во всей наготе своей), сможете увидеть историю четырёх поколений женщин, связанных одной судьбой. А ещё, надеюсь, сумеете заметить непрерывную цыпочку событий, которые имели место, которые повторялись, часто порождая и провоцируя негативное мышление действующих лиц, а порой десятикратно приумножая последствия негативных эмоций.

Возможно, в этой жизненной истории «Четыре Евы» вы разглядите корень зла, порождающий хаос, а также сможете познакомиться с женской гордыней и её надменной сущностью. Повествование покажет вам разницу: между добром и злом; справедливостью и беззаконием; силой и слабостью; доверием и ревностью, порождающей боль; любовью и ненавистью; дружелюбием и о вращением; щедростью и жадностью; скромностью и наглостью; верностью и предательством; ответственностью и разгильдяйством; смелостью и безумием; милосердием и жестокостью; честностью и ложью; уважением и презрением; искренностью и лицемерием; честностью и лживостью; благоразумностью и безрассудством; нравственностью и порочностью; жизнелюбием и унынием; смелостью и трусостью; верой и неверием…

Если вы положите на одну чашу правдивых и точных весов перечисленные негативные составляющие: предательство, ненависть, глупость, неверие, гордыню, зависимость, страх, ложь, безрассудство… то, поверьте, на другой чаше окажутся – печаль, скорбь, душевная боль, отчаяние и болезни, приводящие человека к краю могилы и к смерти. Надеюсь, вы сможете понять, что эти негативные силы губительны для человека, что они разрушают его, что они вселяют в человеческий разум уныние и суицидальные мысли, и тогда теряется истина и её значимость, исчезает смысл самой жизни, стираются критерии значимости человеческой сущности. Безразличие и недоверие заполняет разум, демонстрируя лживую картинку бытия, порождая в человеке вместо веры – сомнение и разочарование, вместо любви – осуждение и ненависть, вместо доверия – ревность и месть, а в результате исчезает смысл бытия человеческого…

Но всем и всегда даётся второй шанс!

И в этом вы сможете убедиться, читая вторую часть этого чистосердечного и откровенного повествования. Там сразятся, как всегда, две силы – добро и зло, и в результате этой битвы победит, безусловно, добро. И бездна, на дне которой была я, находясь в плену негативных тёмных сил, закроется для меня навсегда! Армагеддон благополучно завершится, и в этом сражении добра со злом (в данном случае с гордыней) победит истина и разум! Восторжествуют вера, надежда и любовь, и двери трёх психиатрических лечебниц откроются и выпустят меня на свободу…

И главное, дорогие читатели, вы получите свидетельство того, что после смерти есть жизнь! Я имею неоспоримые доказательства того, что душа моих родителей воскресла, что правда победила ложь, а свет рассеял тьму! Именно поэтому я, Веера, имею теперь в душе своей мир, покой, веру, надежду и любовь! Я уже сейчас живу на этой Земле в Раю, потому что теперь отчётливо понимаю и знаю правду: откуда я пришла в этот Мир и куда пойду дальше. Я осознаю смысл своего существования, свою миссию и своё предназначение, потому что знаю и уже вижу своего Создателя, Спасителя, Учителя и своего лучшего друга Лео (моего Адама).

Я очень хочу, чтобы все женщины были счастливыми! Мы заслуживаем счастья, и так необходимо каждой из нас понять, что мы держим его в собственных руках, именно мы, женщины, несём ответственность и за то, какие отношения у нас выстраиваются с мужчиной, и за то, какими вырастут наши дети. Ребёнок – это самое великое чудо, которое сотворил Бог, а детская душа – это невинный бутон, который может распуститься и стать прекрасным цветком, радуя всех, кто с ним рядом, неся мир и покой, радость и любовь. Этот бутон может и завять, так и не распустившись, в нём будет жить насилие, алчность, ненависть, зло и гордыня – это горе не только для родителей, но и для всех окружающих. Часто происходит это потому, что мать не вложила в него знание и не показала своим примером, где добро, а где зло. Нет ничего хуже завядшей и злобной души, которая терзает всё тело, и нет ничего более горького для родителей, чем видеть это страдание! Пусть расцветают души ваших детей! Пусть мудрость сопровождает их в пути! Пусть продолжается род человеческий!

Искренне ваша, Веера Рейникайнен

P.S . Дорогие читатели, если вы спросите у меня, какую веру я исповедую и к какой конфессии принадлежу, я отвечу вам так: «Я женщина всех конфессий и всех религий без исключения! Я признаю все вероисповедания, где почитают десять заповедей, где верят во Всевышнего и Спасителя, где соблюдают закон, где почитают отца своего и мать свою, где учат служить примером для подражания, где преследуют цели достижения Мира, Добра и Любви…»

ВИДЕНИЕ

Это видéние (или цветной сон) я увидела в ночь на 1 января 2014 года.

Вижу, что стою я в центре какой-то пустыни, кто меня туда поставил, не знаю. Почему-то отчётливо понимаю, что сейчас я – это только половинка моего женского тела, и поэтому уйти оттуда я никуда не могу (оно и понятно, без второй-то половины плоти своей куда пойдёшь?). Разумеется, понимаю, что моё тело должно быть цельным, таким, каким его сотворил Всевышний, а он сотворил его из двух половинок – мужской и женской. Вижу перед собой сооружение большого размера, по сути – это огромный ящик с поперечными ярусами, на каждом из которых нескончаемый строй мужских половинок. Они стоят в ряд, как солдатики, все одного роста, размера, все на одно лицо, и все одинаково одеты в форму гусарскую. Я с удивлением разглядываю сначала всё огромное сооружение, состоящее из ярусов-полок, потом пристально разглядываю тех, кто стоит на них. Вижу, что сверху донизу на всех этих стеллажах стоят плотными рядами эти мужские половинки гусарского вида; замечаю, что на полках пустых мест нет вообще, отчётливо осознаю, что «мой гусар» должен стоять где-то здесь, в этом сонмище «гренадеров» на какой-то из этих полок, но я не знаю на какой. Поскольку на вид эти мужские половинки все одинаковые, все они, вдобавок (как мне кажется), на одно лицо и в одинаковом обмундировании, то я стою в смятении и не знаю, что делать и как выбирать…

И ведь точно знаю, что моя вторая (мужская) половинка стоит здесь, но глазами распознать её не могу. Я пытаюсь внимательно вглядываться в каждого «солдата», но чем дольше смотрю на них, тем отчётливее понимаю, что никто из них мне не подходит. Замечаю, что у них руки слишком длинные, и рост выше, чем нужно. Похоже, чтобы найти свою вторую половинку, мне придётся перепробовать всех подряд, примеряя их по очереди к своей женской половинке. Ведь нужно же, чтобы всё сошлось! Надо, чтобы обе части целого тела (в итоге) были одинаковыми!

Странно, но кто-то вложил в мою голову знание ещё и о том, что взять с любой полки я могу только одну свою мужскую половинку (только одного гусара) и только один раз! Да, и ещё – я не могу брать и прикладывать их к себе, примеряя, перебирая, сравнивая и решая, кто мне окончательно подойдёт, а кто нет.

Я уже в смятении и сильном волнении, паника охватывает мой разум, страх не найти (а значит, не выйти отсюда) зашкаливает, накатывают тоска и грусть, и хотя я точно знаю, что моя мужская половинка здесь (в этом экзотическом, диковинном и особенном месте), я по-прежнему не догадываюсь, кого и где искать. Я в растерянности, мне уже хочется рыдать от безысходности! Мне так нужна эта моя вторая половинка! Без неё я не смогу отсюда уйти!.. Из чего можно заключить, что без неё я не смогу жить и вернуться туда, откуда я пришла! Вдруг справа от этого сооружения я вижу огромного размера фигуру (похожую на человеческую). Этот великан в длинном одеянии стоит ко мне спиной, и поэтому лица его разглядеть я не могу, но точно знаю (откуда я могла это знать?), что все те «гусары», что стоят на полках, все эти мужские половинки принадлежат именно ему. Кроме того, я совершенно отчётливо понимаю, что именно он владеет и моей женской половинкой (то есть я тоже принадлежу ему), и только он один знает, кто для кого здесь подходит и где этот «подходящий» стоит.

Мне сразу же пришло в голову попросить у него свою половинку! Я умоляющим голосом стала уговаривать его:

– Дайте мне „моего“! Дайте мне мою другую половинку! Я не знаю, где и как мне её отыскать!

Великан, безусловно, услышал меня, но лицом ко мне не повернулся, он просто протянул свою большую левую руку к одной из верхних полок, взял оттуда кого-то и отдал этого «кого-то» мне. Я взяла эту мужскую половинку и приложила её к своей, женской…

Всё сошлось! Половинки сложились, совпали, как пазлы! Всё стало на своё место – тело стало цельным! Радость моя была несказанной, неописуемой, моё тело было теперь без изъянов! Я уже не половинка, как была раньше, а цельная, совершенная и идеальная! Душа моя, сливаясь с этим вновь обретённым идеальным телом, ли- ковала, пела и наполнялась праздничным настроением! Я испытывала высшее блаженство, нескончаемое ликование, неподдельное счастье: «Свершилось! Моё тело теперь целостное! Я такая, какой меня задумал и создал Бог!» Но вдруг моё сознание наполнилось неожиданным волнением, тревожная мысль пронзила меня вопросом:

«А как же остальные женщины? Ведь им всем тоже придётся стоять здесь и выбирать свою мужскую половинку, чтобы стать цельным Божьим созданием! Я отчётливо понимала (вернее, знала), что никто из них не сможет сама и сразу найти эту свою половинку, что все они (так же как и я) будут, находясь здесь, думать, что им ни одна из стоящих на полках половинок не подходит. Эти женщины будут видеть те же несоответствия, что видела я. Неужели кроме меня ни одна женщина не сможет обрести своё цельное тело, а значит, не сможет вернуться домой?» Меня переполняла тревога и страх за всех женщин Земли! Я готова была рыдать от ужаса и безысходности, но вдруг какой-то тихий голос произнёс:

– Успокойся! Они, как и ты, если захотят, смогут попросить помощи у того, кто стоит рядом и владеет всеми. Он, как и тебе, даст им всем их правильные половинки! После этих слов мир и покой, радость и блаженство вернулись в моё сердце! И вслед за этим, успокоившись после столь долгих, нервных и мучительных переживаний о судьбах прекрасной половины человечества, я счастливая и умиротворённая открыла глаза…

Я поняла, что проснулась, увидела рядом с собой в постели своего мужа Лео, и… к ощущению полной гармонии, мира и покоя, наполнившим мою душу в видéнии, сразу добавилась эйфория от ощущения уюта, тепла и умиротворения. Я вновь (в который уже раз!) убедилась (впрочем, именно это мне было показано в необычном сне), что не зря когда-то слёзно выпрашивала у Господа своего любимого Лео.

Это было за много лет до этого видéния-сна. В память вернулся тот день, когда я впервые увидела Лео в школе финского поселения Кангасниеми. Он стоял в школьном коридоре в тот день, когда учителя вызвали родителей в школу. Я не знала тогда, кто он такой, откуда он, где живёт и где работает, не знала, почему он там. Я помню только, что увидела тогда человека, у которого светились глаза от счастья, у которого (это было видно сразу) в душе был мир и покой, а внутреннее состояние его души делало его облик, его внешний вид настолько гармоничным, что я бы, пожалуй, назвала его даже (хоть это и прозвучит более пафосно) – идеальным. Я сразу это увидела и оценила, вернее сказать, оценила после того, как просканировала его сверху донизу и обратно. Этот мужчина буквально излучал обаяние, жизнелюбие, оптимизм и душевную теплоту! Повторюсь – он был идеален! Почувствовав всё это, я вдруг услышала голос: «Именно с ним ты была бы счастлива, Вера! Именно он сделал бы тебя счастливой!» Услышала я это и тут же согласилась с голосом в сердце: «Да, да! Именно с ним я была бы самой счастливой женщиной в мире! Это правда!»

Но тут пришли учителя, развели нас по разным кабинетам, и оказалось, что ребёнок «моего избранника» учится в параллельном с моей дочерью классе. Так злодейка- судьба развела нас почти на десять лет! Я ещё вернусь в тот день, а пока вспоминаю, что, когда возвращалась из школы домой, по моим щекам текли слёзы, а сердце ныло от грусти, досады и сожаления, что я замужем за Пеккой. В слезах шла я и просила у Всевышнего только одного:

«Господи, дай мне его! Дай мне этого человека! Я больше не буду делать тех ошибок, что совершала, когда жила с первым мужем Фёдором, которого не слушалась (и не слушала), поэтому и потеряла его навсегда. Если Ты дашь мне этого, я буду его слушаться и жить с ним в мире и согласии, тогда я буду счастлива, Господи!»

Просила (как безумная) и одновременно понимала, что это невозможно, что это вряд ли когда-нибудь случится, ведь ясно же, что, если он был в школе, значит, у него есть дети, а раз дети, значит, никогда не разведётся и не бросит своих детей. В Финляндии мужчины, как правило, хотят воспитывать своих детей и жить со своими детьми. Я тогда была согласна ждать его столько лет, сколько потребуется! Поэтому вновь и вновь просила его у Бога:

«Дай мне возможность хотя бы в старости быть с ним! Прошу тебя, Создатель, дай мне его!..» Моя душа разрывалась от тоски и грусти, от неисполнимости желания получить сейчас то, что очень хотелось иметь.

Вообще это был необычный и необъяснимый факт внезапной (и такой сильной) влюблённости в незнакомого человека, непостижимый факт бесконечного потока мечтаний о жизни с ним. Казалось бы, дикая и совершенно абсурдная фантасмагория не давала мне покоя, и, тем не менее, во мне крепла уверенность в том, что мои мечты непременно сбудутся. Поэтому вера в то, что я смогу стать счастливой рядом с тем, кто сделает меня счастливой, не оставляла меня.

Впрочем, ведь не зря же мудрые люди говорят: «Сначала мечты кажутся невозможными. Затем неправдоподобными. А потом неизбежными!»

Но к продолжению этой жизненной истории я вернусь чуть позже…

ПРОЛОГ

Татьяна была русской девочкой, которая родилась в Санкт-Петербурге.

Мать Татьяны была женой богатого купца из Апраксина двора. Изменив мужу с приказчиком, родила от него дочь. Узнав об измене, купец не стал разводиться с женой, но приказал отдать нагулянную дочь в приют. Наша ис- тория начинается в этом приюте, где поселили маленькую Таню, дочь жены богатого купца из Апраксина двора. У финнов-ингерманландцев, которые жили на этой территории России, было заведено брать в семью детей из приютов, хотя, как правило, у них было и своих детей много. Просто они считали, что брошенных детей не должно быть, что у каждого родившегося на свет ребёнка должны быть родители, и что не должно быть приютов вообще.

Так Татьяна попала в финскую семью и выросла, как финка, среди взрослых финнов и финских детей. Так уж распорядилась судьба, что, будучи по национальности и крови русской, она приобрела менталитет, впитала культуру и понимание жизненного уклада, как финская девочка. Вместе с приёмными родителями она ходила в лютеранскую церковь, помогала новым родителям во всём, и, конечно, была благодарна им за то, что они заменили ей, русской девочке Тане, биологических мать и отца. Росла она очень скромной и доброй, но семя недоверия к русским зародилось в ней ещё в приюте. Когда думала о будущем, то категорически отрицала для себя возможность быть женой русского. Татьяна решила, что мужем её будет только финский парень, а значит, кандидатуры русских парней она не будет рассматривать вообще. Впрочем, ведь и говорила-то она теперь только по-фински. Так и случилось.

Когда Татьяна выросла и стала красивой девушкой, замуж, как и хотела, вышла за финна. Они жили с ним в маленькой деревне Лехтуси, недалеко от станции Пери, что под Санкт-Петербургом. В браке у них родилось четверо детей – сын Фома и дочки Мария, Елена и Сусанна. К несчастью, во время пятых родов Татьяна умерла, ушла из жизни вместе с маленьким.

Жизнь финки Татьяны с русскими корнями была короткой… Пришла она в эту жизнь незаметно и кротко и ушла из неё тихо, с обидой и безмолвно…

Как-то Татьяна, не подозревая о последствиях, рас сказала историю своей жизни старшей дочери Марии. Именно она, Мария, которую потряс рассказ матери о жестокости русского мужчины (мужа её бабушки), впоследствии была категорически против того, чтобы её младшая сестра Сусанна выходила замуж за русского парня по фамилии Иванов.

Муж Татьяны, оставшись вдовцом с четырьмя малолетними детьми (младшей Сусанне было всего 3 года), понимая, что нужна и помощь по хозяйству, и женские заботливые руки для его детей, решает взять в жёны финскую женщину, у которой своих детей не было.

Мария вспоминает, что новая жена отца стала им злой мачехой, строгой и неласковой.

Старший сын Фома, не стерпев постоянного недовольства и упрёков, ушёл из дома батрачить. Позднее он жил в доме рядом с родительским. Следом за ним ушла и старшая дочь Мария, которой сестра отца, услышав о притеснениях мачехи, посоветовала тоже устроиться работать батрачкой. Ей было всего 13 лет, когда она ушла из родного дома на работу к чужим людям, но уже тогда она решила, что как только будет возможность, она заберёт к себе младших сестёр, по которым отчаянно скучала.

Мария выросла, вышла замуж и забрала к себе младших Хелену, которую также называли Елена, и Сусанну. Елена росла своенравной, упрямой девушкой и в один прекрасный день заявила, что слушать нравоучения стар- шей сестры она больше не намерена, что уходит (как и Мария когда-то) работать батрачкой, что хочет сама выбирать свою жизненную дорогу. Младшая Сусанна осталась жить у Марии, ни в чём не нуждаясь, а когда выросла, вышла замуж за русского парня по фамилии Иванов. Именно тогда Мария и была против этого бра- ка, не доверяя русским парням из-за грустной истории, которую рассказала ей в детстве мама.

ГЛАВА 1

Жизненный путь Елены получился нелёгким. Сначала она долго искала работу, потом работала то тут, то там батрачкой, и, наконец, пришла в небольшую деревню под названием Энколово. Узнав, что самым богатым в деревне считают молодого Фому, решила пойти просить у него работу. Этот финский парень Фома Терявяйнен был старше её по возрасту и оказался очень добрым, мягким и отзывчивым мужчиной.

Он внимательно выслушал Елену и сказал ей ласково:

– Я с удовольствием дал бы тебе работу, но проблема в том, что мы не берём на работу батраков. Мы сами в семье справляемся со всей нашей работой, так что не обессудь, – потом помолчал и продолжил, – но… если выйдешь за меня замуж, то войдёшь в мой дом полноценной хозяйкой. Елена была девушкой, как говорится, с перчинкой – упрямой и гордой, совсем не из робкого десятка, но красавицей была удивительной. Тяжёлые русые волосы, сплетённые в толстую косу до пояса, очень красивая фигура и, что больше всего поразило Фому – огромные голубые глаза, в которых, казалось, отражалось небо.

Мать Фомы была против такого выбора сына, против этого брака, не хотела, чтобы её сноха была из батрачек. Фома, однако, своего решения не изменил, предложение своё повторил, а Елена, недолго думая, согласилась выйти замуж за богатого Фому и войти в его дом хозяйкой.

Как рассказывала сама Елена, в доме, кроме мужа Фомы, жила его вредная полуслепая мать, которая вечно была всем недовольна, и сёстры Фомы – Катя, Анна и Хилма, которые занимались хозяйством.

Елена рассказывала, что однажды, когда мыла полы в гостиной, услышала, как лежащая на печке слепая свекровь спросила:

– А что, эта ленивая невестка до сих пор всё ещё спит?

Елена ответила вредной старухе так, что та не просто сразу замолчала, но прекратила укорять сноху раз и на- всегда.

Однако племянница Анна (дочь старшей сестры Марии), которая с раннего детства жила в доме Елены и Фомы, рассказывала, что всё было не совсем так, что Елена в доме никогда сама не работала, а только руководила всеми, ухитрялась командовать не только мужем, но и его сестрами, заставляя их работать по дому. Подтверждением этому является событие, когда сестра Фомы Анна, моя полы, из-за попавшей в палец занозы получила заражение крови, приведшее к её смерти.

Семья Фомы была на тот момент в деревне самой богатой. У них в роду всегда и все много работали. Как говорится, отец начинал, сын продолжал, и так из рода в род работали и приумножали своё богатство.

Но, как гласит многовековая мудрость, если у отца трое сыновей, то чаще всего недоверие и обиды между сыновьями обеспечены при отсутствии взаимопонимания. Так случилось и в этой семье.

Когда отец умер, отцовская кузница и большая часть имения досталась старшему брату Фоме. Он тогда уже был профессиональным кузнецом, ведь умения и премудрости мастерства отец ему передал ещё при жизни, когда сын помогал ему в кузне. В связи с тем, что он был прекрасным кузнецом, а также потому, что был старшим сыном, именно Фоме (с согласия матери) перешла после смерти отца большая часть хозяйства.

Средний брат ушёл однажды из родительского дома и больше в него никогда не возвращался, и о нём после этого случая в семье больше никто не вспоминал.

Младший брат Матвей с таким решением тоже был не согласен. Он ушёл из семьи и построил собственный дом на соседней улице. Эти семейные ссоры между тремя братьями никогда при жизни Эльви не обсуждались. Но продолжение у этой истории было…

Старший Фома по-прежнему жил в родительском доме со своей красавицей Еленой, с престарелой и уже больной матерью и тремя сёстрами. После смерти матери и средней сестры Анны старшая сестра Фомы вышла замуж, а в доме осталась только младшая сестра Хилма. Она прожила с ними долгие годы, прошла с Еленой страшный путь до самой Сибири и скончалась в преклонном возрасте в Финляндии.

У Елены в 1931 году родилась первая дочь Эльви. Именно эту девочку Эльви, когда ей было уже девять лет, здесь (в Энколово) нянчила Анна, с воспоминания о которой мы начали свой рассказ.

По рассказам Анны, дядя Фома был очень добрым и хорошим человеком. Он был единственным кузнецом на всю округу, работал в своей кузнице, с радостью исполняя многочисленные заказы односельчан. Благодарные люди платили ему за работу, ну, а для тех, у кого денег не хватало, он делал работу бесплатно. Хозяйство у него было большое: коровы, лошади, мелкий скот, и, кроме того, немало угодий для выращивания и овощей для семьи, и кормов для скотины.

Он был одним из тех выживших в то время фин- нов, которых в начале 30-х годов раскулачивали, увозили и расстреливали. Его спасло тогда то, что его красавица жена Елена была из батрачек.

Когда-то он сказал ей:

– Батраков не нанимаем, сами управляемся, – этот их семейный принцип и спас его от смерти.

Вдобавок ко всему, когда начали раскулачивать, он од- ним их первых, по воспоминаниям Анны, добровольно, отдал всё, что у него было: 13 коров, всех лошадей и всё имущество, лишь бы сохранить семью, лишь бы счастливо с нею жить. Именно этот поступок спас Фоме жизнь. Анна вспоминает и про то, что у семьи был очень большой дом с верандой, стёкла в которой были витражными, и про то, что дядя Фома занимался не только кузнечным делом, он также возил свои молочные продукты в город на продажу. А оттуда привозил муку, крупу и сахар, не забывая купить гостинцы для всех детей. Возвращения его из этих поездок с нетерпением ждали и взрослые, и дети.

Фома позволял молодёжи устраивать в своих амбарах танцы и даже оставаться на ночлег, если было уже поздно возвращаться домой. А было у Фомы пять амбаров: один был определён под инвентарь кузнеца, а также под всё необходимое для охоты и рыбалки; другой амбар был оборудован для белья и одежды (в доме шкафов не было), в этом амбаре были специальные перекладины, на которые вешали одежду.

Именно в этом бельевом амбаре молодёжь обычно и ночевала, чтобы не будить никого, когда приходили с гулянки. Анна помнит, что и они с Хилмой спали там в молодости. Третий амбар был продовольственным, в нём в больших ларях хранилась мука, крупа и сахар. Четвёртый амбар был приспособлен для сбруи и хомутов. Ну, а пятый амбар был мясным, в нём хранили туши, которые покупали целиком и там развешивали. Это было время, когда холодильников ещё не было, поэтому продукты хранились зимой в леднике на улице, а летом выкапывалась в мясном амбаре яма, туда на дно клали лёд и так создавали температуру в амбаре, как в холодильнике.

Семья Терявяйнен много работала, за счёт этого и жила хорошо. Ну, а командовала всем красавица Еле- на! Эльви вспоминает, что папа Фома был очень добрым и очень любящим и ещё то, что он всегда молчал, когда мама его ругала и даже обижала…

После Эльви Елена родила сына Армуса. Однажды, когда Армусу было три года, а Эльви всего семь, мать ушла по делам из дома, а дочке наказала смотреть за младшим братом. Семилетняя дочь осталась в няньках, но нянчиться ей быстро наскучило, захотелось выйти во двор, поиграть с соседскими девчонками и с тряпичными куклами. Заигравшись, сестра совсем забыла про брата, а трёхлетний Армус вышел через калитку на сельскую дорогу и пошёл навстречу новой, неведомой, и, как оказалось, небезопасной жизни.

Именно по этой дороге в тот злополучный день пастух гнал стадо коров с пастбища на дойку. Пастух шёл последним за стадом и не мог видеть идущего по дороге маленького мальчишку. Обычно в стаде первой идёт корова с самыми большими рогами, она возглавляет и направляет стадо. Так было и в этот трагический день. Ведущая корова увидела у себя под ногами ребёнка, стадо шло следом, пастух сзади стадо подгонял. Корова, чтобы убрать препятствие, подхватила шагающего мальчишку на рога, они попали под лямки шортиков, что были на Армусе, и мальчик на рогах повис. Корова испугалась, от страха стала крутить головой, пытаясь сбросить груз, била головой о землю, а затем, ошалевшая от ужаса, понеслась вперёд. Когда люди, догнав корову, сняли несчастного ребёнка с её рогов, мальчик был белым, как полотно, ни стоять, ни сидеть не мог.

Одна из женщин принесла ребёнка в дом Фомы, накричала на семилетнюю сестру, упрекая ту в безалаберности, и сгоряча оттаскала девчонку за волосы. Только тут маленькая Эльви осознала, что виновата, потому что, заигравшись с подружками, забыла про брата. Боясь гнева матери, она больше не отходила от Армуса и, поглаживая, смотрела на него, а он совсем не плакал, он просто был белого цвета и как будто сонный, и ещё он падал на кровать, когда она пыталась его посадить. Тогда она решила дать ему уснуть, и он проспал почти три часа, а когда проснулся, начал кричать и всего бояться. Таким беспомощным и больным увидела своего сына вернувшаяся домой Елена.

После этого случая Армус стал умственно отсталым, мочился под себя, не мог сам есть и с тех пор боялся всего на свете. Елена обвиняла в случившемся дочь, а сын стал теперь для неё тяжким крестом на всю жизнь. Так печально, в один день, изменилась судьба этой семьи, так страшно, практически не начавшись, настоящая человеческая жизнь для маленького мальчика Армуса закончилась. Перед самой войной у Елены родился ещё один сын – Эйно (по документам – Геннадий).

В марте 1942 года всю семью Фомы как финнов по национальности и как врагов народа сослали в Сибирь. Везли такие семьи (как спецпереселенцев) в вагонах для скота. Перед отъездом им дали 24 часа на сборы и выдали хлебные карточки на дорогу. В пути случилась очередная беда: у Фомы украли все его карточки. Эльви помнит, как мама ужасно кричала на папу, как говорила сквозь слёзы, что теперь они умрут с голоду, не выдержат этой тяжёлой и страшной дороги в Сибирь. Эльви очень жалела свое- го любимого отца, она смотрела на него с состраданием, не зная, чем ему помочь.

Фома тихо и спокойно сказал своей Елене:

– Успокойся, пожалуйста, вы доедете. Я есть не буду, я и не хочу есть.

Он сдержал своё страшное слово, и ради жизни своих детей и их матери, и ради того, чтобы больше не слышать от жены упрёки в свой адрес. Эльви помнит, а ей тогда было уже одиннадцать, что папа садился всегда в угол вагона, сажал её рядом с собой, а когда Елена давала ему, отрывая от себя, кусок хлеба, он разламывал его на несколько кусочков и незаметно для жены всё отдавал детям. Когда давал кусочек своей Эльви, то прикладывал палец к губам, чтобы она молчала. Хлеба было мало, дети голодали, и дочка, жадно хватая папин хлеб, не понимала, что отец из-за постоянного голодания может умереть. Фома, как и обещал, на протяжении целого месяца не ел ничего, и эта дорога стала для него последней…

В один из дней в этом ужасном, предназначенном для перевозки скота вагоне он просто не проснулся. Спецпереселенцев по жестоким законам того времени хоронить не полагалось, его тело охранники просто выбросили из вагона в лес, на съедение диким животным.

С этого момента его Елена перенесла свою обиду и ненависть на всех русских, она ненавидела их яростно и до самой смерти, наказав дочери Эльви, чтобы на её похоронах не было ни одного «русака». Обида на свою русскую мать, которую носила в себе Татьяна, разрослась в сердце её дочери Елены стократно, превратившись в ненависть ко всему русскому народу. Эльви нарушила заповедь матери. На похоронах Елены всё-таки присутствовали русские.

Своим поступком Эльви прервала эту цепь ненависти, которой больше не было места в жизни последующих поколений семьи.

Фома сдержал своё слово, его жертвенная любовь спасла детей и жену от смерти, они смогли доехать до Сибири живыми.

Цепочки из добра и зла, радостей и обид, прощений и упрёков, делают своё дело – одни продлевают дни жизни человеку, другие укорачивают её…

Когда-то народы жили мирно. Русский и финский народ жили на одной земле дружно, как братья. В одной части земли жили в основном финны, а в другой части были в основном русские.

На своих финских территориях финны занимались земледелием и скотоводством; всё, что выращивали своими руками, возили в Санкт-Петербург на продажу, а взамен привозили домой всё, что было нужно для жизни; учились в своих финских школах; верили в своего Бога; ходили в свою лютеранскую церковь; развивали свою финскую культуру. Эти земли, где жили и русский народ, и финский (ингерманландский) народ, считались общи- ми. В то время и для русского народа, и для финского народа хватало этой общей территории для жизни. Они жили в мире и уважении, и добро было между этими двумя народами…

Так продолжалось до того времени, пока не пришли на эти земли гордыня, жадность, насилие и зло, и тогда всё изменилось…

ГЛАВА 2

Потеряв своего лучшего, своего верного друга Фому, Елена не понимала, как ей жить дальше, она потеряла опору. Её сердце разрывалось от мучительной боли, она только теперь поняла, как близок и дорог ей был муж, она только теперь осознала, что осталась одна. Его невозможно вернуть, чтобы сказать о своей любви. Эта боль потери наполняла сердце ненавистью ко всему миру, она задыхалась от гнева, обиды и страха, от ощущения обречённости и того, что ничего нельзя вернуть, ничего нельзя изменить. Пришёл конец её счастью, смерть забрала его, забрала её суженного Фому – это чувство отзывалось мучительным душераздирающим криком в душе. Его больше нет! Фомы больше нет! Она никогда не услышит его голос, никогда не увидит его прекрасных глаз, никогда больше не обнимет его, никогда не сможет сказать ему то, что хотела сказать… и не успела.

Её лишили даже возможности прийти к нему на могилу, чтобы поговорить с ним, чтобы поплакать рядом, чтобы посоветоваться с ним. Она не сможет принести цветы на его могилу, не сможет посадить там цветы благодарности за его любовь. Его выбросили в лес, и место это она никогда не сможет найти. Он там – в густом и страшном лесу, там, где бродят дикие звери.

Этот крик внутри неё был таким сильным, что порой ей казалось, она слышит его сама.

Только теперь она поняла, как он был ей близок, каким добрым и заботливым он был для неё всегда. С ним никогда не было страшно, он был смелым воином.

А теперь внутри только устрашающая неизвестность – куда их везут, зачем везут, что я им сделала, что мы им сделали, что с нами теперь будет, кто нас теперь сможет защитить? Она не могла плакать, казалось, слёзы застыли там, в самом сердце. Рядом, прижавшись к ней, сидели притихшие дети. Душевная боль не позволяла говорить, словно большой ком застрял в горле. Да и кому эту боль передашь? Эту боль и не передать словами.

Они доехали до конечной станции назначения. Ей казалось, что это был край света, край Сибири. Их определили в один из домов на окраине, выделили маленькую комнатку с печкой «буржуйкой». Елена была женщиной фигуристой и сильной на вид (как говорят, кровь с молоком), поэтому её сразу направили на тяжёлую работу. Все эти годы в холодной Сибири она проработала на лесоповале.

Как вспоминает её дочь Эльви, мама Хелена уходила на работу, когда ещё было темно и все ещё спали, а возвращалась, когда уже было темно и все уже спали. Сил ни на что просто не было, их хватало только на то, чтобы добраться домой и упасть на кровать. Эльви понимала, как устаёт на работе её мама, и поэтому все заботы по дому взяла на себя. Она смотрела за братишками, ходила на поле, чтобы выкопать там пальчиками мороженую картошку, ходила в лес за хворостом, ломала руками прутья и собирала их в вязанки. Таких вязанок требовалось много, чтобы согреть комнату. Прутья быстро прогорали, а тепло отдавали медленно. Она ходила в лес по несколько раз в день, старалась протопить к приходу мамы их новое, такое холодное, гнёздышко.

Не было у девчонки рукавичек, а у мамы денег на них, и когда пальчики мёрзли, она могла согреть их только дыханием. Она дышала что есть силы на свои заледеневшие ручки, но сердце её согревала мысль о том, что она помогает маме и братьям. Эльви знала, что когда в доме порядок, когда в доме тепло, тогда всем там хорошо и уютно, тогда и она счастлива, и ей хорошо и спокойно.

Чтобы хоть как-то материально помочь маме, она вместе с другими детьми стала ходить в лес и собирать там кедровые шишки. Они потом их сдавали, и хоть детям за это много не платили, какую-то помощь семье эти шишки оказывали.

Эльви видела, что другие дети ходят в школу, ей тоже хотелось в школу, но мама работала целыми днями, а на её хрупких плечах лежали заботы по дому – надо было убрать дом, приготовить еду, растопить печь и согреть дом, смотреть за мальчиками. Один братишка был серьёзно болен, и уход за ним должен был быть постоянным, его надо было и покормить, и переодеть.

Но желание научиться писать и читать было таким сильным, что Эльви, вопреки всему, стала ходить в школу. Она решила, что будет всё делать очень быстро, и к приходу с работы мамы она все дела успеет закончить.

Денег на школьные тетради и ручки не было, и Эльви придумала вместо бумаги писать на берёзовой коре, а вместо карандашей использовать угольки. До школы и обратно было десять километров, но ей не казалось, что это слишком далеко. Собираясь в школу, она привязывала своих братиков за ноги к кровати, просила сидеть смирно и ждать её возвращения. Когда она прибегала из школы домой, то сразу кидалась застирывать грязные штанишки братьев. А потом – мыть полы, бежать за хворостом в лес, варить замороженную картошку или корешки (которые тоже выкапывала на полях). А потом ещё нужно было успеть при свете свечи сделать домашнее задание. В школу она ходила тайком от мамы, боялась, что она запретит ей учиться. Поэтому и были у неё угольки да кора вместо карандашей и тетрадок, не могла девочка попросить, чтобы мама что-то купила ей для школы.

Начальные основы образования Эльви постигла за два года, так как желание учиться было огромным. Научилась она выразительно и бегло читать, красиво и быстро писать, могла в уме прибавлять, вычитать, делить и умножать, выучила всю таблицу умножения так, что, если бы её ночью разбудили и спросили эту таблицу, она без запинки рассказала бы её всю. После второго класса возможности продолжать учёбу не было. Так закончилось для девочки Эльви образование.

Однажды Эльви решила сделать для своей мамы подарок, так сказать, сюрприз. Девочка видела, как много мама работает, как поздно приходит домой, приходит, когда все уже спят. В этот раз Эльви решила дождаться маму с работы и не ложиться. Она запасла в два раза больше хвороста, чтобы топить печь до самого маминого возвращения. На печке варилась для мамы картошка, кастрюлю с которой Эльви время от времени отставляла в сторону, боясь переварить. Она так хотела, чтобы картошка к приходу мамы была ещё горячей, для чего то ставила её на огонь, то снимала с огня. И всё время смотрела в окошко, ждала, когда появится мамин силуэт. Эльви нашла одну свечку и поставила её на стол, ей так хотелось устроить усталой матери маленький праздник. Эльви представляла, как мама войдёт в дом, а тут её встретит дочка, на столе будет гореть свеча, и дочка покормит маму ещё совсем горячей картошкой. Она была уверена, что маме будет приятно увидеть, что дочь ждёт её, что заботится о ней, что дочь любит маму и хочет показать ей свою любовь на деле. Она бесконечно ставила на огонь и снимала с огня эту мамину картошку… а мамы всё не было.

– Мама, мамочка, приходи скорей, картошка уже сварилась…

Наконец она увидела в окне силуэт идущей мамы, быстро вылила воду из кастрюли, поставила горячую картошку на стол и зажгла свечу. С трепетом в груди ждала она свою маму, а мама уже входила в дверь.

Эльви ждала слова благодарности, а получила трёпку. Хелена подскочила к дочери, схватила её за волосы, а Эльви, ничего не понимая, плакала и просила прощения, не зная за что, не понимая, что она сделала плохого, чем обидела свою маму.

Хелена повернула её лицом к горящей свече и показала свои ладони. С ужасом увидела Эльви, что мамины руки все в крови, все её ладони в кровавых подтёках. Она понимала, что маме очень больно, но ещё не понимала, в чём её, Эльви, вина.

– Ты здесь веселишься со свечкой, а эта свечка мне стоит вот этой крови! Она мне достаётся вот такой болью! Больше Эльви никогда не зажигала свечи, дожидаясь маму с работы. Она поняла, каким трудом зарабатывается всё, что есть у них в доме. И теперь, когда на улице её обзывали врагом народа или дёргали за косички, боль от этих слов и действий казалась пустяком в сравнении с болью, которую терпит её мама.

Война наконец закончилась. Победа! Эта весть была самой лучшей, самой доброй, самой прекрасной за последние годы. Дети бегали и кричали:

– Победа! Победа! Война закончилась! Война закончилась!

Эльви надеялась, что скоро они поедут домой, в тот дом, где она очень любила играть с подружками, где ей было так хорошо и так уютно.

Им разрешили вернуться через несколько лет. Хелена со своими тремя детьми поехала домой, в Ленинград, взяв с собой несколько тюков, в которых было всё их богатство, их личная одежда. Добирались до Ленинграда, как могли. И вот, наконец, добрались они до своей родной деревни Энколово. У Хелены перехватило дух, когда она подошла к калитке родного дома, но какая-то тревога была в груди. Она открыла калитку, но ноги не шли в дом, вроде хочется бежать домой, но что-то останавливает, это был необъяснимый страх. Что там её ждёт?

Кто там её ждёт?!

Через силу вошла в калитку, постучала в дверь. Услышала шаги… там люди? Ужас! Дом её занят?! Куда она с детьми пойдёт? Дверь отворилась, и на пороге появился человек в военной форме.

– Вы кто? Вы к кому?

Хелена стала невнятно объяснять, что она с детьми пришла домой, что это её дом, что ей некуда больше идти. Она пыталась объяснить этому суровому военному человеку, что они с мужем ничего плохого никому не сделали, но их отправили в Сибирь, а теперь ей с детьми разрешили вернуться домой.

Но то, что она говорила, стоящий перед ней мужчина почти не слушал. Жёстким строгим голосом, который Хелене показался металлическим, стоящий в двери её дома военный произнёс:

– Дом теперь мой, а тебе даю 24 часа, и если за это время ты не уберёшься из Ленинграда, то пеняй на себя! Хелена стояла, слушала и не понимала, куда идти?

Что делать? Почему её не пускают в её же дом? Кому идти жаловаться? Кому рассказать про такое горе? Она не понимала, что ей теперь делать, но она точно знала, что этот военный не шутит. Глаза у него были холодные и мёртвые, жалости и сострадания в них не было совсем. Она повернулась и пошла прочь от своего дома.

В душе опять кричала ненависть: «Ненавижу вас, русские! Ненавижу вас за то, что вы захватываете то, что вам не принадлежит! Ненавижу за ваше насилие над слабым и беззащитным финским народом! Что я вам сделала? Я тоже родилась здесь, я в этом доме с мужем жила. А вы пришли – всё разрушили, всё забрали, мужа сжили со свету, меня в каторге продержали, а теперь, когда сами разрешили вернуться, дом у меня отобрали! В скитание с детьми отправили?! Не прощу вас никогда! Не прощу…»

Идти ей было некуда. Она вспомнила, что Анна, дочь её старшей сестры Марии, живёт в коммунальной квартире. Туда и направилась Хелена со своими тремя детьми. Она была уверена, что Анна её не выгонит и позволит несколько дней у неё пожить, пока Хелена не придумает, куда ей ехать с детьми дальше. Эльви была во всём матери помощницей, она несла тюки с одеждой.

Они добрались до города и пришли к Анне. Но беда не приходит одна. Во время длительной и тяжёлой дороги из Сибири младший Эйно отравился, и, когда они добрались до Анны, мальчик уже поносил зеленью, оставаться в коммунальной квартире было опасно. Эйно постоянно поносил, а пока он бежал до туалета, всё текло между ножек на пол. Анна бежала за ним по коридору, и в страхе, чтобы соседи не увидели, подтирала пол тряпкой. Надо было уезжать, потому что, если соседи заявят, то семья Анны пострадает.

Хелена, её старшая сестра Мария и младшая сестра Сусанна приняли решение – ехать в Эстонию. Хелена со своими тремя детьми поселилась в Эстонии. Радовало то, что недалеко от неё жили сёстры, Мария с Сусанной, и преданная ей сестра мужа Хилма. В Эстонии Хелена сняла половину небольшого дома. Эльви теперь была уже девушкой, полноценно во всём помогала матери по хозяйству и ухаживала за братьями.

Однажды она попросила у подружки помаду и накрасила губы. Когда вернулась мать, то заставила смыть немедленно. Эльви не понимала, почему мать ей ничего не разрешает, ведь она уже взрослая девушка, а все по- дружки красятся, когда идут на танцы. Эльви не разрешают краситься, не разрешают ходить на танцы.

Хелена бесконечно повторяла:

– Кого ты хочешь соблазнить? Для кого ты размалевала лицо? Если ещё раз увижу, держись!

Эльви при матери теперь не красилась, но красилась тайком от неё, и на танцы бегала тайком, отпрашиваясь якобы к подружкам.

А Хелена всегда говорила дочери:

– Не время ещё! Молодая ещё! Пока сиди дома и помогай мне, а настанет час – придёт муж и возьмёт тебя такую, какая есть, не размалёванную, а чистую и верную. Будешь грешить, в подоле принесёшь и весь наш род опозоришь!

Эльви знала, что она честная девушка, она не собиралась жить распутно, но ей так хотелось иногда выйти с подружками погулять, сходить с ними на танцы, она не видела в этом ничего плохого или зазорного. Но по этому вопросу у них с мамой мнения расходились.

Эльви понимала, что нужно идти зарабатывать деньги, чтобы маме было легче, но без образования много не заработаешь, поэтому она уговорила Хелену отпустить её учиться на мотористку. Мать сначала была против, ей нужны были руки Эльви ежедневно в доме, но Эльви уговорила её, сказав, что учёба – это временно, что если у неё будет документ об образовании, то она сможет зарабатывать хорошие деньги. Хелена подумала и согласилась отпустить свою дочь учиться, но наказала – дочь каждый день должна ночевать дома.

