Александр Можаев
За чертой

© Можаев А.Н., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

* * *

О новой книге Александра Можаева

Выдающийся современный русский писатель Александр Можаев к своему 65-летию подошёл с новым романом «За чертой», романом итоговым, который, по моему глубокому убеждению, уже стал значительным событием в Русской литературе XXI века.

Тем радостнее, что роман, появившийся на свет совсем недавно, уже замечен, подготовлена к изданию книга (вы её держите в руках), в одном из лучших современных российских издательств – издательстве «Вече».

Сказать, что роман «За чертой» – о воюющем Донбассе, не сказать ничего! Слишком много бравурного, шутовского, даже кощунственного, было написано (и хуже того – премировано в РФ) о братоубийственном конфликте на Юго-Востоке бывшей Украины. Написано людьми, ни разу не бывавшими там или выезжавшими туда только на фотосессию.

Роман Можаева – целиком оттуда. Из-за «черты», которая автору знакома не понаслышке. Слишком много автобиографических черт несёт в себе центральный образ романа, образ Атамана, проводника групп российских добровольцев, идущих тайными тропами в ополчение Донбасса. В обход украинских растяжек и айдаровских[1] засад.

Точное, подробное знание трагических событий весны-лета 2014 года на Луганщине – не скачать из Интернета, оно у Можаева своё, кровяное, изболевшееся внутри.

И здесь очень важно отметить, на мой взгляд, определяющее качество этого произведения, а именно: «За чертой» – это казачий роман. Давно пора уже ввести это определение. И роман Можаева вполне заслуженно и спокойно по праву занял своё место в ряду таких романов, как «Тихий Дон» (о судьбе донского казачества), «Даурия» (о судьбе забайкальского казачества), «Урал – быстра река» (о судьбе оренбургского казачества). Все перечисленные произведения были написаны о Гражданской войне в России начала XX века. Новый казачий роман повествует уже о смуте начала века XXI.

Герои романа – как безвестные хуторяне, казаки (именно казаки, а не «потомки казаков», потому что без колебаний идут защищать свою Родину от пришлой бандеровской нечисти), так и прославленные герои Новороссии – Бэтмен, Мозговой, Болотов… Им выпало жить и умирать на родовых землях Всевеликого войска Донского, поделённого в своё время создателями СССР между двух бывших «братских» республик.

Но онтологический разрыв между этими «братскими» республиками уже заложен заезжими безродными интернационалистами по руслу реки Деркул, именно эта река с началом войны становится для героев романа «чертой», которая резко делит их жизнь на «здесь» и «там».

Здесь – Россия, «Арматы» и «Сарматы», «Калибры» и «Солнцепёки», мощнейшая армия в мире и День Победы, там – кровавый гопак в исполнении уголовников и мародёров, фашистское и полицайское отребье, недобитое после Великой Отечественной войны; нежить, эксгумированная коллективным Западом в 2000-е годы нового столетия против России. И против тех, кто там всё ещё чувствует себя Россией.

«Чертой» становится и сама война на Донбассе, которую автор понимает как суд. Суд за безбожные пятилетки и расказачивание, суд за пьянство и блуд позднесоветских лет и нового времени, за аборты и безверие, соглашательство с комфортной украинизацией и трусость. Недаром у Можаева в романе с началом боевых действий сталкиваются два потока: в первом – бегущие с Донбасса здоровенные молодые лбы из местных (с айфонами и украинской пропиской), во втором – добровольцы из России, зачастую уже в возрасте, идущие навстречу им, умирать за них…

Не стоит ожидать от знакомства с этим романом лёгкого чтения: многолетняя, трагичная, изломанная страсть Кудина и Натахи обрывается за «чертой» – его, израненного, заживо сжигают фашисты из «Айдара»; её, разведчицу, давят БТРом спецы из укровермахта; умирает от рака и Бармалей, съеденный горем изнутри, поставленный на разворованную гуманитарку и раненых, на обмен трупов погибших; сходит с ума, потерявший жену под украинскими бомбами, Носач… Да и сам Атаман тоже оказывается «за чертой» – за чертой памяти и вины, за чертой непреходящей боли и горя.

Неслучайно, что в конце романа его главный герой приходит к ветхозаветному мироощущению Иова, которое автор вынес в эпиграф к своему произведению: «…предамся печали моей; буду говорить в горести души моей» (Книга Иова, Глава 10: 1).

Но при всём при этом, хотел того Александр Можаев или нет, роман исполнен дыхания Нового Завета с неотменимой заповедью Спасителя: ««Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15: 13). И все русские герои романа «За чертой», живые и мёртвые, всё-таки искупают и свою грешную жизнь, и всё наше нынешнее безвременье, полагая души своя за други своя!

Алексей ШОРОХОВ

«А мы вчерашние, и ничего не знаем,

потому что наши дни на земле тень».

(Книга Иова, Глава 8, 9)

«…предамся печали моей; буду говорить

в горести души моей».

(Книга Иова, Глава 10, 1)

От железнодорожного разъезда до нашего дома семь километров. Но если сойти с дороги и идти напрямик через песчаный карьер – немного ближе. Бабушка всегда ходила ближней дорогой, хоть она и была трудней.

Позарастали стёжки-дорожки, —

утирая широкой ладонью пот с лица и осматривая раскинувшиеся окрест песчаные кучугуры, вздыхала она. – Вася, бывалоча, до войны ходил здесь. Не осталось и следочка… – вспоминала погибшего в войну моего деда.