Эльви была счастлива! Она сразу попала в группу, это был самый счастливый день в её жизни! У неё было всего два класса образования, но её приняли. И теперь она мечтала получить профессию, которая, как ей казалось, совсем не за горами. Теперь уже Эльви вставала чуть свет, когда ещё все спят, и возвращалась после учёбы ночью, когда уже все спят.

Добираться на учёбу приходилось на попутных машинах, и каждый раз она в страхе садилась в кабину, опасаясь каждого остановившегося шофёра. Она боялась, что её могут изнасиловать, и поэтому, когда садилась в машину, опускала голову вниз и всю дорогу молчала, чтобы никто не смог увидеть толком её лица и услышать её голос.

Однажды преподаватель спросил, почему она ездит на такие расстояния каждый день, сказал, что это опасно, что по дороге с молодой девушкой может случиться беда. После войны мужчины голодные, и молодая девушка для них – большой соблазн в дороге. Учитель сказал, что при училище есть общежитие, и там есть свободные места, так что, если Эльви захочет, ей предоставят комнату, где уже живёт одна из учениц. Когда Эльви это услышала, она очень обрадовалась, и в этот вечер она ехала домой на попутной машине, не опасаясь, она уже никого не боялась, в груди была радость. Правда, она не знала, как об этом сказать маме, ведь та согласилась на её учёбу только при условии, что дочь будет жить дома. Эльви всю дорогу думала, как убедить мать отпустить её от себя и жить, и учиться. Она надеялась, что Хелена поймёт её, и осознавала то, что нельзя оставить маму с больным братом одну.

Услышав эту весть от дочери, Хелена сразу отрезала:

– Даже не думай! Ты будешь жить только дома! Куда ты собралась уезжать?! На кого собралась нас бросить?! Эльви решила рассказать ей главную правду о том, что она очень боится каждый день ездить на попутных машинах, о водителях мужчинах, которые могут её по дороге изнасиловать.

– Зачем тебе эта школа? Проживём и без неё!

Эльви опять стала объяснять матери, что если у неё будет профессия, то тогда она будет зарабатывать намного больше, что работа мотористки хорошо оплачивается.

– Ну ладно, отпускаю тебя жить там, но обещай, что на каждые выходные ты будешь приезжать и мне помогать. Эльви была счастлива – теперь она будет жить самостоятельно, теперь не надо будет рано вставать и поздно ложиться, теперь она сможет распоряжаться своим временем как захочет. Ну, а на выходные дни она будет приезжать домой и помогать маме по хозяйству и с братьями. Она была готова расцеловать свою мамочку за такое правильное решение, но боялась, что та, увидев её радость, расценит это как желание быстрее убежать из дома и изменит своё решение.

Эльви, получив свободу и самостоятельную жизнь, сразу подружилась с Тоней, которая жила в той же комнате. Они стали хорошими подругами и вместе иногда ходи- ли на танцы. Теперь мама была далеко, и не надо было придумывать истории про подружек, теперь эти танцы можно смело посещать вместе с девочками.

Как-то раз, когда девочки были на танцах, туда со своей компанией пришёл модно одетый видный парень (было сразу понятно, что он там у них главный). Компания отличалась не только своим видом, но и развязностью. Эльви, увидев их, сразу поняла, что лучше с такими парнями не связываться, и держаться от них надо подальше, они явно не живут честно, и закон для них не писан. Эльви пожалела, что в этот день пришла сюда, когда почувствовала, что этот опасный парень уже заметил её и смотрит на неё, разглядывая. Эльви решила убежать. Только бы он не остановил её! Только бы не узнал про неё! Только бы не нашёл дом, где она живёт!

Но этот парень уже выбрал себе девушку, и это была именно Эльви. На нём были стильные чёрные брюки клёш, модные по тем временам. Он подошёл к Эльви и, сказав, что она будет его женой, протянул ей драгоценное кольцо. Эльви окаменела, но решила, что с ним лучше не спорить. Она увидела в его кармане пистолет и поняла, что это криминальный тип, наверно вор, или даже бандит. Она хотела убежать, но он преградил ей дорогу:

– Возьми! Это тебе от меня подарок!

Эльви прекрасно понимала, что это кольцо снято с кого-то или украдено, что он предлагает ей, возможно, вещь, запачканную кровью. Она молча мотала головой, показывая всем видом, что ей ничего не надо.

– Бери! Бери! У меня такого много! Эльви проговорила, дрожа от страха:

– Мне ничего не надо. Я не возьму.

Словно осмелев в этот момент, она отвернулась и по шла прочь.

– Ты всё равно будешь моей женой! Будешь! Хочешь ты этого или нет!

Эльви поняла – её свобода и спокойствие закончились. Её будет преследовать этот страшный человек, страшный не на лицо, а страшный по сути своей. Теперь, когда она шла по улице, постоянно оглядывалась по сторонам, опасаясь встречи с ним. Она узнала, что этот тип – вор, главарь шайки, что его все боятся. Она хотела, чтобы он оставил её в покое и забыл про её существование, но сама не верила в то, что так будет. Однажды он встретил её, сказал, что знает, кто она и где живёт. Объявил, что у него очень серьёзные намерения, что он теперь никому её не отдаст, что она теперь принадлежит только ему. Он посоветовал не упрямиться и не дурить, сказал, что зайдёт к ней на днях. Эльви почувствовала, что учёба ей теперь в тягость, ей хотелось убежать домой к маме, ей страшно здесь, ей грозит опасность. Она с нетерпением ждала выходных.

В комнате, где жили Эльви и Тоня, было небольшое окно, выходящее на улицу и расположенное чуть выше асфальта (комната была полуподвальной). Однажды Эльви с ужасом увидела в окне те самые чёрные брюки клёш. Сердце замерло в груди, она поняла, что он идёт к ней, поняла, что уже не успеет убежать, что успеет лишь залезть под свою кровать. Она попросила подругу Тоню сказать ему, что её нет, что она уехала, а сама шмыгнула под кровать и замерла. Сердце стучало так сильно, что ей казалось, он услышит этот стук. Открылась дверь, и она увидела ноги входящего в комнату того самого человека. Он спросил про неё. Тоня от страха, забыв то, что говорила подруга, ответила, что не знает, что только пришла домой. Парень беспардонно прошёл в комнату и, сказав, что подождёт, сел на кровать Эльви.

Эльви боялась пошевелиться. Как назло, у неё запершило в горле, но она понимала, что одно движение, один звук, и она выдаст себя, и никто её не спасёт. Этот парень пришёл сюда ради одной цели – чтобы взять её насильно, чтобы сделать своё грязное дело, чтобы добиться намеченной цели. Именно сегодня настал час, когда он пришёл исполнить обещанное и взять своё. И не важно, хочет она этого или нет!

– Как была мама права! Зачем я пошла на эти танцы?! Зачем я уехала из дома?! Теперь всё кончено! Теперь мне уже никто не поможет! Мама далеко, а я здесь, и этот страшный человек здесь!

Ей казалось, что прошла вечность, страх сковал её тело, страшно хотелось в туалет, казалось, что тело наполнилось жидкостью и сейчас разорвётся, что мочевой пузырь сейчас лопнет…

В мозгу стучало: нельзя, нельзя, нельзя… лужа потечёт прямо ему под ноги, тогда будет ещё больнее, тогда будет насилие!

Терпение заканчивалось, а кричать теперь можно только Богу, молча кричать, чтоб никто не услышал:

– Боже, помоги! Не могу уже терпеть, спаси меня, спаси, помоги мне!!! Меня разрывает на части! Спаси!!! Она кричала со всей мочи внутри себя, крик души был таким сильным, что она его слышала. Она замерла, когда этот страшный человек неожиданно встал с кровати.

Он быстро пошёл к двери, на ходу сказал Тоне:

– Ну, раз она не захотела со мной, значит, теперь я её пущу по кругу! Теперь её все мои ребята будут иметь по очереди!

Он резко открыл дверь, вышел из комнаты и захлопнул дверь за собой с такой силой, что, казалось, она слетит с петель. В этот момент Эльви обмочилась. Она выползла из-под кровати, ноги и руки дрожали, обессилевшее тело сковал страх. В голове была только одна мысль: «Бежать, бежать, бежать! И больше уже никогда сюда не возвращаться!»

В эту же ночь Эльви сбежала. На этом её учёба и будущая карьера мотористки закончились! Вернувшись домой, она не вдавалась в подробности, а чтобы не волновать свою мать и не слушать её нравоучения, она просто сказала:

– Я очень соскучилась и решила больше из дома не уезжать! А работу я найду, и не важно, есть у меня диплом или нет! Если хорошо работать, то можно получать хорошую зарплату.

Эльви росла скромной, послушной и покладистой девушкой, всегда помогала своей матери и чаще молчала, когда та ругалась или к чему-то придиралась. А мать боялась за Эльви, ведь та была красивой девушкой, боя- лась, что дочь пойдёт не той дорогой, опасалась, что если дочь будет краситься, бегать на танцульки и соблазнять мальчиков, то станет лёгкой добычей для них и принесёт ребёнка в подоле. Конечно, мать в строгости держала свою Эльви.

А молодая девушка хотела вместе с подружками и краситься, и гулять, и ходить на танцы. У неё была своя жизнь, в которую она не могла впустить свою мать. У каждой из них была своя правда. Мать надеялась, что строгостью убережёт дочь от ошибок, а дочь, обманывая иногда, думала, что так она не будет расстраивать свою мать.

Но всё тайное становится явным, это известно давно.

Так произошло и в этой истории.

Однажды Эльви на танцах увидела очень красивого парня, он оказался эстонцем, высоким, белокурым, с вьющимися волосами и голубыми глазами. Сердце Эльви остановилось, она буквально застыла на месте, увидев свою мечту, ведь именно так она представляла своего принца. Вот он стоит перед ней, а она не может отвести от него глаз, она вся горит от стеснения, а сердце стучит в груди от радости. Он тоже смотрит на Эльви, и у него тоже лицо краснеет. Эльви сразу поняла, что она ему тоже нравится. И ещё она поняла, что это – любовь, первая любовь! Это когда с парнем хочется бежать на край света, когда только он тебе нужен, когда понимаешь, что ради него ты пришла в этот мир. И ещё понимаешь, что это самое прекрасное чувство в жизни! Они смотрели друг на друга, не решаясь приблизиться. Они так и не смогли в тот вечер заговорить друг с другом. Когда Эльви шла домой, её лицо светилось от счастья, она боялась одного – только бы мама не увидела этого света в её глазах. Она предвкушала следующую встречу с ним, уверенная, что понравилась этому парню, что он в неё влюбился с первого взгляда, ведь он же весь вечер не спускал с неё глаз. Кто первый наберётся смелости? Кто первым по- дойдёт? Впрочем, это не так важно, самое главное, что они нашли друг друга, и теперь всегда будут вместе!

Время встречи настало. Они подошли друг к другу и заговорили! С этого дня они были неразлучны! Эльви уходила погулять, якобы с подружками, а самой близкой подружкой в это время был для неё он, единственный и любимый. Они ходили, держась за руки, и часами напролёт говорили обо всём. А иногда просто ходили и молчали, как будто понимали друг друга без слов. Эльви возвращалась домой счастливая и довольная, ей хотелось вновь и вновь бежать к любимому, но надо было быть осторожной, ведь она скрывала от матери свою первую любовь, она боялась её разрушить. Эльви боялась при- знаться Хелене в том, что влюбилась по-настоящему и навсегда, она боялась услышать от неё слова: «Нет, нельзя, не разрешаю!» Она скрывала правду, не понимая, что мать – это друг, а не враг.

Но коль скоро вошли в голову Эльви страх и негативная мысль о том, что мать разрушит их отношения и их любовь, значит – жди, так и произойдёт!

Однажды, опять обманув свою мать, она ушла на танцы (как всегда, сказав, что пошла к подружке). Они стояли с девочками в углу танцевальной площадки, когда туда пришла группа солдат в военной форме из тех, что были в увольнении. На них сразу обратили внимание все присутствующие девчонки, а солдатики стали взглядом выбирать себе девушек, с которыми можно потанцевать. Среди этих стройных ребят был один невысокий, про которых говорят «метр с кепкой», с кривыми ногами, длинным носом, чёрными круглыми глазами и кудрявыми, чёрными как зола, волосами. Он стал разглядывать девушек, и взгляд его остановился на Эльви. «Никогда!» – по- думала Эльви, поймав его взгляд. Этот маленький солдат что-то сказал друзьям, те засмеялись, он направился в сторону Эльви. У неё перехватило дух: «Неужели он идёт ко мне? Нет, никогда! Я с таким никогда не пойду танцевать!»

Солдата звали Владимир, он подошёл и смело пригласил её на танец.

Эльви, глядя на него сверху вниз, сказала с пренебрежением:

– Я с тобой танцевать не пойду!

Она знала, что никто не сможет заставить её танцевать с тем, кто ей вообще не нравится, кто ей неприятен. Владимир посмотрел прямо в глаза Эльви, и в его глазах было недоумение, непонимание, и, конечно же, обида. Когда он вернулся к друзьям, те громко хохотали.

Позже Владимир рассказывал Веере, что когда он пришёл на танцевальную площадку, то из всех женщин выбрал самую красивую, и это была Эльвира. Он сказал своим друзьям, что он пойдёт и пригласит эту, самую красивую, девушку. Те стали его отговаривать и смеяться, куда, мол, тебе, с твоим ростом и твоим лицом, она тебе откажет. Владимир немного обиделся на друзей и сказал, что он не замуж её идёт звать, а просто пригласить на танец, и не с лицом танцуют, а с хорошим человеком.

Когда Эльви отказала, а друзья громко засмеялись, он строго произнёс:

– Раз танцевать со мной не пошла, женой моей будет! Ребята просто захлебнулись от смеха:

– Ну, ты даёшь! Она с тобой танцевать не пошла, а ты губу раскатал: женой твоей станет?! Ха-ха…

Но Владимир уже не хотел отступать, и у него были на это причины. Увидев глаза Эльвиры вблизи, он понял, что она самая красивая девушка, которую он когда-либо встречал. Её глаза остановили его сердце, он сразу понял, что влюбился, влюбился с первого взгляда, и слово своё он сдержит, раз пообещал друзьям.

Чем больше он наблюдал за Эльви, тем больше влюблялся, тем сильнее хотел взять её в жёны. Он выследил, где она живёт, стал её преследовать, подходил к ней, когда она шла домой или выходила из дома, шёл за ней следом, короче говоря, не давал ей проходу. Она же, увидев его, всегда хотела убежать. Она говорила ему, что у них не может быть ничего общего, что он ей не нужен, что он ей не нравится, что у неё уже есть парень.

Владимир понял, что с Эльви не договориться, и решил, что надо идти знакомиться с матерью, та, глядишь, поможет. Служил он уже 5 лет сверхсрочником, был начальником продовольственного склада, провиант у него под рукой всегда был. И поскольку идти в гости с пустыми руками неудобно, прихватил небольшой кусок масла для будущей тёщи. С этим презентом он и направился в дом Эльвиры. В доме была только Хелена. Постучав в дверь, он вошёл, а потом рассказал Хелене, что он на сверхсрочной службе, что родом с Украины. Рассказал, как увидев Эльви, сразу в неё влюбился. Чуть волнуясь, объяснил, что пришёл просить у матери руки её дочери, что, если мать благословит, то ни она, ни её семья никогда и ни в чём нуждаться не будут, что все их нужды и заботы он возьмёт на себя, так как он настоящий мужчина. Он много говорил и много обещал, а Хелена смотрела на него своими широко открытыми голубыми глазами и не совсем понимала, откуда этот парень свалился им на голову…

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Как у монеты – две стороны, так и в жизни есть правда, и есть ложь. Если смотреть на мир только глазами лжи, то правды не увидеть. Если между матерью и дочерью нет доверия, то нет между ними и понимания. Эльви, не доверяя матери, скрывает от неё главное, тем самым вредит самой себе и оказывается на краю пропасти, ведущей в бездну страданий. Страдания испытывает не только Эльви, но и мать её Хелена, которая так и не смогла понять, когда и почему она потеряла доверие своей единственной дочери. А закон жизни неумолим – ложь порождает гнев, гнев порождает насилие, насилие ведёт к страданиям, а страдания поражают само тело человека…

ГЛАВА 3

Ты, конечно, молодец, что сразу пришёл ко мне, к матери, за благословением, уважаю таких парней! Но я не могу заставить свою дочь Эльви выйти за тебя замуж, если она не любит! Я тебе разрешаю теперь за ней ухаживать, только предупреждаю – никакой близости, всё после свадьбы. Если ты добьёшься её любви, и она захочет выйти за тебя, то я вас благословлю! Ты, вижу, парень порядочный, раз пришёл просить её руки у меня. Владимир понял, что мать на его стороне. Остаётся самое сложное – завоевать сердце любимой. Он верил в себя, готов был ждать, сколько потребуется, знал, что теперь всё зависит от него самого. Он в надежде на то, что это поможет ему завоевать красавицу, решил узнать эту семью получше и стал расспрашивать у Хелены обо всём: откуда они родом, а узнав, что из Ленинграда, спросил, как они попали в Эстонию. Хелена вкратце рассказала ему свою печальную жизненную историю – и про Сибирь, и про дом, который отняли, и про тяжёлую судьбу, и про нищету, и про больного ребёнка. Владимира рассказ впечатлил, и он пообещал помогать с продовольствием, а если Эльвира выйдет за него замуж, то он поможет вернуть дом.

Так сидели они и разговаривали как близкие люди. Одна изливала свою внутреннюю боль, которую но- сила столько лет в себе, а другой слушал, понимал и сочувствовал несчастной женщине, которая перенесла столько горя и лишений.

В это самое время Эльви со своим возлюбленным прощались, это был их последний вечер – завтра любимого забирали в армию. Они шли медленно, больше молчали, предчувствуя разлуку, им не хотелось расставаться, им не хотелось прощаться, хотелось, чтобы часы остановились, а лучше, чтобы время пошло вспять. Но время шло вперёд!

Неожиданно пошёл дождь, И Эльви предложила зайти в сени их дома. Она подумала, что если они встанут в уголок и будут тихонько разговаривать, то мама их не заметит. Она не хотела отпускать любимого, а он не торопился от любимой уходить.

В тёмных сенях любимый спросил, будет ли она ждать его из армии, а невеста ответила жениху:

– Да! Да! Буду тебя ждать!

Жених сказал, что поверит ей, если она его поцелует. До этого дня они ведь ни разу не целовались, они все эти месяцы просто ходили, держась за руки. Эльви застеснялась, покраснела от смущения и стыда, она ещё никогда не целовалась. Парень был настойчив, он наклонился к ней, чтобы поцеловать, она попятилась назад и задела какое-то ведро, висящее на стене за её головой. Оно с грохотом упало на деревянный пол. Эльви замерла: она знала, что мать дома, что она сейчас может выйти, и если увидит дочь с парнем, то будет беда. А её любимый думал только о том, что невеста должна его поцеловать в знак обещания дождаться из армии. Когда он увидел, что Эльви застыла на месте, он подошёл к ней, обнял и стал жарко целовать девушку. Именно в этот момент открылась дверь, и Хелена вышла в сени посмотреть, что случилось. Перед глазами матери предстала следующая картина: её дочь Эльви стоит в углу и целуется с каким-то мужчиной. Её дочь, которую она считала чистой и непорочной, опустилась так низко, что притащила домой мужика, с которым без всякого стыда обнимается и целуется в её доме! Возможно, она уже и беременна?! Хелена выскочила из открытой двери в сени, схватила дочь за волосы и затащила её в дом.

Она развернула Эльви к сидящему за столом Владимиру:

– А теперь я благословляю вас! Ты просил? Женись на ней!

В голове Хелены был страх: «Как далеко дочь зашла в отношениях с тем мужчиной? Вдруг беременна? Почему она потеряла стыд? Как она могла так с ней, с матерью, поступить?!»

И продолжая держать Эльви за волосы, она ещё раз повторила для Владимира:

– Я благословляю! Если ещё хочешь – женись на ней!

Услышав материнский приговор, Эльви упала в ноги к матери. Она упала так резко, что у матери остался в руке клок её волос.

– Мамочка, милая, любимая, не делай этого! Я люблю другого! Я люблю другого…

Но было уже поздно, было уже слишком поздно признаваться в своих чистых чувствах. Хелена строго сказала своей дочери:

– Если не выйдешь замуж за этого мужчину, потеряешь и меня, и своих братьев навсегда!

Это был приговор, который обжалованию не подлежал. Эльви поняла, что в одно мгновение мать перечеркнула всё в её жизни. Из-за одного поцелуя её навсегда разлучили с любимым! Она понимала, что не сможет теперь сдержать обещание и дождаться его из армии. В душе она надеялась, что когда-нибудь мама поймёт, что сделала её несчастной, самой несчастной женщиной на свете, и разрешит развестись с этим ужасным и неприятным человеком. А когда вернётся её любимый из армии, она ему всё объяснит, и он поймёт и простит. Она хотела верить в это… она хотела на это надеяться… Сразу после того как их расписали, Владимир сообщил своим родителям, что женился на финке и домой, на Украину, не вернётся. Родители были очень огорчены, ведь у них была для него невеста своя, здешняя, которая ждала Владимира из армии. А сын выбрал какую-то финку! И своих родителей променял на неё!

Но Владимир сделал свой выбор и отказываться от него не собирался. Он, конечно, знал, что Эльви его не любит, что она вышла замуж не по любви, а по приказанию матери, он видел, что Эльви его игнорирует, что относится к нему иногда даже с презрением.

Владимир решил добиться любви, надеялся на то, что, когда у них появятся дети, она сможет его полюбить. А у Эльви была другая цель! Она решила показать матери, что она не может быть счастливой с этим мужчиной, что она только страдает с ним. Она хотела, чтобы мать, увидев это, разрешила ей с ним развестись. Тогда Владимир решил разъехаться с тёщей и увести жену от матери, так как понимал, что дочь хочет развода, а развод ей может позволить только мать.

Они уехали жить в другое село. Владимир хотел детей, много детей. А Эльви, надеясь на развод с этим человеком, зареклась, что никогда детей от этого человека рожать не будет. Она понимала, что если забеременеет от него, то это будет тюрьма для неё на всю жизнь.

Она всячески уклонялась от супружеских обязанностей, придумывая всякие небылицы. Но Владимир не сдавался, и требовал от законной жены исполнения супружеского долга. Эльви поставила свои условия их близости: главным из них было использование презерватива. Она верила в то, что это убережёт её от нежелательной беременности. Владимир пошёл на хитрость – он проколол их все. А Эльви была уверена, что защищена!

Из-за того, что Эльви была гипотоником с пониженным гемоглобином, цикл у неё был всегда беспорядочным. Она была уверена, что зачатия не может быть вообще, так как они предохраняются, и пропустила этот момент, она слишком поздно пошла к врачу.

Врач поздравил её с беременностью.

– Нет-нет! Только не это! Я не хочу рожать, сделайте мне аборт! Я не буду его рожать!!!

Врач объяснил, что срок уже большой, аборт делать нельзя, рожать придётся.

– А что Вас смущает, дорогая? Вы замужем, возраст у Вас подходящий. Дети – это хорошо!

Эльви не слушала его, она хотела умереть сама, она понимала, что если от этого ребёнка не избавится, то будет несчастной. Самой несчастной! Это будет рабство на всю жизнь.

Эльви решила всё держать в тайне и от матери, и от мужа.

Только одной подруге рассказала она о своём горе. Она попросила подругу помочь ей избавиться от этого ребёнка любым способом, сказала, что ненавидит мужа. Подруга посочувствовала и сказала, что у неё есть одна знакомая бабушка, которая, наверно, сможет помочь. Эльви выпросила адрес.

Когда она рассказала этой бабушке о своей проблеме, та закричала:

– Уходи отсюда! Не стану я тебе ничего делать! Ты что, хочешь, чтобы меня на старости лет посадили в тюрьму? Уходи и не приходи ко мне больше!

Эта немолодая женщина была для Эльви в тот момент единственным человеком, который мог её спасти. Она стала, рыдая, уговаривать её, объясняла, что несчастна, рассказывала, как её заставили выйти замуж за нелюбимого, убеждала, что она не может рожать ребёнка от человека, которого ненавидит. Она клялась, что никому не расскажет об этом даже под пытками.

Ей удалось уговорить бабку, та заставила её ещё раз поклясться, и Эльви поклялась. Бабка сказала, чтобы она пришла на следующий день, чтобы принесла с собой чистую простыню и полотенце, которое придётся засунуть в рот, чтобы не было слышно крика, потому что у бабки не было обезболивающих средств. Эльви поняла, что будет невыносимая боль, но готова была терпеть её ради того, чтобы потом не страдать всю оставшуюся жизнь. Та боль, которая жила в ней постоянно, боль от разлуки с любимым человеком, боль от неизвестности, боль из-за того, что она не смогла сдержать обещание и дождаться любимого, была намного сильнее.

Она знала ещё одну боль. Она испытывала эту боль каждый раз, когда к ней прикасался человек, который по закону являлся её мужем. Для неё это каждый раз было насилием, каждый раз она испытывала отвращение. Ради того, чтобы это не продолжалось всю её жизнь, она сможет потерпеть несколько минут, пока её будут освобождать от того, что теперь связывает её с этим постылым. Она немного боялась, но желание быть свободной было сильнее страха.

На следующий день она пришла в назначенное время, принеся всё, что ей сказала бабка. Бабка грубо приказала ей ложиться. Эльви быстро легла, чтобы та не передумала. Боль, которую она почувствовала, была настолько пронзительной, что казалось, ей выворачивают все внутренности. Она время от времени теряла сознание от этой боли. Ей казалось, что это продолжается вечно. Она сжимала полотенце зубами, чувствовала кровь на языке, но ей было уже всё равно. Она не могла стонать или кричать и только мысленно умоляла: «Быстрее, быстрее! Не могу больше терпеть, не могу терпеть, не могу терпеть!»

Сквозь полузакрытые от боли глаза она вдруг увидела, как бабка выпрямилась. На мгновение она подумала, что мучения закончились, но, взглянув в бабкины глаза, она увидела в них страх.

Бабка смотрела на неё с ужасом:

– Быстро уходи отсюда! Быстро уходи, мне здесь трупы не нужны!!!

Эльви не могла пошевелиться от боли, тело её совсем не слушалось, она хотела встать, но не смогла. Бабка подскочила, помогла подняться и потребовала немедленно уходить. Эльви понимала, что то, чего испугалась бабка, нечто ужасное. Но у неё не было времени выяснять, бабка выпроваживала гостью из своего дома.

– Помни, ты мне клялась, что никогда меня не выдашь! Даже под пытками не выдашь! Помни это! Помни! Уходи и забудь меня и мой дом навсегда. Ты меня не знаешь, ты у меня никогда не была!

Она вытолкала Эльви во двор и приказала убираться подальше.

Еле волоча ноги, Эльви поплелась, стараясь быстрее уйти от этого дома, ей хотелось бежать, но ноги не слушались, а боль была невыносимой. Она отошла уже довольно далеко, но ноги подкосились, и она упала, потеряв сознание. Когда очнулась, ей показалась, что она в раю, и рядом двигаются ангелы в белых одеяниях. Но вдруг она услышала голос, от которого пришла в себя, голос был очень грозным:

– Кто это сделал?! Кто тебе это сделал?! Скажи, где тебе это сделали?! Отвечай!

Очнувшись, Эльви поняла, что это не рай… Она увидела, что это больница, что перед ней стоит врач и требует ответить, кто сделал ей этот аборт. Эльви понимала, что не сможет ему ответить, что никогда не скажет правду, так как эта правда убьёт женщину, которую она сама уговорила ей помочь. Нет, лучше она умрёт здесь и сейчас, но её не выдаст.

Врач опять повторил свой вопрос очень строго. Эльви прошептала, что не скажет, никогда не скажет.

Тогда врач прокричал:

– Значит, сдохнешь здесь, как собака! Пока не скажешь, мы тебя лечить не будем!

Он быстрым шагом ушёл прочь. Время от времени подходили другие врачи и задавали тот же вопрос. Они хотели знать, кто убивает детей, хотели найти этого человека, чтобы остановить убийства. Все понимали, что чело- век идёт на такое убийство за деньги, что его не интересует срок беременности, а значит, его не волнует и судьба женщины. Это хладнокровный убийца, которого нужно судить.

Эльви хранила тайну и пролежала без медицинской помощи два дня. На третьи сутки живот раздуло так, что она ничего не видела перед собой, ей казалось, что её тело накачали водой, было трудно дышать, глаза почти не видели. Она понимала, лёжа там, на кровати, что это наказание за убийство, понимала, что она убила не только ребёнка, но и себя, понимала, что умирает, что мучиться осталось недолго, сожалела о том, что уже не вернуть. Она просила у Бога прощения за грех, который не отмолить. В голове крутилось: поздно… поздно… поздно… Если бы был второй шанс, она никогда бы этого не сделала… ни- когда… никогда… никогда…

Эльви начала задыхаться, она поняла, что уходит, и стала в последние минуты жизни прощаться мысленно с мамой, с братьями, которых больше никогда уже не увидит! Она уходит… уходит… уходит…

Но вдруг Эльви услышала громкий хлопок, после чего она (словно лопнувший шар) сдулась мгновенно. Ей стало легко, глаза открылись, она снова смогла дышать. Она увидела рядом врача, облитого с ног до головы кровавой жидкостью. Врач держал в руках большую длинную спицу.

Эльвира почувствовала, что теперь будет жить, что ей дали второй шанс. Её спасли врачи, и она зареклась никогда больше не делать аборты, не убивать своих детей во чреве своём.

Вернувшись из больницы домой, она, опасаясь опять забеременеть, стала ещё чаще отказывать мужу в близости. Но Владимир был настойчив, он хотел детей, много детей, надеялся на то, что они могут стать основой их семейного благополучия, что дети могут связать их семейный союз.

Анна вспоминает, как однажды, когда они с двоюродными сестрами Лидой и Валей приехали в гости к Эльви, увидели, что дверь дома была на защёлке без замка. Они поняли, что Эльви и Володя где-то рядом и очевидно скоро вернутся, и остались ждать возле дома. Вскоре пришла улыбающаяся Эльви.

Когда они спросили, где муж, Эльви, засмеявшись, ответила:

– Сейчас увидите, – открыла дверную защёлку и вошла в дом.

Двоюродные сёстры пошли следом за ней. Эльви вошла в комнату, подошла к большому бельевому шкафу, открыла ключом дверцу, а там, свернувшись калачиком как ребёнок, спал Владимир.

– Не даёт проходу, приходится в шкафу запирать! Эта картина на долгие годы осталась в памяти Анны. Вернулся из армии любимый Эльви, узнал, что его невеста вышла замуж, и сразу сам женился. У Эльви не было возможности ему что-то объяснить, так и разошлись их пути навсегда.

Эльви снова забеременела и решила, что этого ребёнка она непременно будет рожать, хотя понимала, что теперь остаток своей жизни ей придётся жить с нелюбимым человеком. Сын родился голубоглазым и похожим на неё. Его назвали Геннадием, он стал любимцем бабушки Хелены. Роды у Эльви были очень тяжёлыми, Хелена винила в этом себя. По незнанию Хелена сажала свою совсем маленькую первую доченьку Эльви в подушки, чтобы успеть сделать дела по хозяйству. Тогда молодая мать не понимала, что девочек рано сажать нельзя, врачи объяснили потом, что от частого сидения в подушках копчик девочки загнулся, и произошло сужение проходов малого таза. Каждый раз роды были для Эльви многочасовой невыносимой пыткой. После первых родов почти сразу Эльви снова забеременела, ещё первый сынишка толком не умел ходить, как родился второй, которого назвали Анатолием.

Владимир исполнил обещание, данное в своё время будущей тёще, и вернул ей дом в деревне Энколово недалеко от Ленинграда. В этом доме в старой половине теперь жили Хелена с двумя сыновьями, а в новой половине – Эльви с мужем и двумя детьми.

Дети не соединили мужа и жену, Эльви не смогла полюбить Владимира, она страдала и по сути была одинокой, а Владимир любил её и хотел прожить с ней всю жизнь. Эльви не разводилась, потому что не хотела оставлять детей без отца, да и боялась она своего вспыльчивого мужа. Однажды подвыпивший Владимир сказал, что если она захочет с ним развестись, то он ей в лицо плеснёт кислоту, и тогда она уже точно никому не будет нужна. Эльви не знала, на что способен этот ужасный человек, и не хотела рисковать.

У Владимира уже родился второй сын, а его отец и мать ещё не видели первого внука. Он стал уговаривать Эльви поехать к родителям. Эльви, в конце концов, согласилась, но заявила, что старшего сына с собой не возьмёт, он останется с матерью, а возьмёт с собой только младшего, так как он ещё совсем маленький, и его оставить пока нельзя.

Они приехали в деревню Шевченко Конотопского района Сумской области, где жили родители Владимира. Как только Эльви вошла в дом, она сразу поняла, что зря согласилась сюда приехать, её с порога встретили осуждающие недобрые взгляды. Захотелось сразу убежать, но Владимир уговорил остаться хотя бы на несколько дней, объясняя, что не был здесь много лет. В первый же вечер она поняла, что ничего хорошего в этом доме её не ждёт. Она ощущала жадный блудливый взгляд свёкра Антона, который каждый раз, когда она проходила мимо него, пытался её потрогать. Когда она была в комнате с маленьким ребёнком, он подходил к ней и пытался её лапать. Эльви боялась оставаться с ним наедине, просила Владимира быть с ней рядом. Свекровь заметила интерес мужа к невестке и совсем озлобилась. Эльви заявила Владимиру, что если они не уедут сейчас же, то она уедет с ребёнком одна. Был уже вечер, и Владимир пообещал, что утром уедут непременно. Тогда Эльви сказала, что больше никогда не переступит порог этого дома, и она сдержала своё обещание.

Этим же вечером в их дом зашла соседка, которую все в деревне называли бабка Параска. Она слыла человеком, с которым лучше не спорить: про неё говорили, что у неё дурной глаз и вообще, что она колдунья.

Когда Параска зашла в дом, Эльви, напуганная молвой про эту бабку, закрыла собой проход в комнату, где спал маленький Анатолий. А Параска с порога заявила, что пришла посмотреть на внука. Эльви сказала, что она ей его не покажет, не впустит в комнату, где лежит её маленький сын. Бабка посмотрела на Эльви с ненавистью, повернулась, чтобы уйти из дома, но на пороге плюнула на Владимира и что-то прошептала себе под нос. Бабка вышла, а Владимир вдруг стал белым, как полотно, упал на пол и стал биться в судорогах, изо рта его пошла пена. Эльви застыла в ужасе, боясь подойти к мужу, опасаясь и за себя, и за своего маленького ребёнка, который был в комнате рядом. Она услышала, как свекровь крикнула мужу что-то по-украински, уловив только, что та потребовала срочно запрягать лошадей и куда-то ехать. Отец быстро оделся и выскочил на улицу, а через некоторое время привёз с собой другую бабку, которая наклонилась над Владимиром, стала что-то шептать, а потом сделала почти то же самое, что и первая бабка, только плюнула на кошку. Кошка сразу сдохла, а Владимир после это- го обряда поднялся с пола как ни в чём не бывало, он выглядел совсем здоровым, но совсем не помнил, что с ним произошло. Бабку, что сняла порчу, родители отблагодарили, а Эльви решила, что не останется в этом доме ни минуты.

Она собрала свои вещи, ребёнка и сказала:

– Если ты сейчас со мной не поедешь, то можешь оставаться, а я уезжаю немедленно!

Владимир не остался у родителей, он уехал с женой и сыном в Ленинград.

Анатолий после этого случая рос очень слабеньким, стал много плакать. Больной сын Хелены нуждался в по- кое, он не мог переносить бесконечный крик ребёнка. Некоторое время спустя Хелена предложила Владимиру и Эльви поискать землю, где они могли бы построить свой дом. Она пообещала помочь деньгами, ведь теперь она могла их зарабатывать, так как на своей земле выращивала овощи и продавала их у дороги.

Владимир нашёл землю в посёлке Кузьмолово, тёща помогла деньгами, они купили бревенчатый сруб и перевезли его на свой участок. Владимир работал шофёром в торге. Он договорился с одним плотником, что тот соберёт дом и сделает крышу, и хоть Владимир и Эльви тоже помогали по возможности на этой стройке, но профессионал есть профессионал. Плотника звали Суло, он быстро собрал дом, быстро дошёл до чердака и крыши. Эльви понимая, что Суло очень добрый и хороший человек, поэтому немного запросил за свою работу, решила отблагодарить его тем, что стала готовить ему обеды. Она привозила еду на стройку, а когда общалась с плотником, то ощущала, что он душевней и ближе, чем муж. Суло казался понимающим все её проблемы, ей хотелось ему всё рассказать, хотелось поплакаться.

Она и не заметила, как однажды, рыдая после очередного рассказа о своих горестях, оказалась в его объятиях, почувствовала его тепло, услышала его горячий успокаивающий шёпот:

– Всё будет хорошо, не плачь, я здесь с тобой. Всё будет хорошо…

Тогда Эльви почти не осознавала, как могла случиться близость, это было как наваждение, затмение… он её жалел, он её обнимал, он пытался утешить…

Когда она очнулась, словно проснувшись, то стыдливо отводила глаза, уверяла, что это была нелепая случайность, просила забыть о том, что произошло, и быстро собравшись, убежала домой, ощущая измену как страшную тяжесть на сердце. Она не знала тогда, что уже была беременна третьим ребёнком. Эльви больше не хотелось идти на стройку, она выискивала разные причины, чтобы больше не видеться с плотником. Но пока строительство продолжалось, ей, конечно, приходилось с ним пересекаться, и они договорились, что всё произошедшее останется их тайной.

После рождения третьего сына Николая Владимир окончательно потерял надежду обрести любовь жены. Ощущая её ежедневную холодность, он понимал, что жена его не просто не любит, она его ненавидит. Она неделями могла молчать, не проронив ни слова. Каждый раз, когда Владимир возвращался с работы домой, он чувствовал, что здесь его ждут только дети.

– Что сделал я? За что она меня так ненавидит? Я работаю, приношу в дом деньги, я дал ей сыновей, которых она так любит. Почему она не может хоть немного любить меня? Любить хотя бы из благодарности за этих детей? Хотя бы за то, что я кормлю их всех?..

Владимир недоумевал, а Эльви было всё понятно, она видела только недостатки своего мужа, она помнила только то, что он у неё отнял, и не хотела ценить то, что он ей дал. Ей ненавистны были его фигура, рост, кривоватые ноги, длинный нос и его лживая сущность.

– Он обманным путём завладел мной. Из-за него я потеряла свою любовь, из-за него мой любимый, вернувшись из армии, сразу женился с горя на первой встречной, потом развёлся, а потом… повесился.

Эльви винила в этой трагедии своего мужа, была уверена, что никогда не сможет простить его, что никогда не сможет ему доверять. Владимир – тот человек, который забрал у неё всё, тот, кто принёс ей только страдание и горе. Она устала биться, как птица в клетке, она ненавидела его и желала его смерти, понимая, что только смерть освободит её от этих ненавистных пут. Она хотела свободы, она хотела дышать, а с ним она задыхалась… Муж любил и не понимал, почему он не заслуживает взаимной любви, хотя всё для этой любви делает. Он перестал приходить домой трезвым, он больше не хотел видеть холодные глаза жены, в которых таился гнев. Он стал ей изменять, а потом врать, когда Эльви находила в его карманах использованные презервативы, которые он засовывал в эти карманы, будучи вдребезги пьяным. Он на ходу придумывал для жены сказки, например, про то, что они с ребятами играли, надувая резинки и привязывая их к машине… ха-ха-ха…

Жена понимала, что муж несёт сущий бред, и ненавидела его всё больше. Она понимала, что мальчики подрастают, и такой отец служит плохим примером для них. Он вызывал теперь у неё ещё и брезгливость. Она боялась, что он принесёт в дом заразу, заразит её и детей, она уже боялась подпускать его к себе, ждала, когда он крепко уснёт, и только после этого ложилась спать сама. Так два человека оказались на краю пропасти, наполненной обидами, злобой, непониманием, разочарованиями, желанием мести, ощущением одиночества, предательства, лжи, гнева и бесконечного ежедневного страдания. Два человека страдали каждый по-своему, но для каждого внутренняя боль и страдания были ужасны. Мало того, что они не были друзьями, они были врагами, каждый из которых защищал свою территорию и свои принципы.

Гнев и обиды сделали своё дело: страдали не только эти двое, страдали вместе с ними и их маленькие мальчики, их сыновья.

ГЛАВА 4

Дети – это строгая оценка, выставляемая родителям самой жизнью.

Аристотель

Страдания не приходят, как правило, к одному человеку, страдают и испытывают боль все, кто находятся рядом – и родители, и друзья, и дети.

Самые маленькие, те, которые, как все думают, ещё не осознают ситуацию и всех причин страдания взрослого человека, не понимают саму суть человеческого страдания, видят и замечают всё. Обычно дети больше времени проводят с матерью, они уже понимают, что мама слабее папы, поэтому, если отец обижает мать, а потом она плачет, маленькие мальчики всегда встают на защиту мамы. Когда в семье царит непонимание, когда в доме обиды, гнев, ложь, злость, месть, тогда в этом эмоциональном хаосе участвуют все члены семьи, в том числе и дети. Кроме того, если ребёнок живёт в этой лжи, живёт среди гнева и обид, то и он, подрастая, начинает тоже обманывать, гневаться и обижать, а затем и мстить всем вокруг – и маме, и папе, и своим братьям.

Так произошло и в этой семье. Страдали не только Владимир и Эльвира, страдали и маленькие мальчики, они не ладили между собой, спорили и даже дрались. Эльвира, понимая, что в доме нет мира и среди детей, виновником всего считала мужа: «Это он приносит в дом негатив. Это он, гулящий отец-пьяница, является плохим примером для подражания, это из-за него её мальчики уже и хитрят, и обманывают, и дерзят».

В голову всё чаще приходила мысль о том, что с мужем надо как можно быстрее расстаться, чтобы мальчишки совсем не отбились от рук. Но как это сделать? Сыновья уже не раз слышали от матери, что их отец неуравновешенный и непредсказуемый тип. Она, когда они баловались, часто пугала их этой страшной непредсказуемостью. Мальчики знали, что мать говорит правду, что если отец начнёт наказывать, надо убегать, и они боялись попасть ему под горячую руку. Эльвира вставала на сторону детей, боялась, что отец может их покалечить.

А дети не понимали, что часто гнев отца провоцировала сама мать, жалуясь ему на них.

Так проходили дни и месяцы в этой, казавшейся (только со стороны) благополучной семье.

Муж в глазах жены был самым последним человеком на Земле, она хотела только одного – чтобы этот её, так сказать, законный муж больше вообще не приходил в дом. И тогда, она была уверена, в этом доме воцарятся мир и понимание, тогда в нём будут покой и счастье. Дети, конечно же, хотели, чтобы папа и мама были счастливы, чтобы они не расставались, и чтобы папа не обижал маму. У Владимира тоже было своё желание – он хотел, чтобы его жена Эльвира, наконец, поняла, что он любит только её, чтобы увидела, что он не враг ей, а только друг и ей, и детям. У каждого из обитателей этого дома была своя правда, каждый из них думал по-своему, и все желали, чтобы покой вернулся в этот дом.

Но гнев и обиды в этой семье только накапливались. Однажды Владимир, взбешённый настроением и поведением своей жены, выпил больше обычного, но сел в машину. Как доехал до дома, он совсем не помнил, в памяти остались какие-то обрывки из рассказов жены об этом. Эльвира потом рассказывала своей дочери Вере, что когда услышала подъезжающую машину, на душе опять заскребли кошки, а в мыслях пронеслось: «Опять этот пьяница приехал!» Когда она увидела, что муж, не просто пошатываясь (как обычно) вышел из машины, а буквально вывалился из неё на землю, она ужаснулась. Таким пьяным она его никогда ещё не видела! Она с отвращением смотрела, как он заползает в дом.

– Да когда же это всё кончится? Хоть бы разбился уже когда-нибудь! Ведь этот изверг опасен для других на дороге!

Она ушла в другую комнату, чтобы не видеть его, но успокоиться не могла. Краем уха услышала, что муж начал кашлять, а потом у него начались позывы к рвоте. Она вышла и с ужасом увидела, как этот пьяница стоит на карачках, и его вот-вот вырвет на чистый пол. Это был уже перебор!

Она выскочила, схватила первое попавшееся ведро и, бросив его мужу, с ненавистью прокричала:

– Давай в ведро, свинья! Я не служанка за тобой убирать!

Владимир виновато покачал головой, подсознательно понимая, что сейчас он, конечно, не прав. Но так как он был мертвецки пьян, то с трудом подтащил ведро к лицу, и… повис на этом ведре шеей. Кромка ведра стала давить на горло, сил поднять голову у него не было, и он стал задыхаться и хрипеть…

Эльви стояла и просто наблюдала за происходящим. Она прекрасно понимала, что без её помощи он погибнет, но глядя на него хрипящего, она не испытывала ни капли жалости, и ей совсем не хотелось его спасать.

В голове пронеслись мысли, которые она запомнила на всю жизнь:

– Я его не поила… на это ведро не сажала… он сам нажрался… я не нанималась к нему в няньки… я не хочу быть его спасительницей!

И ещё в голове молотом стучало: «Если он сейчас умрёт, я получу свободу! Ту свободу, которую так долго ждала, и о которой мечтала каждую минуту! Это свобода! Свобода! Моя свобода!.. Как я хочу этой свободы!» Она продолжала смотреть на агонию мужа без жалости. Он такую смерть сам выбрал и сам её заслужил!

Но тут же в голове промелькнуло и то, что всё придётся объяснять милиции.

И слова оправдания нашлись:

– Я же мать! Я в этот момент просто отсутствовала и ничего не видела. Я в это время была со своими детьми. Когда я вышла от детей, увидела его уже мёртвого. Это моё алиби! Мне поверят! Я буду свободна!

Мысли эти были такими чёткими и громкими, что ей на секунду подумалось, уж не произнесла ли она это своё алиби вслух. Её словно током пронзило от мысли, что кто-то мог её услышать. Она осмотрелась вокруг – никого! Рядом был только повисший на ведре и уже почти не хрипящий пьяный муж. Свидетелей не было. Она вздохнула с облегчением.

– Так будет правильно для всех! Так будет лучше и для него, и для детей, и для меня! Только бы скорее это произошло! Скорее, скорее, скорее…

Она уже готова была вызвать милицию.

– Но почему он так долго не умирает? Зачем он ещё хрипит и не умирает? Быстрее, быстрее, быстрее! Моя свобода придёт, как только он перестанет дышать! Я вздохну полной грудью!

И вдруг – она даже не сразу поняла, что произошло – какая-то неведомая сила взяла её руку и схватила этой рукой уже почти бездыханного Владимира за волосы, а потом отшвырнула его в сторону с такой силой, что он оказался на расстоянии около трёх метров от ведра лежащим на спине. Он, как рыба, открывал рот, но дышать не мог, и так длилось очень долго. Наконец он смог схватить воздух и снова задышал.

Эльви стояла, не понимая, как это произошло.

«Почему муж ещё жив? Кто схватил её руку и отбросил мужа от ведра?! Это была не она! И это она знала точно!!! Она не хотела его спасать! Она не хочет, чтобы он жил! Она желала ему смерти! Она ждала его смерти! Кто его спас, завладев её рукой?!»

Всё происходящее было ей совсем не по душе. Все её желания и планы разлетелись в один миг! Она смотрела, как на полу, пытаясь глотнуть воздух, открывает рот её муж, потом услышала, что он уже начал дышать. В груди у неё были тоска, разочарование и боль.

– Значит, он уже не умрёт! Значит, какая-то сила хочет, чтобы он жил на этой земле! Кто-то не дал ему умереть! Тогда… я сама не хочу и не буду больше жить! Раз кто-то хочет, чтобы жил он, значит, надо уйти мне! Я не могу с ним жить! Я не буду больше с ним жить! Пусть тогда он живёт, а я уйду!

Так в голове Эльвиры зародилась назойливая мысль – оставить эту землю. Но так как с детства она знала, что самоубийство – это грех, она перебирала в голове разные способы ухода: «Повеситься – грех, утопиться – грех, броситься под машину – тоже грех! Как уйти, чтобы уход не считался грехом?!»

Она теперь мечтала об одном – умереть! Но как? Мысли кружились веером. И вдруг словно кто-то подсказал: «Не будет грехом, если пойдёшь в лес, сядешь под дерево, посидишь там в холоде и заснёшь…»

Затаившийся в её сознании «некто» с упорством объяснял, почему ей обязательно нужно уйти. Он объяснял, что если она останется жить, то всё равно никогда не будет счастливой с этим мужем. Эльвира соглашалась, понимая, что это действительно так. Приходила мысль и о том, а может ли она сделать мужа счастливым. И Эльвира понимала, что никогда не сможет сделать его счастливым, что и он будет с ней всю жизнь страдать. А если она уйдёт, то тогда, возможно, Владимира полюбит другая женщина и сделает его счастливым мужчиной, а значит, он перестанет пить и будет заботиться о своих сыновьях. Ему будет уже не до бутылки, когда дома трое сыновей ждут.

На секунду приходило сомнение:

– А если он не бросит пить? Как же тогда мальчики? Но она тут же себя успокаивала:

– Есть же мама, их бабушка, она детей в обиду не даст! Она за них заступится и, если что, возьмёт их под своё покровительство. Мать всегда упрекает меня в том, что из-за меня стал больным брат Армус. Когда уйду, не буду напоминать ей постоянно, что не доглядела за братом. Мама успокоится и меня простит. Надо уходить! Так будет лучше для всех. А самое главное – там ждёт папа, который всегда понимал и любил меня, там ждёт меня моя первая любовь, парень, который, узнав, что я вышла замуж, сначала сломал свою жизнь, а потом ушёл из неё. Они там меня ждут! Там мне с ними будет хорошо!

И этот «кто-то», сидящий в ней, назойливо шептал:

«И ничего грешного ты не сделаешь. Ты просто устала от всего и от всех, ты просто пойдёшь в лес, чтобы там отдохнуть, посидишь там, потом тебе захочется спать… и ты заснёшь. Что же тут грешного? Ты не наложишь на себя руки, ты просто уйдёшь от проблем, чтобы отдохнуть. Ведь ты сама видишь, всем будет легче и лучше! Ты спасёшь мужа, и он станет потом счастливым, ты уйдёшь с глаз своей матери, которой ты всегда напоминаешь историю с братом. Дети тебя простят! Если не сможет их отец, то твоя мать вырастит из них хороших людей». На секунду она представила, что детям будет с бабушкой непросто, но она отбросила эту мысль, чтобы не передумать. Она уже решила уйти. Уйти как можно скорее… План в её голове созрел. Мысли о том, что это грех, уже её не донимали. Она стала готовить день своего ухода из дома, – день, который будет для неё последним.

Она знала, что это её тайна, и о ней никто не должен догадаться, но так хотелось в последний свой час сходить к матери и попрощаться с ней. Как сделать так, чтобы мать ничего не заподозрила? Она решилась и пошла к ней. Когда вошла, ей захотелось броситься к матери, заплакать, попросить прощение, объяснить ей всё так, чтобы она не страдала, когда будет хоронить её. Но Эльви сдержала себя, так как понимала, что если мать что-то заподозрит, то все её планы рухнут, а этого она не могла допустить. Она сидела рядом с мамой, и ей хотелось рыдать! Но она подбирала слова, она пыталась быть такой покорной и послушной, какой не была никогда. Ей так хотелось остаться в памяти женщины, родившей её, мягкой, ласковой, сердечной и любящей, хотелось думать, что этим она уменьшит боль матери, когда та узнает о потере дочки. Но долго быть там она не смогла. Ей хотелось плакать, поэтому она заторопилась домой, понимая, что иначе себя выдаст.

Вернувшись, она прибрала весь дом, накормила своих мальчиков, уложила их спасть. Осмотрела свой дом в последний раз: кругом были чистота, уют и покой… Она быстро вышла, в голове мелькнула мысль:

«Надо было взять с вешалки пальто, чтобы ни у кого не возникло подозрения, что я пошла в лес, чтобы там замёрзнуть».

Она вернулась, сняла с вешалки своё демисезонное пальто, быстро его надела и вышла на улицу. Была зима, она почти сразу замёрзла. Но возврата не было! В голове набатом звучала только одна мысль: «Быстрее в лес, быстрее, быстрее, чтобы никто не остановил. Лес рядом за домом, нужно идти дальше от дома, дальше, дальше! Пусть найдут не сразу, а только тогда, когда меня уже не будет здесь, на этой земле…»

Она быстрыми шагами пошла в сторону леса. Было много снега, идти было трудно, но она уверенно шла вперёд, вглубь леса. Взглядом выбирала дерево, под которое намеревалась присесть. Она была уже далеко от дома, и сил идти не было.

Наконец она увидела это своё дерево! Холод ужасный, тело насквозь продувал холодный ветер. Она села – стало ещё холодней, она свернулась в клубок, словно пытаясь напоследок ощутить тепло, но понимала, что именно холод должен забрать её отсюда, что именно от холода должна наступить желанная смерть. И случится это сегодня…

Ей стало страшно, стало жалко себя. Она плакала и вспоминала свою нелёгкую жизнь. Сейчас казалось, что жизнь была ужасной и несправедливой, а потому невыносимой. «Почему судьба оказалась такой жестокой ко мне? Я всю свою жизнь была несчастна! Почему меня понимал и любил только папа? Зачем он так рано умер и лишил меня своей любви? Почему мама всю жизнь только ругала меня? Почему она разбила моё счастье и не дала мне быть счастливой? Почему бесконечно винила меня в том, что я совсем маленькой девочкой упустила брата? Я же сама была тогда ещё крошкой и не понимала, что за братиком надо следить постоянно. Почему этот мужчина, за которого мать заставила выйти замуж, меня насилует, мне изменяет и постоянно лжёт? За что мне всё это? Чем и перед кем я провинилась? За что так не справедлив ко мне этот мир?»

Она думала о многом. Чем больше думала, тем больше плакала, тем больше понимала, что она лишняя в этом мире, что никому здесь не нужна…

Ей сначала было очень холодно, потом ноги холод перестали чувствовать, затем нечувствительным к холоду стало тело. Слёзы, что сами текли из глаз, замёрзли, глаза стали слипаться, она видела теперь мир только в маленькую щёлочку и очень нечётко… В какой-то момент ей стало казаться, что теперь уже ей и не так холодно… потом она почувствовала даже тепло, которое медленно наполняло всё её тело… потом стало хорошо и спокойно… очень захотелось спать… это было последнее, что она помнила перед тем, как провалиться куда-то…

Так закончилась бы в этом тёмном лесу грустная история жизненного пути Эльвиры, если бы не случайный человек, что проходил по лесной тропинке рядом. Он шёл тайком в один из домов в деревне Кузьмолово и хотел попасть туда быстрее и остаться незамеченным. Он шёл в этот дом с одной миссией – провести в этом доме богослужение, прочитать всем, кто там собрался, Библию, рассказать, что Иисус своей смертью всех спас. Он хотел спеть христианские гимны и рассказать всем, как их любит Господь. Он был баптистом. В то время были запрещены всякие секты. Сектантов преследовали, поэтому они собирались в частных домах, и такие встречи не афишировали. Были, конечно, доброжелатели, которые сообщали об этих сходах в милицию, и тогда сборища (как их называли) разгоняли.

Но вернёмся на ту тропинку и в тот вечер. Человек спешил в дом, где уже собрались люди (в основном престарелые), многие из них не умели читать, да и Библии у них не было. Прихода пастора все очень ждали, знали, что и Библию он принесёт с собой, что будет и читать, и петь. И он спешил, понимая, что его ждут. По какой-то причине его взгляд отвлёкся от тропинки, по которой он шёл в сумерках, и в стороне, как бы невзначай, он увидел маленький силуэт у дерева. Ему он показался необычным, он пригляделся и увидел сидящего там человека.

Пастор шёл на собрание в деревенский дом, чтобы принести людям слова Господа, а Господь направил его… спасать женщину, которая была уже на пороге смерти, была уже без сознания. Он взял её на руки и потащил в тот дом, где его ждали. И теперь он пытался бежать, чтобы быстрее принести эту несчастную, умирающую у него на руках женщину в тепло, чтобы попытаться отогреть её и спасти. Кругом лес, нет ни одной живой души. Теперь он спешил в тот дом с удвоенной силой. В какой-то момент Эльви почувствовала дискомфорт.

Ей только что было так хорошо и спокойно, так светло и тепло, и вдруг её бывшему в полной гармонии телу, какие-то силы помешали ощущать эту гармонию. Её куда-то кто-то тащит! И это ей совсем не нравится! Она хочет, чтобы всё прекратилось, но понимает, что это не в её власти, что она в чьих-то руках, что сопротивляться она не может, потому что не может пошевелить ни одной частью своего тела. Она хотела крикнуть, но не могла открыть рот. Она кричала про себя: «Оставьте меня! Куда вы меня тащите?! Оставьте меня! Неужели вот так и умирают?! Так чудовищно и так страшно?!»

Она ждала, когда это всё закончится. Ей уже казалось, что это не закончится никогда, и вдруг какие-то силы внесли её в очень светлое и тёплое помещение. От этого света у неё появилась резь в глазах, потом она увидела сильную вспышку. Её куда-то посадили, но, поскольку она ничего не видела и не слышала, то решила, что какие-то существа принесли её туда, где она должна теперь быть.

«Что дальше? В каком я теперь мире? Почему моё тело ничего не чувствует? Где я? Кто эти чудовища?»

Она сидела, затаив дыхание. Постепенно её тело стало согреваться, она смогла чуть-чуть приоткрыть глаза, но увидела только неясные тёмные силуэты, которые по-прежнему казались ей чудовищами. Было безумно страшно! Она напрягала слух, чтобы расслышать, о чём эти чудовища говорят, но, как ни старалась, слышала толь- ко какой-то невнятный гул, который доносился как бы из пещеры. Звуки глухие, удалённые и явно нечеловеческие… Пока Эльвира сидела в тепле, тело её отогрелось.

Она смогла открыть глаза, увидела, что перед ней во- все не чудовища, а люди, и не в пещере она находится, а в каком-то доме. Она увидела, что эти обычные люди не обращают на неё никакого внимания, а просто сидят и о чём-то мирно между собой разговаривают. Её страх прошёл, она поняла, что на земле, и что ей не грозит опасность. Правда, тело её вдруг очутилось словно на «электрическом стуле» – миллиарды иголок впились в каждую частичку его, казалось, она не может дышать, её охватило оцепенение. Боль была нестерпимой и бесконечной! Пошевелиться она не могла, приходилось ждать, когда эти муки закончатся. Наконец отпустило, она теперь уже чётко понимала, что жива, что её спасли и принесли обездвиженную сюда, в дом, эти люди. «Зачем они меня спасли? Зачем они меня сюда принесли? Кто они? Что они здесь делают? О чём разговаривают?..»

С виду люди были мирные, спокойные, и кажется, добрые. Она стала прислушиваться и услышала слова о том, что Иисус прощает людям все грехи, о том, что безвинный погиб на кресте, что пошёл на смерть мучительную во имя спасения людей. Она слушала и понимала, что никогда об этом не слышала, а если и слышала, то не осознавала, что именно за неё, в том числе, умер Иисус.

Чёрно-белый фильм её жизни прокрутился перед ней в обратную сторону. Она увидела, как оставляет своих маленьких мальчиков дома, как уходит от них навсегда, бросая на произвол судьбы. Увидела, как стоит рядом с задыхающимся и умирающим мужем, как без жалости смотрит на его агонию, как ненавидит его и желает ему смерти. Увидела она и те моменты, когда он подарил ей троих любимых мальчиков. А потом увидела, как она уговаривает бабку пойти на преступление и избавить её от нежелательной беременности.

Она словно заглянула в «зеркало истины»! А увидев там себя, ужаснулась! Она увидела себя такой грязной, такой падшей, что упала со стула, на котором сидела, и грохнулась на пол на колени.

Она стала рыдать и просить прощения:

– Прости! Прости! Прости!

Ей казалось, что она кричит, а она шептала, заливаясь слезами. Мольбы казались пустыми. Кто её может простить за то, что она бросила своих маленьких детей и ушла в лес умирать? Кто её может простить за то, что стоя рядом с умирающим мужем, она желала его смерти?

Невинного Иисуса в муках распинали за её грехи! Это её надо было распять!..

– Господи, прости! Прости за всё! С этого дня, с этой минуты я больше никогда и никому не буду причинять зла! Я побегу к своему мужу, упаду ему в ноги, буду просить у него прощения! Буду в слезах просить до тех пор, пока не простит…

У неё появилась надежда всё исправить, она обещала Богу больше никогда не бросать своих детей и во всём всегда им помогать, и они поймут, что мама любит их всем своим сердцем. Она решила больше не спорить со своей матерью. Она не бросит мужа и возлюбит его за детей, которых он ей дал. Не давала покоя только мысль об убиенном безвинном ребёнке. За этот грех прощение может дать только Иисус! Ведь он и за этот её грех на кресте страдал. Но как узнать, что Господь этот грех ей простил? Она стояла на коленях, умоляя Бога простить её, и тут ей пришла мысль: «Попрошу у Господа дочку, она будет свидетельством того, что Он простил мне этот грех».

Она стала взволнованно просить и обещать:

– Господи, если ты дашь мне дочь, я назову её Верой. Тогда и во мне будет вера в то, что ты меня за этот грех детоубийства простил. Я вложу в эту доченьку всю любовь к тебе, которая сейчас во мне, научу её любить тебя и следовать твоим заповедям!

Когда она проговорила всё это, умоляя Бога дать ей в качестве свидетельства прощения дочь Веру и желая, чтобы вера укрепилась и в ней самой, она как будто услышала: «Да будет так!»

Теперь она уже не сомневалась, она знала, что так всё и будет!

Ей хотелось бежать домой, к детям и мужу. Но люди, которые сидели в этом доме, продолжали петь что-то. Когда, наконец, пение прекратилось, она встала, поблагодарила всех, сказав, что обязательно ещё придёт сюда, и быстро вышла из дома. Когда Эльви оказалась на улице, у неё словно выросли крылья, она буквально долетела до дома, а в душе её пели птицы. Она была самой счастливой женщиной на свете! Как хотела она скорей увидеть детей и мужа! Как давно она их не видела! Вбежав в дом, она рухнула на колени перед выпившим мужем, стала рыдать, и, обнимая его ноги, просить прощения за всё.

Ошарашенный муж не понимал ничего:

– Что она говорит? Чего она хочет? Почему она передо мной на коленях? Почему плачет?

Он только твердил:

– Встань! Встань! Встань!

Он, конечно, не понимал, что произошло с ней и за что она просит у него прощения. Но он почувствовал, хоть и был не совсем трезвым, что случилось нечто экстраординарное! И ещё он понял тогда очень чётко, что то, что случилось, то, что произошло с его женой – это однозначно ему очень нравится! Она заметила, наконец, мужа! Его жена поняла, что сама порой виновата во многом. Бог даст, теперь, может быть, всё изменится к лучшему…

ГЛАВА 5

Вера в Бога есть открытие, освобождение, глубочайшее доверие, свободное изъявление любви – но как же порой трудно любить! Иной раз сердце так быстро наполняется гневом, отчаянием и усталостью…

Янн Мартел

Когда человек пришёл к осознанию того, что в жизни надо что-то менять, когда он приблизился к черте, за которой не видит продолжения нормальной жизни, он в мыслях (иногда не осознавая этого) всё чаще и чаще обращается к Богу. Человек, стоящий на краю пропасти, обычно оставляет суету (ведь терять-то уже нечего), и, осознавая, что он бессилен и беспомощен, как в детстве, протягивает руки и просит о помощи у невидимых сил. В такие минуты он открыт и честен, его гордыня и его эго уходят на задний план, а вперёд выходит настоящая правда.

Так случилось и в этой семье, семье Владимира и Эльвиры.

Владимир умолял (бессознательно) Всевышнего о помощи, просил, чтобы всё в его жизни изменилось к лучшему. Родители не приобщали его к вере в Бога, но он чувствовал, что кто-то «там» есть! Кто-то должен быть!

И этот кто-то должен помочь его семье. Ведь так не может продолжаться! Должен настать новый светлый день! Эльвира, измучившаяся от тяжести обиды, осуждения, непонимания и одиночества, тоже понимала, что так больше жить нельзя. Она молила о помощи, она надеялась и верила, что выход непременно должен быть. А когда человек надеется и просит помощи, то выход находится! Стоя на коленях, вся в слезах просила Эльвира у мужа прощения, и понимала, что жизнь её действительно изменится. Теперь всё будет хорошо, ведь многое зависит от неё самой. А она уже знала, как будет дальше жить и как поступать. Она чувствовала освобождение от этого не- выносимо тяжкого груза ненависти, обиды и осуждения, который раньше сдавливал её грудь. Она была счастлива и свободна, а на сердце было легко и спокойно – она словно прозрела, и решила, что её жизнь начнётся с чистого листа. Владимир уговаривал жену встать с колен. Он чувствовал, что сегодня тот самый день – «день очищения», что выход из непростой семейной ситуации может быть найден, что час настал, теперь в их жизни появился свет надежды. Алкоголь словно выветрился из его сознания, голова его стала светлой, от пережитого шока всё изменилось в одночасье. Ему, конечно, хотелось узнать, где была его жена, и откуда она пришла такая просветлённая и совсем другая. Эта другая ему очень нравилась! Но он не стал её об этом спрашивать, надеясь, что когда-нибудь она сама всё расскажет.

Вечер был удивительным! В доме воцарился мир и покой, Эльвира была очень внимательной к мужу, время от времени спрашивая, что он ещё хочет. Она уложила мальчиков спать, перестелила их с мужем постель, потом прибралась на кухне, что-то напевая себе под нос. Эта мелодия очень понравилась Владимиру, он никогда раньше её не слышал. Владимир тайком с удивлением наблюдал за женой, она казалась ему сейчас совсем незнакомой. Такую спокойную, добрую, внимательную жену он раньше никогда не видел. Она была совсем другой женщиной! Он ждал продолжения, ждал, чем же всё это закончится… Он заметил, что Эльвира время от времени смущённо смотрит на него, он увидел в её взгляде интерес к себе (и это согревало его душу), он увидел, что Эльвира, кажется, больше не равнодушна к нему! В голове Владимира проносилось множество мыслей: «Что случилось с моей женой? Кто её так изменил? Почему?» Он понимал, что вовсе не его поведение спровоцировало все эти изменения. Ему было интересно наблюдать за женой в тот вечер, с трепетом ожидал он, как поведёт она себя в постели. Эльвира опять подошла к нему, спросила, нужно ли ему ещё что-то. Она назвала его Володенькой! Он был потрясён, не мог произнести ни слова, просто замотал головой, показывая, что всё хорошо, что он ни в чём не нуждается. Эльвира неожиданно оделась и вышла на улицу. Владимиру было интересно, куда же она пошла, но он не решился идти за ней, лёг в кровать и стал ждать возвращение жены. Когда она вернулась через полчаса, Владимир заметил, что она прячет глаза, но он успел разглядеть, что они красные и опухшие от слёз. Она ходила на улицу, чтобы там выплакаться?

Владимир спросил, что случилось, на что Эльвира, к его удивлению, ответила:

– Ничего, Володенька, всё хорошо, – и тихо легла рядом с ним.

В ту ночь она, не проронив ни слова, в полном смирении исполнила супружеский долг. Он был изумлён и боялся только одного, что завтра она снова может стать прежней, и весь этот покой, уют и согласие могут исчезнуть. Он хотел, чтобы это счастье не кончалось, чтобы жена оставалась такой всегда, чтобы не превращалась больше в прежнюю холодную и безразличную женщину. С этими мыслями он и уснул.

А Эльвира ещё долго не могла заснуть, размышляя о том, как она сможет спасти мужа, как сможет правильно воспитать своих мальчиков, как она должна теперь поступать, чтобы жить по заветам Христа. Думала она и о том, как рассказать матери, что нашла живого Бога, нашла настоящую веру и знает теперь, как ей жить в этом мире.

Теперь она знала точно:

– Обратного пути нет! Мир и покой, прощение и радость теперь навсегда вошли в моё сердце! Я, Эльвира – спасённое дитя Божье! Это Господь послал того мужчину на ту тропинку, к тому дереву, чтобы спасти меня! Спасти во второй раз!

Она вспоминала, как Он уже спасал её, когда она умирала в больнице, уже тогда она точно знала, что это был Спаситель! Она чувствовала, Создатель рядом с ней! Он любит её! Он любит каждого и хочет спасти каждого! Она чувствовала теперь неожиданную, но очень сильную любовь к мужу: «Я должна спасти Владимира! Я должна спасти моих мальчиков и мою мамочку! Ведь они живут пока без Бога. А с Богом так спокойно и легко!» Эльвира слышала, как где-то у неё внутри словно птички поют. Ей больше ничего не надо в жизни теперь, только бы всё хорошо было в семье, только бы её родные последовали вместе с ней за Господом! Ведь Он – мир и покой, Он – спасение и жизнь!

Так, лёжа в постели, рассуждала она сама с собой. Ей хотелось петь от восторга! В голове складывались стихи о любви, о заботе, о мире и покое. Она удивлялась себе, тому, что так складно может рассуждать, чувствовала, что в стихи превращается её внутренняя радость.

– Надо будет утром записать эти стихи в тетрадь. Надо будет попросить у того мужчины, что спас меня, Евангелие или Библию… хотя бы на короткое время. Выпишу в тетрадь всё, что успею, а потом буду это перечитывать.

Она была рада, что научилась в своё время читать и писать, не зря два года ходила за десять километров в ту школу в Сибири. Засыпая, она подумала, что завтра надо будет проснуться раньше всех и приготовить что-то вкусное на завтрак…

Как только она проснулась, сразу поспешила на утреннюю молитву. Она хотела теперь общаться с Господом и утром, и в обед, и вечером перед сном. Для неё теперь это был разговор со своим другом и своим Спасителем. Она хотела поведать ему все свои мысли, а может и просьбы, так как чувствовала и понимала, что Он её поймёт, а значит – утешит, поможет и простит…

Она снова просила за мужа, который пока зависим от алкоголя, лжи и курения, который подвергает опасности других людей на дороге, когда в нетрезвом виде возвращается с работы домой. Она молила о здоровье и послушании детей, она просила за своего брата и любимую маму. Братик, который по её вине остался в трёх-летнем возрасте инвалидом, перед Богом чист и безвинен, в нём нет зла, он безгрешный ребёнок, хотя уже и взрослый. Он, как солнышко, всегда всем доволен и всегда всему рад, он не может сознательно причинить зло, и поэтому зло не может жить в нём. Ей было жаль его, но, с другой стороны, она видела, что он из них самый чистый и останется таким до конца своих дней. Он уже спасён!

– Буду помогать маме с ним и просить у Бога, чтобы дал терпения и сил маме для ухода за братом.

Дни в заботах теперь пролетали быстро, муж теперь не раздражал, так как стал для неё объектом спасения, дети (она теперь была уверена в этом) вырастут правильными людьми, она научит их любить Господа, научит их понимать, что всё в руках Божьих.

Эльвира не знала, как сообщить матери о том, что она обрела живого Бога. И хотя именно мать окрестила её, научила читать молитвы и была по-своему набожной женщиной и сама регулярно молилась, Эльви чувствовала, что в её матери нет пока той живой любви к Господу, какая сейчас есть в ней самой.

Эльви вспоминала, что раньше она, хоть и была крещённая, хоть и молилась, произнося заученные слова, хоть и знала Божьи заповеди (в том числе «не убий», «прощай»), сама их не исполняла. Только теперь она осознала в полной мере весь свой грех, когда пошла на страшное преступление – на убийство своего ребёнка в чреве своём. Эльви видела в своей матери и излишнюю раздражительность, и обидчивость, и неумение прощать, слышала её бесконечные упрёки, поэтому считала, что мать нуждается (так же как она сама когда-то) в спасении. Её новые братья и сёстры объяснили, что их вера признаёт обряд крещения возможным только тогда, когда человек понял суть веры, принял её и сам может определять свой жизненный путь. Ведь Бог там и с теми, кто посвятил всю свою жизнь ему, кто пожертвовал собой и своими прихотями ради него, кто избрал (как и ученики Христа) тернистый путь праведников. То, что её новые братья и сёстры отреклись от земных благ, её умиляло. Она чувствовала, что с ними Бог, и он через них спас её от смерти в лесу. И ещё она видела, что в душах этих людей царит любовь, они называют себя братьями и сёстрами, помогают друг другу во всём, делают добрые дела для всех. Они учат своих детей жить по заповедям Божьим, чтобы те, когда вырастут, служа Господу, посту- пали всегда правильно и справедливо.

Эльви всё нравилось в этих людях, хотелось быть та- кой же правильной, так же жить, как они, и так же поступать, как они. Как же ей хотелось, чтобы и её Володечка стал одним из этих братьев, чтобы стал он примером для детей, чтобы стал настоящим спутником и помощником для неё, чтобы были у них общие темы для разговоров и чтобы вместе они преклоняли колени перед Господом. Ей хотелось мира и покоя, как в тех семьях, где муж и жена вместе, где дети вместе с родителями. Ей так хотелось быть с Господом, так хотелось общения с братьями и сёстрами во Христе, что посиделки у родственников со спиртными напитками (где сначала веселье, а потом осуждение и ссоры) стали ей неинтересны. Печалило только то, что там, вместе с её новыми братьями и сёстрами, нет пока мужа, что он ещё грешит и огорчает этим Господа. Она старалась быть примером для него: знала, что если она промолчит, не будет ссор, если она уступит, не будет обид. Прекратить посещение молитвенных собраний она не могла, а потому старалась всё успеть сделать по дому, чтобы у мужа не было причины не пустить её туда.

А Владимир и не думал запрещать ей посещать эти собрания, ведь она стала для него ангелом, стала доброй, заботливой, молчаливой и безотказной женой. Он заметил, что и сам он очень изменился – стал теперь меньше выпивать, а по вечерам спешил скорее вернуться домой, к семье.

Эльви решилась и рассказала, наконец, матери про то, что она встретила прекрасных людей, посвятивших свою жизнь Господу, про то, что они теперь её друзья, и предложила пойти туда с ней вместе. Но когда Хелена услышала, что дочь предала лютеранскую веру (веру отца и матери), что поменяла её на какую-то непонятную, она не только не одобрила её за это, она осудила дочь. Это было непонятно и неприемлемо!

Она закричала:

– Ишь что удумала?! Не будет этого, пока я жива! Потеряешь и мужа, и детей, если будешь туда к ним ходить! Ты предала нашу веру, веру нашего рода, веру нашей нации! Эльвира поняла, что своим признанием она не только не обрадовала мать, а наоборот, страшно огорчила её, поэтому постаралась успокоить Хелену и заторопилась домой к детям, надеясь, что когда-нибудь она достучится до сердца матери, и та со временем поймёт, что дочь права. А когда познакомится и поговорит с братьями, то изменит свою точку зрения окончательно и начнёт ходить туда с удовольствием.

С этого дня между матерью и дочерью возник религиозный конфликт. Дочь считала, что мать должна пересмотреть своё отношение к Богу, что мать должна ходить туда же, куда ходит она, а мать считала, что дочь предала веру отцов, что дочь нашла себе друзей (так называемых братьев и сестёр), которые стали ей, к сожалению, ближе матери.

Хелена начала думать, как предостеречь неразумную дочь от ошибки и греха. Однажды вечером она приехала к своей дочери домой, чтобы поговорить с ней на эту тему ещё раз, чтобы попытаться вразумить и наставить на путь истинный. Но дома был только Владимир и мальчики, а Эльви опять ушла на собрание (так сказал Владимир). Хелена была в ярости, она, совсем уже немолодая женщина, едет к дочери, а та в это время, бросив детей и мужа, уходит куда-то!

Она крикнула Владимиру:

– Куда ты смотришь?! Почему ты это позволяешь? Откуда ты знаешь, с кем она там встречается и где проводит время?! Ты что, хочешь свою жену потерять? Если не прекратит уходить из дома, разводись с ней! Если она бросила всех вас и ушла, значит, и её надо бросить! Может, тогда одумается и вернётся. Вот придёт – не пускай её в дом! Пусть на улице помёрзнет до утра!

Хелена понимала, что теряет свою дочь, понимала, что дочери лучше где-то там, с этими чужими людьми. Обида и страдание захлёстывали! Надежда была теперь только на Владимира (хотя, по её мнению, он не был хорошим мужем для дочери). Но теперь только он сможет помочь ей вернуть дочь, только он сможет заставить дочь прекратить это безумство, только он сможет спасти Эльви от греха перед Богом и от разрыва отношений с матерью. Хелена ещё раз сказала Владимиру, как ему надо по- ступить, и, надеясь, что он всё сделает как надо, а дочь после этого одумается и станет прежней, поехала домой. После ухода тёщи Владимир задумался: «А действительно, куда она ходит? С кем там общается? Что там происходит?!»

Мысли были самыми тёмными: «А вдруг у неё там мужчина? А может, она здесь со мной такая добрая и заботливая лишь для того, чтобы потом спокойно уйти и мне изменять? А я, дурак, отпускаю её, не зная, куда!.. Правильно тёща посоветовала не пускать её в дом, когда придёт! Пусть на улице помёрзнет! Будет знать, как меня и детей бросать!» Эльвира возвращалась домой, наполненная светом, миром, покоем, надеждой, радостью и любовью. Там, на этих собраниях, она наполнялась силой. Сейчас ей хотелось как можно быстрее прийти в тёплый дом к своим детям и мужу. И вот уже дом… вот уже семья рядом!

Но что такое? Двери заперты! Она постучала, но двери не открыли. Её охватило волнение.

– Что случилось? Муж и дети дома, но почему мне не открывают?

Она видела в окно, что Владимир слышит её стук и специально не открывает дверь. Она поняла, что он зол и принципиально не хочет её пускать, поняла, что это ей наказание за то, что она ходила на богослужение, где собирались братья-баптисты. Эльви понимала, что можно, конечно, продолжить настойчиво стучать в дверь и требовать, чтобы ей открыли, но тогда будет ссора и скандал. Остаться ночевать на улице до утра? И вдруг ей как будто кто-то подсказал: «Ходи вокруг дома, чтобы не замёрзнуть, и тихонечко (как птичка) стучи в каждое окошко». Так она и сделала, стала ходить вокруг дома, стала стучать в те окошки, куда доставала рука, стучала нежно и тихо, как птичка, которая замерзает и просит пустить погреться. Каждый раз, когда слышался этот робкий стук, Владимир вздрагивал: это был стук беззащитной, замерзающей от холода птички (словно клювом по стеклу). Он прислушивался к этому тихому стуку, и сердце его не выдержало, открыл он засов двери, сожалея, конечно, о том, что не смог проучить жену: «Слабак: сдался, не смог!»

Эльви была рада, что достучалась до сердца мужа, что не пришлось всю ночь мёрзнуть; она и за то время, пока ходила вокруг дома, уже успела продрогнуть. Она тихонько вошла в дом, быстро разделась и легла в постель к мужу, давая понять, что просит прощения и благодарит за то, что открыл. Владимир повернулся к ней спиной, не мог простить себе, что не исполнил то, что советовала тёща. А Эльвира продолжала угождать мужу во всём. Она убиралась, стирала, ухаживала за мальчиками, всегда старалась всех вкусно накормить, добивалась, чтобы в доме всегда был покой, мир и уют. Теперь она всегда спрашивала разрешение у мужа, когда хотела пойти на собрание. А ещё спрашивала, не пойдёт ли и он с ней туда, пыталась рассказать ему, что там собираются прекрасные верующие люди, что они там красиво поют, а проповеди, что там звучат, удивительные и очень разумные. Владимир пойти вместе с женой пока не соглашался, но не препятствовал тому, чтобы Эльви ходила на эти собрания, понимал, что если она его туда зовёт, то ничего непристойного там быть не может.

Так воцарились в их доме мир и покой. Владимир стал реже приходить домой пьяным, ему совсем не хотелось огорчать свою любимую жену, которая каждый вечер ждала его дома с вкусным ужином. Ему вообще теперь не хотелось пить, алкоголь не доставлял больше удовольствия, ведь и пил-то он раньше из-за того, что было плохо дома. Эльвира же была уверена, что это Бог услышал её молитвы, что это они помогли. Она надеялась, что придёт время, и муж повернётся к Богу, надо только горячо молиться и смиренно ждать.

Однажды Владимир сообщил, что двоюродные сёстры пригласили на посиделки. Приближался какой-то праздник, и, как было давно заведено, собирались все родственники Эльвиры (обычно это были двоюродные сёстры с семьями). Владимир на этих посиделках был гвоздём программы и играл на гармошке. У него не было музыкального слуха, и поговаривали, что ему медведь на ухо наступил, но в такие дни все пели и плясали под эту его гармошку, и всем всегда было весело. Вот и теперь он сообщил, что все решили собраться у Лиды в Энколово. Эльвира чувствовала, что она не может и не хочет туда идти. Там спиртное… там она больше не хочет быть! Она сказала об этом мужу, предложила пойти туда без неё. Сама она решила в это время побыть у мамы. Дом Лиды был рядом с домом Хелены, но Эльви была уверена, что никто не посмеет прийти в дом матери и увести её оттуда – все родственники побаивались крутого нрава бабушки Хелены.

Когда Владимир вошёл в дом Лиды один, то первой, кто кинулся спрашивать про Эльви, была Анна, знакомая читателю из прошлых воспоминаний. Анна любила Эльви, всегда ждала встречи с ней и всегда наслаждалась общением со своей любимой сестрёнкой (так она её называла). Ведь она нянчила её в детстве, да и по душевным качествам Эльви для неё была ближе всех остальных. Владимир стал неловко объяснять, что теперь Эльви не нравится выпивать, что она очень изменилась, что ходит теперь на молитвы, а сейчас пошла к матери, и там будет его ждать. Анна, услышав, что Эльви у матери, заявила, что тоже пойдёт туда. Присутствующие были не совсем довольны тем, что в компании не будет ни Эльви, ни Анны, но Владимир, как мог, защищал свою жену, ведь в глубине души он гордился тем, что его жена лучше всех остальных жён. Его Эльви теперь самая правильная жена! Она пошла к матери, а ему позволила веселиться здесь. Когда Анна пришла в дом тётки Хелены, то услышала, как та громко ругает свою дочь.

А Эльви сидит рядом с матерью и тихо твердит:

– Бог един! Бог един! Мамочка, Бог един!

Анна не сразу поняла, что здесь происходит, и почему мать ругает свою всегда покорную и послушную дочь. Хелена сразу стала рассказывать Анне о том, что её глупая дочь решила предать их лютеранскую веру, поменять родную мать на чужих, непонятных сестёр и братьев. Анна не поняла ничего, но ей показалось, что тётя Хелена несправедлива к Эльви, ей было жаль сестрёнку, но она боялась встать на её защиту, так как знала суровый характер Хелены.

Она только слышала, как Эльви, защищаясь, повторяет:

– Мамочка, Бог един!

Анна постаралась перевести разговор на другую тему, но для себя решила, что непременно расспросит (только в другой день), что такое узнала Эльви, и почему так случилось, что сестра выбрала другой путь и другую жизнь. Ну а мать и дочь оставались каждая при своём мнении, каждая из них была убеждена в своей правоте. Мать считала, что дочь должна слушать своих родителей (в данный момент свою единственную мать), и если мать и отец определили для неё веру и крестили её в детстве в лютеранской церкви, то дочь не вправе менять эту веру, не вправе заново принимать крещение. Дочь же считала иначе – когда её в детстве крестила мать и отец, она была неразумным ребёнком и не понимала ещё сути веры. Та материнская лютеранская вера не спасла её от грехов и не приблизила её к живому Богу! Теперь же, когда она стала взрослой, стала понимать значение и смысл самой веры, она приняла крещение у тех людей, которые спасли её от смерти. Теперь она приняла водное крещение уже сознательно, полностью понимая смысл и суть веры. У каждой из них была своя истина и своя правда, но разрыв между матерью и дочерью был глобальным и разрушительным для их отношений. Эльви продолжала надеяться, что мать изменит своё мнение в отношении баптистов, когда познакомится с братьями и сёстрами, когда она их выслушает и поймёт, что с ними Бог!

Она часто приглашала свою мать туда, к своим единомышленникам. Хелена иногда приходила, но как только понимала, что её хотят обратить в другую религию, вставала, и, хлопнув дверью, уходила. Она не могла предать Своего Бога, которого знала с детства, в которого научили верить родители. А вера её была сильна! И она не может жить без Бога, ведь Он помогал ей на протяжении всей её тяжёлой жизни, поэтому она ежедневно произносит молитвы, которым научена с детства. Хелена понимала, что между ней и дочерью теперь пропасть, созданная людьми, которые отняли у неё дочь, и этим людям дочь доверяет теперь больше, чем ей. Она ощущала это как предательство со стороны дочери: каждый раз, когда они виделись, дочь пыталась переубедить мать и склонить её к той, новой вере. Для Хелены новая вера была неприемлема, она часто просто вставала, прекращала разговор и, взмахнув рукой, уходила прочь. Хелена была натурой очень темпераментной и властной, она не могла позволить дочери грешить, поэтому всегда демонстративно уходила сама, показывая тем самым, что страшно обижена. Виделись они теперь не часто…

К сожалению, в жизни нередко бывает, что из-за разных верований и убеждений страдают человеческие отношения. Когда настал мир и покой в доме Эльвиры с мужем, с матерью наоборот случился страшный разлад. Эльви очень страдала и впадала в отчаяние из-за того, что не понимала, как донести до матери, что Бог один, что она с Богом, что она Его не предала, что братья и сёстры не враги, а друзья и очень хорошие, добрые люди. И живут они по законам Божьим, а то, что собираются они по домам, так это потому, что подчиняются они только одному Богу, а не властям, которые попирают Бога и держат всё и всех под контролем. В тех церквях, которые были зарегистрированы, сидели комитетчики и учили, о чём можно говорить во время богослужения, а о чём нельзя. А это неправильно! Вот братья и ушли из тех подконтрольных власти церквей и теперь собираются в частных домах или на квартирах у тех, кто предоставляет им для этих встреч своё жильё. В те времена, когда дарвинизм объяснял, что человек произошёл от обезьяны, а в школах внушали детям, что Бога нет вообще, что это выдумки малообразованных людей, религия преследовалась, а церкви закрывались. Но христиане-протестанты стали создавать свои группы из верующих христиан. Так возникло одно из направлений протестантского христианства – баптизм, которое является самым популярным во всём мире. Баптисты, которых власти не могли контролировать, были как бельмо на глазу всего образованного общества; таких людей притесняли, разгоняли, увольняли и сажали. В их числе были и незарегистрированные баптисты из Санкт-Петербурга. Именно с этими людьми теперь была дочь Хелены. Хелена страдала, понимая по-своему, что эти люди забрали у неё дочь. Эльви же со своей стороны ежедневно продолжала молиться за свою мать, своего мужа, своих детей, за родственников, соседей… за весь мир! Каждый день она уходила куда-то молиться и возвращалась че- рез какое-то время обратно с опухшими от слёз глазами, но спокойная, тихая и просветлённая. Владимир не мог понять, почему его жена плачет, ему даже стало казаться, что она плачет из-за него. Он старался отогнать эту мысль, ведь он нормальный муж, работает, приносит в дом деньги, заботится о семье, жену не обижает и не оскорбляет: «У неё нет причин из-за меня плакать!»