– До войны здесь был песчаный карьер, – рассказывает бабушка. – Железную ветку сюда подтянули, и нам, чтоб жиром не зарастали, кроме колхозных трудодней повинность придумали: грузить платформы с песком. А мы приноровились, – смеётся она, – и умудрялись накидывать песок так, чтоб он пухло лежал. Нарядчик пройдёт, проверит – всё полно. Тронутся вагоны, покуда до станции дотукают, песок осядет и глядеть уж не на что. Начальство давай ругаться за недогруз, а мы: «Было полно – ветром унесло…»

У бабушки две большие сумки, связанные между собой верёвкой. Она перебрасывает их через плечо, и, не оглядываясь на меня, уверенно идёт одной ей известным маршрутом. Мне не более пяти лет. К моей маленькой сумочке бабушка приладила матерчатую тесёмку. Вдев в неё руку и, на манер бабушки, перекинув поклажу через плечо, послушно иду следом. Самое трудное – перейти Белую Горку. Ноги вязнут в сыпучем песке. Раскалённый на солнце, он засыпается в мои сандалики, жжёт ноги. Я едва достаю их из песка, и они вновь вязнут в нём. Вдруг вместе с песком в мой открытый сандалик вкатывается и впивается в пятку колючка. Я плюхаюсь на горячий песок и с громким плачем сообщаю бабушке о своём несчастье. Оглянувшись и сняв с плеча поклажу, она возвращается.

– Ну, что за беда?

– Гарбузик…

Бабушка достаёт из моей пятки занозу и нарочито строгим голосом приказывает:

– Не кричи! Кишки узнают – вылезут…

И вновь, взвалив на плечо свои сумки и сгорбившись под их тяжестью, она уходит вперёд и я, по-прежнему утопая в песке и видя перед собой лишь её покачивающуюся спину, иду следом. Сумочка моя с каждым шагом становится всё тяжелей, тесёмка растирает до боли плечо, скатывающийся со лба пот выедает глаза. Мне хочется бросить свою сумочку, сесть на этот вяжущий ноги песок и плакать. Я замедляю шаг и уже начинаю подёргивать носом, как вдруг слышу бабушкин голос. Она не оглядывается на меня и разговаривает как бы сама с собой:

– Такую тяжкую дорогу не каждый вытерпит-одолеет, – говорит она. – Другой бы сейчас плюхнулся на жопу, сучил бы ножонками и скуглил бы, как кутёнок. А Сашка – нет. Сашка терпит. Сашка – казак. Казаки не сдаются!

Вдохнув горячий воздух и растерев по лицу грязный от песчаной пыли пот, я сглатываю накативший к горлу ком, склонив вперёд голову и стараясь попасть в бабушкины следы, молча иду вслед за ней.

* * *

Я иду впереди. Поодаль, шагах в десяти от меня, вытянувшись в цепочку и стараясь попасть в мои следы, идут доверившие мне свои жизни люди. Со многими я успел познакомиться, знаю, откуда и чем живут, многих знаю лишь по именам, которые из-за краткости нашего знакомства скоро забудутся. Перед выходом мы оговариваем все условия нашего похода. Полная тишина – всё на языке жестов. Взмах руки – и все послушно двинутся вслед за мной, подниму руку – застынут на месте, дам отмашку в сторону – в нужном направлении уйдут с тропы. Цена ошибки – жизнь.

Я иду впереди. Я знаю: если просмотрю растяжку, она будет моя. Первая пуля снайпера тоже будет моей. Такова моя работа – идти впереди. Я давно свыкся и даже смирился с мыслью, что в случае неудачи буду убит первым. Это уже не пугает, но не перестаёт напрягать другое: что будет с теми людьми, которые идут шаг в шаг за мною. Я, конечно, заранее их инструктирую. Перед переходом рисую на прибрежном песке карты-схемы, рассказываю, как и куда уходить в случае провала. Все согласно кивают, но меня не покидают сомнения: так ли они поняли мои распоряжения. И поэтому, идя впереди, я по-звериному чуток и осторожен. Мне нельзя ошибиться. Я должен одновременно видеть всё, что впереди, с боков, вверху, и даже сзади. Я должен различать каждый звук, который в повседневной жизни невозможно ни услышать, ни распознать.

Вот где-то впереди вскрикнула сойка, встревоженно проскрипела сизоворонка. Я поднимаю руку, и идущие за мной люди замирают на месте. Скорее всего, птицы не поделили добычу. В обыденной жизни я не обратил бы на их голоса внимания, но здесь не будничная жизнь. Идущим за мной людям показываю рукой направо, и мы сходим с тропы.

Многое в этой жизни давалось мне легко и задаром, не по выстраданным каким-то заслугам, а только лишь потому, что в тот момент некому было дать. Так, в девяностом году хуторской сход приговорил меня быть атаманом, а уже на следующий год юртовой круг избрал меня юртовым… Избрали не за какие-либо отличия, не за подвиги и не за красные посулы – не нашли на это дело другого. Вот и сейчас это право идти первым далось мне так же легко. Просто в эти дни некому было идти первым, и я пошёл…

Каждый день в моем доме появляются всё новые и новые люди. Какой-то неведомый мне диспетчер даёт им мой адрес и телефоны, и они съезжаются со всей России, от Камчатки до Калининграда. Есть среди них и бывалые, прошедшие Чечню солдаты, но больше молодых, не «нюхавших пороха», а то и вовсе не служивших в армии парней. Сейчас я переговорю с «другой стороной», которая находится за неведомой «линией», там дадут «добро» и назначат время, и эти пока ещё безоружные люди, видя во мне единственного на данный момент гаранта их жизни, будут идти за мной след в след и выполнять все мои команды. Каждый из них знает, что кто-то из них уже не вернётся назад, хотя каждый и верит, что это будет кто-то иной, но не он. Боятся ли они смерти? Безусловно, боятся. Этот страх я отчётливо читаю на их лицах, как бы они его ни прятали друг от друга. Как бы они перед выходом ни смеялись и ни шутили, в любой браваде читается ложь – глаза не соврут. Больше всего они боятся погибнуть здесь, на моём переходе, безоружными и бесполезными для того дела, ради которого они порвали со своей беззаботной жизнью. А то, что эта жизнь была действительно беззаботной, начинаешь понимать только здесь.