Он не спрашивал у жены, что её так тревожит, может быть, боялся услышать, что причина в нём. А Эльви, хоть и приходила с заплаканными глазами, претензий мужу не высказывала.

– Ну, мало ли о чём женщина может горевать! Раз не жалуется, значит, всё нормально – сходила куда-то, поплакала там, успокоилась…

И всё-таки ему очень хотелось понять, куда ходит жена, и кто там собирается на этих собраниях?

В один прекрасный день он спросил:

– А может, мне и вправду один раз сходить с тобой туда, куда ты ходишь?

Он захотел, наконец, убедиться в том, что у жены там никого нет, и что она ему не изменяет.

А Эльви даже замерла на месте, услышав от мужа то, о чём так долго мечтала и о чём так долго молилась. Она была счастлива – Бог услышал её молитвы и побудил мужа пойти с ней на молитвенное собрание. Она не могла дождаться этого дня! Радовалась, что Господь коснулся сердца её мужа и призвал его последовать за Ним!

Наконец этот день настал! И она была уже готова идти, но Владимир вдруг засомневался, он вдруг почувствовал, что боится. Но собрался и пошёл – раз обещал, надо исполнять обещанное. По дороге решил, что просто зайдёт и постоит у дверей, посмотрит, послушает, о чём там говорят, а если что-то ему не понравится, то он сразу уйдёт оттуда.

Когда вошли, он увидел, что в доме много людей, и все они, к его удивлению, были добрыми и необычайно приветливыми. Они общались с ним так, как будто давно его знали, они подходили к нему и приглашали его пройти вперёд, ближе к центру. Владимир немного побаивался незнакомых людей и предпочёл остаться стоять у вход- ной двери, на всякий случай… если придётся убегать… Эльви сожалела, что муж отказался пройти вперёд, ведь там бы он лучше всё и всех видел, и, возможно, больше бы услышал, а значит, лучше бы понял всё, о чём здесь говорят. Её безумно радовала мысль о том, что он здесь вместе с ней. Она столько раз просила Господа, чтобы Он помог ей достучаться до сердца мужа, до его души, и сделать так, чтобы душа распахнулась навстречу Богу, который его так сильно любит.

Когда эти люди начали говорить, Владимир сначала ничего из сказанного не понял (как будто не услышал даже). Он разглядывал присутствующих: мужчины были одеты обычно, на них не было ряс, женщины были одеты скромно и опрятно, на головах у них были платки. Когда начали петь, Владимир стал внимательно вслушиваться в слова: его заинтересовало то, о чём они поют. Он понял, что поют они о жизни, и все слова – правда. «Красивые слова!» – подумал он, потом прислушался к мелодии – она ему тоже очень понравилась, такая спокойная, красивая и одновременно какая-то совсем необычная. Когда пение закончилось и снова заговорил проповедник, Владимир стал более внимательно вслушиваться в его слова и понял, что тот говорит об отношениях между мужем и женой, о Божьей милости и любви, о том, что Господь прощает все грехи, и что каждый имеет шанс на спасение, каждый должен сам выбрать, как жить и как поступать. Владимир почувствовал угрызения совести за своё не всегда правильное поведение, а внутренний голос словно спрашивал его: «Ты раньше гулял и изменял жене потому, что она не хотела исполнять супружеский долг, а сейчас почему это делаешь? Ты раньше пил потому, что не хотел видеть вечно недовольное лицо жены, а сейчас почему ты пьёшь? Ведь она тебя ждёт, делает для тебя всё, служит тебе». Ответов не было, Владимир не мог найти оправдания своему поведению. Он понял, что виноват и, ощущая огромную вину перед Эльвирой, сожалея о совершённых ошибках, захотел вдруг встать на колени и попросить у Бога прощения. Чтобы не передумать, он шагнул вперёд и опустился на колени. А потом громко зарыдал! Рядом стоящие люди услышали, что он что-то невнятно шепчет. Этот невнятный шёпот был его разговором с Богом! Владимир просил у Господа прощения за всё и обещал, что с этого дня больше никогда не будет курить, пить, изменять жене. Глаза его были полны слез…

Эльвира почувствовала безмерное счастье, когда увидела своего мужа коленопреклонённым. Она поняла, что наконец настал тот долгожданный день, о котором она столько мечтала и столько молила Бога! Она рыдала от счастья, понимая, что теперь у неё есть друг, с которым она будет воспитывать своих мальчиков так же правильно, как и её братья во Христе.

Счастливые и умиротворённые возвращались супруги домой, держа друг друга за руку. По дороге Владимир достал из кармана открытую пачку сигарет, смял её и выбросил. Эльви его поступок очень понравился, она ещё раз почувствовала, что рука Бога коснулась сегодня её мужа, теперь он обретёт счастье и покой (так же как и она сама). Когда они вернулись домой, Владимир тут же нашёл припрятанную бутылку водки и вылил её содержимое на землю. Он решил окончательно, что с этого дня эти два постыдных пристрастия больше не будут мешать ему жить!

Теперь Эльви могла рассказать мужу про то, что она просила у Бога дочь, которой хочет дать имя Вера.

Владимир выслушал её внимательно и спокойно произнёс, улыбнувшись:

– Ну, значит… у нас с тобой будет дочь Вера!

А как-то раз, возвращаясь с очередного богослужения, они решили, что будет правильно, если и в их доме будут проходить молитвенные собрания. Пусть в нём звучат молитвы о мире и о спасении людей! Они были готовы посвятить свой дом Богу. Пусть братья и сёстры приезжают к ним в дом, пусть молятся, беседуют и поют здесь. Когда через год Эльви забеременела, она была уверена, что Господь послал ей дочь Веру как свидетельство того, что она прощена за свой грех детоубийства во чреве. Она ждала эту девочку, радуясь всем сердцем, представляла, что когда она её увидит, все сомнения отойдут прочь, она окончательно обретёт веру в то, что прощена за всё, и этот ребёнок будет напоминать ей о прощении на протяжении всей её жизни.

Она обещала Богу воспитывать дочь так, чтобы любовь и веру в Господа она впитала с молоком матери навсегда. Она не боялась родов, хотя врачи её предостерегали, говорили, что рожать ей опасно из-за деформированных с детства тазовых костей. Но Эльви знала, что ничего ни с ней, ни с ребёнком не случится, потому что с ними будет Бог!

Время настало – муж привёз её в родильный дом, она была готова и с нетерпением ждала родов. Владимир тоже ждал (но в приёмном покое, в те годы мужей не пускали в родильное отделение). Роды были мучительными и долгими. Но муки и страдания Эльви закончились, и первый крик ребёнка известил, что в этот мир пришла девочка по имени Вера! Эльвира освободилась от своих сомнений и была безмерно счастлива! Ей был послан свидетель Божьего прощения и милости! Она была готова вкладывать в воспитание дочки Веры всю свою огромную любовь, чтобы привить ей безмерную любовь к Господу! Дочь унесли, а Эльви лежала счастливая, не замечая боли от многочисленных разрывов и разрезов, мечтая о том моменте, когда сможет взять своё чудо на руки. Она радовалась, ждала, когда принесут дитя, печалилась о том, что вряд ли сможет вскормить её своим молоком, обычно молока у неё было очень мало и его не хватало для кормления ребенка. Она думала только о своей маленькой доченьке, о своей Вере, которая пришла в этот мир и в её жизнь как дар от Бога. Она чувствовала, что теперь она не одна, у неё теперь есть дочь – свидетель и помощница. Это мальчики больше тянутся к отцу, а девочка – это подарок для мамы…

Счастливая, испытывающая необычайное блаженство, уставшая от тяжёлых и мучительных родов, но предвкушая благодать, заснула наша Эльви сладким сном…

Всё это время Владимир сидел в приёмном покое. Ему казалось, что часы остановились. Когда же всё закончится! Он очень волновался за свою жену: как она там, как себя чувствует. Он понимал, что там ей сейчас не сладко. Почему мужчин не пускают поддержать своих жён? С другой стороны, он и сам туда не пошёл бы, так как от увиденного ему стало бы очень плохо, ведь Владимир не переносил вида крови.

Наконец, он услышал от медсестры:

– Папаша, у вас родилась дочь!

Владимир не верил своим ушам, неужели дочь, неужели, как и предсказывала ему жена, у них дочь? Эличка когда-то просила у Бога дочь, и вот она родилась. Но вдруг в его голове пробежала мысль, да ведь сегодня 1 апреля – это шутка. Поэтому он улыбнулся в ответ медсестре и проговорил:

– Так я вам и поверил! Да-да, конечно, у меня родилась девочка.

Медсестра ещё раз повторила:

– Да, у вас действительно родилась дочь!

Владимир смотрел на неё широко раскрытыми глазами, думая о том, правду она сейчас ему говорит или шутит? Её серьёзный вид говорил о том, что не шутит.

Тогда Владимир спросил у неё:

– Ну, так я побежал за шоколадкой?

Она пожала плечами и тихо проговорила в ответ:

– Ну бегите, бегите!

Владимир выскочил из больницы и побежал в ближайший магазин. Он думал всю дорогу только об одном: это была шутка про дочь или правда. Но он так хотел верить в то, что женщина ему не солгала и над ним не подшутила.

Когда вернулся в больницу, он, ещё сомневаясь, робко протянул шоколадку медсестре с надеждой на то, что та говорила правду.

Медсестра взяла шоколад, улыбнулась и ещё раз повторила ему:

– Спасибо, у вас правда сегодня родилась дочь, поздравляю!

И только теперь он ей поверил окончательно. Он хо- тел петь, плясать, кричать от радости: «Дочь, дочь, у меня родилась дочь!» Этот день он не мог забыть, потому что он был самым счастливым в его жизни.

ГЛАВА 6

Человек счастлив, когда у него в душе мир, покой и радость…

В. Р.

В этот день 1 апреля 1965 года это счастье ощущали и испытывали два родных человека – Владимир и Эльвира. Владимир всегда хотел девочку, и был счастлив, что, наконец, его мечта сбылась. Эта новорождённая девочка не сон, не вымысел, она пришла в этот мир, и она – его счастье! Он ехал домой, и ему хотелось петь и кричать всему миру: «У меня сегодня родилась дочь!» Он вспоминал, как Эльвира когда-то говорила ему, что просила у Господа дочь, и тогда, когда носила ребёнка, говорила об этом всем. Владимир вспоминал и улыбался, и на душе становилось легко и радостно.

Бог дал им дочку, и назовут они её Верой! «Какое красивое имя!» – думал он. Вера – это воплощение его веры в Господа и веры в то, что это Господь подарил ему доченьку! Это произошло, это сбылось!

Когда Эльвира открыла глаза, она поняла, что всё уже случилось – сегодня родилась дочь! И эта девочка – свидетельство того, что ей прощён грех детоубийства, который она совершила в молодости по неразумению своему. Она ощущала себя самой свободной и самой счастливой женщиной на Земле! Её больше не мучило чувство вины, не терзали сомнения о невозможности прощения, исчезли все тревоги из той прошлой жизни.

Её маленькая крошка Вера – свидетельство прощения Господа! Сердце её учащённо билось от радости. Как же ей хотелось быстрее увидеть её личико и глазки, как хотелось поцеловать её ладошки и пяточки!

В ожидании волшебной девочки в голове Эльвиры нарастало волнение – она опасалась, что не сможет выкормить ребёнка грудным молоком, ведь у неё всегда его было очень мало. И снова в мыслях она обращалась к Богу, она молилась: «Помоги мне, Господи, вскормить эту девочку! Она не просто моя доченька, Господи, она – свидетельство Твоего прощения моих грехов тяжких!» Она молилась со слезами на глазах, и на душе становилось спокойнее. Эльвира понимала, что дочь ей подарил Господь, она вспоминала то место из Библии, которое читала раньше:

«Просите, и дано вам будет, ищите и найдёте». Истинно так! Она просила, и ей было дано! Эльвира была счастливой женщиной, а теперь стала ещё и счастливой матерью девочки, посланной Богом!

Наконец ей принесли её Верочку! Туго завёрнутая в пелёнку доченька мирно спала, спала так безмятежно, словно этот мир её совсем не интересовал. Эльвира не могла наглядеться на это чудо, она приложила малютку к груди и блаженно мечтала скорее вернуться домой, и любить её бесконечно, не расставаясь с ней никогда. Кормление закончилось, и детей унесли. Верочка не плакала, но Эльвире показалась, что ей не хватило молока, и хоть разум подсказывал, что раз не плачет, то всё нормально, материнское сердце беспокоилось. Пришло время выписки, и Эльвира, счастливая и сияющая, с долгожданной дочкой на руках отправилась домой. Теперь всё свободное время она посвящала своей Вере; она удивлялась тому, что девочка такая спокойная, совсем не плачет, мирно лежит и ждёт, когда мама подойдёт к ней. Эта маленькая крошка словно понимала, что мама занята по хозяйству и уделит ей внимание, как только будет свободная минутка.

Вскоре Эльвира поняла, что снова забеременела, и решила, что если Господь подарит ей вторую дочь, то она назовёт её Любовь.

Когда Верочке исполнился год и три месяца, Эльвира родила вторую девочку и дала ей имя Любовь. И тут же решила, что если Господь подарит ей третью дочку, то она непременно будет Надеждой.

Все эти три чувства – вера, надежда и любовь – постоянно жили в ней, она хотела увидеть их и в своих детях, в своих дочерях. Они обязательно должны получить эти волшебные имена – Вера, Надежда, Любовь! Ведь эти имена, которые знает весь христианский мир, стали синонимами беззаветной веры в Христа, любви к Нему и не гаснущей надежды…

ВОСПОМИНАНИЯ САМОЙ ВЕРЫ

Сначала почти пунктирные, подобные коротким кадрам кинохроники, воспоминания раннего детства. Воспоминания любопытной девчонки, познающей мир вокруг себя и отношения людей в этом мире. Её первые страхи и радости, первое наивное удивление и первое чувство стыда, робкое ощущение дружбы и по-детски яростное неприятие предательства…

Первое воспоминание из детства. Какое оно? Я, как пришелец из другого мира, стою и не понимаю, почему мои старшие братья толкают друг друга, не понимаю, почему они бегают и кричат; я не понимаю, почему они не слушают папу и маму, не понимаю, почему им нравится, когда в доме бесконечный шум и гам. Я чётко и точно знаю, что надо вести себя спокойно, что не надо бегать, не надо кричать, не надо никого толкать, что надо во всём слушать родителей, что их нельзя расстраивать. Но вокруг вижу совсем другое – мальчишки не слушаются, мама их ругает, а папа за ними гоняется. Они залезают под кровать, убегая от него, потом папа пытается их наказать, шлёпнуть по заднему месту, но не может дотянуться – они хватаются руками и ногами за металлическую сетку и поднимают свои попки вверх.

Я стою и не понимаю, зачем всё это. Зачем убегать и прятаться под кроватью, зачем обижать папу и маму, а потом самим страдать от того, что всем, в том числе им самим, становится плохо? Одновременно я осознаю, что у меня нет права подойти к братьям и спросить у них это, нет права вообще что-то спрашивать. Мне следует просто тихо стоять и смотреть.

Когда в 1966-м родилась сестрёнка Любовь, я поняла, что я теперь – мамины «вторые руки», что должна ей во всём помогать, что должна быть с ней рядом и не отходить от неё ни на шаг. Я ходила за ней хвостиком – куда она, туда и я.

Иногда, стоя у неё за спиной, я слышала, как она, не видя меня, зовёт:

– Верочка, доченька, где ты?

А я (малютка совсем) стою и не понимаю, почему она меня зовёт, ведь я тут, рядом.

Когда Любовь начала ходить, то меня удивляло, почему она идёт туда, где нет мамы, почему она делает то, что маме не нравится, зачем она делает плохо самой себе, а маме делает больно. Однажды, когда мама на короткое время ушла, а нам с сестрой наказала оставаться в комнате, я встала у стеночки и стала ждать маминого возвращения. И вдруг увидела, что сестра сначала подо- шла к окну, потом к табуретке, которая была недалеко, потом, посмотрев вверх на окно, стала толкать табуретку к окну. Я стояла, смотрела и не понимала, зачем она делает то, что маме не понравится. И в то же время причину всего я, несмотря на возраст, осознавала. Я понимала, что у сестрёнки возникло желание посмотреть в окно, а окно высоко и нужна табуретка, чтобы добраться до него, чтобы увидеть, что там за окном. Но я не понимала: «Зачем нужно смотреть в окно? Зачем надо делать это без маминого разрешения?» А Любовь сначала толкала табуретку к окну, потом пыталась влезть на неё, после нескольких попыток у неё это получилось. Она стала выглядывать в окно, но ей мешали повешенные мамой короткие (длиной до подоконника) занавески, и поэтому она стала залезать выше, пытаясь ногами встать на подоконник, а руками ухватиться за нити, на которых занавески висели. А я понимала, что она может упасть и тогда ей будет очень больно.

Я видела, как она взялась руками за эти нити, видела, как она, стоя на подоконнике и держась за нити, раскачивается и одновременно смотрит в окно. Я видела, что это ей очень нравится. Я переживала, что когда мама войдёт и увидит это, то страшно испугается и расстроится.

А сестра, раскачиваясь, порвала нити, с грохотом упала на пол и громко заплакала. В этот момент вбежала мама, в глазах у неё я увидела страх, она подбежала к лежащей на полу сестре и схватила её на руки.

Сначала мама стала её жалеть и успокаивать, а потом строго спрашивать:

– Зачем ты туда полезла? Почему ты лезешь, куда не следует? Теперь тебе больно?

Она задавала те же вопросы, что были в голове у меня, вопросы, на которые у меня не было ответов. Мне не было тогда и трёх лет, но в памяти эти мысли и эти вопросы остались на всю жизнь. Я боялась отходить от мамы, ходила за ней по пятам, но видела, что сестра живёт своей жизнью – она идёт туда, куда сама хочет идти.

Однажды мама оставила швейную машинку на столе, забыв надеть на неё деревянный чехол. Как только мама вышла на кухню, сказав нам, что сейчас вернётся, сестра очень заинтересованно посмотрела на машинку, потом подошла к ней и залезла на табурет, чтобы дотянуться до неё.

Я с ужасом наблюдала, понимала, как это опасно, и опять переживала: «Зачем она это делает? Почему туда полезла! Опять мама будет её ругать!» Мне казалось, что у меня нет права запрещать ей это делать, останавливать её или оттаскивать её оттуда, поэтому я просто стояла и смотрела. Она уже начала крутить швейное колесо рукой, я видела, как острая игла забегала туда-сюда, я понимала, что ей опять попадёт от мамы.

Тут сестра повернулась ко мне и крикнула:

– Иди сюда!

А когда я подошла, она снова посмотрела на меня и произнесла:

– Сунь пальчик – выскочит зайчик!

Я не поверила, что там может быть какой-то зайчик, но раз сестра просит, то попробую – суну пальчик, раз она так просит, значит, мне надо это сделать. И я сунула!

В этот момент Любовь опять закрутила колесо, и иголка пошла прошивать мой палец! Было ужасно больно, я не могла выдернуть его и вскрикнула от боли. В этот момент в комнату вбежала мама и увидела весь этот ужас. Я (и это удивительно) знала, что не должна плакать, как обычно плачет сестра, я понимала, что слезами могу испугать маму. И я не плакала! В тот день я впервые узнала и поняла, что такое обман.

Я изучала этот мир, наблюдая за поступками окружающих меня людей, я видела и слышала всё, воспринимая это или как что-то новое для меня, как что-то непонятное или неприемлемое для меня.

Я очень хорошо помню, когда впервые в жизни узнала и испытала, что такое стыд и страх. Помню, что в тот момент я не хотела быть там, где была, но уйти оттуда не могла. И ещё (самое главное) я знала, что так поступать нельзя, знала, что если расскажу об этом, то мама сильно накажет того, кто был рядом со мной.

У нас была многодетная семья, а дом небольшой, и поэтому детей иногда укладывали спать вместе. Так было и в тот день. Мама сказала, чтобы мы легли отдохнуть, и я оказалась рядом с братом, он лёг справа от меня. Я видела, что он не хотел спать, а потом я почувствовала его руку в моих трусиках, я испытала тогда первое горячее чувство стыда и чувство страха, понимая, что так не должно быть. Я тихо прошептала ему, что всё расскажу маме, и он, то ли испугавшись, то ли осознав в тот момент, что так поступать нельзя, убрал свою руку. Я знала, что если расскажу об этом, брату сильно попадёт, и я решила промолчать.

Помню, как заметила (это было в 1969-м), что у мамы живот стал большим, как мячик, думала тогда, что же такое большое и круглое она съела, и как это могло попасть в её живот, если у неё маленький рот, а значит, проглотить это невозможно.

Потом мама куда-то пропала, я очень её ждала, мне её очень не хватало, я осталась без защиты, мне было очень одиноко, грустно и страшно. Но вскоре мама вернулась! Вернулась с маленьким мальчиком, это был мой братик. Мама ждала девочку, которой хотела дать имя Надежда, но родила сына (16 марта 1969 года) и дала ему имя Пётр. Она сказала, что так звали ученика Иисуса Христа, и поэтому надеется, что и сын будет таким же стойким и преданным Богу.

Мне было почти четыре года, когда мама вернулась с братиком. Помню, я тогда удивилась, что с ней пришла другая женщина тоже с маленьким мальчиком, но этот мальчик был почти в два раза больше нашего Пети. Мама сказала, что женщина с мальчиком будут жить с нами, я подумала, что, наверно, ей некуда идти, поэтому она и пришла к нам. Я видела, что эта женщина очень благодарна маме за то, что та взяла её к нам домой. Она стала кормить грудью и своего ребёнка, и моего братика. Потом, когда я подросла, мама рассказала, что эта женщина родом из Эстонии, что родила ребёнка в той же больнице, где и мама, и ей некуда было идти. Она жила у нас несколько месяцев, а потом уехала к себе на родину, в Эстонию. С мамой они стали близкими подругами и поддерживали связь на протяжении многих лет. Она была очень благодарна маме за то, что та приютила её в своём доме. Помнится, что эта женщина замуж не вышла и всю жизнь посвятила сыну. Мы с мамой ездили к ней в Эстонию, когда я была уже подростком.

Но вернёмся опять к моему детству, к моей памяти, в которой остались и воспоминания, и пережитые детские страхи.

Однажды мама сказала, что мы пойдём в гости. Так как я почти всегда оставалась с ней дома, где было спокойно и уютно, слово «гости» меня насторожило, я даже испугалась чего-то, но перечить ей и рассказывать о своих страхах не стала. Я вообще тогда не говорила: не хочу, не буду, не пойду, эти слова я слышала от сестры Любы и от братьев, они часто говорили их маме, а я не могла. Поэтому, хоть мне и не хотелось в гости, мы с ней туда пошли. Но на душе у меня была какая-то тревога, тяготили нехорошее предчувствие и даже страх, которому не было объяснения. Страх этот был настолько сильным, что я боялась отпустить мамину руку даже на мгновение. Когда мы вошли в незнакомую комнату, меня охватил ужас – в полутёмном помещении я увидела мужчину, женщину и мальчика, комната была невзрачной и убогой, вдобавок там скверно пахло (я тогда ещё не знала ни табачного запаха, ни запаха перегара). Я крепко держала руку мамы и боялась только одного – вдруг она отпустит руку и оставит меня там. Я смотрела на этих людей и понимала, что самый несчастный из них – мальчик, который сидел в углу, мне было его очень жалко, хотелось забрать его к нам домой, а главное, быстрее уйти оттуда. Я не слушала, о чём мама с ними говорит, но понимала, что она хочет убедить сидящую там женщину, чтобы та сделала что-то, после чего все будут счастливыми. Я чувствовала, что мама жалела их всех и точно знала, как надо поступить этой женщине, чтобы все стали весёлыми и радостными. Мужчину тоже было жалко, он сидел молча, опустив глаза, и был очень грустным. Мне почему-то не было жалко женщину: я, как и мама, чувствовала, что все здесь страдают из-за неё, мне было страшно остаться с ней, я её очень боялась. Почему-то в моей голове мелькнула ужасная мысль: «А вдруг она попросит, чтобы мама оставила меня там?»

Я прижалась к маме, чтобы успокоиться, и вдруг услышала, как мама сказала:

– Ну ладно! Нам пора идти домой!

А потом, обратившись к женщине, добавила:

– Подумай над тем, что я тебе сказала! Бог любит тебя, остановись, перестань пить, и всё у вас наладится, всё изменится к лучшему.

Я так радовалась, что мы уходим оттуда, жалко было только мальчика, который там оставался.

И вдруг я услышала, как та женщина, которую я боялась, попросила у мамы:

– Оставь у нас Верочку, мы завтра приведём её домой.

У меня сердце остановилось, я с трепетом ждала, что ответит мама. Я мысленно умоляла маму не соглашаться.

Но к моему большому удивлению мама посмотрела на меня и сказала:

– Я вообще-то дочку никогда, нигде и никому не оставляла, но если ты настаиваешь, то пусть останется, а завтра утром вы её приведёте. Это был ужас для меня! Это было то, чего я больше всего боялась! Я стояла и боялась пошевелиться, но понимала, что мамино слово – закон для меня, мне придётся здесь остаться, здесь, где мне очень страшно; здесь, где не будет мамы; здесь, где эта женщина, в которой нет любви, так как она не знает, что такое любовь. Одно только успокаивало меня: здесь мальчик, которому плохо, и может быть, если я останусь, ему не будет так одиноко. Я стояла, как вкопанная, мама обняла меня и сказала:

– Доченька, останься здесь, а завтра тебя приведут домой.

Я не могла ничего произнести, только стояла и молчала. Мама, ещё раз напомнив о том, чтобы меня утром обязательно привели домой, поцеловала меня и ушла. Я боялась дышать, я окаменела, я хотела быстрее заснуть, чтобы быстрее настало утро, и я снова была дома с мамой. Когда женщина приготовила мою постель, я быстро легла. Я боялась закрывать глаза, решила всю ночь лежать с открытыми. Я лежала и ждала утра, а от одиночества и тоски у меня непрерывно текли слёзы.

Вдруг ко мне подошла эта женщина, посмотрела на меня, а потом позвала мужа и сказала:

– Видишь, Веерочка плачет, у неё слёзы ручьём, так она не заснёт. Давай сейчас отведём её домой, не дожидаясь утра.

И они ночью повели меня домой к маме и папе.

Я была счастлива!

Однажды друзья моих родителей Азаровы всей семьёй собрались пойти на Кавголовское озеро и захотели взять с собой меня. Раньше я без мамы никуда ни с кем не ходила, но в этот раз она отпустила меня с ними. Я видела, что делала она это без особого желания и с опаской, наказала быть внимательной и в воду без взрослых не заходить. Погода была чудесной, а вода в озере тёплой, и все сразу побежали купаться. Когда почти все были в воде, я решила, что и мне можно туда зайти, но так как плавать я не умела и немного боялась, то вошла в воду по пояс и стала просто прыгать. Вдруг почувствовала, что ноги меня не слушаются, что я ухожу под воду, а сил остановиться нет. Я то выныривала, то снова погружалась в воду. Выпрыгивая, я успевала схватить глоток воздуха, а потом снова оказывалась под водой, там было темно и страшно, я опять выпрыгивала, пыталась крикнуть, но в очередной раз оказывалась под водой. Понимала, что тону, что захлёбываюсь, когда пытаюсь сделать вдох, не успеваю крикнуть, позвать на помощь людей, почувствовала, что кричать уже нет ни сил, ни времени. Тогда я мысленно обратилась к своему другу Иисусу и буквально прокричала ему: «Помоги!» Дальше я ничего не помнила, очнулась на берегу, на песке, вокруг были испуганные лица взрослых и детей. Меня успели увидеть и спасти Азаровы, с которыми я приехала. Маме я не решилась сразу признаться. Когда она узнала о случившемся, очень испугалась, представила, что могла потерять меня, и поэтому потом долго не отпускала меня от себя ни на шаг.

Родители обещали Богу отдать свой дом под служение, и с 1967-го года там собирались братья-христиане (в то время собрания проходили в двух местах: у нас и Лукаса). Наш дом был слишком мал, а желающих молиться с каждым разом становилось всё больше и больше. Тогда было решено построить более просторный дом. С помощью братьев-христиан были собраны средства на строительство, готовый сруб приобрели в Лавриках в разобранном виде. Старый дом на брёвнах скатили ниже, а на его месте стали собирать новый бревенчатый сруб. Однажды, когда дом был уже почти достроен и шли работы на крыше, подъехали милицейские машины, оттуда вышли милиционеры и направились к новому дому. Мама стояла и смотрела на них, я была рядом.

Они подошли и по лестнице стали подниматься на крышу. Мама сначала не поняла, зачем они это делают.

Когда они начали ломать стропила, уже установленные на крыше, мама закричала:

– Кто может, сфотографируйте это! Пусть все люди увидят, что творят органы правопорядка! Это беззаконие! Кто-то из маминых и папиных друзей стал фотографировать происходящее.

Я не понимала, зачем эти люди приехали сюда, зачем они причиняют ущерб и доставляют боль людям, строящим наш дом. Потом я увидела, что милиционеры побежали за тем человеком, который их фотографировал. Я была напугана, боялась за своих родителей. В голове у меня мелькало множество вопросов: почему эти люди творят зло, почему и за что они причиняют людям боль, почему они ломают то, что строят другие? Вопросов было много, ответов не было. Мне было жалко папу, маму и тех, кто строил.

Милиционеры сели в машину и уехали, оставив после себя хаос. Мама объясняла, что эти люди слепы, они не ведают, что творят, не боятся Бога, живут как во тьме. Так как основная часть стройматериалов была повреждена, а средств на покупку новых не было, решено было строить дом из того, что осталось, поэтому вместо высокой крыши и полноценного второго этажа пришлось довольствоваться полуэтажным помещением и низкой крышей.

Когда в 1972-м новый дом был достроен, мы всей семьёй переехали туда, а старый маленький дом остался на нашем участке внизу. В новый дом стали регулярно приходить на молитвенные собрания братья-баптисты со всех районов Ленинграда. К нам постоянно приезжали милиционеры и разгоняли эти собрания, забирали с собой христиан, увозили их в лес и там оставляли. Бесстрашные христиане проводили свои богослужения и там, в лесах, а потом добирались, как могли, до своих жилищ. Когда мы стали жить в новом доме, родители на лето отдали наш старый дом своим друзьям Азаровым под дачу.

Я часто слышала, как мама говорила папе:

– Володя, ну посмотри на Мишу – он истинный христианин, он занимается со своими детьми, читает им Слово Божье, он опрятный и чистоплотный, а ты… посмотри на себя!

Я видела, что мамины слова папе не нравятся, видела, как папа начинает раздражаться и нервничать после этих слов. Я не понимала, зачем мама сравнивает папу с дядей Мишей. Я любила отца, для меня он был лучшим папой на свете! Я не обращала внимания на то, что он был иногда не очень опрятен, но теперь, после маминых замечаний, я стала сравнивать его с дядей Мишей, и увидела, что этот дядя Миша одевался лучше, чем мой папа. «Но ведь папа работает на машине, и дома он многое делает по хозяйству, и денег у него не так много, чтобы покупать себе красивые наряды, поэтому иногда он бывает не таким безукоризненно чистым, как дядя Миша», – рассуждала я. Но разговоры про опрятность я запомнила на всю жизнь! Да и всё остальное, что слышала от мамы, запомнила на долгие годы.

Я не помню, чтобы мама учила меня любить Иисуса, но очень хорошо помню, что эта любовь к Христу жила во мне с того момента, как я стала понимать и помнить себя. Мне казалось, что я родилась с этой любовью. Я чувствовала его присутствие везде и во всём, я рассказывала ему всё, разговаривала с ним на разные детские темы. Я никогда не была одна, со мной был мой лучший друг Иисус, который всегда меня понимал и всегда мне во всём помогал. Мой лучший друг Иисус, мой папа и моя мама – это звенья одной цепи, составные части единого мира, моего мира.

Я смотрела на детей Азаровых и понимала, что самый хороший, правильный и не обижающий Иисуса их сын Андрей – спокойный, чуть стеснительный, молчаливый мальчик. Я уже тогда, в дошкольном возрасте, осознавала, что, когда стану взрослой, выберу мужа похожего на Андрея.

Мама при мне часто разговаривала с тётей Аней (же- ной Михаила Азарова) и порой говорила:

– Хорошо бы потом Петю – Любе (они похожи по характеру), а Андрея – Вере (они оба тихие и скромные)! Были бы прекрасные пары и хорошие христианские семьи.

Я тогда, конечно, плохо ещё понимала про замужество, но в памяти эти разговоры остались…

У меня всегда был дар чувствовать людей. Однажды к нам приехала тётя Аня, мамина двоюродная сестра (я её уже упоминала в своих рассказах).

Увидев меня, как всегда рядом с мамой, она сказала:

– Иди сюда, любимая моя, смотри, что я тебе при- везла!

Она достала из сумки красиво упакованного в целлофан карамельного петушка на палочке и протянула его мне:

– Держи, хорошая моя! Попробуй!

Я смотрела на неё, не понимая, почему только мне она делает этот подарок и почему мне первой даёт его. Мне казалось это не справедливым по отношению к моим братьям и сестре. Я робко сказала ей об этом.

Она улыбнулась и ответила:

– Бери! Им я тоже привезла.

Только после этого я решилась взять у неё петушка, и стала с большим удовольствием сосать этот леденец. Тётя с мамой зашли в дом, и я как обычно пошла за мамой. Когда вошла, увидела, что тётя Аня очень грустная сидит на скамейке рядом с мамой, и они о чём-то тихо разговаривают. Мама больше слушала, а тётя Аня говорила и говорила взволнованно и много. Я чувствовала, что то, о чём она говорит, делает её совсем удручённой. Я видела любящий взгляд мамы, понимала, что она очень любит сестру, но не знает, как её утешить. Тогда я подошла к органу, который стоял в этой же комнате, и на слух стала играть мелодию, которую часто слышала в доме, когда проходили богослужения. Её много раз при мне пели люди, которые приходили к нам молиться.

«Дорогие минуты нам Бог обещал», – такие слова были в этой песне.

Я пальчиками наигрывала мелодию и вдруг услышала громкий голос тёти Ани:

– Эличка, ты только послушай! Она играет мелодию

«Дорогие минуты»! Она её запомнила! Её надо как можно скорее отдать в музыкальную школу! У неё талант от Бога!

А я тогда поняла, что то, о чём они разговаривали, уже не имеет значения, что с этой мелодией все их заботы и переживания ушли прочь. Я была рада, что помогла им, я была счастлива, что мама и тётя Аня стали улыбаться.

Как-то приехал к маме её младший брат Ейно (Геннадий по-русски), но в дом он не захотел зайти, стал с мамой разговаривать на улице, я, как всегда, стояла рядом. Я давно не видела своего дядю, но знала, что мама за него всегда очень переживала, слышала, как она рассказывала, что у брата что-то случилось в жизни, что-то нехорошее. В этот раз он был совсем другим, совсем на себя не похожим, очень грустным и озабоченным. На нём были очень красивые серебряного цвета очки от солнца, я раньше никогда не видела таких и стала разглядывать эти очки, пытаясь увидеть через них его глаза, но их не было видно. И вдруг я поняла, что он специально надел эти очки, чтобы спрятать от мамы свои глаза. Я пригляделась и увидела, что он плачет, но пытается это скрыть, что ему плохо и больно.

Я слышала одну только фразу:

– Всё, сестрёнка! Всё кончено! Нет больше смысла! Мама его успокаивала:

– Всё будет хорошо, братик! Поверь! Только ты сам не делай глупостей, всё образуется, надо подождать, время всё лечит.

Но я чувствовала, что он маму не слышит совсем, что он ей сегодня не верит, что душа его плачет, что он хочет скорее закончить этот разговор. Помню, он посадил меня на колени, погладил по голове, и ещё помню, что мне очень хотелось надеть его очки (не помню, дал он мне их примерить или нет). Ушёл он ужасно грустным и раз- битым. Я знала (хотя откуда я, малютка, могла знать?), что он пришёл лишь затем, чтобы увидеться с мамой и попрощаться с ней. Дети эмоциональны и порой очень проницательны, их разум очень восприимчив, и поэтому они видят иногда то, чего не замечают взрослые.

На следующий день я увидела заплаканные мамины глаза и услышала разговор папы с мамой. Оказывается, дядя Ейно ночью, когда бабушка спала, повесился на чердаке. Нашла его бабушка утром мёртвым. Позднее, когда я уже стала понимать, мама рассказала, что Геннадия бросила жена, уехала с маленькой дочерью. Он очень переживал и через какое-то время поехал к ней мириться, уговаривал не ломать семью, но разговор не получился. По дороге обратно он встретил мужчину, который сказал ему, что живёт с его женой. В тот день он и приезжал к нам и разговаривал с мамой, обливаясь слезами. А приезжал только затем, чтобы с ней попрощаться. Сам для себя он тогда уже всё решил.

Бабушку Хелену потеря любимого сына в 1972-м сильно потрясла и подкосила её здоровье.

Я видела, что и мама после последней встречи с ушедшим братом стала грустной, задумчивой, часто плакала, пытаясь скрыть от меня слёзы, иногда говорила тихо- тихо:

– Зачем же я тебя, братик, отпустила тогда? Что же ты наделал, брат? Почему не рассказал мне, что намереваешься так уйти?

А бабушка потеряла тогда своего младшего сына, в котором видела свою надежду и опору в будущем. И хоть он не всегда был путёвым, она надеялась, что когда-нибудь он сможет взяться за ум, станет самостоятельным и сможет позаботиться о ней, но он ушёл, не сказав ни слова о своих страшных намерениях. И теперь на её руках остался больной сын, за которым надо было ухаживать и постоянно приглядывать. Дочь Эльвира, по её мнению, полностью посвятила себя своим братьям и сёстрам баптистам где-то там, далеко от неё.

Бабушке было очень тяжело ухаживать за взрослым, тяжело больным умственно отсталым сыном. Он был беспомощным маленьким ребёнком, не умел сам есть, не мог сам сходить в туалет, его надо было кормить и иногда подмывать, если она не успевала снять с него штаны. Бабушке приходилось периодически отдавать его в психиатрическую больницу, чтобы самой хоть чуть-чуть отдохнуть. Она очень обижалась на дочь Эльви за то, что та не может из-за своей веры помочь ей с сыном, и она часто попрекала свою дочь этим.

Эльвира чувствовала, что мать на неё злится, но брать брата к себе часто не могла, так как у неё самой были ещё маленькие дети, за которыми нужен был уход, да и хозяйство на руках.

Бабушке казалась, что дочь недостаточно помогает, а маме казалось, что она помогает столько, сколько может. На этой почве между ними были ссоры. Чаще бабушка высказывала возмущение, а мама больше молчала, наверно, понимала, что лучше промолчать в такой момент. Когда бабушка узнала, что и Владимир стал таким же, как и её дочь, баптистом, она невзлюбила зятя всем сердцем; она винила его в том, что он не встал на её сторону, не поддержал тёщу, не вразумил безрассудную дочь Эльви. Владимир наоборот встал на сторону грешной дочери, а значит, пошёл с ней и против лютеранской веры, и против матери. Она считала, что это он впустил в дом этих людей, которые забрали у неё Эльвиру. Она и раньше его не очень любила, он её часто раздражал, а теперь стал для неё врагом номер два после баптистов. Каждый раз, когда она к нам приходила, начинала его ругать на финском языке, а так как он не понимал ни слова по-фински, то обычно смотрел на бабушку, слушал её, старался улыбаться в ответ и кивал, соглашаясь.

Бабушка видела это, ещё больше раздражалась и говорила всегда по-фински:

– Дурак! Сидит, кивает, улыбается в то время, когда я его ругаю!

Приходила она обычно ненадолго. Придёт, посидит, поругает маму на финском (она разговаривала с мамой только по-фински), а я стояла рядом.

С детства слышала их разговор, понимала его, но не понимала, зачем она приходит ругать маму. Потом бабушка обычно махала рукой, хлопала дверью и уходила, сказав напоследок, что ноги её здесь больше не будет. Мама пыталась её догнать, остановить и уговорить, чтобы она в таком состоянии не уезжала, но бабушка обрат- но никогда не возвращалась: если она злилась, никогда и никто не мог её остановить или вернуть. Обычно после бабушкиного ухода мама плакала и уходила молиться за неё. Молилась о том, чтобы бабушка спокойно доехала до дома, чтобы по дороге с ней ничего не случилось, в молитве она просила Бога охранять её в пути.

Мне было жалко и маму, и бабушку, я тогда не понимала, что все их споры и конфликты возникают из-за религиозных разногласий между матерью и дочерью. Бабушка думает, что мама её бросила и променяла на своих друзей баптистов, а мама, в свою очередь, пытается ей объяснить, что это не так, что она всегда рада ей, всегда ждёт здесь у себя. Но так как у неё маленькие дети, хозяйство и богослужения, то она не может часто сама приезжать навещать бабушку. У каждой из них была своя правда, и каждая верила, что она права. Каждый из них думал, что другой грешит и нуждается в покаянии и спасении, каждый верил, что достучится до сердца, и всё будет по-прежнему.

Бабушка думала, что она сможет переубедить свою дочь, что дочь перестанет грешить и вернётся в веру своих предков. Когда дочь была ещё маленькой, они с мужем крестили её в лютеранскую веру: Хелена надеялась, что дочь Эльви вернётся к матери своей и поймёт, что она была не права.

А моя мама молилась и надеялась, что бабушка поймёт и примет живую веру, ту веру, которая спасла её, когда она замерзала в лесу. Она была уверена, что именно её матери надо покаяться и прийти к Живому Богу, и каждый раз, когда в гости приходила Хелена, мама пыталась вновь и вновь достучаться до её сердца. Каждая из них была со своей правдой, со своей истиной и со своим Живым Богом.

Часто в детстве я слышала эти разногласия и не могла понять, что они делят, почему не могут договориться, почему они разговаривают, словно на разных языках, не понимая друг друга. Мне было жалко и маму, и бабушку одновременно, но помочь им договориться у меня не было ни разума, ни возможности. Иногда бабушка после таких ссор просила, чтобы мама оставила меня у неё, и мама беспрекословно повиновалась, бабушка всегда долго ворчала после ухода мамы, а потом постепенно успокаивалась. Она всегда молилась, когда мы с ней садилась есть, учила меня молиться по-фински, и перед сном она всегда читала свою очень потёртую Библию, потом пела из другой своей старой финской книжки лютеранскую песню, молилась, и мы ложились спать.

Она меня любила и говорила мне:

– Слушай меня, и у тебя будет всё хорошо. Но помни, не доверяй никогда русским!

Мою младшую сестру она недолюбливала, потому что та была похожа на папу, такая же черноглазая и черноволосая. Она любила моего старшего брата Гену, который, как она говорила, был похож на их родню, любила меня и Люду (дочь её младшего сына, который повесился). Я помню, что мою бабушку все боялись в деревне Энколово и не хотели с ней связываться. Когда я бывала у неё, мы ходили к её подругам финкам, которые жили недалеко от её дома, они говорили на своём родном финском языке, пели свои религиозные лютеранские песни.

Иногда бабушка вдруг на что-то злилась, брала меня за руку и говорила:

– Пошли отсюда! Нам здесь больше нечего делать! Бабушка часто брала меня с собой в магазин, который был совсем рядом с её домом (он стоял у дороги, сразу за оградой). Обычно в магазине всегда была какая- то очередь, но моя бабушка никогда не останавливалась в конце этой очереди, она всегда прямиком направлялась к прилавку, за которым стояла продавщица, и меня тащила за руку за собой.

В глазах продавщицы был испуг, и она всем говорила:

– Пропустите! Бабушка Хелена пришла.

Я понимала, что так, как поступала бабушка, поступать нельзя, я видела, что продавщица это тоже понимала, но всем своим видом давала понять:

– Лучше пропустите! Не связывайтесь с этой старухой! Иначе услышите всё, что она про вас всех думает. Люди в деревне Энколово хорошо знали характер моей бабушки, поэтому расступались и давали ей возможность затовариться всем, что её душе было угодно, смотрели на неё не совсем добрыми глазами, ждали, пока она всё купит и уйдёт. Я это видела, мне было очень стыдно туда с ней ходить, мне было стыдно стоять рядом с ней и видеть осуждающие взгляды тех, кто пришёл и встал в очередь, как полагалось.

Бабушка также часто брала меня в лес собирать ландыши для продажи. Она учила срывать ландыши с длинной ножкой, у меня не всегда это получалось, когда я их вытягивала из земли, они часто обрывались, были короткими, и не годились для продажи. Мы с ней собирали много ландышей, а потом ехали на автобусе в Кузьмолово на рынок, чтобы их продавать, а иногда прямо у дороги бабушка продавала и ландыши, и свою картошку.

Мне казалось, что бабушка не любит быть одна, ей веселее, когда есть с кем поговорить, именно поэтому она хотела, чтобы я к ней приезжала чаще. Она рассказывала мне про то, как за ней ухаживали деревенские парни, и обычно смеялась, вспоминая как всё это было. Она учила меня быть верной своему будущему мужу, приводила примеры из своей жизни, как она выгоняла ухажёров, которые приходили к ней свататься после смерти её мужа Фомы.

Она строго говорила:

– Я всегда была верна своему мужу, своему Фоме, а эти дураки решили прийти ко мне свататься. Одному я так дала кастрюлей, что он вылетел отсюда. Ишь, решил, что если я сходила к нему и что-то у него попросила, то можно ко мне прямиком идти свататься!

Вспоминая это, она начинала громко смеяться, а я стояла рядом и представляла, как бабушка запустила в него кастрюлей. Когда я собиралась возвращаться домой, бабушка всегда спрашивала меня, приеду ли я ещё, и я кивала головой в ответ.

После смерти дяди Гены меня пугал в её доме чердак, на котором, по словам мамы, повесился её брат. Когда я была у бабушки, то всегда боялась идти по длинному коридору, который разделял старую и новую половину дома. Когда надо было проходить мимо лестницы, которая вела на тот страшный чердак, я старалась бежать бегом, чтобы быстрее забежать или в туалет, или в дом, где было уже не страшно. Сама мысль о чердаке, на котором поселилась смерть, меня пугала, именно по этой причине я любила приезжать к бабушке только с мамой. Только когда я была там с мамой, меня ничего не пугало в этом доме.

В 1972 году, когда мне исполнилось семь лет, мама сказала, что пора идти в школу учиться, рассказала, как она ходила в Сибири в школу за десять километров, что вместо тетради у неё была берёзовая кора, а вместо ручки – угольки из печки, которую она сама топила. Мне было интересно и одновременно страшно уходить от мамы в какую-то школу. Мама сказала, что она будет отводить меня туда на учёбу, а потом забирать домой.

Когда я представляла себе, что где-то мне надо будет быть без мамы, то совсем не хотела туда идти, никакая школа меня не привлекала. Но мама сказала, что там меня на- учат и писать, и читать, и считать, что я, так же как она, стану грамотной, а раз мама сказала, значит, туда нужно идти, хотя и очень страшно, ведь я совсем не представляла, что и как может быть в этой школе. Я была очень домашним ребёнком, никогда не ходила в детский сад, и поэтому даже представить не могла, что школа – это место, где много детей.

Настало 1 сентября, мама одела меня в красивое школьное платье, белый передничек, заплела волосы в косичку и завязала белые банты. Мне казалась, что это самая красивая одежда на свете, и уже очень хотелось пойти скорей в школу, но только непременно с мамой, и чтобы мама была там со мной во время уроков. Когда мы подошли к школьному зданию, я опешила, увидев такое большое количество детей разного возраста и разного роста, задрожала от страха и совсем не хотела идти в эту толпу. Но мама взяла меня за руку и повела, я пыталась успеть за ней, чтобы не отстать и не потеряться. Она подвела меня к какой-то группе, сказала, что придёт за мной после уроков, и ушла. Я в ужасе смотрела на окружающих меня крикливых детей: «Куда я попала? Почему мама ушла? Мама, я хочу к тебе!»

Я от страха смутно помню, что там говорили, поняла только, что надо идти за этими детьми, и я послушно пошагала туда, куда сказали. Мы вошли в школу, я первый раз видела такое большое многоэтажное здание, пытаясь не потеряться, шла вместе со всеми. Помню, пришли в длинный коридор, где все дети бегали, шумели, галдели, а я стояла, прижавшись к стенке, и думала: «Мама, какой здесь ужас! Почему они так шумят? Я скоро оглохну от этих криков!» Раздался громкий звонок, от которого я вздрогнула, дети разбежались, а я осталась стоять в этом длинном коридоре, не понимая, что делать и куда мне идти. Понимала, конечно, что не должна здесь стоять, что должна быть там, где все, но меня никто не позвал. Стало очень тихо, а я стояла, и мне хотелось плакать. Наконец услышала где-то далеко шаги, и к моей радости увидела высокую учительницу, которая вышла в этот коридор со стороны лестницы, она сначала направилась к двери, которая была напротив, но потом оглянулась в мою сторону и подошла.

Я стояла, затаив дыхание, учительница наклонилась ко мне и спросила:

– Ты что, потерялась?

Я глядела на неё испуганно, а она просто и ласково сказала:

– Пошли, девочка! Вот твой класс! Она открыла дверь, и мы вошли.

Все ребята сидели за партами, у стола стояла очень красивая и добрая учительница, она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала тихо:

– Проходи, садись.

Та учительница, которая меня привела, ушла, а я осталась стоять у входной двери.

Моя добрая учительница повторила:

– Иди, садись, – а я не понимала, куда садиться, смотрела то на неё, то на класс, где было несколько свободных мест.

Она показала мне место, куда я могу сесть.

Когда я села на своё место, вспомнила, как мама говорила мне:

– Когда будет идти урок, сидеть надо прямо, ручки положить на парту перед собой и внимательно слушать, что будет говорить учитель.

Я так и сделала. Учительница рассказывала, чему учат в школе, чем мы будет заниматься. Вдруг я услышала, что за моей спиной разговаривают мальчишки и мешают учительнице, мне захотелось повернуться и посмотреть на этих непослушных, но я понимала, что я не могу отвернуться от учительницы. И всё-таки я выбрала момент, когда она повернулась к своему столу, оглянулась, увидела этих нарушителей порядка, и снова скорей повернулась лицом к учительнице.

Когда прозвенел звонок на перемену, все дети вскочили, выбежали из-за парт и разбежались, а я осталась. Я боялась опять потеряться и поэтому решила сидеть и ждать, пока снова прозвенит звонок. Так прошёл мой первый школьный день. Я возвращалась домой с мамой и счастливая, и несчастная одновременно – мне очень хотелось научиться писать и читать, мне очень понравилась моя учительница с красивым именем Екатерина, но меня пугали дети, такие шумные, непослушные и бегающие по коридору, я боялась, что они меня собьют. Так и стала я ходить в школу с двояким чувством: радостным желанием учиться и непониманием, почему дети ведут себя так, что я совсем не комфортно себя чувствую. Обычно на переменах я прижималась к стенке и ждала, когда прозвенит звонок и начнётся следующий урок.

Когда мы начали учиться писать буквы, я говорила своей ручке: «Не дрожи, пиши правильно, чтобы было красиво и чтобы это нравилось моей учительнице». Мне казалось, что я пишу очень медленно, и тогда я просила свою ручку писать быстрее. Моя ручка всегда меня слушалась, ведь она была моим другом и тоже понимала, что надо, чтобы было и красиво, и быстро, и чтобы это понравилось учительнице. Однажды моя ручка вздрогнула, и буква получилась кривой, тогда я поругала свою ручку: «Ну вот, видишь, что ты наделала! За это учительница не похвалит». Учительница заметила, что я стараюсь, и стала меня часто хвалить и ставить в пример другим детям в классе, а мне после этого хотелось писать ещё лучше и ещё красивее. На всех уроках я очень старалась, и меня очень любила и хвалила моя любимая учительница с красивым именем Екатерина. Я даже не заметила, как закончился учебный год и нас отпустили на каникулы.

Летом я опять была рядом с мамочкой, мальчики помогали папе заготавливать сено для коров, а мы с мамой ходили их проведывать. Я помогала маме по хозяйству, смотрела, как она доит коров, бросала корм курам, помогала поливать помидоры и огурцы в парнике. Время летело быстро, и когда наступал вечер, я ложилась спать рядом с мамой.

Иногда я не понимала, почему, когда мы ложимся спать, мама говорит папе:

– Володя, прекрати! Вера ещё не спит. Перестань, не лезь!

Я слышала это, поворачивалась к маме и смотрела на неё.

Она обнимала меня и говорила:

– Спи, спи, доченька.

Я спала слева, а папа – справа от мамы. Папа вздыхал, потом поворачивался на бок, я чувствовала, что он чем-то недоволен, но спросить у мамы, что папе не нравится, я не могла. Почему мама папу одёргивала и отталкивала от себя, мне было совсем тогда не понятно, не понятно было, почему, когда мама обнимает меня, папа не может обнимать маму.

Однажды наши знакомые, бабушка с дедушкой, которые приезжали к нам в дом на собрания из Ручьёв, попросили маму отпустить меня к ним в гости, они очень меня любили. Мама сначала сомневалась, но они уговорили её, и я поехала с ними на поезде. Когда приехали, я увидела, что живут они в многоэтажном доме, что у них большая и светлая комната, и ещё я увидела, что живут они в квартире не одни, что в другой комнате живёт их сын с невесткой и совсем маленьким ребёнком, который спит в коляске. Мне очень захотелось посмотреть на малыша и покачать его, бабушка и дедушка разрешили мне пойти туда. Когда я вошла в комнату, то я увидела очень добрых красивых молодых людей. Они разрешили мне подойти к коляске; я подошла и увидела чудесного маленького мальчика; я готова была качать его целый день. С этого дня мне всегда хотелось к ним приезжать, чтобы провести время с их прекрасным ребёнком.

Начался новый учебный год, и теперь я уже с радостью пошла в школу. Очень хотела увидеть свою любимую учительницу, я по ней скучала, а шумные и бегающие дети меня уже не очень пугали. Когда я вошла в свой класс, то увидела, что рядом с моей любимой учительницей Екатериной, которая была грустной, стоит незнакомая женщина. Меня почему-то это очень напугало, я взглянула на неё, и у меня окаменело всё внутри, мне захотелось убежать домой. Что это было? Предчувствие? Я как будто знала, что будет дальше, дрожала и боялась, но почему-то знала, что Екатерина сейчас уйдёт и оставит эту другую, злую учительницу. Так и случилось! Я услышала, как моя любимая учительница сказала всему классу, что она должна уйти, а вместо неё с нами будет новая учительница, которую зовут…

В тот момент я не расслышала её имени, я поняла, что пропала, что хочу к маме домой, что боюсь здесь оставаться. Наша учительница попрощалась и вышла из класса, а новая, злая, осталась. Она начала урок… Не помню, как я дождалась конца, но домой шла грустная, предчувствуя трудные дни. Когда на уроке она проходила мимо меня, у меня тряслись руки и ноги, я даже ставила в тетради кляксу.

Однажды эта злая учительница вошла в класс, я стояла и, как всегда, боялась смотреть ей в глаза.

Она сказала всем детям садиться, а мне сказала:

– Ты, Проценко, стой!

Я поняла, что она меня будет наказывать, но не знала, в чём я провинилась.

Учительница произнесла:

– Дети, посмотрите на эту девочку. Я советую вам держаться от неё подальше, она из очень неблагополучной семьи и может очень отрицательно влиять на вас. Советую вам с ней не дружить, потому что её родители – сектанты и фанатики! Они против коммунистического строя, они позорят нашу страну, они несут вред всему цивилизованному обществу, позорят наш Советский Союз и наш народ!

Я боялась пошевелиться, боялась, что она подойдёт и ударит меня, от страха я написала в колготки. Но хорошо помню, что внутри меня кричал какой-то, неизвестный до сего дня, голос возмущения: «Как она может так говорить про моего папочку и мою мамочку?! Как она может так лгать про них?! Они очень добрые и хорошие люди! Они всем помогают и всем желают только добра, они самые правильные люди на Земле! Даже когда с ними поступают плохо, они всё прощают! Это ложь! Ложь! Ложь!» Голос во мне кричал, а я стояла без движения, как солдатик, со слезами на глазах и молчала. Я с трудом дождалась звонка, мне хотелось бежать домой, но в голове была только одна мысль – мама увидит меня, и всё поймёт, она поймёт, что я больше не хочу идти в эту школу. Я плелась домой, как черепаха, и в слезах жаловалась своему лучшему другу Иисусу: «Почему на Земле есть такие злые люди? Зачем они нужны? Почему они так ненавидят моих замечательных родителей?»

Когда я пришла домой, и мама спросила, почему меня так долго не было, я посмотрела на неё с мольбой и тихо произнесла:

– Мамочка, можно я больше не пойду в эту школу?

Она, конечно, спросила, что случилось, но я не стала её расстраивать и пересказывать то, что говорила учительница. У мамы был шок! Она впервые услышала от своей любимой дочери: «Я не хочу». Мама, ничего не понимая, стала строго убеждать меня, что учиться нужно. Я чувствовала, что для меня настали чёрные дни, но об этом знали только я и мой друг Иисус, теперь про все свои тревоги и печали я не могла рассказывать никому, кроме него.

Через некоторое время, когда я снова пришла в школу и вошла в свой класс, я увидела опять свою любимую учительницу Екатерину, я тогда очень обрадовалась. Но потом я заметила на её лице слёзы, и поняла, что случилось нечто ужасное, и это ужасное касается той злой учительницы. Я почему-то поняла, что её больше нет, и именно поэтому у моей любимой учительницы на глазах слёзы. Учительница сказала всем садиться, а потом, словно недоумевая, стала рассказывать, что наша учительница совсем не болела и была здорова, но почему-то без всяких на то причин, она вечером заснула и больше не проснулась.

Я слушала её рассказ и понимала, что это я! В меня вселилась страшная мысль о том, что я её убила, ведь это именно я на неё жаловалась, именно я хотела, чтобы таких людей не было вообще на Земле, это именно мой внутренний голос кричал: «Ты врёшь! Врёшь! Врёшь!» Это именно я желала, чтобы она ушла навсегда и больше не приходила в наш класс. Мне было и страшно, и стыдно. Я была уверена, что это сделала именно я!

В день прощания гроб с телом привезли и поставили на улице перед школой, с правой стороны от входа, чтобы все желающие могли подойти и попрощаться с её телом. Когда я подходила к школе, увидела много народу и стоящий чуть в стороне гроб, я словно окаменела. Я понимала, что не могу вернуться домой, потому что мама хочет, чтобы я училась, но я чувствовала, что боюсь идти вперёд, потому что там, в гробу, лежит она, я боюсь, что она встанет и скажет: «Это ты убила меня! Подойди – я заберу тебя с собой!» Я не помню, как прошла мимо гроба, но этот страх остался во мне на долгие-долгие годы. С тех пор я боялась покойников, боялась подходить к гробу, мне всегда казалось, что умерший может встать и забрать меня с собой. В моей душе остались неприятные воспоминания о случившемся, но с другой стороны, в душе поселилась уверенность в том, что теперь мой друг Иисус будет всегда за меня заступаться и меня защищать… Как-то раз я опять захотела поехать в гости в Ручьи, бабушка и дедушка были рады и отпросили меня у мамы. Я радовалась тому, что опять увижу маленького Дениса и смогу покатать его в коляске теперь уже по улице, конечно, в присутствии родителей малыша. Вечером, когда ложились спать, я увидела, что в комнате, где жила молодая пара с ребёнком, стоит телевизор. В нашем доме не было телевизора из-за религиозных убеждений. Мне очень захотелось увидеть, что в телевизоре показывают, я попросила разрешения спать в комнате, где жил маленький мальчик. Невестка Людмила меня очень полюбила и сказала, что она постелит мне в их комнате. Я видела, что бабушке с дедушкой это решение не нравилось, но они разрешили мне спать там.

Тётя Люда постелила мне на раскладном кресле, а потом сказала:

– Верочка, ну всё, ложись спать и закрывай глазки. Мне совсем не хотелось спать и очень хотелось посмотреть телевизор, я легла, как мне велели, и, прищурив глаза, стала в щёлочки смотреть, что там показывают. Внутренний голос шептал, что так делать нельзя, что надо закрыть глаза и спать, но я не хотела слушать тот тихий внутренний голос. Я притворилась, что сплю, а сама смотрела взрослый фильм, не понимая, что там происходит. Было плохо видно, и всё-таки сквозь прищуренные глаза я видела, как мужчина и женщина целуются, мне было немного стыдно, но я всё равно пыталась смотреть тайком. Потом мои глаза устали, и я заснула.

Так я научилась обманывать старших в первый раз. Мне было стыдно, но желание смотреть телевизор оказалась сильнее разума. Как говорится, запретный плод сладок! Теперь мне хотелось ехать в Ручьи не затем, чтобы качать маленького мальчика, меня тянуло туда желание тайком посмотреть там телевизор, а маленький мальчик был теперь лишь поводом.

Как-то в воскресенье после утреннего собрания я подошла к маме и спросила разрешения снова поехать в Ручьи.

Выслушав меня, мама сказала:

– Нет, доченька, в этот раз ты не поедешь туда.

Это было впервые за мои восемь лет, когда мама мне сказала:

– Нет, доченька!

Я почувствовала в груди возмущение, это было так сильно, что меня даже стало подташнивать. Чувство обиды нарастало во мне и распирало меня изнутри. Я поняла, что мама не отпустит и, уходя от мамы прочь, подумала первый раз в жизни про маму плохо.

С этой мыслью, которая кричала во мне, что у меня плохая мама, я направилась к папе за поддержкой. Как лиса я подошла к нему, обняла его за шею и сказала:

– Папочка, скажи, пожалуйста, маме, чтобы она меня отпустила сегодня в Ручьи с дедушкой и бабушкой.

Папа обнял меня, прижал к себе и сказал:

– Доченька, ну раз мама сказала, что нельзя сегодня, поедешь к ним в следующий раз.

Он вытащил из кармана железный рубль с изображением Ленина и протянул его мне, сказав при этом, что я смогу купить много мороженого. Я взяла из рук папы этот рубль, отвернулась и, решив, что, оказывается, и «папа у меня плохой», выбежала из комнаты. Мне хотелось уйти от родителей так далеко, чтобы они не знали, где их Вера. Мама окликнула меня и строгим голосом попросила снять нарядную кофту, чтобы не испачкать. Я в гневе сняла эту «мамину кофточку» и с обидой на весь мир, надув губы, вышла на улицу. Это чувство и это ощущение негодования я помню до сих пор. Оно было очень тяжёлым и неприятным, это была моя первая обида, первый гнев, первый уход из дома, когда родители не знали, куда я пошла. Для себя я уже решила, что уйду, и пусть меня ищут, пусть волнуются, пусть поймут, что они меня обидели, что они неправы.

Я вышла во двор и остановилась, не зная, куда идти дальше, но возвращаться не хотела, для себя я уже решила, что покажу своим родителям, что они неправы, чтобы они поняли, что они меня обидели. Я постояла, подумала и решила пойти за дом, спустилась к сараю, потом пошла ниже и увидела на краю участка своего брата Николая, который был старше меня на три года, и соседского мальчика Бориса. Я подошла к ним и увидела, что они развели костёр, а ещё выкопали из траншеи кабель, зачистили его, и в руках у них остались тонкие палочки из проволоки, которую брат называл оловом. Коля, увидев меня, потребовал, чтобы я уходила, он был уверен, что за мной придёт мама, увидит, чем они тут занимаются, и им обоим влетит. Я умоляла разрешить остаться, объясняла, что мама искать меня не будет, что я никому ничего не расскажу.

Борис сказал брату:

– Да ладно, пусть остаётся! Она же сказала, что никому не расскажет, что мы здесь делаем.

Брат успокоился и разрешил мне посмотреть, пригрозив при этом пальцем, мол, смотри у меня. Я знала точно, что то, чем они занимались, делать было нельзя. Нельзя выкапывать проложенный в земле кабель, нельзя разжигать огонь, тем более нельзя воровать у папы бензин, а я увидела, что у них стоит небольшая железная банка, наполненная бензином. Они достали столовые ложки, накрошили в них проволоку небольшими кусочками и поставили плавиться над огнём, в который добавили немного бензина, чтобы он разгорелся сильнее. Я стояла и смотрела, как в ложке плавится олово, как блестящая жидкость заполняет всю ложку. Никогда раньше я такого не видела, мне было интересно наблюдать, узнать, что будет дальше, после того как ложка заполнится расплавленным оловом. Брат и Борис положили ложки, чтобы те остывали. Мне тоже захотелось иметь такую ложку и овальную оловянную формочку, которая получается после того как олово остынет. Я стала упрашивать Бориса (знала, что брат откажет) сделать и мне такую формочку. Я была счастлива, когда Борис согласился, расплавил для меня олово в ложечке и поставил остужаться. Потом Борис решил сходить домой за бутербродами, он всегда ел на улице бутерброды, и к нам приходил с такими бутербродами, вообще он любил поесть и потому был крупным мальчишкой. А брат услышал, что к нашей соседке тёте Ане приехал племянник на мопеде, и решил пойти туда. Они разошлись в разные стороны, а я осталась там и ждала, когда моя ложечка остынет. Была вторая половина дня, пора было обедать, но возвращаться домой я не хотела, потому что всё ещё была обижена на родителей. Я стояла, смотрела на огонь, вскоре просто стоять мне стало скучно, и я подошла ближе. Пламя было совсем маленькое, я даже подумала, что пока ребята вернутся, огонь может погаснуть. Тогда мне в голову пришла мысль взять стоящую банку с бензином и подлить немного бензина в огонь, тогда огонь точно не исчезнет, а то, что я подливала бензин без разрешения, никто не узнает. Я оглянулась, убедившись, что никого нет и никто не видит, взяла банку двумя руками, подошла к костру и плеснула в него бензин из этой железной банки.

О ужас! Моя одежда загорелась!

Я очень испугалась, побежала домой и кричала:

– Мама, мама, мама!

Мне хотелось, чтобы это был сон, я не хотела верить, что это происходит наяву. Я бежала и кричала изо всех сил, я ничего не видела перед собой, у меня слетела с ноги туфелька. Я споткнулась, упала на землю, потом вскочила и снова побежала, и снова громко кричала:

– Мама, мама, мама!

Я бежала в сторону нашего дома, это было время перед вторым вечерним собранием. Папа с мамой после обеда прилегли отдохнуть в маленькой комнате, окна которой выходили как раз в ту сторону, откуда бежала я. Услышав мой ужасающий, нечеловеческий крик, родители вскочили, подбежали к окну и увидели меня подбегающую к дому и горящую. Папа выбил стекло и выскочил мне навстречу. Он сначала пытался сбить огонь с моей правой руки быстрыми движениями своих рук сверху вниз, потом понял, что это горит бензин и потушить его можно, только если перекрыть кислород. Тогда он обхватил меня, задрал вверх моё платье, так что моя голова оказалась полностью закутана подолом платья. Мне было очень больно, но больше боли меня пугало, что мама будет меня ругать; я понимала, что это я виновата в том, что вылила в огонь бензин, и сама виновата, что загорелась от этого бензина. Но больше всего меня пугало то, что мама из-за меня будет плакать и переживать, и ещё то, что она меня будет ругать, как ругает мою младшую сестру и моих старших братьев. А ведь они с папой ещё ни разу в жизни меня не ругали, и этот первый раз был страшен для меня. Я стала задыхаться, так как моя голова и моё тело были полностью закутаны платьем. Я изо всех сил пыталась вырваться из папиных объятий, чтобы поймать хоть глоток свежего воздуха, но папа кричал:

– Потерпи, доченька! Скоро открою, потерпи, доченька, скоро отпущу, потерпи – скоро потухнет.

Когда он открыл меня, я ещё долго пыталась откашляться, глотая воздух. Огонь потух, папа осмотрел всю меня и особенно руку. Я уже не плакала, а только шмыгала носом, мне было стыдно, что я так испугала родителей, я стала уговаривать папу, чтобы он сказал маме, что мне совсем не больно, и у меня всё быстро пройдёт. Папа повёл меня домой, а я всё твердила сквозь слёзы:

– Папочка, мне почти совсем не больно, скажи маме, что мне почти не больно!

От страха я стала врать и говорить о том, что я не знала, что в той банке был бензин, что просто хотела потушить огонь, о том, что не хотела туда идти. Меня никто не слушал, мама в ужасе осматривала мою руку, на которой совсем не было кожи.

Мама стала причитать:

– Моя любимая доченька, как же так получилось? Где же ты была? Как же тебя угораздило? Кто же тебя так?

В свою защиту я опять лепетала сквозь слёзы:

– Мамочка, я не знала, что там бензин! Я думала, там вода, я хотела потушить огонь! Мне уже почти совсем не больно! Не плачь, пожалуйста, мамочка! Не переживай! Я больше так не буду…

А она рыдала и охала, не понимая, что делать и куда бежать. Потом она вспомнила, что кто-то когда-то советовал, чтобы облегчить боль, налить на ожог подсолнечное масло. Она схватила бутылку подсолнечного масла и стала лить его прямо мне на руку.

Когда масло попало на место ожога, я испытала дикую боль, стала умолять:

– Хватит, хватит, хватит! – и уверять, что мне почти не больно.

Папа стал дуть мне на руку, на лицо, на шею, и мне стало немного легче, но боль, которую я тогда испытывала, нельзя описать словами.

Мне хотелось кричать, громко плакать и опять кричать, но я сжала зубы и со всей силы пыталась сдержать эту боль, которая не прекращалась ни на мгновение. Мама сказала папе, чтобы он бежал на дорогу, останавливал любую машину и вёз меня в больницу. Папа побежал на дорогу и почти сразу вернулся обратно; с ним пришёл мамин родственник Пунт Анс, он недавно купил себе машину и решил заехать на ней к нам в тот самый момент, когда папа пошёл искать машину для меня. У папы были обожжены руки, но он на свои руки не обращал внимания. Я услышала, что папа повезёт меня в больницу, а мама останется дома с младшими детьми. Мама не поехала в больницу ещё и потому, что не могла видеть моих страданий, она знала, что и папе нужен врач, чтобы обработать его раны, а кроме того, должны были приехать братья и сёстры на вечернее собрание.

Поэтому она сказала:

– Володя, вези Веру в больницу сам, а я потом подъеду туда.

Я, когда услышала, что папа повезёт меня в больницу, стала умолять не делать этого, я никогда в жизни не была в больнице, но понимала, что это такое место, где я не хочу быть никогда. Я помнила, как к моей младшей сестре Любе приезжали из больницы и делали уколы, у неё в детстве был сахарный диабет, и она была на инсулине, пока мама по совету своей знакомой финки из Борисовой Гривы Анны Андреевны не вылечила её от этого недуга с помощью брусники. Я видела, как моя сестра кричала, когда приезжающие из больницы врачи эти уколы ей делали, я понимала, что, когда врачи приезжают или к ним едешь, ничего хорошего не будет.

Я умоляла:

– Мамочка, папочка, не надо меня везти в больницу! У меня всё само пройдёт. Пожалуйста, не возите меня в больницу!

Мама махнула папе рукой, папа обхватил меня нежно и потащил к машине. Только в машине я поняла, что не успела взять с собой папин рубль, который мне там наверняка бы пригодился. У меня всё горело, пекло и жгло, папа пытался дуть на меня всю дорогу, а я от страха готова была терпеть сколько угодно, лишь бы папа передумал и велел дяде Ансу возвращаться. Но этого не случилось, мы подъехали к старому двухэтажному зданию жёлтого цвета – это была Токсовская больница. Когда вошли внутрь, в нос ударил неприятный запах; какая-то женщина проводили меня до перевязочной, а папу увели в другую комнату. Ему тоже необходима была перевязка, так как выяснилось, что когда он спасал меня, сам получил ожоги первой и второй степени обеих рук.

Я сидела в комнате одна и боялась пошевельнуться, я не знала, что мне будут делать, но представляла, что та боль, которая сейчас у меня, может стать ещё сильнее, когда кто-то придёт и начнёт меня трогать.

Вошла молодая медсестра, посмотрела на меня и на мою руку, произнесла:

– Какой ужас!

Потом она стала снимать чёрный слой обгоревшей кожи. Я решила, что буду молчать, иначе она меня не отпустит и оставит в этой больнице одну. Я зажала губы зубами и стала их кусать, чтобы не так чувствовать боль в руке, почувствовала солёный привкус во рту. Я тогда не понимала, что прокусила губы до крови, и этот необычный вкус во рту – вкус моей собственной крови. Я очень жалела, что не успела взять с собой папин рубль с Лениным, думала, что если бы он сейчас был со мной, то я бы отдала его этой медсестре, и она бы меня точно отпустила домой с папой. Слёзы текли по моему обгоревшему лицу, вызывая дополнительную боль, но я терпела, прокусывая зубами губы, и молчала.

Медсестра не смогла всё почистить, махнула рукой и сказала:

– Больше не буду тебя мучить, пусть завтра посмотрит врач, и сам сделает всё, что нужно.

После этого она стала перевязывать мою руку бинтом. Она перевязывала, а я её уговаривала:

– Отпустите меня домой, у меня есть дома рубль, я обязательно его вам привезу! Только отпустите меня сейчас домой с папой!

Я повторяла и повторяла это, как заклинание, но вдруг услышала её строгий голос:

– Замолчи! Ты должна остаться здесь, сейчас отведу тебя в палату.

Это был приговор для меня! Я из-за своей глупости потеряла и маму, и папу, они будут дома, а меня оставят одну здесь в больнице, где мне очень страшно и плохо!

Вошёл папа, и я стала умолять:

– Папочка, миленький, забери меня отсюда домой!

Я хочу быть дома с тобой и с мамой.

Медсестра сказала, что я должна остаться в больнице. Папа стоял с поднятыми вверх перевязанными руками и со слезами на глазах пытался меня успокоить:

– Доченька, не могу тебя забрать, врачи должны тебя осмотреть ещё раз, тебе надо остаться здесь. Потерпи, родная, мы с мамой приедем завтра к тебе.

Это был кошмар! Почему папа не может остаться со мной здесь?

Медсестра повела меня по коридору в палату, мои ноги не шли, я плелась за ней, понимая, что это конец, что я одна, и мне здесь очень страшно. Мы пришли в палату, где было три кровати у окна и две кровати по бокам при входе. Я сначала посмотрела прямо перед собой и увидела, что там, где три кровати, в центре кровать пустая, а слева и справа лежат женщины. Когда я увидела женщину, лежащую слева, то испугалась так, что боялась смотреть в ту сторону второй раз – там было сине-чёрное большое искорёженное лицо то ли женщины, то ли чудовища. Справа лежала женщина с серым лицом, но она была похожа на человека и не такая страшная, как на кровати слева. На кроватях при входе лежали старые бабушки и издавали по очереди какой-то звук. Мне их всех было жалко. Я очень боялась ложиться на кровать рядом со страшным изуродованным чудовищем. Медсестра подтолкнула меня легонько вперёд, я медленно прошла, опустив глаза, чтобы не смотреть на страшную тётеньку, быстро легла на свою кровать и накрылась одеялом с головой. Под одеялом было больно и жарко, я знала, что нужно срочно заснуть, чтобы быстрей наступило завтра, тогда я увижу своих родителей, но сон куда-то убежал от меня, было страшно и одиноко, было больно и плохо. Я стала считать мушек – это движущиеся изображения или чёрточки, которых видишь, когда глаза закрыты.

Я отчётливо понимала, что очень обидела своих родителей и своего лучшего друга Иисуса. Я не общалась в этот день с ним и не разговаривала ни разу, когда обиделась на маму и на папу, когда пошла туда, куда нельзя было идти, и сделала то, чего нельзя было делать. Мне хотелось плакать, но я понимала, что здесь плакать нельзя, здесь я не одна, и поэтому плакать могу только тихо, про себя, чтобы никто не видел и не слышал. Так и стала плакать, про себя, плакать и просить своего друга Иисуса простить за то, что обиделась на маму, за то, что обиделась на папу, за то, что пошла туда, куда нельзя было идти, и причинила боль всем моим любимым – и маме, и папе, и Иисусу. Я знала, что Иисус мой лучший друг, что он меня понимает и прощает, но я ведь обманула родителей, наговорила на брата и соседа, обвинив их в этом пожаре. Я обманула родителей, сказав им, что якобы не знала, что в банке бензин, что якобы я думала, что там вода и хотела потушить костёр. Это была ложь, из-за которой очень сильно попало и брату, и соседу.

А правда была в том, что это я уговорила их, чтобы они меня не прогоняли, это я им обещала, что не выдам их, это я взяла без разрешения банку с бензином, это я виновата во всём. Внутренний голос говорил, что надо признаться и покаяться, что виновник всего только я и никто другой. Я понимала, что надо признаться, что надо попросить у всех прощения, что это будет правильно, но мне не хотелось ещё больше огорчать маму и папу таким признанием сейчас, да и боялась я признаваться, потому что не знала, как ответить на вопрос, зачем я всех обманула. Я пообещала Иисусу, что обязательно признаюсь и попрошу прощения сразу, как только поправлюсь, когда мама и папа уже не будут переживать и страдать за меня.

Это были последние мысли, которые я помнила, погружаясь в забытьё. Когда я очнулась, то было уже светло, потом приехала мама, она села рядом, и слёзы катились по её щекам; мама вытирала слёзы и гладила меня по голове, на которой торчали обгоревшие волосы. Я знала, что она плачет из-за меня, я её успокаивала тихо и просила, чтобы она меня забрала домой. Но мама сказала, что заберут меня, когда посмотрит врач. Был какой-то праздник, и в больнице не было врачей, только медсёстры. Медсестра объяснила маме, что руку нельзя тревожить до того момента, пока врач не посмотрит. Маму очень волновало состояние моей руки, медсестра сказала, что мне надо отдыхать и что завтра врач всё маме скажет сам.

Я очень хотела, чтобы мама осталась, но видела, что она постоянно плачет, и не хотела, чтобы она страдала, глядя на меня в этой постели, поэтому, когда мама сказала:

– Ладно, доченька, мне сказали, что нужно уходить, – я кивнула, показав ей, что я не против.

Хотя я была очень даже против! Но это моё «против» было у меня внутри, мама его не увидела. Мама ушла, а я снова стала ждать завтрашнего дня и её прихода.

«Папа пообещал мне купить красивую куклу, и наверно завтра мама привезёт её мне», – думала я, закрывая глаза, чтобы открыть их уже только завтра.

В палате стонали бабушки: тётенька, которая была слева от меня, куда-то встала и ушла. Я боялась смотреть направо, где была та страшная и, как мне казалось, опасная женщина. Я закрыла глаза, опять ловила мушек, ждала завтрашнего дня, слышала, как стонут бабушки, потом опять проваливалась в беспамятство. Утром я пришла в себя от шума и услышала, что медсестра ругает женщину, которая была от меня слева и которая вчера ушла после прихода моей мамы. Не было в палате и одной бабушки, той, которая сильно стонала. Я видела, что все злятся на мою соседку слева, а она бурчит себе что-то под нос и собирает свои вещи. Потом она ушла куда-то с этими вещами. А ко мне пришла мама и принесла очень красивую куклу, одетую в школьное платье с белым передником, с волосами, заплетёнными в косы с белыми бантами. Я никогда раньше не видела такой красивой куклы! Я взяла её одной рукой, мама помогла мне положить её рядом со мной. Та женщина, которая лежала с правой стороны, рассказала моей маме о том, что случилось ночью. Во-первых, ночью умерла бабушка, которая постоянно стонала, к ней уже никто из медсестёр не подходил; во-вторых, она сообщила, что я была без сознания всю ночь и в бреду кричала: «Уберите от меня кирпичи! Уберите от меня кирпичи!» Потом она стала рассказывать маме, что когда она задремала, так как была очень беспокойная ночь, в палату пришла женщина, которая лежала слева от меня. Она где-то выпила со своим мужиком, в палате закурила, а когда заснула, то её рука с сигаретой упала на мою кровать, и моя простыня загорелась. Женщина, которую я так боялась, проснулась от дыма, и увидела, что моя кровать горит и что палата в дыму, она стала кричать и звать на помощь. К счастью, прибежали медсестры, потушили огонь, мне перестелили постель, и я не пострадала. Я пробыла в бессознательном состоянии до утра.

Женщина сказала:

– Слава богу, что огонь не успел дойти до Вашей девочки, иначе неизвестно, что могло бы быть!

Хорошо, что она проснулась вовремя. Мама поблагодарила её за моё второе спасение и сказала, что никогда этого не забудет. Она пригласила эту женщину к нам в гости домой, женщина рассказала моей маме, что она лежит здесь из-за того, что её сильно избил муж. Тогда я поняла, что она вовсе не чудовище, а очень хорошая женщина, просто бедная, несчастная и сильно побитая.

Когда меня повели на перевязку, я опять сидела, сжав зубами губы, и терпела, но в этот раз боль была ещё сильнее. С того момента, как мне наложили повязку, руку мою никто не смотрел, в ране всё запеклось и не отдиралось, а если отдиралось, то уже с кусками мяса. Было очень больно, но я себе сказала, если я заплачу или буду кричать, то меня отсюда точно не выпустят, надо молчать, сидеть и терпеть, тогда врачи посмотрят и поймут, что мне не так больно и меня можно отпустить с мамой домой. Чтобы было не так больно, я следила за тем, что делают с моей рукой, но когда я посмотрела на врача, то увидела испуг в его глазах; он что-то пробубнил грубо себе под нос и ушёл.

Потом вернулся и сказал:

– Скоро всё закончится, потерпи, ты очень смелая девочка!

Он забинтовал мою руку, потом что-то сказал маме. Мама опять стала плакать, а потом сказала, что нас сейчас повезут в город. Потом все забегали, и я услышала, как сказали, что приехала «скорая помощь», что мы с мамой должны идти в машину. Мне было очень больно, но я старалась терпеть, чтобы не расстраивать маму, чтобы она не плакала снова. В машине меня положили на носилки и повезли в Ленинград, в Центр детской травматологии и ортопедии им. Г. И. Турнера.

Мне было больно, но я радовалась тому, что со мной рядом мама. Когда «скорая помощь» заехала по пути в нашу Кузьмоловскую поликлинику, то я вспомнила, что сейчас в школе все учатся, а я здесь лежу и страдаю. Тогда я ещё раз осознала, как была неправа, что обиделась на маму и папу, что ушла из дома, а ещё поняла, что если бы можно было всё вернуть, то я никогда бы этого не сделала. Машина тронулась, я, качаясь в носилках, пыталась терпеть боль и не показывать маме, что мне от этой качки ужасно больно. Я закрыла глаза, опять попыталась считать мушек и заснуть, но у меня ничего не получалось, и я мечтала лишь об одном – быстрее бы меня уже довезли до новой больницы.

Это случилось со мной в 1973 году, когда мне было восемь с половиной лет. Учебный год уже начался, и мои одноклассники учились в школе.

ГЛАВА 7

Религия есть – или, по крайней мере, притязает быть – художницей спасения, и дело её – спасать. От чего же спасает нас религия? Она спасает нас от нас, спасает наш внутренний мир от таящегося в нём хаоса.

Павел Флоренский

Я убеждена в том, что каждое рождённое на этой планете живое существо – это творение Всевышнего! Я по себе знаю, что ребёнок рождается чистым и безгрешным созданием. Он безвинен, и его разум чист до тех пор, пока он сам не решит, по какой дороге ему хочется идти дальше. Пока он сам не увидит и не услышит, что ему больше нравится в этой жизни, пока он сам не поймёт, что и кто его притягивает и манит больше всего… В младенчестве, если к ребёнку подойти и ему улыбнуться, то он сначала посмотрит внимательно, потом подумает и только после этого или улыбнётся в ответ, или заплачет. Если он увидит в человеке любовь и ласку, то обязательно подарит улыбку в ответ. Маленький ребёнок обычно сначала верит каждому слову своих родителей, доверяет своим близким и родным людям во всём. В нём нет порочности и сомнения, в нём нет предательства и лжи, в нём нет хитрости и зависти. Именно поэтому он внимательно наблюдает за окружающим миром, пытаясь понять, что происходит рядом с ним, как себя ведут здесь люди и как ему самому себя здесь вести. Если в семье согласие, мир, любовь, понимание и доверие, то он воспринимает это как должное, и это самое комфортное состояние для его души и тела. Если в семье нет согласия, понимания, любви, доверия, мира, то он воспринимает то, что видит, как единственно возможное, и начинает копировать поведение взрослых. А бывает, что ребёнок с детства обладает ярко выраженной индивидуальностью и не склонен к подражанию, в этом случае он уходит в себя и отстраняется от всего, что видит. Он становится молчаливым, замкнутым, начинает наблюдать за всем происходящим как бы со стороны, чувствует себя одиноким, брошенным, забытым, но не видит для себя другого выхода, кроме одного – попытаться убежать от окружающих его негатива и действительности. Два последних варианта для ребёнка губительны, они приводят его к разочарованию, обиде, одиночеству, страданию и злости.

Дети очень ранимы и очень внимательны, они, как губка, впитывают всё то, что слышат и видят вокруг себя. Ребёнок прекрасен, в нём и настоящая живая любовь, и искренняя вера, и надежда на то, что завтрашний день будет хорошим. Его любовь к родителям равнозначная, он одинаково любит и папу, и маму, по крайней мере, до того момента, пока он не услышит или не увидит, что кто-то из них хуже или кто-то из них несправедлив. Ребёнок не хочет никого из родителей терять, он чувствует себя счастливым, только когда рядом и папа, и мама. Моя мамочка посвящала мне всё своё время. Я знала, что папа на работе или занят по хозяйству, но всегда была уверена в том, что он меня любит, всегда знала, что, когда он придёт домой, обязательно меня погладит по голове, прижмёт к себе и поцелует. Пока папа был занят работой, мне всегда хотелось быть рядом с мамой, я чувствовала, что так должно быть, что так безопасно. Мама всем сердцем желала дать всем своим детям столько времени, сколько получала его я, она очень хотела, чтобы все её дети были так же близки к ней и так же хотели быть с ней рядом, как я.

Мальчики уже подросли, увидели соблазны, увидели пьяного отца, обман, мамины слёзы, ссоры и всё то, что не должны были видеть вообще, и это отдалило их от матери. Она видела, что детям порой лучше там, где её нет, что дети не хотят быть рядом с ней, не хотят слушать её наставления и поучения. Она замечала, что её присутствие в каждодневной жизни не так важно для них, что они ждут, чтобы она их накормила, напоила, одела и дала им полную свободу. Её это огорчало, она понимала, что что-то упустила в их воспитании, что не сумела дать им понимание того, что самое ценное и самое важное – это отношение к матери и отцу, уважение, доверие и любовь детей к родителям.