Заметив, как какой-нибудь молодой паренёк в летний зной зябко кутается в защитную куртку, обязательно шепну на ухо:

– Всё будет нормально, я отвечаю…

И это, конечно, обман, я не могу отвечать за то, что зависит не только от меня, но эта ложь сейчас очень нужна ему, да и мне тоже…

Они идут не за деньгами и не за славой, хотя каждый из них втайне от других и мечтает совершить для своей Родины подвиг. Какой он, этот подвиг, они ещё не ведают, как и не ведают того, что, покинув свои уютные квартиры, поборов страх и выйдя на эту тропу, они уже совершили свой подвиг.

Перед выходом я тайно от всех них пью «Найз», Виктория делает мне обезболивающий укол – никто не должен знать, что у меня разрушен коленный сустав и что от боли я не сплю ночами. Никто не должен усомниться во мне. Это нужно не мне – им, идущим за мной.

Я, конечно, тоже боюсь так же, как и они. Боюсь пули снайпера, боюсь просмотреть ловко замаскированную растяжку, боюсь не учуять засады… Но мой страх никто не должен заметить. И я борюсь с ним своими средствами – внушил себе, что меня не так-то легко застать врасплох, ведь я знаю здесь каждое дерево, каждый куст, каждую былинку, я различаю шорохи, я чую опасность, как зверь… И я заставил себя уверовать, что меня нелегко убить. Эти мысли вселяют в меня уверенность, и идущие за мной так же заставляют себя верить в то, что, пока я иду впереди, их никто не убьёт.

Но здесь я должен всё же признаться. Это лишь вам, никогда не ходившими первыми, может показаться, что первому трудней, чем другим. Во-первых, я давно смирился с мыслью о скоротечности жизни и, хотя и не стремлюсь к её неурочному окончанию, всё же успел взрастить в себе понимание того, что в вечном мироздании она лишь миг в независимости от того, сколько он продлится. И ещё, в отличие от других, я чётко знаю маршрут, знаю, куда в случае опасности увести людей; идущие же за мной подобны слепым, следующим за своим поводырём. А главное ещё в том, что в случае рассматриваемых выше неприятностей всё произойдёт на глазах моих товарищей, а это придаёт силы, ведь недаром же ещё далёкие наши предки усвоили бесспорную истину, что на миру и смерть красна.

Другое дело – обратный путь. Я один! Люди, которых я вёл, уже перепоручены другому, и от меня больше не зависит ничья судьба. Я свободен от всех обязательств, которые негласно давал себе. Я весел и раскрепощён. Я уже почти ничего не слышу и ничего не вижу. Поэтому обратный путь, пожалуй, самый опасный, и лишь молитвы близких мне людей не дают мне ещё умереть. Так, на прошлой неделе, сокращая путь, перешёл на другую тропу. Вдруг впереди стайка косуль. Встрепенулись от нежданной встречи, дружно понеслись по тропе. Это вконец успокаивает, если здесь стая косуль, значит, нет никакой засады. Уже не таясь, я весело улюлюкаю, хлопаю в ладоши, и вдруг… Всего лишь в полусотне шагов взрыв. Сработала растяжка. Лисы, косули, зайцы, дикие кабаны ежедневно, спасая мне жизнь, рвутся на этих зарядах.

Иной раз остановишься, удивлённо осмотришься округ. Почему я здесь? И, словно впервые, осознаешь себя в этом мире.

«Дима» и его «музыка»

Первым со своими людьми пришёл Чегевара – атаман Симиреков. У казаков не принято выяснять детали, поэтому я не спрашивал, кто его направил ко мне. Приехали на двух такси. В одном люди, другое до верха загружено тюками с медикаментами.

– Налегке не получилось – казаки гостинцев на дорогу собрали… – кивнув на груз, сказал Чегевара. – Нам на «ту» сторону, атаман. Что скажешь? – спросил он. При этом ответ ему был ясен, и тюки с медикаментами уже выгружались из машин.

– Будем решать… – сказал я.

С Чегеварой было три человека, и четвёртый присоединился к ним в пути.

– Это не мой, – бесцеремонно кивнул он на крепко сложенного парня, который в их компании держался особняком. Мол, если что-то не так, за него я не отвечаю.

– Прибился к нам на подходе… – добавил он.

Вошли в дом. Уже за столом со всеми познакомились ближе.

– Это мои односумы, – представил своих людей Чегевара. – Это Володей, это Мишаня, это Витёк, – кивнул на двухметрового детину. – Мы первыми проторим дорожку. Если получится – там и другие по протоптанному подтянутся, – говорил он. – Как, атаман, нынче перескочим?

– Перескочить-то большого ума не надо… – уклончиво отвечал я.

– А что не так?

– Да оно всё вроде бы так, да только моя задача – вас туда живыми доставить, а там капкан на капкане…

– Мне рекомендовали, что ты с любого «капкана» выйдешь.

– Я ж не один… И груз с нами немалый… – киваю на тюки с медикаментами.

– То так, – соглашается Чегевара. – килограмм по двадцать пять – тридцать на брата будет, не разбегишься…

Звоню Станично-Луганскому атаману Носачу, эзоповым языком объясняю ситуацию:

– К вам на свадьбу правятся гости, с ними много даров. Нужно, чтоб сваты встретили.

– Я понял… Понял, – отвечал Носач. – Жди звонка.

– Будем ждать, – объявляю собравшимся.

– Сколько? – обронил голос Мишаня, которого заметно угнетало долгое ожидание.

Он то и дело вскакивал со своего места, быстро метался по комнате, садился и тут же вновь вскакивал…

– Сколько надо, столько и будем! – тут же осадил его Чегевара. – Нечем заняться? Ко всем тюкам пришить лямки, чтоб легче было нести! – приказал он.