Ещё до моего рождения мама обещала Всевышнему, что она вложит в меня всю свою любовь к Господу, что она наставит и направит меня на верный путь, что она посвятит меня Всевышнему всецело, что всё сделает для того, чтобы я была преданной своему Создателю и любила его всем сердцем. Она знала, что именно он послал меня ей, и именно меня она у него просила. Поэтому она чувствовала, что её дочь Вера (её свидетель) не принадлежит только ей одной: она знала, что дочь принадлежит, в первую очередь, Создателю, потому что он вдохнул в неё жизнь. Для неё было важно, чтобы я была чиста перед Богом и послушна воле родителей; она была уверена, что вложить послушание, любовь и верность можно только, если дочь будет постоянно рядом с ней. Она понимала, что соблазн и грехопадение могут забрать этот Божий подарок, который она просила и получила от Бога. Именно это она начала замечать в поведении своих сыновей – они не слушали её, они ругались, дрались между собой, не знали уважения ни друг к другу, ни к родителям. Она видела, что негатив (в её понимании грех) уже вошёл в её мальчиков, и теперь они рабы этого греха. Они не могут понять этого сами, а свою мать, которая хочет им добра, они не хотят слушать, не хотят ей верить, не хотят видеть материнскую любовь. Грех ослепил им глаза и разум, они не видят, что из-за этого они страдают сами и приносят боль своим родителям. Она видела, что старшие дети выбрали не тот путь, по которому она хотела бы их провести. Ей так хотелось, чтобы они шли по пути Бога вместе с ней, но с горечью вынуждена была признать, что упустила их. Она видела, что меняться они уже не хотят, и даже от учителей поступают жалобы из-за их неуспеваемости и из-за некорректного поведения в школе.

Допустив просчёты в воспитании сыновей, она понимала, что делать ошибки и в воспитании дочери она не имеет права. Пока дочь маленькая, она сможет защитить её от дурного влияния, от плохой компании, от пагубной зависимости или привычки, но ведь впереди школа, не самые лучшие друзья, негативный окружающий мир, много соблазнов. Маму утешало то, что тогда я была рядом, слушалась и понимала её, доверяла ей и радовала её…

Моя сестра Люба, маленькая, красивая, черноглазая девочка, выбрала для себя свой путь: она шла туда, куда манили её глазки, а манили они её подальше от мамы. Не понимала Люба, что там, где нет мамы, может быть опасно; много раз не успевала мама оглянуться, как дочери Любы уже след простыл, она могла уйти на улицу одна, пойти к соседям, её не пугало, что мамы рядом нет. Мама всё чаще видела в Любе упрямый характер мужа, да и на лицо девочка была похожа на своего своенравного отца. Я в тот жизненный период выбрала для себя остаться рядом с мамой: мне было и уютно, и безопасно рядом с ней. А сестра наверно увидела, что рядом с мамой место занято старшей сестрой Верой, и тогда, возможно, она решила посмотреть, что там подальше, где нет рядом мамы и сестры. Я уверена, что всегда каждый ребёнок сам выбирает свой путь и своё поведение. Даже если ребёнка окружает любовь, но вокруг много соблазнов, ему придётся проходить путь испытания, и кто кого победит, что окажется сильнее – он или его любопытство, он или эти соблазны – покажет жизнь, выбирать ему. Так решала я, так же решали и моя сестра, и мои братья. Каждый (из нас шестерых) выбирал свой путь, одни раньше, другие позже, одни – верный, другие – ошибочный…

Но вернёмся в ту машину «скорой помощи», что везла меня и маму в ожоговое отделение. Лежа на носилках, качаясь и морщась от боли, я понимала, что именно я выбрала этот путь, по которому мне сейчас совсем не хочется идти, именно я пошла на ту дорогу, по которой сейчас мне совсем не хочется ехать, именно я, а никто другой, за всё это в ответе. И никто не сможет сейчас взять на себя мои муки и страдания, именно я сейчас должна страдать и терпеть.

Я лежала и спрашивала себя: «Как же так получилось, что я туда пошла, как же так получилась, что я взяла эту банку, как же так получилось, что я решила плеснуть бензин в огонь? Зачем, зачем, зачем я это сделала?» А ответ был простой – мне самой захотелось сделать это! Теперь я ни за что бы так не поступила, теперь мне очень не хотелось испытывать то, что я испытываю! Теперь мне оставалось просить у своего лучшего друга Иисуса облегчить мои страдания. Я не знаю, сколько по времени мы ехали, но мне показалось, что это была бесконечная дорога, мне хотелось заснуть и проснуться уже в больнице, но меня мотало из стороны в сторону, а мама, пытаясь хоть как- то облегчить мою боль, придерживала эти подвешенные на ремнях зелёные брезентовые носилки. Я видела на её лице боль и страдание, мне было очень жалко маму.

Наконец машина остановилась, и я поняла, что мои качели остановились тоже.

Во время осмотра врачей первое, что я услышала и запомнила, были фразы:

– Как до такого ужаса могли довести?! Как можно было так относиться к больному?! Таких коновалов надо отдавать под суд и со всей строгостью судить!

Я тогда не понимала, кто и в чём был виноват, и кого называли таким странным словом «коновалы», но мне очень не хотелось, чтобы они обвиняли мою маму или моего папу, ведь мои родители были совсем не виноваты. Только потом мама рассказала, что врачи в Токсовской больнице запустили мою руку, они не делали обработку ран более трёх суток, и поэтому состояние сейчас было крайне тяжёлым. Меня с мамой сразу определили в отдельный бокс и сказали, что ко мне пока нельзя подпускать никого, врачи опасались возможного сепсиса и распространения инфекции по всему организму.

Палата была светлая и тёплая, а самое главное, что меня радовало больше всего, это то, что маме разрешили быть со мной днём и ночью. Мне уже не хотелось домой, так как мой дом был здесь, со мной были вместе и мой друг Иисус, и моя мамочка! Единственный, по кому я скучала, был мой папочка, но я понимала, что он дома с братьями и сестрой. В моей жизни было три очень важных для меня человека: Иисус, он всегда был рядом, мамочка, она тоже была рядом, и папочка, он приезжал ко мне, когда мог. Опять в моей душе и моём сердце был тот мир, тот покой, та радость и то счастье, которые были во мне всегда до этого ужасного случая! Я слышала, что за дверью общая палата и что там бегают и веселятся дети, мне очень хотелось посмотреть на них и пообщаться с ними, но мама сказала, что из-за моей обширной зоны поражения мне нельзя там находиться. У меня была с собой та папина красивая кукла-школьница, которую он купил мне раньше. Мне хотелось показать её другим детям, а так как я была прикована к постели и не могла ходить, то мама согласилась открыть дверь и впустить ко мне одну девочку, чтобы мне было не так скучно. Когда я увидела, что ко мне в бокс зашла маленькая гостья, то я очень обрадовалась и предложила ей поиграть с моей куклой. Я видела, что её глаза за- блестели, она взяла куклу и улыбнулась мне. Девочка эта приходила несколько раз в день, чтобы поиграть со мной.

Я радовалась, что у меня теперь есть подруга, с которой мы познакомились благодаря папиной кукле.

Однажды я проснулась и увидела, что мама рыдает, я не могла понять, что случилось, может, я чем-то опять её расстроила? Я прислушалась и поняла, что она молит Господа не забирать меня у неё.

Помню, я тогда спросила:

– Мамочка, почему ты плачешь? Почему Господь должен меня забрать у тебя? Почему ты так говоришь?

Она посмотрела на меня, я увидела, что её глаза были красными и опухшими от слёз.

Она стала объяснять причину своих слёз:

– Девочка, которая приходила сюда играть с тобой и твоей куклой, сильно заболела. У неё сегодня обнаружили корь, а ты корью не болела. Она играла с твоей куклой, брала её в руки и стояла рядом с тобой, а значит, могла заразить тебя этой опасной болезнью. Ты у меня сейчас очень слабенькая, и если заразилась от неё, то я тебя точно потеряю.

Она опять стала плакать и причитать, молиться и плакать, а я не понимала, почему она себя так ведёт, почему она так говорит про маленькую хорошую девочку, которая не может меня заразить, потому что мы с ней подруги. Ведь нельзя говорить плохо про другого человека, нельзя думать плохо, нельзя плакать зря, ведь нет совсем причины для этих слёз. Я толком не понимала, что такое корь, чем я болела и чем я не болела, но я знала точно одно, эта девочка – моя подружка, и никогда она мне плохо не сделает и никогда меня не заразит чем-то плохим.

Я посмотрела на маму и спросила:

– Мамочка, разве ты не знаешь, что Иисус любит меня и не допустит никаких болезней?

После того, как я это проговорила, мама замерла на какое-то время, потом пристально посмотрела на меня своими широко открытыми голубыми глазами, потом вдруг с большей силой зарыдала и стала причитать:

– Ой, доченька дорогая, прости свою мать! В тебе больше веры, чем во мне, во сто крат больше! Прости меня, Господи, за маловерие и за страх, который вошёл в меня и помутил мой разум!

Она подошла к моей кровати, стала меня целовать. Я не понимала, за что она у меня просит прощения. Потом она успокоилась и больше уже не говорила ничего плохого про ту девочку. А я радовалась, что мама успокоилась, но мысленно переживала за девочку и просила Иисуса ей помочь, ведь теперь её ко мне уже не пустят, а ей, наверно, сейчас очень одиноко. Больше мы никогда не виделись.

Мой лечащий врач был молодым и красивым мужчиной. Когда я увидела его в первый раз, то он мне улыбнулся, и я улыбнулась ему в ответ. Он мне сразу понравился, я решила, что он похож на моего любимого друга Иисуса.

Обычно он заходил к нам в бокс и спрашивал:

– Ну, как дела, Верочка? Как себя чувствуешь?

Я всегда отвечала, что чувствую себя хорошо. А потом меня везли в перевязочную комнату. Комната была большая, там стояло несколько больших ванн, меня раздевали и сажали в ванну, которая была полностью наполнена водой розового цвета, мне сказали, что вода розовая от марганцовки. Там, в этой ванне, отмачивали бинты, которые были на моей руке и моём теле. На теле быстро всё отходило и падало в воду, так как ожог тела был 1–2-й степени. На правой руке ожог был степени 3Б, а ожог главного пальца на этой же руке был 4-й степени (часть этого пальца обуглилась и деформировалась). Целый час или больше уходил на то, чтобы отмочить все мои бинты на этой руке, чтобы они могли потом отвалиться сами. Я сидела и смотрела на всё происходящее, мне было интересно, и не так чувствовалась боль, когда мама, вкладывая всю свою любовь, очень долго и много раз из кувшина поливала мою руку водой из ванны, чтобы всё отмокло без прикосновения рук. С мамой эта процедура всегда длилась дольше, чем, если бы это же делали медсёстры. Когда все бинты были в воде, меня уносили в другую комнату, это была операционная с большими круглыми и яркими лампами над столом. Меня укладывали на стол, подходил мой врач, а потом врач-анестезиолог с рези- новой маской. Когда первый раз меня туда принесли, рядом со мной был мой любимый врач, я смотрела на него с надеждой и думала, что он не может сделать мне больно, ведь у него такие же добрые глаза как у Иисуса.

Он тогда посмотрел на меня и с любовью сказал:

– Не бойся! Всё будет хорошо! Сейчас придёт тётенька, даст тебе маску, ты закроешь глазки, подышишь и заснёшь, а потом проснёшься уже у себя в палате, где тебя будет ждать твоя мама.

Потом он улыбнулся, и добавил:

– Ты не будешь чувствовать боли, я тебе это обещаю. Я верила каждому его слову и не сомневалась ни в чём. Подошла врач-анестезиолог с маской, я не боялась, но хотела, прежде чем она на меня наденет эту маску, помолиться своему другу Иисусу. Я хотела попросить его, чтобы он был со мной здесь рядом, пока я буду спать, а потом, когда мне сделают перевязку, пусть он сам меня разбудит в палате. Я тихо спросила у всех, кто там был, можно я помолюсь сначала.

Они посмотрели на меня с удивлением, но потом сказали:

– Да, конечно, молись, если ты этого хочешь.

Я закрыла глаза и стала просить своего друга Иисуса быть со мной рядом, а они стояли и ждали, пока я помолюсь. Потом они спросили, можно ли начинать, я улыбнулась и кивнула головой. Когда мне на лицо надели маску, я почувствовала резкий сладковатый и неприятный эфирный запах, я понимала, что мне надо лежать спокойно и не шевелиться. Мне хотелось сорвать с лица эту противную маску, но я знала, что этого делать нельзя, знала, что со мной рядом стоит мой друг Иисус, который хочет, чтобы эта маска была на моём лице. Мне сказали дышать спокойно и считать до десяти, я стала считать, потом услышала, как их разговор стал невнятным, и не успела я досчитать до пяти, как провалилась в забытьё. Проснулась я уже в своей палате, рядом со мной была моя любимая мамочка.

Такие процедуры теперь стали регулярными, через день меня везли и сажали в ванну, потом везли под лампы, потом приходила врач с маской, потом я молилась, потом мне на лицо надевали маску с наркозом, потом я засыпала.

После первой моей перевязки и моей молитвы меня стали называть «ангелок», и когда я лежала на столе под лампами в операционной на очередной перевязке, все стояли и ждали, когда я помолюсь, а иногда говорили:

– Ну что, ангелок? Давай помолись сначала, а потом уж мы начнём!

Помню, как однажды на перевязку захотел пойти мой папочка, мама тогда спросила у него:

– Володя, ты уверен, что хочешь там быть с нами? Папа уверенно ответил:

– Да, конечно, я пойду с доченькой, поддержу её там. Ты ведь каждый раз ходишь с ней туда, вот пришла и моя очередь.

Я была рада, что папа пойдёт со мной. Когда меня посадили в ванну, папа стоял рядом и ободрял меня:

– Ты, доченька, смелая у меня, всё выдержишь, умница моя! Скоро всё заживёт у тебя, моя родная.

Я кивала ему головой в ответ и улыбалась.

Когда отваливались бинты с моей руки и становились видны не зажившие раны, меня это не пугало, так как я это уже много раз видела, но папа, увидев эти раны впервые, побледнел, упал на пол рядом с ванной и потерял сознание (так сказала мне потом мама). Я сразу не поняла, что случилось – он только что стоял и разговаривал со мной, потом у него в глазах появился страх, вдруг его не стало, и я услышала глухой удар чего-то об пол.

Подбежали медсестры, громко закричали:

– Дайте скорее нашатырь! Потом папу подняли и сказали:

– Уводите его отсюда! И больше никогда сюда не впускайте! Это зрелище не для его нервной системы.

Больше папа со мной туда не ходил, оставался ждать моего возвращения в палате. Оказалось, что папа боялся уколов, боялся вида крови (сразу падал в обморок) и ещё совсем не переносил антибиотиков, у него на них была страшная аллергия (я позже узнала, что эта очень опасная реакция организма называется «отёк Квинке»). Я была довольно слабым и болезненным ребёнком, перенесла свинку, которая дала осложнение на уши, после этого многие годы уши часто болели, и я даже в школу ходила в платке с компрессами. Этот ужасный ожог ещё больше подорвал мой и без того ослабленный иммунитет, кроме этого у меня был пониженный гемоглобин и пониженное давление, как у мамы. Поэтому врачи сказали маме, что мне необходимо давать красную и чёрную икру, а также гранатовый сок, который поднимает гемоглобин.

Намечалась большая и сложная операция на правой руке – пересадка кожи, но с таким слабым здоровьем, какое было у меня в тот момент, об операции не могло быть и речи. Наша семья была малоимущей, работал только папа, мама была домохозяйкой, поэтому покупать икру средств не было, да и на полках магазинов в 1973– 1974 годах этих продуктов не было. Наверно, у перекупщиков (из-под полы) купить икру было можно, но цены на эту икру были для моих родителей неподъёмными. Мама с папой обратились к своим братьям и сёстрам во Христе за помощью. И помощь от них пришла, пришла через мамину подругу Азарову Анну: она смогла достать для меня всё необходимое, кроме того, она до- стала чёрного цвета лекарство под названием мумиё. По словам моей мамы, Анна была шеф-поваром в каком-то большом элитном ресторане, она смогла объяснить своему начальству, для чего и для кого необходимы дефицитные продукты.

Мои родители просили всех братьев и сестёр христиан за меня молиться. Мама говорила, что за меня молятся и держат пост все верующие, и даже те, что живут в других городах, что молятся во всех незарегистрированные церквях Евангельских христиан-баптистов, – всюду, куда обратились с просьбой молиться за меня.

Мама была со мной в больнице постоянно, а папа жил дома с моими братьями и сестрой, но так как он получил ожоги рук 1–2-й степени, когда спасал меня, то на тот момент по хозяйству он не мог ничего делать, моя младшая сестра даже какое-то время кормила его из ложки, поэтому из армии был вызван мой старший брат Геннадий. Помню, когда он приехал ко мне в больницу, я была очень рада, я любила своего брата Гену.

Мама стала меня кормить большими ложками красной и чёрной икры, давала гранат, поила меня гранатовым соком, давала и мумиё, которое было совсем не вкусным. Гемоглобин удалось поднять очень быстро! Врачи стали готовить меня к операции, пугал их только огромный размер площади для пересадки. Чтобы спасти руку, необходимо было наложить на рану здоровую кожу. Мама предлагала врачам взять кожу у неё, папа предлагал отдать свою, но врачи объяснили, что их кожа не приживётся, нужна моя собственная кожа. Решено было взять кожу с моих ног, ягодиц и спины. Организм мой всё ещё был слабым, и мог не выдержать такой большой и сложной операции, которая могла длиться несколько часов. Была угроза, что я не выдержу той дозы общего наркоза, которая необходима для проведения этой операции, поскольку наркоз уже многократно использовался на перевязках. Врачи сказали родителям всю правду, в том числе и об угрозе того, что из-за большой дозы наркоза я просто могу не проснуться после такой сложной и объёмной операции. Мама плакала и молилась, страх потери ребёнка не оставлял её ни на минуту. В итоге – недосыпание, недоедание, сильный стресс сделали своё чёрное дело – через два месяцев после случившейся со мной трагедии у неё зашатались все зубы, а впоследствии выпали.

Я родителей не понимала. Почему они так за меня бояться? Почему так переживают? Я же не одна! Со мной мой друг Иисус, и поэтому со мной всё будет хорошо! Единственно, что меня тревожило, это то, что у меня постоянно болела рука, и это была боль не от ожога, эта была другая, постоянная и пронзающая боль. Днём я старалась её терпеть и не показывать маме, что у меня такая сильная боль, я молилась, просила сил перетерпеть, и Иисус давал мне эти силы. Но ночью, когда засыпала и не могла контролировать себя, я стонала. Мама слышала мой стон, меня не будила, чтобы не потревожить, сама спать не могла, а утром, когда я просыпалась, всегда спрашивала, где у меня болит. Я говорила, что немного болит рука, но скоро всё пройдёт. Этот ночной стон маму очень тревожил, она говорила об этом врачам, врачи понимали, какая ужасная боль может быть при ожоге степени 3Б, успокаивали маму, говорили, что после операции будет с каждым днём легче.

Врачи сказали родителям всю правду. Мама и папа не могли допустить даже мысли о том, что могут меня потерять, поэтому приняли обоюдное решение дать согласие на ампутацию моей правой руки. Они считали, что девочка может жить без одной руки, но она обязательно должна жить! Если операция по ампутации не так опасна, как пересадка кожи, то пусть лучше девочка лишится правой руки, чем жизни. Папа и мама дали врачам письменное согласие. Ради моего спасения им пришлось выбирать – увечье или жизнь…

Я помню, как ко мне пришёл и встал возле моей головы справа мой любимый врач, которого я считала своим другом и другом Иисуса.

Он наклонился ко мне, и, улыбаясь, тихо спросил:

– Ну, что Верочка, как дела?

Я улыбнулась в ответ, сказала, что всё хорошо. Мне показалось, что лицо его изменилось, он перестал улыбаться, я почувствовала, что его тревожит какая-то мысль. Он посмотрел мне прямо в глаза (в его глазах я увидела боль и тоску) и тихим, нежным голосом спросил:

– Верочка, ты согласна на ампутацию руки?

Я не знала и никогда не слышала раньше слова «ампутация», поэтому посмотрела на него с удивлением.

Тогда он продолжил:

– Твои мама и папа дали своё письменное согласие на эту операцию.

Когда я услышала, что мама и папа согласились на ампутацию руки, я улыбнулась ему в ответ и сказала:

– Да! Конечно, я согласна! Делайте мне эту ампутацию! Мне помнится, что у него в глазах появились слёзы, и он, не сказав ни слова, резко повернулся и быстро вышел.

Я не стала спрашивать у мамы, что такое ампутация, про которую говорил мне врач, так как знала, что мои родители не могут сделать мне ничего плохого. Меня тогда, конечно, удивило, что мой врач так быстро ушёл, не сказав мне больше ни слова, но я подумала, что он, очевидно, торопился к другим больным деткам. Разумеется, я тогда не понимала, что доктору было невыносимо больно на меня смотреть, так как он знал, что такое ампутация, а я не знала.

Мама опять много плакала, пытаясь скрыть от меня слёзы, она или куда-то уходила и потом возвращалась с опухшими глазами, или подходила к окну и там стояла, смотрела в окно и тихо плакала; я видела, как вздрагивает её тело. Когда я спрашивала, почему она плачет, она тихо отвечала, что больше плакать не будет. Я знала, что у меня всё будет хорошо, что я поправлюсь и буду здоровой опять, и ничего плохого со мной больше не может случиться, так как самое плохое я уже для себя сотворила.

Врачи меня очень любили, особенно мой лечащий врач Алексей Георгиевич Баиндурашвили, любила меня и заведующая отделением Нина Давыдовна Казанцева (мама потом много лет с ней дружила; они ездили друг к другу в гости). Нина Давыдовна была еврейка, мама мне говорила, что это Божий народ. Эти два врача не могли представить, как этот маленький ангелочек Верочка будет жить без правой руки, они не могли сломать мне будущее. Поэтому, даже имея на руках письменное разрешение на ампутацию от моих родителей, они выбрали для себя более опасный и рискованный путь – очень сложную многочасовую операцию по сохранению руки – пересадку кожи. Скорее всего, они осознавали огромные риски для себя в случае неудачного исхода, это был прямой путь в тюрьму и лишение возможности практиковать в клинике до конца жизни. Но их любовь, их сильная вера были сильнее всех страхов. И если ангелочек верит в то, что будет жить и всё перенесёт, то и они должны довериться Богу, в которого так сильно верит этот ребёнок, а значит, попытаться сделать всё, чтобы сохранить руку.

Я не уверена, но мне кажется, что о принятом перед операцией решении не делать ампутацию врачи не стали сообщать моим родителям, чтобы не дать себе возможность передумать. Помню, что операцию делали в другом помещении, помню, что и в этот день мне, как всегда, сказали, улыбаясь, что я проснусь в своей палате. Я помолилась, а потом почувствовала резкий неприятный запах эфира, услышала непонятные голоса, смех и заснула. В этот день незарегистрированные баптистские церкви постились ради моего спасения, мама говорила, что пост держали целых три дня (только вода и молитва).

Операция длилась шесть с половиной часов, родители ждали у дверей операционной, я лежала под наркозом всё это время, а врачи, не прерываясь, делали мне операцию по пересадке кожи. Сначала они квадратными кусочками вручную снимали мою кожу со спины, ягодиц и ноги, потом сшивали эти кусочки между собой, и только потом кожу в виде чулка натягивали на мою правую руку. Потом по всей площади были сделаны надрезы для того, чтобы заживление происходило быстрее.

Когда двери открылись, и из операционной вышли врачи, заведующая отделением подошла к маме, рукавом вытерла со лба пот и уставшим тихим голосом сказала:

– Мы сделали всё, что смогли! А теперь, как сам Бог… Потом она повернулась и, шатаясь от переутомления, ушла. Родители увидели, как все врачи устали, как были они измождены. Мама и папа были очень благодарны врачам, и теперь им не терпелось поскорей увидеть свою дочь. Бог решил, что девочка Вера должна жить, что ей будет сохранена рука. И он сделал это руками людей, которые пришли в этот мир, чтобы спасать таких непослушных девочек (и мальчиков), как Вера. Конечно, она не специально, а по глупости своей причинила себе эту боль и эти страдания, когда испытывала раздражение, гнев и обиду. Но её простили, её спасли, – спасли её руку те люди, которые выбрали правильную дорогу, рискуя своим именем и своей репутацией.

Когда я проснулась, то не могла понять, где я и что со мной. Я увидела перед глазами пол, не могла пошевелиться, моя правая рука была где-то сзади вверху и очень сильно болела, а левая была рядом с телом, но от слабости я не могла ею пошевелить.

Я стала звать маму и папу, увидела прямо перед собой папино лицо на полу, он смотрел на меня из-под кровати, улыбался и говорил:

– Доченька, дорогая, лежи не шевелись! Это у тебя в кровати отверстие, и твоё лицо смотрит вниз на пол. Не бойся! Всё хорошо теперь будет, доченька.

Он вылез из-под моей кровати, а я продолжала смотреть на пол, поняла, что повернуться или развернуться я не могу, что моя голова в отверстии, сделанном на кровати, и глаза могут смотреть теперь только прямо вниз. Сильно болели рука, спина, ягодицы и ноги. Было ощущение, что болит всё, что боли стало больше, теперь я скованна и не могу двигаться, а руку ломит так, словно её ломают. Но плакать – это значит причинить боль тем, кто тебе дорог и тебя любит, поэтому, чтобы сдержать слёзы, я стала просить папу опять посмотреть на меня снизу. Папа опять залез под кровать, и опять я увидела его большие карие глаза и улыбку. Папа сказал, что они с мамой будут много со мной разговаривать, чтобы я не чувствовала себя одиноко. Папа рассказывал, как мы с ним будем играть дома, когда я поправлюсь и меня выпишут, сказал, что купит мне маленький аккордеон, и я научусь на нём играть красивые мелодии, рассказывал, что меня все ждут домой и что все уже по мне соскучились. Так протекали теперь дни в отдельной палате-боксе, когда перед моими глазами был только пол. Что ж, я ещё раз осознала свою глупость, которая лишила меня возможности видеть маму и папу, ещё раз поняла, как ценно было всё, что раньше я не ценила. Постоянная боль в руке не давала покоя: днём я терпела, а ночью опять стонала, иногда просыпаясь от своего стона. Мама говорила об этом врачам, а они недоумевали и не могли понять, в чём причина этих болей теперь, когда боль должна постепенно уходить. Правая рука с лангеткой была подвешена так, чтобы я не могла ею шевелить, пока не приживётся пересаженная кожа. Там, где была снята кожа для пересадки (спина, ягодицы и ноги), были наложены бинты, а над ними висели обогревающие лампы, чтобы сушить все эти места.

Врачи не могли ничего предпринять для выяснения причин усиления болей, надо было ждать, пока подсохнут бинты, когда они отпадут сами и когда под ними появится новый слой кожи. Я чувствовала, что боль в руке усилилась из-за того, что рука вывернута вверх над спиной, я пыталась её опустить вниз, но она была привязана крепко, тогда я попросила мама и папу помочь мне опустить руку, но они объясняли мне, что этого делать пока нельзя и просили потерпеть. Так шли дни, для меня стало единственным желание повернуться на бок, а когда раны под лампами стали заживать, то, конечно, тело стало сильно чесаться. Я просила папу почесать мне спинку и ниже (мама была против этого, и я ждала, когда она выйдет), папа понимал мои страдания и чесал мне те места и даже отдирал по моей просьбе подсохшую на ранах кожицу, врачи его за это ругали.

Наконец настал тот счастливый для меня день, когда я с папиной помощью избавилась от бинтов, когда убрали эти греющие лампы! Врачи напоследок поругали папу ещё раз за эту самодеятельность, а я была счастлива, что у меня больше нет сзади ни одного бинта, и что врачи разрешили мне немного поворачиваться на бок. Я помню это удивительное наслаждение и счастье, я помню это чувство радости и восторга!

После того как новая кожа стала заживать и я уже могла двигаться потихоньку, меня решили отвести на обследования и проверить, в чём причина ночных болей в правой руке. Мне сделали рентген руки, к большому удивлению увидели на снимке перелом на локте, который раньше из-за ожога невозможно было разглядеть. Кости срастались криво и упирались в пересаженную кожу. Врачи спросили, падала ли я, когда горела и бежала до- мой, и когда я рассказала, что падала, они определили, что удар был очень сильным, возможно, я споткнулась о камень и упала рукой на этот камень. Предпринимать что-то с переломом в данный момент было невозможно, ломать снова, и правильно укладывать в гипс мою руку пока было нельзя, можно было руку потерять. Поэтому было решено оставить всё как есть, пока не приживётся окончательно пересаженная на эту руку кожа. Причина болей была найдена, я стала ждать окончательного заживления ран после пересадки и заживления перелома. Пролежала я тогда в больнице три с половиной месяца. По просьбе мамы и папы врачи выписали меня на какое-то время домой отдохнуть. За это время мне надо было разработать контрактуры (ограничение подвижности) – после снятия лангетки у меня не могла полностью разгибаться рука, не могла полностью раскрываться ладонь, не сгибался большой палец, он был теперь короче, так как часть пальца обуглилась, а часть деформировалась во время горения.

Папа позже замерял расстояние от места моего возгорания до места, где он меня остановил, и оказалось, что в огненном пламени я пробежала тогда 160 метров. По глубине и обширности ожога врачи сделали заключение, что когда я взяла в руки 800-граммовую банку с бензином, то держала её двумя руками, а когда плеснула бензин в огонь, то пламя перешло на банку, от неожиданности и испуга я вздрогнула и опрокинула всё содержимое банки на свою правую руку. Брызги от бензина попали на тело и на лицо, но не поразили их глубоко. Когда я побежала домой, пламя разгорелось от ветра ещё сильней. Маме врачи сказали, что она сделала ошибку, когда вылила на ожог подсолнечное масло, этим усугубила ситуацию. Степень ожогов на моём теле была определена врачами так: 1, 2, 3Б и 4.

Но вернёмся к тому моменту, когда меня выписали домой на короткий отдых и свежий воздух. Мама с папой говорили: «Дома и стены помогают!» Врачи сказали, что мне надо дома регулярно разрабатывать руку, для этого бросать мячик, регулярно делать упражнения для раскрытия ладони. Потом меня следовало привезти обратно в больницу для проведения ещё нескольких операций для устранения всех оставшихся изъянов на моей руке. Намечались две операции на большом пальце, и если не раскроется полностью рука и ладонь, то ещё операции. Меня всё это очень пугало, особенно пугало то, что снова надо будет дышать в этой противной маске с наркозом, которая была для меня невыносимым испытанием.

Я очень хотела домой, но помнила обещание, данное моему лучшему другу Иисусу, что после выздоровления признаюсь родителям и брату, что солгала, обманула и наговорила на брата и соседа в тот злополучный день. Я понимала, что обещание нужно выполнить, и если я хочу получить прощение, надо во всём сознаться и рассказать, как всё было на самом деле, но какой-то внутренний голос мне шептал: «Не говори ничего! Все уже забыли про это, всё уже прошло. Зачем ворошить прошлое? Мама у тебя спросит, почему ты раньше об этом не рассказала, не призналась и соврала. Она после этого вообще перестанет тебе верить, ты будешь в её глазах обманщицей и лгуньей, как твоя младшая сестра. А если скажешь брату Коле, что ты соврала и всё свалила на него, то он тебя поколотит и постоянно будет припоминать, как его тогда за тебя наказали. Оставь всё в тайне! И тебе будет лучше, и всем остальным будет проще и легче!»

Я стояла перед непростой дилеммой, но понимала, что мой друг Иисус хочет, чтобы я рассказала правду. Я понимала, что эта моя ложь всё равно когда-нибудь выйдет наружу. «Правду, как шило, в мешке не утаить!» – так всегда говорила мама.

Мне ужасно не хотелось эту мою правду рассказывать и признаваться в этой правде другим! Очень не хотелось! Чем ближе мы подъезжали к дому, тем сильнее шла во мне борьба совести и страха: говорить – не говорить, говорить – не говорить, говорить – не говорить…

В результате, когда мы приехали домой, и когда я увидела, что все мне рады и все меня ждут, в голове моей снова тот же голос прошептал: «Ну, раз решила говорить – говори! Но только не сейчас, не сегодня, скажешь позднее, не нужно портить сейчас себе и всем настроение».

С этим я быстро согласилась и решила сказать правду немного позже, когда будет удобный случай. Этих удобных случаев было много, но каждый раз внутренний голос снова шептал: «Подожди! Скажешь обо всём позднее, не сейчас!» И опять я откладывала своё признание до следующего раза. Совесть терзала меня, как только я видела брата и соседа, я отворачивалась, старалась не встречаться с ними.

Мы с папой и мамой разрабатывали мою руку каждый день, и через некоторое время она стала полностью раскрываться, а вот раскрыть полностью ладонь у меня не получалось, мешал большой узел, который стягивал мои пальцы. Поскольку ладонь раскрывалась лишь на- половину, решено было вернуться в больницу, как советовали врачи. Конечно, я не хотела обратно в больницу, понимала, что там опять будет операция с наркозом, и лежать там придётся уже одной без папы и мамы, и это меня очень пугало.

Я пыталась уговорить родителей меня туда не отправлять, но мама сказала:

– Доченька, это необходимо! Тебе придётся научиться писать правой рукой, а сейчас ты не можешь даже просто держать в ней авторучку. В больнице теперь тебе уже не будет так больно, ты будешь там не одна, там много других деток. Ты будешь с ними играть, им там тяжело, одиноко, а ещё и больно. Ты им поможешь, и им станет легче.

Когда она так говорила, я понимала, что она права, и я должна туда ехать, чтобы помочь тем, кто младше меня, и кому больно и одиноко. Я подумала и согласилась ехать в больницу, чтобы лечиться, а кроме того, я соскучилась уже по своему любимому доктору, который был похож на моего друга Иисуса. Когда я приехала туда, мне все были рады, особенно мои любимые врачи. Я увидела, что там маленькие детки сидят в кроватках и плачут, потому что рядом с ними не было их мам, у них были забинтованы те места, которые были обожжены. Мне их было очень жалко и хотелось всем помочь, я подходила к их кроваткам, пыталась их успокоить и развеселить, но понимала, что они плачут не только от боли, а ещё и оттого, что им одиноко. А как бывает больно и одиноко, я запомнила на всю жизнь!

Меня положили в общую большую палату, где вдоль одной стены стояли в ряд кровати, на которых лежали мальчики и девочки. Напротив, у другой стены, были детские маленькие кроватки, и там лежали совсем малыши, с некоторыми были рядом мамы. Те дети, которые были с мамами, меньше плакали, так как чувствовали, что они не одни. Малыши без мам плакали больше, а я лежала на своей кровати, смотрела на этих детей с ожогами, у которых не было рядом родителей, и понимала, как им больно и как им плохо там в этих кроватках. Мне не было больно, но мне было плохо, у меня тоже не было рядом мамы или папы. Я лежала и тихо плакала, и очень хотела, так же как и они, домой к любимым маме и папе.

Меня готовили к операции по пересадке кожи, на этот раз должны были взять небольшой кусок кожи с ноги и пришить его на ладонь, чтобы убрать контрактуру, которая была на ладони в виде узла. Узел надо было вырезать, и на это место поставить заплатку из кожи с моей ноги, чтобы устранить ограничение нормальной подвижности в суставах пальцев, вызванное рубцовым стягиванием сухожилий. Только после этого моя ладонь сможет раскрываться полностью.

Настал день операции, и я нехотя пошла на неё. Операция прошла удачно, после операции я узнала, что ещё одного мальчика прооперировали, и он лежит в этом же послеоперационном отделении. Я обрадовалась, что буду лежать здесь не одна, он мне очень понравился, и я хотела с ним подружиться, так как он был стеснительным и добрым, как мне казалось, мальчиком. Когда нас с ним перевели в общую палату, мы начали общаться.

В больницу приходили учителя, и мы с ними делали уроки. Так как правой рукой я не могла писать, мне пришлось учиться писать левой, сначала было очень сложно, но со временем я научилась держать ручку в левой руке. Когда нас перевели в общую палату, у нас появился ещё один друг, тоже с ожогом, мы стали дружить втроём. Я замечала, что девочки по какой-то причине со мной особо не разговаривали, понимала, что в их кругу я была новенькой, и они не готовы были принять меня в свою компанию. Но у меня были два друга мальчика, в тихий час мы переговаривались с ними, поэтому иногда нам всем делали замечания медсёстры и мамочки. Однажды в моей голове появилась мысль пойти и попросить у своего любимого врача бинты, я была уверена, что он не откажет и непременно даст. Я решила придумать что-то такое, чтобы мы могли общаться с моими друзьями в тихий час и при этом никому не мешать. Я считала себя большой девочкой, и мне не хотелось спать после обеда. На следующий день я нашла своего любимого врача и попросила у него бинты. Он посмотрел на меня удивлённо, потом спросил, на хорошее ли дело я их прошу.

Когда я кивнула, он улыбнулся, принёс мне несколько рулонов и сказал:

– Ну, держи! Если они тебе нужны на хорошее дело – бери!

Я поблагодарила его и радостная пошла в палату. И хоть понимала, что не совсем хорошее дело я задумала, но оправдывала себя тем, что это просто будет шалаш, сделанный из моей кровати. В голове у меня был план: так как кровати были с металлическими спинками, то я натяну бинты от одной спинки до другой, а на натянутый, как верёвка, бинт повешу сверху своё одеяло. Таким образом, у меня получится кровать-шалаш, в тихий час я буду под одеялом в своём шалаше, а ко мне в гости могут приходить мои друзья мальчики. Девочки смотрели на меня с завистью, а я первый раз испытала удовольствие оттого, что у них такого нет, что бинты им никто не даст, что у них нет такого друга врача, как есть у меня.

Мне очень нравился мальчик, с которым мы подружились после операции, он казался мне не только хорошим, но и красивым. Однажды его друг сказал мне, что этот мальчик ждёт меня на лестничной площадке. Это была служебная лестница для персонала, обычно туда нельзя было детям ходить, но так как там очень редко проходил медперсонал, то это было самое тихое и спокойное место, где никто не мог нас увидеть и потревожить. Я сначала засмущалась, но потом решила пойти туда, хотя точно знала, что если меня и его там увидят, то точно отругают. Но взяло верх и любопытство, и то, что мальчик мне очень нравился, и то, что мне хотелось быть рядом с ним. В общем, разум был побеждён, и я решила идти туда, куда ходить было нельзя, и быть там, где детям быть не разрешают. Я вышла на ту лестничную площадку и встала у двери, а он попросил своего друга понаблюдать за тем, чтобы сюда никто не вошёл. Я сразу поняла, что он хотел меня поцеловать. С одной стороны, я понимала, что этого делать нельзя ни в коем случае, а с другой стороны, мне самой этого очень хотелось. Мы стояли и смущённо смотрели друг на друга. В голове у меня было два голоса, один говорил: «Что ты делаешь? Ты должна быстро вернуться в палату, не дожидаясь, пока вас кто-то увидит, пока вас отругают, а потом, возможно, всё расскажут маме, и она опять огорчится». Но другой голос говорил: «Ну и что, пусть увидят! Мне нравится этот мальчик! Я хочу быть здесь с ним! И если он хочет меня поцеловать, то пусть целует!» Два диаметрально противоположных голоса говорили во мне, и я уже не понимала, почему он медлит, почему не подходит ко мне и почему не целует меня. Он, смущаясь, то и дело смотрел вниз на лестницу, выглядывал за дверь, спрашивал у своего друга, нет ли там кого.

Друг тоже приоткрывал дверь и спрашивал:

– Ну что? Уже всё?

Потом он как-то быстро и неловко поцеловал меня и убежал. Я слышала, как они с другом смеялись. Мне хотелось всё повторить, но уже не так, быстро и робко, а смело и головокружительно. Меня задело то, что для него это было как бы в шутку, поцеловал и убежал.

Я заметила, что он стал заигрывать с другими девочками, а я стояла, смотрела и обижалась на него. Пожалуй, тогда я впервые испытала ревность! Я не хотела делить его с другом, с этими девочками, которые стали меня раздражать, я видела, что им тоже нравится этот красивый мой мальчик (я считала, что этот мальчик теперь только мой). Во мне жило неприятное чувство злости и обиды, когда он начинал общаться с другими девчонками. «Почему он так со мной поступает?» – думала я. С одной стороны, я видела и чувствовала, что я ему нравлюсь, и что он именно со мной хочет дружить, со мной хочет на лестничной площадке целоваться, но с другой стороны, я видела, что он почему-то иногда совсем чужой. Это меня расстраивало, и в такие моменты я хотела быстрее уехать домой, чтобы показать ему, что он меня потерял навсегда и больше уже никогда меня не увидит. Иногда мне хотелось взять его с собой, чтобы он жил у нас, чтобы он остался у нас навсегда, чтобы он был моим мальчиком навсегда. А иногда меня так перехлёстывало чувство ревности, что я хотела уехать незамедлительно, чтобы показать ему, кто я, чтобы дать ему почувствовать, что такое страдание и что такое потеря подруги.

Время шло, моя рука после операции уже заживала, я уговорила маму, чтобы мне не делали больше других операций, и мама убедила врачей, что пока больше никаких операций делать не надо. Подходило время моей выписки, мне было очень грустно оттого, что я уезжаю и больше не увижу никогда свою первую любовь – этого моего мальчика. С другой стороны, мне было почему-то радостно осознавать, что теперь он будет скучать по мне, что теперь он почувствует то, что иногда чувствовала я, когда видела, что он не хочет играть со мной. Пусть теперь играет со своим закадычным другом и с этими глупыми девчонками!

Наконец день выписки настал, и я увидела, какие грустные глаза были у него в этот день. Я поняла тогда, что он не хотел меня потерять, он хотел, чтобы я там осталась, чтобы мы опять сходили на служебную лестницу и там поцеловались. Но за мной приехали родители и увезли меня домой. Так наши пути с ним разошлись, но память об этом мальчике и память о первом поцелуе остались на всю жизнь.

О том времени осталось в памяти надолго и ощущение моего страшного предательства самого лучшего друга Иисуса. Я понимала, что променяла своего друга Иисуса на мальчика, который в тот момент мне нравился больше. Я даже перестала тогда разговаривать и общаться с Иисусом, перестала слушать его голос, а ведь знала, что именно он мне шептал: «Этого нельзя делать, потому что ты для этого ещё маленькая. Запомни, когда дети делают что-то втайне, то они прекрасно понимают, что взрослые эти их поступки не одобрят».

Мы ехали домой, и я понимала, что тайн у меня теперь в два раза больше, и эти мои тайны я не могу открыть ни маме, ни папе, никому, но я также знала, что мне их не скрыть от своего друга Иисуса, он всё знает и всё видит. Когда я приехала домой, то опять решила не признаваться в своей лжи. «Ну, раз у меня уже две тайны, и во второй тайне я не смогу признаться никогда и никому, то пусть и первая тайна останется со мной», – рассуждала я тогда.

Из-за того, что я много месяцев болела и не ходила в школу, родители решили оставить меня во втором классе на второй год. Это был 1974 год. Мне и самой не хотелось идти в школу в свой старый класс, я думала, что мои одноклассники будут смеяться, когда увидят мою изуродованную руку. Я хотела, чтобы летние каникулы никогда не заканчивались, мне не хотелось идти в школу. Я надевала теперь платья только с длинными рукавами, пытаясь спрятать свой изъян. Летом, когда было жарко, я злилась на солнце, почему оно светит так ярко, почему на улице так жарко, и мне приходится потеть из-за этого. Все ходят в одежде с короткими рукава- ми, а мне приходится надевать с длинными, из-за этого я сижу дома, там прохладнее и комфортнее для меня.

Но когда все дети бегают на улице, а я сижу дома, меня это злит.