Наконец обращаю внимание на пятого, «прибившегося на подходе». Короткая стрижка, мощная шея, крепкие, не вмещающиеся в коротких рукавах защитной футболки бицепсы. На правом предплечье летучая мышь – знак войсковой разведки.

«Значит, в отставке, – думаю я. – Действующие метить себя не станут».

– Дмитрий, – представился он.

– Служил в ГРУ? – спросил я.

– Всякое довелось… – улыбается Дмитрий.

«Немногословный, несуетливый, взгляд спокойный и твёрдый… Среди них он самый надёжный…» – подумал я. Один только Чегевара поглядывал на Дмитрия с нескрываемым подозрением:

– А чего это ты налегке? – неожиданно спрашивает он. – Ни рюкзака, ни сумки… К тёще, что ль, на блины?..

– А зачем? – улыбается Дмитрий. – Там всё дадут…

Усмехаясь, Чегевара покачивает головой. Не верит ни слову.

Через пару часов мне перезвонили с незнакомого номера.

– Это говорит Бэтмен, – прозвучал из трубки негромкий спокойный голос. Так впервые я услышал это странное имя «Бэтмен».

– Рядом со мной находятся люди, которые верят тебе, – продолжил Бэтмен. – Я верю им, значит, и тебе… – проговорил он. – Сейчас ты будешь вести людей. Навстречу тебе выйдет человек, который знает тебя и которого знаешь ты…

Вот и весь разговор. Мишаня уже успел приладить ко всем тюкам лямки. К самым объёмным и тяжёлым пришил верёвки подлиннее.

– Это для Витька… – пояснил он.

Солнце перевалило за полдень и смотрело нам в лицо. Для меня это худшее время. Нас видно очень хорошо, нам же, ослеплённым солнечными лучами, дальние предметы почти не ясны – всё окутано смутною дымкой.

Было начало апреля, прогретая весенним теплом земля уже оделась молодою травой, но воды в реке всё ещё было много. Совсем недавно сошли полые воды, и прибрежные кусты стояли притопленные. Переход я намечал делать на «Старой мельнице» – месте глухом и безлюдном, но, внимательно осмотрев реку, я понял: с грузом здесь нам сейчас не перейти. Выходило только одно – идти к броду. Брод контролировали наши пограничники, и хотя у меня с ними были прекрасные отношения, как они себя поведут в данном случае, я не знал.

Оставив группу Чегевары в прибрежных зарослях, сам вышел к броду. Так и есть – наряд пограничников. Здороваюсь, отрешённо смотрю на быструю воду.

– Чтой-то ты сегодня больно хмурый, атаман? – весело спрашивает старший наряда, которого знаю как Лёшку-Прапора.

– А вы чего здесь околачиваетесь? – обозлённый неудачей, говорю я.

– Да мало ли чего… Может, кому-то нужно помочь… – загадочно отвечает Прапор.

– Лучшая помощь – это не мешать, – говорю я.

Лёшка-Прапор улыбается и неожиданно для меня даёт команду своим, и все не спеша уходят.

Берег опустел, и мы, взяв свой груз, подходим к броду. Я долго всматриваюсь в противоположный берег. Эти места я исходил тысячи раз, но сегодня они мне кажутся враждебно-чужими.

– Вражеская территория? – оглядывая притихшую рощу и угадав мои мысли, спрашивает Чегевара.

– Много воды… – уводя разговор, говорю я. – Всем идти строго за мной, загребая против течения, иначе стянет. За бродом яма…

– Рубахи снимать?

– Всё снимать…

Ещё раз осматриваю берега, потом собравшихся у воды людей.

– По моим приметам, воды по грудь, – говорю Чегеваре. – Мишаня пойдёт порожняком… Хлипок, не удержится с грузом.

– Витёк, тебе придётся два раза сходить… Вернёшься потом за Мишаниным грузом… – даёт свои распоряжения Чегевара.

Раздеваемся наголо, крепим к тюкам одежду. Витёк прилаживает на одно плечо свой груз, на другое Мишанин.

– Не дури, – говорит Чегевара.

– Да что тут… Там, где вам по грудь, – мне по… пояс… Одним разом управлюсь, – отвечает тот.

– Слышь, Витёк, а давай, я понесу груз, а ты понесёшь меня? – весело предлагает Мишаня.

– Ну-ка! Развеселился… – осаживает его Чегевара.

– С Богом! – входя в воду, говорю я.

Дружно перекрестившись, все идут вслед за мной. Вода обжигает тела своим холодом, плывёт под ногами песок, мы с трудом преодолеваем течение. Вот Мишаню подхватил быстрый поток и понёс прочь. Перед ямой он успел ухватиться за сваленные весенним паводком и торчащие из воды карчи тополя. Фыркая, как котёнок, Мишаня, цепляясь за ветки, стал продираться к суше. Одному Витьку всё было нипочём. Он, подобно катеру, рассекал своим телом быструю воду и, обогнав всех, первым вышел на противоположный берег и, оставив поклажу, пошёл доставать Мишаню. Ухватив его за руку, быстро потянул на себя.

– Тише ты при… – глухо стонет Мишаня. – А то зацеплюсь и оставлю на коряге свои…

– А они тебе надо там?

– Можа, когда и сгодятся…

Наконец все вышли на мокрый песчаный берег.

– Без остановки – бегом в рощу! – командую я. – Одеваться будем там, здесь нас за версту видно…

В роще, спрятавшись от посторонних глаз, оделись, привели себя в порядок.

– Никто ничего не забыл? – спрашивает Чегевара.

– Мишаня на карчах забыл… – кто-то тихо смеётся.

– Володей, опять тебе весело… – сердится Чегевара. – Запамятовал, где мы теперь?.. А ты, грушник долбаный, чего в ухо наушник впихнул? Засыхаешь без музыки?..