Я стеснялась показать кому-то свою руку, мне казалось, что все на неё смотрят и смеются, и чем старше я становилась, тем уродливей мне казалась моя правая рука. Однажды когда я пришла в школу, а в руках у меня была сменная обувь в мешочке, который сшила мама, меня остановили в коридоре девочки и стали смеяться надо мной и моими родителями. С того дня я стала бояться ходить в школу, и больше учиться здесь не хотела, тем более, что ни одной подруги у меня в этой школе не было. В 1975-м родители перевели меня в другую школу, и там я пошла в третий класс. Школа была довольно далеко от дома, но меня это не пугало, я хотела учиться в новой школе, лишь бы не ходить в старую. Когда я пришла в новую школу, то была на год старше остальных учеников в классе. Почти все ученики приняли меня спокойно, ведь они ещё не знали, из какой я семьи. Ко мне сразу подошла очень красивая девочка, и мы с ней познакомилась. Её звали Марина, она была самой красивой девочкой в классе, а может быть, и в школе. В этом же классе училась и моя троюродная (по маме) сестра Лайна – это её папа приехал к нам на машине и отвёз меня в больницу после ожога. Лайна жила с родителями и братом в большом частном доме в деревне Кузьмолово. Недалеко от их дома жила Марина со своей бабушкой, пьющей мамой и тётей. Лайна дружила с Мариной, и они часто вместе приходили в школу. Через несколько месяцев в наш класс пришла ещё одна девочка по имени Марина, она переехала в Кузьмолово из Ленинграда, была весёлой и доброй, поэтому мы с ней тоже подружились. Теперь у меня были три близкие подруги – две Марины и троюродная сестра Лайна. Домой я возвращалась с Мариной и Лайной, вторая Марина жила недалеко от школы в многоэтажном доме, но нам с ней было не по пути. Я видела, что Лайна стесняется того, что мои родители – баптисты, и сторонилась меня, поэтому мне больше хотелось дружить с двумя Маринами: мне казалось, что им всё равно, из какой я семьи и кто мои родители, они хотели со мной дружить и не обращали внимания на всё остальное. За это я их уважала. Марину, у которой была пьющая мать, мне было очень жалко, и я старалась ей во всём помогать, а с Мариной из благополучной семьи мне было всегда весело и хорошо.

Долго скрывать, что у меня родители верующие и в этой новой школе было невозможно. Очень скоро на богослужения в наш дом стали приходить учителя с красными повязками дружинников. Они стояли у входа и усмехались, явно давая понять, что все, кто здесь собрались, просто неразумные и недалёкие люди. Я обычно сидела на таких богослужениях рядом с мамой, она просила меня, чтобы я не пропускала Слово Божье и внимательно слушала то, о чём там говорят. Слушая эти проповеди, я понимала, что говорят они только о хорошем и учат только хорошему. Мне особенно нравилось, когда пела молодёжь.

Иногда мама брала меня с собой в город, когда ездила к своим друзьям по вере или в гости к родственнице тёте Ане. Как-то мама рассказала мне, что однажды, когда она ехала домой и опаздывала на поезд, а ей очень не хотелось ждать следующий, который пойдёт не скоро, она со всех ног бросилась бежать к этому поезду. Ей хотелось сесть в первый вагон, чтобы выйти потом ближе к дороге, ведущей к дому. Но подбежав к первому вагону, она увидела, что он переполнен, и люди стоят даже в тамбуре. Когда она попыталась туда зайти, люди её оттуда вытолкнули, она побежала ко второму вагону, но оттуда её тоже вытолкнули, тогда она побежала в третий вагон, надеясь, что хоть туда успеет добежать, и её оттуда не вытолкнут, до четвёртого вагона она бы добежать уже не успела. На последнем дыхании она заскочила в вагон, двери за ней закрылись. В голове у неё были мысли о том, как люди порой жестоки, как обидно, когда вместо помощи тебя выталкивают. Поезд ехал, она размышляла над тем, что с ней случилось. Ей хотелось скорее добраться домой, она считала остановки и понимала, что скоро будет её остановка.

Но произошла ужасная трагедия! Стрелочник то ли по оплошности, то ли по какой-то другой причине перевёл железнодорожную стрелку неправильно, и на одном железнодорожном полотне оказались два состава, ехавших друг другу навстречу; это был товарный поезд и электричка, в которой ехала мама. Ошибка стрелочника привела к катастрофе. Электричка была переполнена, в товарном поезде тоже были люди. Произошло ужасное столкновение, первые два вагона сошли с рельс, в этих вагонах было много жертв, именно там, куда не пустили маму. В вагоне, где ехала мама, тоже были погибшие. Но благодаря тем злым людям из первого и второго вагонов она осталась жива, а значит – получила второе рождение. Только потом она поняла, как же ей повезло, что её не пустили в те пострадавшие вагоны, мысленно она даже благодарила людей, которые вытолкали её и не позволили ей погибнуть. Когда папа нашёл её среди тех, кто был уже мёртв (там было много расчленённых тел и много крови), то папа и мама долго не могли прийти в себя. Мама была уверена, что это Бог сохранил ей жизнь: это он послал тех, кто спас ей жизнь. Когда она мне это рассказывала, я понимала, что иногда человеку сначала кажется, что другой человек поступил с ним плохо, но в дальнейшем может оказаться, что как раз этот несправедливый поступок спасёт ему жизнь.

Мама рассказала мне ещё одну историю. Как-то женщина шла домой по тропинке через лес, вдруг услышала женский крик о помощи, потом этот крик прервался. Она поняла, что с женщиной, которая кричала, случилось что-то ужасное, она испугалась и побежала, а мысленно молилась и просила помощи у Бога для себя и для той женщины, которая кричала, а теперь уже не кричит.

На тропинку вышел мужчина, у которого что-то блеснуло в руках, он подошёл к ней вплотную и уверенно спросил:

– Ты что-то слышала сейчас?

Глаза его были прищурены, он словно хотел понять, могла ли она что-то видеть или слышать. Он смотрел ей прямо в глаза, прикидывал, может ли эта женщина быть для него опасным свидетелем. Женщина поняла, что если признается, то свидетеля он уберёт.

Она ответила:

– Нет!

Он дал ей пройти, а сам пошёл в ту сторону, откуда ранее был слышен крик. Я слушала мамин рассказ, мне было ужасно жалко ту женщину, которая сначала кричала, а потом перестала кричать, возможно, на тот момент её уже не было в живых. Я понимала, почему так ответила мамина знакомая этому человеку: если бы она призналась, что всё слышала, то, возможно, стала бы следующей жертвой. Я уверена, что Господь, которому она молилась и которого просила о помощи, просветил её разум, научил, как ответить правильно, чтобы сохранить себе жизнь. Я не спрашивала, как потом поступила эта женщина, сообщила ли она правоохранительным органам о произошедшем в лесу, но думаю, что она так и сделала. Каждый раз, когда мама ехала в поезде, она беседовала с теми, кто сидел с ней рядом, говорила им про Бога, про Иисуса, про прощение грехов. Многие люди слушали и молчали, кто-то согласно кивал, но были и те, кто отрицал Бога и доказывал маме, что это глупость и выдумки необразованных людей. Я никогда не понимала людей, которые отрицают существование Бога! Ведь Бог дал разум даже птицам, которые летят много тысяч километров через моря и континенты, не используя навигацию. Бог создал и те красивые цветы, которые радуют глаз человека, увядают и расцветают снова, и те растения, которые лечат человека от болезней. Когда я слышала про теорию Дарвина, то с самого раннего детства понимала, что я произошла не от обезьяны, меня сотворил Бог, и мой дом там… на небесах. Я была в этом убеждена с самого раннего детства.

Когда маме говорили, что вера в Бога – это суждения малообразованных и недалёких людей, она задавала единственный вопрос:

– Скажите, кто сотворил яйцо? – и если ей отвечали, что курица снесла, тогда она опять спрашивала, – а от- куда взялась курица?

Ну, все знают эту историю про яйцо и курицу. Некоторые улыбались, кто-то хихикал, а мама продолжала:

– Вот видите, у вас нет ответа, а я, малообразованная, всего с двумя классами образования, знаю точно, что их сотворил Бог!

Дарвин про это ничего не говорил, и люди не мог- ли опровергнуть её доводы. Я сидела, слушала маму и понимала, что она победила. Остаток пути все ехали молча. Иногда с нами в поезде ехали какие-то христиане или христианская молодёжь, они начинали петь христианские песни. Кто-то говорил: «Какие молодцы! Как красиво поют!», а некоторые говорили: «Хватит здесь свою пропаганду толкать! Прекратите этот балаган!» Разные были люди, и разные были мнения. Христиане считали, что они должны всем говорить про Бога и милость его, чтобы все люди покаялись и спаслись. Были неверующие, требующие прекратить нести чушь. Были любопытные, которым хотелось больше узнать и про Бога, и про христиан, которые не были похожи на обычных людей, так как они всем всегда улыбались, со всеми были приветливы, уступали место, помогали выйти и зайти в вагон. Были и те, кто просто молчал, не желая вмешиваться.

Мама мне рассказывала, что за веру в Бога братьев и сестёр христиан даже сажают в тюрьмы, и мне тогда не хотелось, чтобы посадили моего папу или мою маму. Я боялась за них, когда к нам домой приходили милиционеры и делали обыск; они искали библии и христианскую литературу. Папа и мама говорили им, что они творят беззаконие, а я стояла и боялась, что если милиция заберёт родителей за эти слова, то мы останемся сиротами. Но я была на стороне родителей и видела своими глазами, какое беззаконие творили милиционеры: они разбрасывали все наши вещи, и после их ухода в доме был хаос. Власти и учителя угрожали маме, говорили, что если она будет продолжать внушать детям веру в Бога и дальше, будет впускать в дом своих единоверцев, то её лишат материнских прав, и она потеряет всех своих несовершеннолетних детей; они грозились отправить нас в детские дома.

Мама с достоинством отвечала:

– Что касается детей, то на всё воля Божья! Как Он решит, так и будет! А в отношении молитвенного дома всё уже давно решено – дом отдан Богу, и двери для Бога в этом доме всегда будут открыты!

Мама, чтобы была дополнительная материальная поддержка семье, продавала коровье молоко. Кто-то из покупателей приходил за молоком сам, а кому-то она носила его домой. Мы часто с ней вместе разносили молоко по домам, и я видела, что люди её очень любят и уважают. Её обычно называли или Эльвира Фоминична, или просто Эличка. После школы я помогала маме по хозяйству – мыла посуду, поливала грядки и помидоры в маленьком парнике, ходила с ней за коровами, кормила телят…

Однажды она сказала мне и моей сестре:

– Пойдёмте со мной, я научу вас доить корову. Мне очень хотелось научиться доить, моя сестра сказала, что она не хочет учиться доить корову, потому что она её боится, но всё равно пошла с нами в сарай.

Мама подошла к корове, погладила её и сказала нам:

– Смотрите, как надо ласково с ней обходиться! Корова всегда чувствует ласку и любовь. Её не надо бояться, её надо любить и понимать.

Она взяла ведро с водой, баночку с жиром и села на маленький табурет, чтобы помыть корове вымя, а когда вымя было чистым, она, нежно массируя, смазала его жиром белого цвета. Мы с сестрой стояли и смотрели, что и как делает наша мама.

Она сказала:

– Смотрите, я наклоняю голову в сторону паха коровы, корова чувствует моё прикосновение и меня принимает, затем нежно беру за вымя и, мягко сжимая пальцами соски, выдавливаю молоко.

Она повернулась к нам и спросила:

– Понятно, девочки? Любочка, иди, попробуй! Сестра сказала, что всё поняла и села на мамино место.

Я не успела понять как, но корова ногой опрокинула ведро, из него вылилась часть молока, которое мама успела нацедить. Сестра отбежала в сторону и сказала, что корова ненормальная какая-то, что она её чуть не лягнула и что она больше к ней никогда не подойдёт.

Мама сказала Любе:

– Ну вот, испугалась сама и испугала корову. Корове нужна ласка, а не насилие. Ты ей сделала больно, когда с силой стала тянуть сосок.

Почему-то мне стало жалко корову, я подошла к ней и погладила её по голове. Мне было страшно, но я поняла, что если не попробую сейчас, то, возможно, второго раза не будет. Сестра повернулась и ушла, наверно, чтобы её не заставили ещё раз попробовать. Мама сказала, что если человек не сумеет преодолеть свой страх, то он никогда и ничему не сможет научиться, в том числе доить корову. Я решила попробовать научиться, мама отошла в сторону и уступила мне своё место. Я надела на голову платок, как у мамы, сунула свою голову корове в пах, мне было страшно, но я понимала, что если не сейчас, то уже никогда. Когда я прикоснулась к корове головой, то поняла, что корова спокойна, она не отреагировала на моё прикосновение, просто стояла и жевала своё сено.

Я стала говорить корове:

– Молодец! Умница! Я тебя люблю и не хочу тебе сделать больно.

Корова стояла смирно и явно ждала, что я буду делать дальше. Я взяла в одну руку один сосок, в другую – второй и стала нежно тянуть. Мама стояла рядом и объясняла, что надо сначала зажимать сосок большим и вторым пальцами, а потом постепенно зажимать остальными пальцами, немного потягивая вниз. С первого раза у меня не получилось, я не смогла выдавить из соска молоко, но мама показала своей рукой, как это надо делать, и у меня стало получаться. Корова стояла и жевала сено, как будто понимая, что теперь я тоже её хозяйка и не причиню ей боли. Я смогла подоить корову, правда, под конец у меня очень сильно устали руки.

Мама сказала:

– Верочка, твои ручки пока ещё слабые, ты ещё не привыкла доить, у тебя пока не было практики, но оставлять молоко в вымени нельзя, иначе у коровы может быть мастит.

Она села и сцедила молоко до конца. Я была в этот день очень счастлива! Когда я стала немного старше, мама уже полностью доверяла мне доить корову, так и сидели мы рядом – она доила одну, а я вторую.

Мама старалась научить меня всему, что умела делать сама, и мне это нравилось. Она научила меня шить, вышивать, вязать спицами и крючком, штопать, убирать в доме, мыть посуду, готовить, гладить, печь пироги и булочки, доить корову, пасти корову на пастбище, кормить домашний скот, пропалывать грядки, да и ещё многому научила меня моя мамочка…

Сестра тогда не научилась доить корову, потому что сначала она решила, что это ей неинтересно, потом ей показалось, что это очень опасно. Так как она была непоседа, то ей не дались мамины уроки, где требовалось усидчивость и старание, например, вязание, вышивка, штопка… Когда сестра была маленькой девочкой, у неё обнаружили сахарный диабет. Я помню, как она из-за этой болезни перестала ходить, а только лежала в кровати и плакала. Мама тогда была очень напугана, боялась потерять свою младшую дочь. Приезжали врачи и делали Любе уколы инсулина. Мама молилась Богу и просила у него помощи. Как-то пришла к нам мамина родственница и сказала, что знает, кто сможет помочь. Она рассказала маме про целительницу, финку по национальности, звали её Анна Андреевна, жила она в Борисовой Гриве. Ехать туда нужно было на двух электричках, но мама, не раздумывая, поехала. Когда она приехала туда (Анна Андреевна жила в частном секторе в своём доме), то увидела возле её дома много людей, которые приехали из разных городов, чтобы попасть к ней на приём. Когда мама к ней попала, и целительница узнала, что мама тоже финка, то она приняла маму как старую знакомую, а потом спросила, было ли вмешательство врачей в организм девочки. Мама ответила, что дочь на уколах инсулина, которые ей делают очень часто. Анна Андреевна сказала маме:

– Давай помолимся!

Они встали на колени и стали молиться. Потом она дала маме бруснику и сказала:

– Поезжай домой и больше не подпускай к дочери врачей! Давай ей сама три раза в день за полчаса до еды по столовой ложке (без сахара!) размятой брусники. Если она будет выплёвывать её, насильно заталкивай ей в рот эту дозу.

Мама так и делала – насильно открывала Любе рот и запихивала туда кислую бруснику. Уколов больше не делали. Я видела, как сестра изворачивается, зажимает рот, кричит и выплёвывает всё, но мама держала её своими ногами и руками и буквально вталкивала ей эту ложку с брусникой. Мне было жалко сестру, но я, хоть и была маленькой девчонкой, понимала, что мама даёт ей эту бруснику как лекарство, которое её вылечит. Сестра в то время состояла на учёте в поликлинике по диабету. Через месяц сахар стал падать, а через три месяца у сестры не нашли диабета вообще! Через какое-то время её сняли с учёта.

Мама тогда сказала мне:

– Вот видишь, что значит молитва! Я просила помощи у Бога, и помощь сразу пришла!

Мама рассказала мне про эту Анну Андреевну. Раньше она была обычной женщиной, у которой были муж и дети. Но однажды она уснула летаргическим сном и спала 40 суток, всё это время её никто не мог разбудить. Она рассказывала потом, что во время сна ангел водил её по лесам и учил, чем надо лечить людей от разных болезней. Когда она проснулась, то знала, чем можно излечить любую болезнь. Мама наказала мне запомнить средство, которым вылечили мою сестру. Она сказала:

– Если ты когда-нибудь узнаешь, что у кого-то сахарный диабет, обязательно расскажи, как он лечится! С этой целительницей Анной Андреевной мы ещё встретимся в наших следующих рассказах, когда придёт время описывать, как она излечила меня от запущенной грыжи.

Но теперь вернёмся опять в моё детство. Мама рассказывала, что, когда мои братья подрастали, они бегали на полигон (военное стрельбище) и собирали там патроны. Мама с ужасом говорила об этом, потому что однажды какие-то мальчики там подорвались на фугасе, и кто-то из них погиб. Она очень переживала за своих мальчиков, и чтобы с ними ничего не случилось, всегда молилась за всех. Молиться ей приходилось за шестерых детей, да ещё за папу, который ей казался не совсем искренним христианином, да ещё за свою мать, которая, учитывая её возраст, если не успеет прийти к Богу по-настоящему, то, возможно, не попадёт в Царствие небесное.

Переживаний у мамы хватало. Я помню, как она придумывала всякие уловки для мальчиков. Например, когда зимой братья шли мыться в баню, то имели привычку выскакивать из бани и валяться в снегу, а потом с криками снова забегать в баню. У мамы был для них свой сюрприз – чтобы отучить их выскакивать разгорячёнными на снег (страшно боялась, что они простудятся), она к окну в доме ставила куклу, укутанную в платки. Из бани казалось, что это мама смотрит в окно, а она стояла рядом и, улыбаясь, наблюдала, как мальчики высовывают голову из двери бани, смотрят на окно в доме и боятся выскакивать на снег. Мама радовалась тому, что её уловка работает, и мальчики сидят в тепле.

Она говорила мне:

– Когда мальчишки будут возвращаться из бани до- мой, надо не забыть убрать куклу, чтобы они не догадались, что это не я.

Однажды мальчики решили поиграть в очень опасную игру, за домом устроив, так сказать, показательные выступления. В стеклянные бутылки с закручивающимися крышками они насыпали что-то взрывоопасное, потом эту бутылку поджигали и, закрутив быстро крышку, бросали бутылку как можно дальше. Бутылка взрывалась с громким хлопком, и они веселились. Но настал такой день, когда старший брат Геннадий не успел бросить бутылку, и она взорвалась у него в руках. Я помню, как много было у него крови, когда он прибежал домой, как испугалась мама, и как он поехал в больницу. Ему тогда наложили много швов на руку. Я не понимала, зачем им такие опасные игры, ведь можно остаться не только без рук с такими играми. Мама постоянно переживала за детей с их недетскими шалостями. Она радовалась, когда два старших сына подросли и стали вместе с христианской молодёжью ездить и прославлять Господа. За этих двоих она была спокойна, но третий сын Николай (1962 года рождения) доставлял массу хлопот и переживаний. Сначала он перестал учиться, стал обманывать родителей и прогуливать школьные занятия, у него появилась плохая компания, в которой некоторые ребята были намного старше его. Однажды родителям сообщили, что их сын Николай и его приятели залезли в дачный домик, устроили там разгром и что-то украли, а что-то просто разбили. В таких дачных домиках обычно люди хранили заготовки на зиму, вот такие заготовки и пострадали, когда мальчикам было весело их разбивать.

Папа, когда узнал об этом, очень разозлился, он не находил себе места, кричал:

– Где он? Он стал вором?! Как я буду людям в глаза смотреть?!

Мама плакала, видела, что сын пошёл по дороге, которая может привести в тюрьму. Но понимала, что если отец увидит его сейчас, то точно изобьёт сына в горячке так, что сделает его инвалидом. Она стала успокаивать папу, говорить ему, что сам бы Коля туда не пошёл, сам бы такое не сделал, это компания у него сейчас плохая, и надо придумать, как его из этой компании вытащить. Николая тогда поставили на учёт в детской комнате милиции, а папа сказал, что надо его за это судить и отправить в исправительную колонию для несовершеннолетних. Мама была против такого жёсткого решения и, стараясь сына защитить, говорила, что Николай хороший, только дружков себе плохих выбрал.

Брат Николай рос шустрым и непослушным ребёнком, он побывал и в интернате, потому что прогуливал уроки, не хотел делать домашние задания и научился воровать. Другого выхода у родителей не было, пришлось принудительно отправить его учиться в интернат на какое-то время. Однажды он сделал что-то плохое соседу Леониду, который был намного выше и сильнее брата. Тот пришёл разбираться с ним, а я была тогда на улице и поняла, что брат, увидев приближающегося соседа, очень испугался. А я испугалась за брата и, понимая, что Леонид сейчас будет брата бить, пошла в их сторону, к сараю, чтобы хоть как-то помочь Николаю. Я понимала, что брат виноват и сосед пришёл его наказать, но также понимала, что брат может просто покаяться и попросить прощения за всё плохое, что сделал, и тогда, возможно, парень передумает его наказывать и простит.

Возле сарая я увидела этого соседа и своего брата Николая. Леонид говорил, что сейчас он будет его учить с помощью своих кулаков. Что сделал этому Леониду мой брат, я не знала, но видела, что тот был очень зол на Николая. Я не знала, что придумать, понимала, что брат должен попросить прощения и пообещать, что больше не будет делать того, что сделал, и тогда, возможно, сосед его простит. Но брат стоял, смотрел со страхом в глазах на Леонида, и молчал. Я поняла, что прощения он просить не будет, так как или сильно испугался, или не понимает, что это для него единственный шанс выйти из этой ситуации не побитым. Я прикинула, что если сейчас побегу за родителями, то они не успеют прийти, и сосед его изобьёт. А Леонид в это время подошёл к моему брату совсем близко, и стало понятно, что Николай не сможет избежать наказания.

Тогда я закричала так громко, как могла:

– Если ты тронешь моего брата сейчас, то я расскажу об этом Иисусу, и он тебя убьёт! Ты умрёшь!

Я кричала так громко, что обалдевший сосед сначала замер на месте, потом повернулся в мою сторону, я увидела изумлённые глаза и соседа, и брата, мне показалось, что они даже испугались, когда услышали мой крик, а ещё они почувствовали убеждённость и уверенность в моих словах. А я и не шутила, я верила всей душой, что так и будет – я расскажу всё Иисусу, и он накажет соседа. Леонид сначала оторопел, потом постоял, как бы раздумывая над тем, что я ему прокричала, внимательно и строго посмотрел на меня, а потом крикнул:

– Дура ты!

Повернулся и ушёл домой, не тронув моего брата, а я стояла и радовалась, что смогла заступиться за него.

Брат стоял и ничего не понимал, а потом сказал:

– Надо же! Испугался меня и ушёл, ха-ха-ха!

А я-то знала, что не брата он испугался, а Иисуса, про которого я ему сказала, и именно поэтому решил, что лучше не связываться, чтобы потом не пожалеть самому. К сожалению, брат так ничего и не понял.

Весной я увидела, как брат Николай с друзьями поджигали сухую траву, а потом, когда она загоралась, и огонь охватывал большую территорию, они бегали и пытались потушить огонь и ногами, и своей одеждой. Я смотрела и не понимала, зачем надо жечь траву, ведь от этого страдает и молоденькая зелёная травка, которую очень жалко. Брат и его приятели залезали в соседние огороды, а хозяева участков устраивали засаду, чтобы поймать тех, кто ворует у них клубнику, овощи и фрукты.

Однажды в гости к нам пришла соседка со своим сыном Борисом (про него я уже упоминала раньше). Пока они с мамой разговаривала на кухне, я пошла в соседнюю комнату, где были моя сестра и брат, туда пришёл и Борис. Я увидела, что у моего брата в руках маленькая стрела, это была обычная швейная игла с прикреплённым к ней куриным пером.

Брат предложил Борису:

– Давай поиграем! Сначала ты встанешь около дивана, а я бросаю в тебя стрелу, а потом ты в меня. Кто ближе попадёт и кто не струсит, тот выиграл.

Борис посмотрел на моего брата и сказал:

– Только ты в меня не целься! Бросай рядом.

Когда очередь бросать дошла до брата, Борис стоял около дивана, прищурив глаза от страха. Николай размахнулся и со всей силы бросил эту стрелу, она воткнулась Борису в переносицу. Борис замер, скосил глаза и смотрел на эту воткнувшуюся иголку.

Я очень испугалась, подумала, что сейчас брату точно опять влетит, видела, что брат тоже испугался, а Борис вытащил из себя эту стрелу, потом заплакал, выбежал на улицу и закричал:

– Дурак! Больше не хочу с тобой общаться и играть в твои дурацкие игры!

Потом они, конечно, помирились через некоторое время, но игры, придуманные братом, никогда до добра не доводили.

Моя младшая сестра Люба в детстве всегда везде лазила или куда-то уходила одна. Ей вынуждены были сказать, что её могут украсть цыгане, увидят её одну и примут за свою девочку, она ведь такая же черноглазая и черноволосая, как и они.

– Да они вообще всех непослушных детей с собой забирают! – сказали ей.

Я услышала, что ей говорят, и, конечно, поверила всему сказанному, поэтому, когда однажды увидела в окно цыган, которые шли к нашему дому (они иногда приходили, и мама давала им что-нибудь из продуктов или из вещей), очень испугалась за свою сестру и крикнула ей:

– Цыгане идут! Прячься скорей!

Она стала искать, куда бы спрятаться, а я, желая ей помочь, показала дыру, которая была в полуподвальном помещении дома в стене, и помогла ей туда залезть. Потом я ушла, чтобы посмотреть, где цыгане сейчас, я почему-то их тоже боялась. Мама сначала разговаривала с ними, а потом что-то им дала, и они пошли дальше. Я совсем забыла про сестру и про то, что ей надо помочь выбраться. Прошло какое-то время после ухода цыган, и тут все услышали, что где-то далеко тихо плачет сестра, пошли её искать. Оказалось, она застряла там и сама не могла оттуда выбраться. Она и испугалась страшно, и чуть не задохнулась, потому что там было тяжело дышать. Её спасли, но цыганами больше не пугали. Не сказала я тогда родителям, что это старшая сестра посоветовала ей туда залезть, а Люба от страха ничего не помнила.

После собрания у нас часто оставалась с ночёвкой одна мамина сестра во Христе по имени Алла, женщина средних лет с очень красивыми длинными светлыми вьющимися волосами. Когда она снимала свой платок и расплетала косу, я всегда любовалась её волосами. Алла была привлекательной женщиной, но у неё не было одной ноги, вместо ноги был протез. Я понимала, как ей трудно ходить с этим протезом, мне её было очень жалко. Протез этот меня пугал, но нравилось слушать её интересные детские рассказы. И ещё мне очень хотелось узнать, где и как она потеряла ногу. Мамин рассказ о том, как это произошло, потряс меня до глубины души.

Однажды она стояла на автобусной остановке и не предполагала, что в этот роковой день с ней случится и страшное несчастье, и внезапное прозрение, то самое духовное прозрение, которое порождает желание изменить собственную картину мира или, по крайней мере, привнести в неё новые краски и образы.

В тот злополучный день один мужчина сел за руль своей машины в состоянии алкогольного опьянения, очевидно, не справившись со своей глупостью, гордыней, своим горем, а может быть, тоской. Он сел за руль, не контролируя ни себя, ни своих действий, в итоге не справился с управлением и наехал на неё.

Алла, молодая, красивая, жизнерадостная девушка, стояла на остановке и даже не заметила, откуда на неё вылетела машина, которая подмяла её под себя и проехала по её ногам. Бог спас ей жизнь!

Одну ногу спасти не удалось и её ампутировали. Она была благодарна Богу за то, что выжила, и за то, что смогла даже простить того несчастного грешника, который чуть не убил её.

Алла говорила мне, что нога – это мелочи жизни, ей этот протез не мешает, она надевает его, когда встаёт, и снимает, когда ложится спать. Правда, он немного натирает, но она научилась с этим справляться.

Мама тогда предположила, что Алла поняла, что с двумя ногами она могла бы далеко уйти от Бога, а с одной она Бога обрела.

Мне эта тётя Алла очень нравилась, в ней совсем не было гордыни, обиды и зла. Она любила нас, детей, и часто рассказывала нам поучительные истории о том, как надо любить, помогать и прощать ближнего. Я чувствовала между нами некоторое родство, может быть, такое ощущение возникло из-за наших потерь – она лишилась ноги по вине пьяного водителя, а моя рука была изуродована, и случилось это не по чьей-то вине, а из-за моего непослушания. Если она оставалась у нас ночевать, я всегда дожидалась, когда она закончит общаться с мамой, потом подходила к ней и просила что-нибудь рассказать, и она рассказывала истории из жизни христианских детей, которые любили Господа и могли служить примером для подражания. А я каждый раз удивлялась и радовалась, слушая эти занимательные и поучительные рассказы.

По воскресеньям, когда в нашем доме на первом этаже шло богослужение, на втором полуэтаже для всех детей, которые приходили с родителями, и для нас, кто жил в этом доме, молодёжь устраивала воскресную школу. Нам рассказывали истории про детей из христианских семей, читали детскую библию с красивыми картинками, объясняли, что надо быть добрыми и любить ближнего своего, потом на полотно из ткани мы наклеивали изображения библейских персонажей, про которых нам только что прочитали.

Обычно до того как начиналось богослужение на первом этаже и воскресная школа на втором, девушки из христианской молодёжи поднимались на второй этаж и там приводили себя в порядок, чтобы потом спуститься на первый этаж, когда начнётся богослужение. Девушки причёсывали перед зеркалом волосы, потом надевали на голову красивые тонкие газовые платки и закалывали их на голове невидимками. Я смотрела на них, наблюдала, что и как они делают, слушала, о чём они разговаривают между собой. Одним было достаточно просто надеть на голову платок и посмотреть в зеркало, они делали это быстро, считали, что выглядят достаточно красиво и опрятно, и уходили вниз на первый этаж. Другим этого было недостаточно, они тайком начёсывали волосы, распыляли на волосы лак, делая причёску выше, и только потом завязывали красивую косынку. Я считала, что раз они делают что-то тайком от других, значит, считают это грехом. Кстати, красить ногти бесцветным лаком в их понимании тоже был грех.

Я догадывалась, что для тех, кто этого не делает, совсем неважно, будут на них смотреть братья-христиане (из молодёжи) там, на первом этаже, или не будут, а для тех, кто долго наводил красоту, важно, как эти братья будут на них смотреть, и будут ли смотреть вообще. Так как христианские братья выбирали себе жену, как правило, из молодых сестёр-христианок, то маленькой девочкой я понимала тех сестёр, которые долго прихорашивались перед зеркалом. Я видела, что они хотят выйти замуж, и для себя, возможно, уже выбрали брата, который им нравится, но я догадывалась, что неважно, кого выбрали они, важно, кто выберет их.

Мы всегда в детстве радовались, когда намечалась чья-то свадьба, ведь все свадьбы проходили в нашем доме. Сначала на собрании объявляли о том, что этот брат и эта сестра решили заключить брачный союз перед Богом, и по- этому, если кто-то их увидит вдвоём, пусть не удивляется, они теперь жених и невеста и готовятся к свадьбе. Но сама близость между ними может быть только после бракосочетания, которое состоится (такого-то) числа.

В такие дни заранее приезжала и христианская молодёжь, и все желающие помочь с приготовлениями. На воскресное богослужение обычно приходило около ста человек, ну а на свадьбах прихожан было около двухсот. Свадебными мероприятиями почти всегда руководила мамина подруга во Христе Азарова Анна, она была шеф-поваром, поэтому обычно контролировала и приготовление угощений, и украшение всего приготовленного. На свадьбах было весело, все вкусно ели, потом слушали молодёжные песни, стихи и пожелания. Свадьбы евангельских христиан-баптистов, как и другие торжества, проводятся без спиртных напитков и без танцев, но обычно на таких торжествах весело бывает и без этого.

Так же весело проходил в нашем доме и каждый Новый год. Молодёжь украшала дом, готовила вкусную праздничную еду для всех гостей, за неделю до этого детям раздавали рождественские подарки, в которых были и мандарины, и яблоки, и конфеты разных сортов. В новогоднюю ночь мама разрешала нам сидеть за столом вместе с молодёжью, но обычно сидеть до утра у нас не хватало сил, поэтому, когда мы начинали зевать, она уводила нас спать, а все остальные веселились до утра. В новой школе учителя были категорически против того, чтобы наши одноклассники приходили к нам в дом. Когда я училась в четвёртом классе, моя школьная подруга Марина (та, что из благополучной семьи) пришла ко мне в гости в воскресенье и попала на воскресное богослужение. Обычно дети во время богослужения сидели и слушали. В этот день в наш дом пришла (как дружинник) учительница по биологии. Когда она увидела на службе мою подругу, то была ошеломлена. Она, конечно же, не оставила это без внимания и сообщила об этом маме Марины, сказав, что, по её мнению, Марина не должна дружить со мной и тем более не должна приходить в наш дом. Только совсем недавно я узнала от Марины, что её мама тогда сказала учительнице, что она не может и не хочет запрещать дочери дружить со мной, и если её дочь захотела пойти в гости туда, где её ждала подруга, то она вправе это сделать. Это её принципиальное заявление определило наши отношения с Мариной на долгие годы. Мы стали неразлучными подругами и дружим по сей день.

В начальных классах я видела несправедливость учителей по отношению к моим родителям, видела, что и к нам, к детям, из-за наших родителей они относятся предвзято. Я уже без всякого старания делала уроки и ходила в школу, чувствовала себя там неуютно и стеснённо, как будто у меня клеймо на лбу: это дети баптистов, фанатиков, сектантов. Когда начинался учебный год, я ждала только одного: быстрее бы он закончился. Но и жаркое лето мне было не по душе, так как из-за повреждения правой руки я не могла позволить себе надевать что-то лёгкое. Я сама для себя определила, что мою руку никто не должен видеть, я буду её ото всех прятать, чтобы они не смеялись надо мной. Ощущение, что все непременно будут смеяться над моей рукой, переросло в болезненное убеждение, что только так и будет.

Мне не хотелось никуда идти, чтобы кто-нибудь не заметил, что у меня рука с изъяном, поэтому я старалась больше сидеть дома рядом с мамой. Моя сестра ходила к соседям, где ей давали сладости, а я злилась на себя за то, что я стесняюсь быть такой же смелой, как она.

Однажды я спросила маму:

– Почему сестра может ходить по соседям, а я всегда сижу дома?

Мама мне ответила вопросом:

– Разве хорошо ходить по соседям и просить там конфеты, рассказывая при этом неправду, что якобы дома конфет не покупают?

Сестра рассказывала, что она туда ходила вовсе не потому, что там ей давали конфеты (я к конфетам относилась равнодушно, не очень любила в детстве сладкое), а потому, что там она смотрела по телевизору мультфильмы. Это меня очень привлекало, мне хотелось пойти к соседям вместе с ней, и однажды я попросила сестру, чтобы она взяла меня с собой смотреть телевизор. Главная проблема была в том, чтобы уйти из дома незаметно, так, чтобы мама не увидела. Я замечала, что когда сестра уходила на улицу, то мама на это не обращала внимания, но стоило мне куда-то направиться, как она сразу спрашивала, куда я пошла. В первый раз мне пришлось тайком убежать вслед за сестрой к соседке, которая жила недалеко от нашего дома (дом её стоял недалеко от дороги), и поэтому к ней было проще уйти незамеченной, меня там пугала только злая собака. Эта женщина жила с сыном в одной половине дома, а в другой половине жила её дочь с мужем. Женщина была верующей, приходила к нам на собрания, поэтому в её половине дома телевизора не было. Телевизор был у дочери, и когда моя сестра приходила туда, то она всегда просила разрешения его посмотреть, в этот раз нам его тоже включили. В общем, тогда я впервые тайно пришла (вместе со своей сестрой) к соседям, чтобы посмотреть телевизионную программу. Я сидела и оборачивалась на дверь каждый раз, когда она открывалась, и в комнату кто-то заходил, я боялась, что мама пойдёт меня искать. Мне было ужасно стыдно, что я здесь втайне от мамы, мне было страшно, что если мама спросит, где я была всё это время, я не смогу ей ответить. Мне было плохо оттого, что мы пришли в чужой дом не по приглашению, а по своей воле, как попрошайки, дрожащие от желания смотреть телевизор. В этот раз я не могла дождаться конца мультфильмов, хотелось скорее убежать домой, где меня, наверно, уже ищет мама.

Но с каждым разом меня всё больше и больше тянуло смотреть и разные передачи, и мультфильмы, и детские фильмы. Как говорится, соседей много, и территория моих телевизионных просмотров расширялась. Чтобы не быть назойливой, я стала тайком ходить то к соседям, которые жили ниже нашего дома, то к тем, кто жил выше, то к тем, кто справа. В общем, таких соседей с телевизорами набралось уже пять, и все они были рады нас с сестрой пустить к себе. Я недоумевала, почему у верующих, в том числе в нашем доме, нет телевизора, мне казалось, что там ничего опасного и страшного не показывают, и вряд ли то, что показывают, может считаться грехом. Мама объясняла мне, что телевизор отнимает у людей время, что эта зависимость от телевизора греховна, что жизнь коротка и бесценна, поэтому тратить время на телевизор не стоит, кроме того, от него портится зрение. Я была с мамой не согласна, и поэтому тайком бегала и смотрела телевизор у соседей.

В детстве, подрастая, одни девочки мечтают, чтобы за ними, когда они вырастут, приехал принц на белом коне, другие девочки хотят, чтобы в будущем муж был похож на отца. С самого раннего детства ко мне приходило это видéние: я стою на берегу, за мной приплыл белый корабль, на палубе которого стоит мужчина в белых одеждах с добрыми глазами – именно этот мужчина увезёт меня с собой, и я знаю, что хочу с ним поехать, оставив и маму, и папу. Однажды к нам в гости приехал племянник тёти Ани по имени Павел, он был в морской форме, и я не могла отойти от него, разглядывала каждую деталь его элегантной военной формы. Я окончательно решила тогда, что мой муж обязательно будет моряком, и мы уплывём далеко, где не будет папы и мамы. Вы увидите (я об этом напишу позже), что на удивление все мои детские мечты сбылись.

Христианская литература – Библия и Евангелие – в книжных магазинах в то время не продавалась, этой литературы не было в свободном доступе вообще, поэтому её нелегально печатали в некоторых городах Советского Союза. Делали это евангельские христиане-баптисты, у них были кустарные типографии, но если их находи- ли правоохранительные органы, то организаторов таких типографий отправляли в тюрьмы на долгие годы. Людей, которые хотели иметь свою Библию или Евангелие, было много, а возможности дать им эти святые книги, было мало. Именно эту христианскую литературу искала и в нашем доме милиция.

Так как моя мама по национальности была финка, то об этой нехватке христианской литературы узнали в Финляндии. В Советском Союзе училось много финских студентов, а так как Финляндия была христианской страной, и в школах уроки религии были обязательными, то в финских магазинах свободно можно было приобрести библии. Поэтому финские студенты, те, что учились в наших вузах, привозили иногда в своих маленьких рюкзачках, что были у них за спиной, эту литературу, и её можно было дать тем, кто очень в ней нуждался. Помню несколько случаев, которые ярко запечатлелись в моей памяти. В воскресный день в наш дом, когда шло собрание, пришли финские студенты. Они выглядели иначе, чем наши советские люди, у них была красивая модная одежда, и ещё у них был другой запах, он был особенным, нежным и приятным. Мне казалось, что они с другой планеты, с той планеты, где нет запретов, а есть всё! Мама разговаривала с ними на финском языке, и они отдали ей библии и евангелия. Обычно это происходило втайне от посторонних глаз, так как доброжелателей, сообщить в милицию о таких визитах было немало. Я всегда удивлялась, откуда узнаёт милиция, что к нам приезжают эти студенты, но каждый раз, когда они приходили к нам, следом за ними приезжала милицейская машина, из неё выбегали милиционеры, входили в наш дом и искали этих нежелательных гостей по всем комнатам. Обычно, когда подъезжала милиция, папа выводил финских гостей через наш подвал. Вход в него был на кухне, через подвал можно было выйти на улицу, а потом через лес пройти на дорогу, которая вела к железнодорожному вокзалу, дальше можно было уехать на электричке в Ленинград. Но когда милиция их не находила, зная точно о том, что у нас такие гости должны быть, они окружали дом со всех сторон, и тогда были случаи, когда наших гостей задерживали. Их сажали в машину и увозили в милицию, через какое-то время выпускали, но возможности учиться в Советском Союзе их лишали навсегда, и обычно высылали из страны с последующим запретом въезда в неё. Эти молодые студенты-христиане после трёх-пяти лет обучения в СССР теряли всё. Ради того, чтобы помочь другим людям приобрести Слово Божье, они жертвовали своей карьерой, теряя годы, которые уже отучились. Я удивлялась их смелости, ведь зная, что сами могут пострадать, они всё равно ехали и привозили для русских верующих то, в чём они нуждались.

Мама мне позже рассказывала, что у наших соседей (их дом был чуть ниже нашего, с левой стороны) обычно сидел человек из КГБ, они были партийными людьми и не могли отказать человеку из органов. Он приходил для того, чтобы наблюдать из их окна за нашим домом и видеть всех, кто к нам приходит и кто выходит.

Теперь немного о том, как был сделан в доме подвал и для чего он был сделан. В новом доме во всех комнатах было проведено паровое отопление на углях, земельный участок был покатым (задняя часть дома была ниже передней части), и поэтому дом получился двухуровневым, с задней стороны дома была дверь, которая вела в отопительную комнату и подсобку. Над помещением, где стоял котёл, размещалась кухня, а так как у нас было домашнее хозяйство, папа сделал на кухне отверстие в полу с крышкой и лестницей. Когда мама варила корм для кур, свиней и коровы, то можно было быстро через подвал отнести этот корм в сарай, который находился напротив чёрного выхода. Это сокращало и время, и расстояние. Именно через этот люк и убегали от милиционеров финские студенты, привозившие библии.