– Без музыки – тоска… – улыбается Дмитрий и оставляет наушник на месте.

– Дай им волю, так будут тут ржать по лошадиному… – словно оправдываясь предо мной за свою строгость, говорит Чегевара.

Я понимаю, что «ржать по лошадиному» – это способ убежать от своего страха, но с Чегеварой не спорю; он и сам потому сейчас «строг», что теряется перед неизвестностью.

Обходя украинские заставы чуть приметной звериной тропой, я веду вытянувшихся в цепочку людей туда, где, по моим расчётам, и должна произойти встреча с неведомым мне человеком, «который знает меня и которого должен знать я». Для себя я уже вычислил это место.

«Он прибудет на каком-то транспорте. Транспорт нужно будет на время спрятать. Лучшее место – Солёная балка или лес старого русла Деркула… Но чтоб попасть в старицу Деркула, нужно пересечь открытое поле. Это очень наглядно… Значит – Солёная балка…» – думаю я.

Наконец, вдали просеки, поросшей кустарником и сухими стеблями прошлогоднего донника, мы видим идущего нам навстречу одетого в камуфляж человека. На груди его отчётливо виден автомат.

Сейчас на этой тропе не может быть случайного человека. Здесь может быть либо свой, либо чужой.

– Он?.. – шепчет мне в ухо идущий за мной Чегевара.

Я вглядываюсь в идущего навстречу нам человека, но он очень далеко, и я его не узнаю, поэтому Чегеваре не отвечаю.

«Если это чужой, то навряд ли он шёл бы открыто. Легче всего нас встретить из засады…» – думаю я.

Идущий навстречу поправляет свой автомат, но солнце слепит мне глаза, и я не могу рассмотреть его лица.

– Он? – вновь спрашивает Чегевара.

Молчу. В раздумьях сбавляю шаг, но маршрут не меняю.

Вдруг со мной поравнялся Дмитрий. Вынув из уха наушник, аккуратно положил его в нагрудный карман и неожиданно произнёс:

– Всё, я дальше не иду. Не осуждайте, но безоружными на автомат… Может, кто-то со мной?..

Ему никто не ответил, лишь только один Чегевара презрительно прорычал:

– Уходи…

– А ведь он нас слил, атаман, – глядя вслед уходящему Дмитрию, сказал он. – Он и не собирался с нами идти, даже вещей не брал… И прибился к нам неслучайно… Знать бы ещё, что за «музыку» он слушал…

Идущий навстречу человек ближе, ближе. Вот он подносит к лицу рацию, и я уже слышу его голос:

– Да, всё нормально. Я вижу их…

– Теперь ты узнал его? – спрашивает Чегевара.

Мне очень знаком голос этого человека, но я по-прежнему не узнаю его.

Вот и сблизились.

– Это я, атаман! – смеётся он.

– Жека! – кричу я.

– Ребята, это Жека! Мы с ним…

Жека сгребает меня в объятия, стискивает так, что похрустывают суставы.

– А ты меня не сразу узнал, Санёчек! – смеётся Жека.

– Не сразу… – признаюсь я.

– А я тебя за километр угадал!

– Ты знал, кого угадывать…

Жека снова выходит на связь:

– Всё. Встретились. Подгоняйте машину, – говорит он.

Наконец грузим в «газель» свой груз. Прощаюсь с ребятами.

– Атаман, – шепчет мне Чегевара. – Если вдруг что-то пойдёт не так и мы не доедем, обещай, что отыщешь этого «Диму»…

– Отыщу… – обещаю я, хотя понятия не имею, где его можно будет найти.

Прощаемся с Жекой. Тот отводит меня в сторону, говорит тихо:

– Меня к тебе Бэтмен прислал… Лучше тебя и меня здешних мест не знает никто. Будем работать?..

– Уже работаем!.. – обнимаю его на прощанье.

А «Дима» меня отыскал сам. Летом, когда засады на нас устраивались чаще и чаще, ко мне подъехала «контора». «Дима» был уже без татуировки, и звали его по-другому… Он достал и развернул подробную карту.

– Знаешь, чей это дом? – остановив карандаш, спросил он.

– Бесхозный. Пустой, заброшенный дом…

– Я так и знал… Отсюда хорошо видно ваш переход… По спутнику засекли звонки…

– Я сопровожу вас к этому дому, – говорю «Диме».

– Нет! – строго воскликнул тот. – И вообще, нас у тебя не было, и ты нас не знаешь…

Только тогда я и понял, что в тот первый свой переход не я вёл людей, а именно он, «случайно прибившийся» к казачьей ватаге. Вёл и опекал до поры. И «музыка» его мне стала понятной.

Жека, Кудин, Носач и другие…

У моего друга Кудинова было древнее имя Влас. Назвали его по деду, известному в наших краях атаману. Влас – имя взрослое, а называть Кудинова Власиком, ни у кого язык не поворачивался, поэтому все его звали просто Кудином. С этим так свыклись, что по-другому уже и не мыслили. Даже его мать, тётка Полина, с этим смирилась и вслед за нами называла своего Власа Кудином.

В передней, самой большой, комнате, которую тётка Полина называла «зала», в левом восточном углу висела большая икона Спасителя. Там в праздничные дни всегда засвечивалась лампадка. В сумерках её свет нежно трепетал на Лике Христа. На стене, в потемневшей от времени рамке, портрет атамана Власа. Папаха сбита набекрень, твёрдый, проницательный холодный взор, но в то же время в губах шевелится едва уловимая усмешка. «Это, верно, он усмехается, глядючи на нас», – догадывался я.

– Как, похож? – вздёрнув нос, и взглядом указывая на портрет, спрашивает младший Кудин.

– Не-а… – качаю я головой.

Кудин достаёт дедовскую папаху, пытается, как и он, сбить её набекрень, но голова вместе с ушами утопает в ней.