Большинство соседей относились к моим родителям лояльно, даже приветливо. Мне кажется, все понимали, что важно не то, во что ты веришь, важно, как ты поступаешь и какой ты человек. Мои родители жили со всеми в мире и согласии, никогда не говорили ни про кого дурного слова, были приветливы со всеми и всегда, если нужна была помощь, с удовольствием помогали. Часто, просыпаясь утром, я видела, что у нас кто-то чужой спит в коридоре. Меня это и пугало, и удивляло, зачем мама всех сюда приводит. Мама готовила завтрак и нам, и этому случайному гостю. Обычно утром, когда она разносила молоко, или вечером, когда ходила в магазин, она, испытывая сострадание ко всем, подбирала по дороге какого-нибудь пьяного, лежащего в канаве, притаскивала его к нам домой, раздевала и укладывала в нашем коридоре на сдвинутые скамейки, где был матрац и постельное бельё. Потом стирала всю грязную одежду этого бедолаги, сушила её над газом, а утром, когда будила этого человека, давала ему чистую и сухую одежду, приглашая сесть за стол и позавтракать с нами. Если он смущённо смотрел по сторонам и говорил, что не голоден, то мама старалась уговорить человека сесть и поесть с утра. Она объясняла таким людям, что с ними могло случиться несчастье, что он, пьяный, мог попасть под машину, напоминала, что, вероятно, дома его ждёт семья и, не зная, где он находится, волнуется. Она пыталась достучаться до его сознания. Несколько раз она приводила мужчину, которого считали не совсем здоровым психически. Он жил в частном доме в деревне Кузьмолово со своей престарелой матерью. У него была жена и двое детей, но жить с ними он не мог, говорил, что жена его совсем не понимает, жил с матерью, которая его, очевидно, понимала и не выгоняла из дома. Однажды утром он проснулся у нас, и мама посадила его за стол завтракать. Он увидел на кухне железные банки для крупы, красные в горошек, их было шесть штук разного размера, и вдруг, показывая на эти банки, закричал с такой яростью, что я вздрогнула от ужаса, кричал он непонятные фразы про каких-то врагов в этих банках. Мама его успокаивала, говорила с ним спокойно и ласково, и к моему удивлению, этим спокойным голосом полным любви смогла угомонить этого не совсем здорового мужчину. Я видела, что у мамы совсем не было страха, были только любовь и понимание.

Этот случай мне запомнился на долгие годы, я поняла тогда, что любовью и лаской можно успокоить даже буйного неадекватного человека.

Я часто слышала мамины претензии к папе, но каждый раз оценивала ситуацию по-своему.

Когда мама говорила:

– Володя, ну что же ты, пришёл и всё бросил! – я сразу обращала внимание на эти слова и видела, что папа действительно бросил свою рубашку на стул, а значит, он неаккуратный и неряшливый человек.

Каждый раз, когда мама делала папе при мне замечания, я видела в своём отце всё больше и больше недостатков. Я тогда не понимала, что папа, когда заходил в дом и что-то бросал, делал это не специально, просто у него в голове всегда было столько других важных дел и забот, что эта рубашка и то, где она лежит, казались необязательной мелочью. Когда мама делала ему замечание по поводу того, что надевал сразу две рубашки, то её волновала лишь необходимость дополнительной стирки, а папа, оказывается, надевал две, потому что ему было холодно. Когда я первый раз услышала, что мама ругает папу из-за того, что он в бане без трусов, я насторожилась, поняла, что он, очевидно, что-то должен прятать от девочек. Это что-то стало меня интересовать в дальнейшем.

Однажды сосед Борис позвал меня к ним в дом, сказал, что у него есть секрет, который он хочет мне показать. Мне, конечно, было интересно, и я пошла за ним, мы зашли в коридор, он сказал, что нужно подняться по лестнице наверх, что на втором этаже у него есть потайное место. Когда мы туда пришли, он вытащил колоду старых потёртых карт с чёрно-белыми рисунками и стал мне показывать эти карты по одной, я увидела, что на них голые мужчины и женщины занимаются сексом. Мне было стыдно их разглядывать, но какое-то необъяснимо новое, непонятное и приятное чувство стала я ощущать у себя в трусиках. Я вспомнила то, что видела в бане, когда мама упрекала папу за то, что он голый, вспомнила то, что я увидела у него. Мне захотелось, чтобы Боря показал мне это, но не решилась ему об этом сказать. Борис убрал карты, я заметила, что лицо его стало красным, возможно, у него были те же ощущения, что и у меня, потом сказал, что нужно уходить, иначе нас здесь увидят. Теперь я стала смотреть на соседа другими глазами, и мне хотелось, чтобы он опять позвал меня смотреть эти его карты в секретном месте. Борис мне стал нравиться, единственное, что меня в нём озадачивало, это его пухлые губы, вот они мне совсем не нравились. Однажды к ним приехали гости, и среди гостей была девочка, почти ровесница Бориса. Когда я увидела, что Борис с ней доброжелательно общается, то почувствовала ужасную ревность, мне казалось, что он меня предаёт, а ещё казалось, что раз она была старше меня, то и шансов завоевать Бориса у неё было больше, чем у меня. Я долго не общалась с Борисом, демонстративно игнорировала его, а потом просто перестала смотреть на него как на мальчика своей мечты и поддерживала отношения с ним уже просто как с соседом, по-дружески…

ГЛАВА 8

Люди часто говорят: «Запретный плод сладок!» Я считаю, когда взрослые что-то запрещают детям, не объясняя понятным ребёнку языком причины своего запрета, тогда ребёнок, не понимая этой причины, поступает так, как он считает для себя правильным, а потому может необдуманно совершить что-то неприличное, недостойное и даже преступное. А сам запрет для него становится тем самым «запретным сладким плодом», который манит ребёнка к себе, и он идёт против желания родителей и делает то, что совсем нельзя было делать, что было категорически запрещено родителями (взрослыми). Причём, стоит заметить, что взрослые и дети, как правило, оценивают ситуацию по-разному – если, скажем, в понимании взрослых что-то означает: «Нельзя было делать, но он сделал!», то в понимании ребёнка это означает: «Мне нужно было сделать, и я сделал!»

Так возникают разногласия и непонимание между родителями и детьми. Родители будут считать, что ребёнок пошёл против их воли, а ребёнок будет считать, что родители не поняли того, что ему было необходимо; затем на фоне разногласий возникают обиды, а порой и вражда. А всё это происходит лишь из-за того, что взрослые не смогли правильно объяснить ребёнку значимость и важность того или иного родительского запрета или не сумели (из-за недостатка своего собственного образования и воспитания) сделать это так, чтобы не обидеть и не ущемить достоинство личности взрослеющего человека. И ещё очень важно заметить: для того, чтобы ребёнок исполнял родительскую волю, необходимо, во-первых, чтобы он видел в родителях пример для подражания, во-вторых, чтобы чувствовал исходящий от родителей (взрослых) позитивный взгляд на жизнь, а главное – чтобы в своей семье он видел мир, любовь, покой и понимание. Если мать считает, что главное в воспитании – научить ребёнка слушать её, исполнять её волю, помогать ей, уважать её, не огорчать её, то со временем взаимопонимание между ней и детьми будет исчезать, отношения будут становиться всё более сложными. Такая мать, когда ребёнок станет самостоятельным, будет страдать от обиды, непонимания и одиночества, от тоски и разочарования, и в голове у неё будет много вопросов: «Почему мой ребёнок стал таким? Я столько в него вложила, отдала ему всё что могла, и всё что имела, а он перестал меня понимать, перестал мне помогать, перестал меня слушать. Почему в нём нет больше уважения ко мне?

Почему в нём нет любви к родной матери?»

А это произошло потому, что сын или дочь перестали понимать свою мать, так как увидели, что она всегда только манипулировала ими и постоянно учила, как надо жить и поступать, сама же жила и поступала только так, как ей хотелось. Ну, а то, что она отдала (или то, что посвятила себя) ребёнку, это был её собственный выбор, её собственное решение, её желание и воля.

Повзрослев, ребёнок будет, к сожалению, чаще вспоминать то, что мама ему не сумела дать, что пожалела для него, когда и сколько раз его не поняла и чему она его не научила.

И это печальное несовпадение ощущений и воспоминаний будет отдалять детей от родителей всё дальше и дальше…

Единственно верный совет, как сделать так, чтобы понимание, уважение и любовь между родителями и детьми были и оставались на всю жизнь, конечно, дать невозможно. И всё-таки, думаю, что в первую очередь мать должна служить примером для подражания в глазах детей, которых выносила, в муках родила и вскормила. Мать должна показать ребёнку, что такое любовь ко всему окружающему миру, мать должна в своей семье создать мир, покой, уют и гармонию. Мать должна донести до сознания ребёнка значимость его самого в этом мире, должна научить его, не принуждая, всему, что умеет сама, а ещё (и это очень важно) – научить негатив побеждать позитивом, зло побеждать добром, глупость побеждать мудростью. Важно привить ребёнку уважение к старшим, особенно к отцу и другим близким людям, тогда будет и уважение к матери. В матери не должно быть негатива, страха, стресса, обиды, злобы, ненависти, обвинения или осуждения, иначе весь этот свой негативный груз она передаст своему ребёнку, а потом будет пожинать (в десятикратном размере) плоды такого воспитания.

Плоды воспитания не должны оказаться яблоками раздора!

Когда мать вскармливает грудью своего новорождённого ребёнка, ей обычно советуют и специалисты, и родители, и знакомые, чтобы она следила за тем, что сама кладёт себе в рот, потому что не всё, что она захочет съесть или выпить, полезно для малыша, который питается её молоком. Если она не прислушается к этим советам, то у младенца может быть негативная реакция организма, проявляющаяся аллергическими, болевыми или иными симптомами.

Так же и в воспитании – что мать заложила (посеяла) в сознание ребёнка, когда растила и учила его, то (плод) и вырастет. Сколько раз мать уступила его упрямству – столько раз показала слабодушие, безволие и бесхарактерность в глазах своего ребёнка.

И главное – мать всегда должна быть и оставаться для ребёнка домом, где ему комфортно и безопасно, где его душа счастлива и спокойна, где нет страхов и разочарования, где есть только добро, сила, мудрость, пример для подражания и бесконечная материнская любовь. Именно это комфортное ощущение дома имеет большое значение для ребёнка (и не важно, сколько ему лет), только с этим ощущением он будет чувствовать душевный мир и покой!

В любом возрасте человек хочет видеть свою мать здоровой, счастливой, уверенной, мудрой и спокойной. Когда мать поймёт своё предназначение, поймёт сама для чего она пришла в этот мир, она сможет выполнить свою материнскую миссию.

Мой муж Лео считает, и я с ним полностью согласна, что изменить мир к лучшему может только женщина, так как сам мир, покой и счастье находятся в женских руках.

Когда в семьях настанет мир и понимание, доверие и любовь, все дети станут счастливыми, потому что не будет больше детей бездомных, детей-сирот, не будут больше делить детей между матерью и отцом, не будет плохих отцов и матерей, а значит, и плохих детей, тогда на земле прекратятся даже войны. Ведь давно известно, что войны провоцируют и начинают бывшие «плохие дети», не знавшие в детстве ласки, нежности и прощения, люди, которые не получили свою столь необходимую человеку порцию безграничной и бескорыстной материнской любви. Но вернёмся в моё детство и в мою семью, где не всегда между родителями было понимание, доверие, мир, покой и любовь. Мы с мамой ходили иногда к маминой тёте Сусанне, которая жила в посёлке Кузьмолово в пятиэтажном доме, жила она со своей дочерью Ниной, зятем и внуками. Она была младшей сестрой моей бабушки Хелены, и я видела, что она очень любит мою маму. Когда мы приходили к ней, она всегда приглашала нас на кухню, там они с мамой очень тихо, чтобы никому не мешать, разговаривали о чём-то своём. Она была очень мягким человеком, иногда казалось, что она боится сказать что-то лишнее, казалось, что она боится своего зятя и не хочет расстраивать дочь какими-то своими рассказами. По характеру она очень отличалась от своей сестры, моей бабушки.

Мы никогда у тёти Сусанны долго не сидели, потому что она через какое-то время говорила моей маме:

– Элечка, сейчас на кухню придут обедать мои дети. После этих слов мама обычно сразу собиралась уходить. Иногда я видела, что после разговоров с тётей Сусанной у мамы портилось настроение, и она становилась грустной. Однажды мама рассказала мне, что из окна квартиры тёти Сусанны видели, как мой папа выходил из соседнего дома, где жила тётя Аня Панина. Эта тётя Аня была подругой моих родителей, она жила со своим мужем дядей Васей в доме напротив тёти Сусанны. Иногда тётя Аня с дядей Васей приходили к нам в гости, например, помыться в бане, иногда мой папа ходил к ним, и мне казалось, что это очень хорошо, когда дружат семьями. Мама не могла тогда объяснить мне причину своего беспокойства, но мне запомнилась её подозрительность в от- ношении этой тёти Ани, я стала обращать внимание на эту тётю Аню и папу. Когда она пришла как-то к нам в баню вместе со своим мужем, я наблюдала, как она себя ведёт – она подошла к моей сестре и брату и стала их щекотать, потом подошла ко мне и стала щекотать меня, стала руками хватать меня за ягодицы и грудь (которой тогда ещё не было). Мне это было очень неприятно, и потом я почему-то чувствовала, что именно это (такая манера поведения) связывает её с моим папой, у меня возникло к ней недоверие, поэтому каждый раз, когда они приходили, я старалась стоять от неё подальше, и пристально наблюдала за тем, что и как она делает. Иногда мы с мамой заходили к ней в гости, я тогда понимала, что мама специально берёт меня с собой, чтобы проверить, нет ли там папы, но папу мы никогда там не заставали. Однажды во время нашего визита тётя Аня попросила маму разрешить мне остаться у них в гостях с ночёвкой. Мама не очень хотела меня там оставлять, но тётя Аня уговорила её. Я не хотела оставаться там, у этой тёти Ани, которую, я чувствовала, мама в чём-то подозревает и ко- торой совсем не доверяет. Когда мама ушла, мне хотелось плакать, я почему-то тётю Аню немного боялась. Чтобы успокоиться, я стала разглядывать их комнату и увидела на шкафу большого коричневого медведя, такой большой и красивой игрушки я раньше никогда не видела. Мне захотелось прижать его к себе, потому что казалось, что тогда я буду в безопасности в этой квартире.

Я догадывалась, что между тётей Аней и дядей Васей нет взаимопонимания и любви, они вели себя как соседи, которым не о чем поговорить. Я чувствовала себя лишней, одинокой и брошенной девочкой в их однокомнатной квартире, смотрела, не отрывая глаз, на плюшевого медведя. Хозяева заметили мой интерес к нему и дали мне эту игрушку, которая была, пожалуй, единственным позитивным и добрым объектом в этой квартире. Когда тётя Аня давала мне мишку, она сказала, чтобы я была с ним осторожна, так как это память их молодости и единственный старый друг, которого они любили оба. Мне захотелось скорее лечь в постель с этим, теперь моим единственным добрым другом, поэтому, когда меня уложили спать, я прижала мишку к себе и старалась заснуть, чтобы наступил новый день и мама забрала меня домой.

Не помню, сколько после этого прошло времени, но от мамы я узнала, что дядя Вася, муж тёти Ани, умер. Мама говорила, что причиной смерти стал его алкоголизм, а причиной алкоголизма была, по её мнению, постоянная ревность к жене. Мама рассказывала, что тётя Аня работала в городе и ездила на работу всегда разодетая в пух и прах, а так как была она женщиной красивой, с привлекательной фигурой, то мужчины заглядывались на неё. Тёте Ане это внимание нравилось, и она в ответ улыбалась, смеялась и кокетничала, а следствием этого была ревность мужа Василия и его пьянство. Эти мамины слова я воспринимала, как осуждение тёти Ани. Кто знает правду? Да только тот, кто сам это пережил!

У них не было детей, и как-то тётя Аня призналась мне, что однажды она совершила большую ошибку, о которой жалела потом всю свою жизнь: когда она была молодой, то сделала первый аборт и после этого лишилась возможности иметь детей. Это стало причиной пьянства мужа Василия, так говорила она мне. Тётя Аня очень хотела бы иметь такую девочку как я, но из-за ошибки молодости такой своей девочки у неё быть не могло.

Она мне говорила тогда:

– Запомни, Верочка, когда вырастешь, не делай таких ошибок, которые совершала я по молодости и по глупости. Этот её совет я запомнила на всю жизнь. Впрочем, она давала мне много мудрых советов, которым я по молодости не хотела следовать, но которые часто вспоминала потом. С одной стороны, мне было жаль тётю Аню, она осталась одна без детей и мужа, но с другой стороны, мне передались мамины подозрения и ревность к ней и моему отцу. Вообще каждое неодобрительное мамино слово в чей-то адрес, например папы, оставляло негативный след в моей душе надолго.

А теперь опять вернёмся в моё детство, мою память, ощущения и размышления, в то время моей жизни, когда я ещё переживала последствия ожога.

Мой брат Николай по какой-то непонятной для мамы причине стал мочиться ночью в постель. Мама не знала, как отучить брата это делать, хотя понимала, что ночью сын крепко спит и не контролирует ситуацию. Она пыталась его стыдить, уговаривала не пить на ночь воды, говорила даже, что, если он не научиться контролировать во сне свой организм, то не найдётся ни одной девушки, которая захочет с ним общаться. Но брат, набегавшись за день, крепко спал, а утром его постель опять была мокрой. Как-то мама рассказала об этом горе приехавшей из Анапы сестре-христианке, она была врачом. Александра Ивановна (так звали эту женщину) посоветовала для излечения от недуга отправить Николая к ней, в Анапу, мама с радостью и надеждой согласилась. Мама мне потом рассказывала, как брата вылечили. Тётя Шура лечила его страхом! Я не понимала, как это возможно, а мама объяснила, что брат там, у тёти Шуры, спал на голой сетке, после того, как обмочится. Николай рассказывал, что в те ночи, когда ему приходилось спать на голой сетке, он не мог спать вообще, сворачивался в клубок и мучился. Мама предположила, что, возможно, этот неосознанный страх ночного дискомфорта позволил брату перестроиться и в дальнейшем контролировать свой организм. И хоть я была в ужасе от такого лечения, нужно признать, что после той поездки в Анапу у брата проблемы с мочевым пузырём уже никогда не было. Я, правда, после этого стала эту тётю Шуру бояться…

Как-то мама объявила, что мы едем на Чёрное море! Мы – это мама, я и младшие брат с сестрой. Мама сказала, что это очень нужно, потому что у меня слабое здоровье. Она считала, что меня надо вывезти туда, где тепло и много солнца, да и ей не повредит отдых на море, чтобы хоть короткое время отдохнуть от домашнего хозяйства. Это они с папой решили, что мама со всеми нами, младшими, поедет в Анапу. Я услышала про Анапу и испугалась, знала, что там только одна знакомая у мамы, та самая тётя Шура, которая очень строгая и всегда ругает своих уже взрослых детей (так говорила моя мама). Мне, конечно, очень хотелось увидеть море, поплавать в нём, поесть разные экзотические фрукты, которые растут только в тёплых краях, но я боялась тётю Шуру. Мама, чтобы успокоить, вынуждена была заверить меня, что она постоянно будет с нами и никому нас не оставит. Итак, мы отправились с мамой на отдых, ехали на поезде, и я наслаждалась природой, глядя на мелькающие за окнами красоты. На станциях люди торговали всякими вкусностями, и когда мама выходила, чтобы что-то купить, я со страхом смотрела, успеет ли она сесть обратно в вагон – мысль о том, что поезд может уехать без мамы, когда она выходит, преследовала меня. Каждый раз, когда поезд подъезжал к следующей станции, я с опаской смотрела на маму, думала, будет она выходить в этот раз или нет, и успеет ли вернуться в поезд, пока он стоит. А как говорится, чего больше всего боишься, того и ожидай. В поезде было тесно, жарко и душно, денег на отдельный купейный вагон у мамы не было, поэтому мы ехали в плацкартном вагоне. На одной из остановок мама опять сказала, что выйдет что-то купить, не помню, что она хотела купить – еду, напитки или мороженое для нас, помню только, что пошла она дальше обычного. Я видела, что туда многие побежали, знала, что мама не будет лезть без очереди (как моя бабушка), а значит, есть вероятность того, что она не успеет вернуться. Я не отрывала глаз от окна, видела, что люди стали возвращаться со своими покупками, видела, как стали бежать к поезду, а мамы всё не было видно. Поезд медленно тронулся, я была в шоке, поезд набирал скорость, а мамы всё не было видно. Мне хотелось выскочить из вагона к маме, но в поезде были младшая сестра и младший братик, и я чувствовала ответственность за них. В какой-то момент я поняла, что мама уже не может зайти в вагон, поезд ехал быстро, ехал на юг в сторону тёти Шуры. Мне хотелось кричать: «Мамочка, мамочка, моя мамочка осталась там, на той станции! Остановите поезд! Там моя мамочка осталась!» Сестра тоже заметила, что мама не вернулась. Я не понимала, как мне себя вести, не понимала, куда мне бежать, не знала, кому об этом рассказать. Я была в замешательстве и в каком-то ступоре, сердце колотилось, а я не могла сдвинуться с места, не понимала, как я смогу успокоить сестру и братика, если они начнут плакать и требовать маму обратно. Мысленно я стала умолять Бога вернуть нам маму, и вдруг увидела, что мама вошла в вагон с другой стороны. Я не поняла, откуда она вошла, но мне хотелось обнимать её и кричать от радости. Оказалось, что, когда поезд тронулся, мама успела запрыгнуть в один из последних вагонов. Слава Богу, ей кто-то помог. Пока она шла через весь состав к нам, то нервничала ужасно, понимала, что мы там испытываем страх. Я смотрела на маму, и слёзы радости катились по моим щекам; это было такое счастье, что мама с нами, что она вернулась, это счастье не описать словами. Остаток дороги я, сестра и братик просили маму не выходить, страх остаться без мамы во второй раз мы не хотели испытывать.

Когда приехали в Анапу, то я удивилась, как там красиво и тепло! Тётя Шура разместила нас в летней пристройке, там мы все вместе и жили. Я была счастлива! Иногда вспоминала брата Николая и думала, на какой же кровати он бедный тут спал. Когда мы ходили на пляж купаться и загорать, мама покупала нам вкусные чебуреки, очень сладкие и вкусные соки и фрукты. В море мы заходили вместе с мамой, но не глубоко, один раз мама показала плывущих вдалеке дельфинов, рассказала, что дельфины очень умные существа, и было много случаев, когда они приходили людям на помощь и спасали их. Я полюбила этих дельфинов-спасателей после маминых рассказов. Кто-то из отдыхающих жарил крабов прямо на пляже, мне очень хотелось их попробовать, но я не осмелилась об этом сказать маме. Когда мы возвращались с моря, мама каждый раз пыталась угодить тёте Шуре, чтобы та не ворчала на нас. Я видела, что мама её побаивается, ей неловко оттого, что она целый день с нами на море и не помогает по хозяйству. И хотя у нас был свой провиант, мама всё равно чувствовала себя словно не в своей тарелке рядом с этой женщиной. Когда тётя Шура недовольным, властным голосом что-то громко говорила маме, мамочка тихим голосом ей отвечала и всегда поддакивала. Мне это не нравилось, и маму было жалко. Я не понимала, зачем мы здесь живём, почему мы не можем пойти жить в другое место, мне вообще хотелось вернуться скорее домой к папе.

Настал день, когда мама сказала нам, что мы возвращаемся домой, для меня это была радостная новость, я не могла дождаться, когда мы снова сядем в поезд и поедем, а по дороге я опять буду смотреть в окно. Этот долгожданный день настал, и наша обратная дорога была уже без происшествий.

Когда мы вернулись, услышали ужасную историю о том, что случилось с нашей собакой, пока нас не было дома. Когда мы уехали с мамой отдыхать, папа остался дома на хозяйстве, да и работа ему не позволяла ехать с нами. Мама договорилась со своей христианской сестрой и подругой тётей Аней, что во время нашего отъезда она будет приезжать из города и готовить для папы еду на несколько дней. У нас тогда была очень хорошая, умная молодая собака породы кавказская овчарка, папа её очень любил, она всегда его слушалась и очень любила нас всех. Однажды, когда тётя Аня ехала к нам, за ней, как только она вышла из поезда, увязался какой-то странный неадекватный мужчина. От железнодорожного вокзала до нашего дома больше километра. Она шла быстро и молилась всю дорогу, а он преследовал её до нашего дома. Когда она пришла и рассказала об этом папе, он взял собаку и пошёл посмотреть на этого мужчину, чтобы понять, зачем тот здесь, и почему он преследовал тётю Аню. Собака стала лаять на мужчину, показывая, что она защитник. Папа сказал мужчине, что если тот не уйдёт по-хорошему, то он спустит собаку. Только после этого мужчина повернулся и недовольный ушёл, пригрозив напоследок, что он это так не оставит. На следующий день папа обнаружил нашу собаку мёртвой. Мама, мне помнится, сказала, что её отравили, это показали анализы. Папа подозревал в этом ужасном убийстве именно того злого мужчину, который вечером преследовал тётю Аню. Меня потрясло тогда это убийство беззащитного животного, которому не было ещё и года.

Помню, как однажды папа приехал домой на очень старой чёрного цвета машине. Это была «Эмка» ГАЗ М1 – советский легковой автомобиль, серийно производившийся на Горьковском автомобильном заводе с 1936 по 1942 год. Машина была очень красивая, но с непривычно маленьким лобовым стеклом. Папа очень радовался, что смог недорого приобрести такой автомобиль. Он посадил маму вперёд, нас – сзади и сказал, что покатает. Я помню, как была удивлена мама, что машина такая большая, а ветровое стекло такое маленькое, ей казалось, что плохо видно дорогу, и это опасно. Папа был счастлив, что у него теперь своя машина, а про ветровое стекло, улыбаясь, говорил, что непременно поменяет его на большое, тогда маме будет всё хорошо видно, и машина ей будет нравиться.

В конце лета, перед школой, папа запланировал поездку на машине к себе на родину, на Украину. Он сказал маме, что хочет навестить свою уже больную старенькую мать, помочь по хозяйству сестре Вере, заодно посмотреть на своих племянников, а оттуда привезти мясо, овощи, фрукты и семечки. Мама была не в восторге от этой затеи, тогда папа сказал, что сможет взять с собой младших детей, тем более что его мать и родственники ещё ни разу их не видели. Мама боялась отпускать нас в такую дальнюю дорогу на машине, и папа спросил нас, хотим ли мы ехать.

Мы все в один голос закричали:

– Да! Папочка, мы очень хотим с тобой туда поехать на нашей машине!

Мама, увидев наше огромное желание и решимость ехать, согласилась, правда, меня она пыталась уговорить остаться с ней дома. Я видела, как она боится меня отпускать, понимала, как ей будет скучно без нас, но моё желание ехать на машине оказалось в тот момент сильнее привязанности к мамочке. Мама перед отъездом строго наказала папе быть осторожным на дороге и всё время смотреть за нами там, на Украине. Мне она несколько раз строго сказала, чтобы я ни в коем случае не ходила в ту сторону, где стоит дом бабки Параски (той женщины, которую в деревне считали человеком с «дурным глазом», той, которая когда-то плюнула на папу, после чего папа упал на пол и бился в судорогах). Мама просила, чтобы я как старшая сестра смотрела за младшими (Любой и Петей), чтобы они тоже не ходили в ту сторону, где живёт эта Параска, и чтобы ни с кем из чужих людей не разговаривали. Перед отъездом мама рассказала мне страшную историю про эту бабку, поэтому я стала её очень бояться ещё дома, а уж разговаривать и встречаться с ней не хотела вовсе.

Как только мы приехали на родину к папе, в село Шевченково (Конотопского района Сумской области), я сразу захотела вернуться обратно домой к маме. Дом был старый, с деревянными ставнями на окнах, на печи лежала старая больная бабушка (папина мама), которая постоянно кряхтела и, как мне казалось, была всем недовольна, правда, жалко мне её было всё равно. Папина сестра тётя Вера была к нам всегда добра, но постоянно ругала своего мужа Митю и своих сыновей Вовку и Андрея. У неё было большое хозяйство – утки, гуси, поросята, куры, на полях росли кукуруза и подсолнухи, да и по дому было много забот и хлопот. Муж дядя Митя приезжал домой на лошади с телегой, иногда он нас катал в этой телеге. Я видела, что он часто возвращался навеселе, думала, что наверно из-за этого тётя Вера на него постоянно злится, хотя он был очень тихим и добрым человеком. Его было даже жалко, когда тётя Вера начинала его ругать, я заме чала, что между ними нет взаимопонимания, что живут они как соседи, я не слышала, чтобы они разговаривали по душам, каждый из них жил своей жизнью. Тётя Вера оттого, что много работает, устаёт и злится, а дядя Митя молча делает свои дела и не обращает на её крик никакого внимания. Счастья в этом доме не было. Когда я слышала, как тётя Вера ругает мужа и сыновей, мне было не по себе, хотелось спрятаться или сказать папе:

«Папочка, поехали быстрей домой к маме!» Я понимала, что у тёти Веры много дел по хозяйству, да ещё работа на ферме с коровами, но её крик меня пугал, ведь дома я никогда не слышала, чтобы мои родители так кричали друг на друга и матерились.

Однажды мой двоюродный брат Вова (сын тёти Веры) позвал меня и мою сестру в сарай, сказав нам, чтобы мы шли быстрее, пока никто не видит. Он был старше нас с сестрой на несколько лет, мы пошли за ним, но мне уже заранее было страшно: я понимала, что если его постоянно ругает мать, если он хочет, чтобы нас никто не увидел, значит, ничего хорошего ждать не приходится. Когда мы зашли в этот сарай, он сразу попросил нас снять трусы, а потом сам пытался их снять, тогда мы с сестрой закричали и выбежали из сарая. Мне казалось, что я сгорю от стыда, когда навстречу из дома вышла тётя Вера.

Она спросила:

– Что случилось? Что этот паразит вам сделал?

Я не смогла ей признаться и забежала в дом. Больше я никуда с ним не ходила, так как боялась. Однажды он пришёл со своим другом, который жил по соседству, этот мальчик был выше двоюродного брата, и показался мне очень красивым и стройным, он не был похож на украинского мальчика. Он посмотрел на меня и улыбнулся, а потом застеснялся, покраснел и отвернулся.

Вова это заметил, засмеялся и закричал:

– Всё понятно! Влюбились друг в друга, ха-ха-ха! Как-то раз папа поехал по делам и взял меня с собой,

с нами поехали Вова и его друг. Всю дорогу я чувствовала, как друг Вовы смотрит на меня, я тоже тайком пыталась смотреть на него. Мне хотелось, чтобы этот день длился как можно дольше и чтобы нас с ним не разлучали. Я прятала от него свою руку, боялась, что он увидит мой изъян и перестанет после этого на меня смотреть, чувствовала, что я ему очень нравлюсь. Это чувство влюблённости, как яркая вспышка, осталось в моей памяти на всю жизнь. Когда папа объявил, что мы завтра поедем домой, мне совсем не хотелось уезжать, мне хотелось остаться там, на Украине, с этим соседским мальчиком, я не хотела с ним расставаться никогда. Я видела, что он тоже грустит из-за того, что мы уезжаем, он сказал, что напишет письмо, и позже я это письмо от него получила через папу, когда папа ездил на родину второй раз. Но тогда у меня уже не было чувств к этому мальчику, который когда-то мне так нравился, и я не ответила… Но вернёмся в тот день, когда началась наша дорога с Украины домой к маме. Утром, упаковав все вещи и взяв с собой все гостинцы от родственников, папа сказал нам, чтобы мы садились в машину и вели себя тихо. Попрощавшись с родными, мы поехали. Папа решил заехать по дороге в гости. Точно не помню, были эти люди нашими родственниками или просто папиными знакомыми, мы были там недолго. Когда тронулись в путь, через какое-то время у меня вдруг стал сильно болеть живот, потом началась тошнота, а потом стало совсем плохо. Всю дорогу я лежала без сил с высокой температурой, у меня началась диарея и рвота, я мечтала только об одном: быстрее до- ехать домой к маме, казалась, что эта дорога не закончится. Когда мама увидела меня в таком состоянии, она была очень напугана, и я слышала, как она ругала папу. Ко мне она пыталась не подпускать никого; я видела, что в случившемся мама винит отца, но мне казалось, что виновата я сама, что отравилась я, наверно, немытым помидором. Мучения были невыносимыми, сильные резкие колики в животе не давали покоя. Мама поила меня рисовым отваром; длилось всё это больше недели. Когда я лежала без сил, мамой овладел страх: она, как всегда в минуты опасности, боялась меня потерять и держала возле себя, думая, что так сможет уберечь. Она много молилась, и эта её мольба о моём спасении, обращённая к Всевышнему, всегда возвращала меня к жизни. Так было и в этот раз, когда подходила к концу вторая неделя болезни, в моём организме начала усваиваться жидкость, и я стала выздоравливать. Мама была счастлива, что я поправляюсь, но для себя решила, что пока я маленькая, она меня больше никуда ни с кем не отпустит.

Но всё равно потом как-то отпустила к бабушке Кате Зайцевой с ночёвкой. Я помню её уютную комнату и большой стол, на котором она делала чудесные бумажные цветы. Она была очень полной, и уже тогда я понимала, что это было причиной того, что бабушка Катя почти совсем не ходила по квартире, а сидела и целыми днями делала разные цветы – гвоздики, розы, незабудки и другие, и все они были как живые. Она показывала мне как их надо делать, иногда я ей помогала и что-то даже сама пыталась сотворить, и её умению, тому, как она ловко и быстро делает эти цветы, я поражалась. Она жила в одной квартире со своими детьми, но мне всегда казалось, что она очень одинока. Мне хотелось зайти в комнату её детей и внуков, но я так и не осмелилась туда зайти, так как чувствовала, что бабушке Кате это не понравится. Ей нравилось, когда я была с ней рядом, она с удовольствием разговаривала со мной и пыталась меня чему-то научить. Я не раз приезжала к этой доброй бабушке Кате, которая умела своими руками творить чудеса, и всегда чувствовала, что она меня очень любит. Когда к нам приезжала мамина двоюродная сестра тётя Аня (я уже упоминала её), она каждый раз настойчиво советовала маме отдать меня в музыкальную школу.

Тётя Аня говорила:

– Элечка, у Верочки талант к музыке от Бога, его нельзя зарывать в землю. Пока не поздно, отдай Верочку учиться!

Мама говорила:

– Подумаю, но пока, после всего случившегося, доченька ещё слабенькая. Вот когда немного подрастёт, когда ей будет полегче в школе с уроками, тогда непременно пойдёт в музыкальную школу и будет учиться игре на аккордеоне.

Я слушала эти разговоры и не знала, хочу я идти учиться в эту музыкальную школу или нет.

Однажды папа привёз к нам в дом собаку породы доберман-пинчер, очень благородную, грациозную и изящную. Вместе с собакой папе дали собачью миску, коврик и все собачьи награды, а таких наград у этой собаки было много – были золотые, серебряные и бронзовые медали, только золотых медалей у неё было, кажется, 17 штук. Медали были нашиты на бархатный нагрудник, и когда папа надевал его на собаку, и вся её грудь была закрыта этими наградами, она с гордостью глядела на папу. Я смотрела на эту прекрасную собаку, понимала, что собака серьёзная и не стоит к ней сразу подходить. Доберман-пинчер заслужил противоречивую репутацию – многие люди считают, что это агрессивная и неуправляемая порода, но человек, содержащий такого питомца, обязательно скажет, что это самая замечательная собака в мире, преданная, умная и дружелюбная. Папа рассказал, почему хозяин отдал ему свою любимую и уже взрослую собаку, ей было уже больше семи лет. Мужчина посвящал собаке всё своё время, он знал, что только от хозяина зависит, каким станет животное – агрессивным зверем или верным другом, поэтому обучал всему и участвовал во всех соревнованиях. Собака была для него преданным другом, он думал, что так будет всегда, но у него родился ребёнок, и она стала ревновать хозяина к ребёнку, именно по этой причине он больше не смог держать её дома. Тогда он стал искать ей хорошего нового хозяина, для него было важно, чтобы собака попала в добрые руки, в дом, где её будут любить. Кто-то посоветовал ему обратиться к моему отцу, все знали, что папа – христианин, очень добрый человек и никогда не обидит животное. Так этот доберман-пинчер по кличке Вэр попал в наш дом.

Папа постелил ему коврик в большой комнате и сказал:

– Иди, ложись! Отдохни с дороги.

Вэр посмотрел на папу грустными глазами и лёг на свой коврик, я удивилась, что он всё понял. Было ясно, что ему сейчас плохо, ведь его лучший друг, его бывший хозяин отдал его в чужой дом, чужим людям, в чужие руки; я всем сердцем чувствовала, что собака это знает и страдает. Я смотрела, как он лежит, опустив голову на свой любимый коврик, а из его глаз текут слёзы. Мне хотелось подойти к нему, обнять, лечь с ним рядом и объяснить, что здесь ему тоже будет хорошо. Папа положил в его миску еду, но он даже не посмотрел на неё, понятно было, что он не хочет ничего, хочет только к своему старому хозяину. Когда папа вывел его на улицу, Вэр не хотел гулять, он хотел вернуться на свой коврик с родным запахом. Я не хотела отходить от Вэра, и когда мама сказала, что пора ложиться спать, мне хотелось спать с ним на этом его коврике. Утром я, как только проснулась, сразу побежала к Вэру, пёс лежал на том же месте, а в миске была нетронутая еда. Он не ел больше суток, мы с папой стали волноваться, хотя понимали, конечно, что ему сейчас не хочется жить, потому что его бросили, его предали, от него отказались, и этим практически убили…

Я пересилила свой страх, подошла к нему, потом легла рядом с ним на полу, посмотрела ему в глаза и тоже заплакала: мне было очень больно видеть, как он страдает. Вэр смотрел на меня, не отрывая глаз, а я плакала и объясняла ему, что если он не будет есть, то умрёт, уговаривала его поесть хоть чуть-чуть. Мы лежали с ним на полу, оба плакали (у каждого из нас была своя причина для слёз), и оба разговаривали на понятном только нам языке. Я вздрогнула, когда увидела, что Вэр стал подниматься, посмотрел внимательно мне в глаза, а потом встал и пошёл к своей миске. Он съел всё, что было в этой его миске. С этого дня мы с Вэром стали самыми лучшими и преданными друзьями. Когда я уходила в школу, то объясняла ему, что мне надо уйти на некоторое время, чтобы учиться, и он это понимал, смотрел на меня грустными глазами, давая понять, что будет очень скучать и ждать. После школы я ходила с ним гулять, и он всегда был очень внимательным со мной, когда я вела его на поводке, шёл всегда рядом и часто смотрел мне в глаза, как будто спрашивая, нравится ли мне его поведение. Я его всегда хвалила и гордая шла с ним по улице, иногда надевала ему его награды, тогда и он шёл гордый с высоко поднятой головой, а все люди смотрели на него с большим уважением, ну и опаской, конечно.

Мы часто ходили с ним на полигон, где для солдат были построены разные тренировочные сооружения. Вэру нравилось бегать там со мной, он по команде перепрыгивал через высокую стену и пробегал лабиринт. Прыжки и преодоление высоких преград он любил делать за вознаграждение, самой любимой его наградой был солёный огурец; мы с ним делили, так сказать, любимый солёный огурец на двоих.

Когда в дом приходили соседи или знакомые родителей, Вэр всегда всех впускал, но обратно из дома никого не выпускал, то есть люди могли зайти к нам в любое время суток, но выйти из дома не могли до тех пор, пока кто-то из нашей семьи не вызволит их из ловушки Вэра. В нашем доме двери всегда были открыты, поэтому гости заходили в дом свободно, ну а потом сидели и ждали, кого-то из нас, испуганно глядя на большую собаку, которая стоит у двери, и никому не позволяя сделать шаг в сторону выхода, оскаливает свои мощные зубы и рычит. Мы все очень любили Вэра, он стал нашим членом семьи. Если папа покупал шарики, то Вэр отбирал их у любого и ставил на них метку зубами, но если шарик был в моих руках, он его не отбирал, ждал, глядя мне в глаза, когда я его брошу в сторону, и только тогда догонял его и прокусывал.

Так как по воскресеньям и пятницам к нам приезжали на богослужение верующие люди, то Вэр в это время не мог находиться в доме (так решила мама), она отводила его в сарай, где были корова и телёнок. Я всегда с нетерпением ждала, когда закончится собрание, когда люди разойдутся, и мама, наконец, разрешит выпустить Вэра. Со временем я стала замечать, что если раньше Вэр выбегал из сарая на волю радостный, то со временем стал выходить оттуда без особого желания. Я сначала не могла понять причину этого, а потом заметила, что когда мама идёт в сарай, чтобы подоить корову или накормить её и телёнка, то Вэр тоже рвётся зайти туда с ней. Стало ясно, что он подружился с нашими животными и хочет иногда их навещать. Я видела, как он смотрит на корову, как ему нравится наш телёнок, и больше за него не волновалась, когда мама на пару часов оставляла его в сарае с новыми друзьями.

Однажды к нам в гости пришла моя родственница Лайна, с которой я училась в одном классе. Она, шутя, замахнулась и подтолкнула моего младшего брата Петю, а Вэр увидел это и зарычал на неё, всем своим видом показывая, что теперь ей здесь будет всегда страшно. Каждый её шаг он контролировал, рычал и не выпускал из дома (помнится, однажды ей пришлось вылезать через окно). Мне нравилось, что пёс не даёт в обиду членов нашей семьи, я любила его и уважала за мудрость. Однажды во время вечернего собрания Вэр как-то умудрился открыть дверь сарая, забежал в дом и влетел в зал, где проводилось богослужение. Он подошёл прямо к кафедре, за которой проповедник вёл службу. Увидев это, люди затаили дыхание, а проповедник, очевидно, испугавшись, стал осторожно обходить кафедру, со стороны это выглядело довольно смешно. Папа вывел Вэра и отвёл обратно в сарай, но маме этот инцидент очень не понравился. Ну, а если человеку пришли в голову дурные мысли о том, что один из членов семьи становится в доме обузой, то жди беды. Так и случилось… Однажды, когда мама пошла доить корову и убирать у телёнка, Вэр пошёл следом за ней.

Она зашла в загон к телёнку и стала убирать там с помощью специальной лопаты, чтобы освободить место для уборки под ногами телёнка, чуть-чуть подтолкнула его этой лопатой и сказала:

– Прими! (Отойди!)

Вэр заметил, что мама припугнула телёнка, зарычал на неё и не выпускал из телячьего загона, пока туда не пришёл папа. Мама просидела тогда в сарае почти два часа. Вэр всё это время не спускал с неё глаз, а если она пыталась пошевелиться и выйти, он рычал, оскалив зубы. Мама тут же потребовала от папы избавиться от такой злой собаки.

Когда я это услышала, то на маму ужасно обиделась, уговаривала папу этого не делать, а маме заявила:

– Если вы отдадите Вэра, то я больше с вами не буду разговаривать!

Но мама была настроена решительно, и через какое-то время, когда я пришла домой, Вэра там не было. Я плакала, отказывалась от еды, злилась на своих родителей, особенно на маму. Но прошло несколько дней, и Вэр вернулся! Я опять была счастлива, и надеялась, что теперь он останется с нами навсегда. Папа рассказал, что люди, которым он отдал Вэра (это была немолодая супружеская пара), попросили его забрать, так как Вэр нагадил в туфли хозяйке. Мама, конечно же, видела, как сильно я переживала, когда Вэра отдали, поэтому пыталась мне спокойно объяснить, почему Вэр не может жить у нас. Она говорила, что стала его бояться, что он не даёт ей убирать загон, что у нас проходят богослужения, а эту собаку все боятся, что с Вэром надо постоянно и серьёзно заниматься, поэтому для него нужно найти такого хозяина, который сможет посвящать собаке много времени. Я не верила маме, думала: «Она просто не хочет, чтобы он жил у нас, а он добрый, никогда маму не кусал, ему просто не понравилось, когда мама лопатой оттолкнула телёнка и строго приказала отойти. Вэру не понравилось, что мама обидела его друга, именно поэтому он стал рычать, давая ей понять, что так делать нельзя». И ещё я рассуждала: «Когда проходят богослужения, Вэр может быть в сарае (надо только запор поменять, раз он его сумел открыть), а когда мама идёт доить корову или убирать у телёнка, его можно просто не впускать в это время в сарай. Заниматься с ним могу я сама, мы итак с ним постоянно тренировались на полигоне». Короче говоря, мамины доводы для меня не были вескими причинами, я знала, что пёс маму любит и никогда не тронет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.