– А так? – спрашивает он.

– Не-а… – честно говорю я.

Озираясь, чтоб не видел отец, Кудин лезет в святая святых – древний сундук. С минуту разгребает в нём старые вещи и наконец достаёт со дна дедовскую шашку. Затаив дыхание, вынимаем её из ножен. Заворожённо смотрим на тускло поблёскивающую сталь. Но его отец – дядька Митька Кудин, тут как тут. Недолго раздумывая, отвешивает подзатыльники.

– Без дела не вынимай, без славы – не вкладывай! – с назиданием говорит он.

– Мы казаки! – протестуя, вопим мы.

– Кизяки… – передразнивает дядька Митька. – Деды были казаки! Мы – сыны казачьи! А вы – хвосты собачьи…

Отца Кудина, Митрия Власыча, знали в хуторе как большого шутника. Правда, шуточки его были с подвохом, и хотя об этом все помнили, всё равно попадались. Как-то под Пасху очень захотелось Митрию выпить. Полина до праздника всё попрятала, а купить в сельповской лавке, где работает соседка Зойка, – денег нет.

«Ладно, попробую упросить…» – думает Митрий, и идёт к Зойке.

– Выручай, Зоя, гости пришли – на стол нечего поставить, – на ходу придумывает причину.

– Что ж, Полина ещё бражку не перегнала?

– Так закисла бражка, пропала… У тебя «Солнцедар» есть?

– Есть.

– Дай мне «огнетушитель».

«Огнетушителем» Митрий называл восемьсотграммовую бутылку.

– Деньги есть?

– За деньги, Зоя, и дурак купит… Ты мне «под тады» дай.

– Под какое ещё «тады»?

– Ну, как деньги заведутся, «тады» и отдам.

– Вот заведутся, «тады» и приходи, – убирая под прилавок бутылку, говорит Зойка. – Тут и без тебя в такой убыток попала, что не рассчитаться…

– Что за убыток?

– Бочка кильки пропала… Сами просроченную привезли, а виновата я. Сказали, не распродам – весь убыток с меня…

– Так-так-так… – почёсывает затылок Митрий. – А если я пособлю распродать?

– Да кому она надо! Воняет, к бочке не подойти…

– Ну а всё-таки, если?..

– Два «огнетушителя» без всяких «тады» подарю, – смеётся Зойка, не веря в свою удачу.

А Митрий идёт сразу к стойлу, где хуторские бабы собираются на обеденную дойку.

– Девки, займить мене сотню, пока у меня в магазине товар не перехватили, – обращается ко всем сразу.

– Ого, губу раскатал – «сотню»…

– Так я через два дня сто десять отдам!

– Ого! А что за товар ценный?

– Бочку кильки нужно забрать.

– Тю на тебя! Ты чи сказился… Она ж уже ржавая – в рот не возьмёшь… Да ещё бочку…

– Для меня – самое то… Вы ж телевизор не глядите, – там агрономы такие дела открыли…

– Какие дела?

– Какие… Вам скажи…

– Не скажешь – не займём!

– Ладно, чего там… Всё равно завтра сами узнаете… Картошку когда сажаешь, в каждую лунку нужно по две кильки кидать, и чтоб килька была не дюже свежая…

– Это ещё зачем?

– Вот же дурные бабы! В ней же все минералы! Там тебе и фосфор, и железо, и чёрт знает что… Картошка потом так прёт, что выше подсолнухов!

– А тебе зачем стоко? У тебя что, гектары картошки?

– Так завтра все кинутся в сельпо за килькой, а она вся у меня! И на посадку хватит, и деньги верну, ещё и сверх наварю. Монополия… Ну так что, займёте денег?

Денег никто не занял, зато через полчаса в сельпо была уже давка.

– Зоя, а ты себе хоть успела откласть? – спрашивают бабы.

– Нашто мне её откладывать?.. – грубо отвечает та.

«Значит, отложила, – понимают бабы. – И небось немало… Своя рука – владыка. Кто ей помешает…»

– Зоя, больше трёх кил в руки не давай! – кричат задние. – А то он передние дорвались – гребут вёдрами…

Через час Зойка уже выскребала со дна. А когда лавку покинули последние покупатели, торжественно зашёл Митрий.

Не теряйте время даром —
Похмеляйтесь «Солнцедаром!» —

провозгласил он.

– Так, где тут мой улов?

– Ох, Митрий, побьют тебя бабы… – доставая из-под прилавка два «огнетушителя», говорит Зойка.

– За что?! – искренне удивляется Митрий. – Я их что, под пистолетом принудил?

Уже осенью, когда все маленько поостыли, ему всё-таки выговаривали:

– Какое ж ты брехло, Митрий!

– Чего это я брехло?! – обижался он так натурально, что человек, плохо знающий его, мог и устыдиться своих слов.

– Да то, что килька твоя вонючая ничем не пособила картошке!

– А вы как кидали её?

– Да так и кидали… По две штуки в кажную лунку.

– Её нужно строго вниз головой тыкать, чтоб хвост наружу торчал.

– Тебя б туда самого тыкнуть вместе с хвостом… У самого чего ж не уродило, когда умный такой?..

– Так мне ж не досталось – всю вы расхватали!..

* * *

На Святки, перед тем как идти христославить, первым делом мы собирались у Кудина, а уж потом всей гурьбой шли к Натахе. Без Натахи, как и без Кудина, колядки не ладились. Тётка Васятка, мать Натахи, всегда нарочито строга.

– Опять побираться идёте?.. – ворчит она.

– Вот же придумала, ма, «побираться»… Христославить идём! – наряжаясь, отзывается из своей комнаты Натаха.

Отца своего Натаха не помнит. Когда она была маленькой, он уехал куда-то на Север на заработки, да так и затерялся невесть где. Погоревав какое-то время, мать Васятка принялась устраивать свою жизнь. Со своего двора уходить она не хотела, с пришедшими в примы не церемонилась и от этого успела побывать замужем раз десять, а то и больше. Бывало, приходит время сажать картошку – приведёт мужика, а на копку, гляди, у ней уже новый… С годами Васятка растеряла свою былую бабью красу, и любителей «копать картошку» становилось всё меньше, потом и вовсе перевелись.

Взятыми из печки углями мы подрисовываем Натахе усы. Она подпоясывает оставшимся от отца ремнём тулуп, Кудин нахлобучивает ей на глаза свою старую папаху. Натаха смотрится в зеркало, лихо сбивает папаху на левое ухо.

– Ну как, ма? – гордо вскинув голову, спрашивает она.

Осмотрев её, тётка Васятка только вздыхает:

– На Махна похожа, – говорит она. – В таком наряде, да с вашим концертом – не христославить, а только разбойничать… Ладно уж, поняйте с Богом да глядите: у старых бабок ворота не сносите…

– А у молодых бабок можно? – смеётся Кудин.

– Молодые ещё надбают, а старых не обижайте.

Входя в дома, чтоб обозначить цель своего прихода, пели:

– Мы пришли Христа прославить,
И вас с праздником поздравить.

А чтоб задобрить хозяев, обязательно добавляли:

– Дай бог тому, кто в этом дому.
Доброго здоровья и маслица коровья.

Но верно говорит тётка Васятка: колядок, прославляющих младенца Христа, в нашем репертуаре было не густо, зато:

Колядую-колядую
Запах водки носом чую.
Наливайте по сто грамм —
Будет добре нам и вам!

Или: «Кто не даст лепёшки – завалим окошки», «Кто не даст пирога – сведём корову за рога!»

И таких разбойничьих колядок у нас в арсенале было множество.

Саня Барменов, которого все мы зовём Бармалеем, оправдывая своё громкое имя, надевал вывернутый наизнанку тулуп, на голову напяливал самодельный парик из конской гривы; когда он им тряс – был особенно страшен. Петь колядки Бармалей не умел. Там, где нужно было высоко поддишкантить – ревел, как медведь.

Людку, дочь нашего колхозного бригадира Петра Иваныча Зынченко, в которую ещё с пятого класса безумно влюблён Бармалей, мы всегда наряжали козой. Дело это было нетрудным. У Людки была шубка из козьего меха и маска козы. Нам оставалось всего лишь на валенках и варежках дорисовать копытца да приладить ей небольшой хвост. Коза была гвоздём нашей программы. В любой дом козу заводили на верёвке первой.

– Мы не сами идём, мы козу ведём! – ревел Бармалей.

– Идёт коза рогатая, идёт коза поддатая! – вопреки сценарию добавлял Кудин.

– Где коза ходит – там пшеница родит! – вступает Натаха. – А нашей козе немного и надо: решето овса, поверх него колбаса да три куска сала, чтоб коза не пала!

– Дайте сала-колбасы да деньжаток на трусы! – исполняю я свою партию.

– Это вашей козе трусы нужно справить? – смеются хозяева.

– Мне на трусы! – кричит Кудин. – Козу Бармалей и без трусов любит!

Обойдя свой хутор и собрав приличный куш, мы шли к Деркулу. Там за мостом старые казачьи хутора Нижний и Верхний, по недоразумению приписанные к Украине. Нижний хутор сразу за мостом, у Деркула. Верхний – на горе. Школы в Нижнем и Верхнем только начальные, поэтому все старшие классы учатся уже у нас, во Власовке. Николай Носач, Жека и Володька Кубанцев, которого все знали, как Кубане́ц, уже обошли Нижний хутор и поджидали нас, чтоб вместе двинуть на Верхний. Здесь всем заправлял Носач. Один он знал все колядки, прославляющие Христа, поэтому строго распределял, кому и что нужно пропеть.

А в Ерусалиме рано зазвонили, – всегда начинал он сам, при этом «Бом, бом, бом» доверялось исполнять только Кудину и Кубанцу́. Натаха с Людкой-козой замечательно исполняли своё: «Динь-динь, динь-динь». Жеке, мне и Бармалею надлежало помалкивать, так как мы «бомкали» невпопад и портили песню.

Особо Носач любил исполнять:

Ночь тиха над Палестиной
Спит усталая земля.

В этой колядке было более двадцати куплетов, и если б мы позволяли Носачу исполнять их все, то Верхний хутор нам до утра не пройти. Поэтому, вопреки его наказу молчать, мы с Жекой подхватывали на свой манер:

Горы рощи и долины —
Скрыла всё ночная мгла.

Колядка начинала походить на всем известную «Белорусскую партизанскую» песню. А когда к нам подсоединялся ещё и Бармалей, Носач, тяжело вздохнув, замолкал. Воспользовавшись моментом, мы резко меняли репертуар:

Коляда-коляда
Накануне Рождества
Хоть рубль, хоть пятак —
Не уйдём мы просто так! —

дружно орали мы.

А за цю колядку
Дайте чоколадку! —

тоненько пищала по-украински Людка-коза.

Носач разочарованно отворачивается, а Бармалей восхищённо смотрит на Людку своими безумными глазами.

– Эх, если б вы знали, до чего я люблю хохлушек! – восклицал Кудин и, чтобы позлить Бармалея, обнимал Людку.

Следующий, к кому непременно заходим, – Павел Николаевич, Жекин дядька. К этому дню он готовится основательно. На столе дожидаются гостей пироги с капустой, с яичной и рисовой начинкой, пироги с рыбой. Во главе стола стоит противень с печёным гусем, в коридоре дожидаются своего часа глубокие тарелки с приправленным хреном холодцом.

– Чьи будете?! – делая вид, что никого не признал, строго спрашивает Павел Николаевич.

– Та не здешние мы, приблудились с других краёв… – подыгрывая ему, отвечаем мы.

– А каких вы, приблудные, будете годков? – продолжает допрос Жекин дядька. – Это я к тому: можно ли вам наливать, или конфетами обойдётесь?

– Конфетами не откупишься! – за всех отвечает Жека.

– Ну, раз так, садитесь к столу! Только загодя нужно знать моё правило: пока не будет всё съедено и выпито, с места никто не встаёт!

Павел Николаевич наливает всем по гранёной стопке. Не пьёт у нас одна Людка.

– Я не буду, – отодвигая от себя стопку, – говорит она. – Мне нельзя.

– Опаньки! Уже «нельзя»?! – глядя на Бармалея, ревёт Жека.

– У меня гены плохие, – мудрёными словами поясняет Людка.

– Какие ещё Гены?! Бармалей, ты куда смотришь?! – не унимается Жека.

– Гены плохие, а Бармалей хороший? – смеюсь я.

– Бармалей хороший.

– Ну, слава богу, хоть с одним повезло! – После выпитой стопки Павел Николаевич достаёт из-под лавки гармонь.

– Праздник без музыки – пьянка, – назидательно говорит он и распахивает меха:

Не успеет луна появиться в небе,
Когда пьяный ворочусь я домой,
Ты не вей свои тёмные кудри, Дуня,
Над моёю больной головой! —

покачивая в такт сивым чубом, зычным голосом ведёт он свою песню.

Мы выпиваем и по второй, и по третьей, лихо расправляемся с холодцами и с гусем, а Павел Николаевич уже со слезами на глазах выводит свои куплеты:

Вот наступит печальное утро, Дуня,
Дождик частый начнёт моросить,
Ты услышишь протяжное пенье, Дуня,
То меня понесут хоронить.

Тут-то и приходит домой жена Павла Николаевича – наша школьная учительница Евдокия Александровна. По праздникам она всегда ездит навещать своих престарелых родителей, поэтому возвращается поздно, ночным поездом. Охнув, она всплёскивает руками:

– Это что ещё такое?! – хорошо поставленным учительским тоном, спрашивает мужа. – С детьми пьёшь?..

– Это где ж ты детей увидала? – откладывая гармонь, оправдывается Павел Николаевич. – Ты только глянь на эти бандитские рожи! Не дай бог с такими «детьми» повстречаться в проулке в неясное время суток…

Евдокия Александровна внимательно всматривается в наши до неузнаваемости загримированные лица, пытается выявить своих учеников. Опознаёт лишь Людку Зынченко, которая по беспечности сняла свою козью маску.

– Люда, ты же хорошая девочка… – начинает она подыскивать правильные слова.

– А мы не пьём, Евдокия Александровна, – говорит Людка и, поднявшись, смело дышит в лицо учительнице.

Та теряется и, озирая стол, останавливается взглядом на опустевшем графине.

– И это всё что же, он сам выпил? – невесть кому задаёт она свой вопрос.

– Может, и сам, может, и помогал кто, – басит Бармалей. – Кто знает, сколько тут до нас побывало…

– А сколько мы тут баб захватили!.. – хватается за голову Кудин.

– Так что, Евдокия Александровна, вы поосторожней-то отлучайтесь, – советует Кубане́ц.

– А это кто? – вытянув руку, спрашивает Евдокия Александровна.

– Это Бармалей… – тихо пропищала Людка.

– О господи… Бармалей… Людочка, ты среди ночи в такой компании…

– Он хороший, Евдокия Александровна… Скажи, Бармалей.

Бармалей рычит что-то несуразное и согласно кивает своей гривой.

Один Жека молчит; тётя по голосу его враз опознает. Нахлобучив на глаза шапку, он с деланно обиженным видом первый правится к выходу.

Наконец мы вырываемся от Павла Николаевича на морозный воздух. Верхний хутор пройден, пора возвращаться домой.

– А теперь мы идём к Бандере! – после выпитого торжественно объявлял Носач.

И мы, уже неровной походкой, идём к высокому дому с мансардой, обнесённому высоким сплошным забором, где проживает председатель местного колхоза Блажей. Блажея много лет назад прислали на его должность с Западной Украины, а для Носача каждый выходец с этого края обязательно был «Бандерой».

Долго стучим в огромные зелёные ворота. Наконец в окнах зажигается свет, и на крыльцо выходит Блажей.

– Хто тут?! – кричит в темноту.

– Колядовальщики! – отвечаем из-за ворот.

– Чего треба?

– Вот же хрен моржовый, недопонимает, «чего треба», – ворчит Жека.

– Колядовать пришли! – громко кричит Носач.

– Идить геть, а то я вам щас наколядую… – грозится Блажей.

Мы давно готовы к такому сценарию.

– Кто не даст хлеба – уведём деда! – дружно орём мы. – Кто не даст ветчины – тем расколем чугуны!

– Я вам щас «расколю»! – Олэна, дай-ко мою рушницу! Вот ввалю вам в срацю сили, до травня ни отмочите…

Ещё какое-то время, вспоминая самые страшные колядки-пожелания, кричим их Блажею:

Кол да могилу,
Ободранну кобылу!
В брюхо червей,
А на двор чертей!

Наконец Носач, прижимая палец к губам, даёт команду молчать, и мы тихонько уходим в соседний заброшенный двор, прячемся за плетнём. Не спеша возвращаться в дом, Блажей, похрустывая снегом, бродит по своему двору, проверяет запоры. Через время калитка отворяется. Высунув наружу голову, он осматривает опустевшую улицу.

– У-у, козаки проклятущи… – ворчит он и, закрыв на засовы калитку, уходит в дом.

Мы, дождавшись, когда в окнах его погаснет свет, тихонько возвращаемся. Подсунув под ворота длинные, взятые из «костра» жерди, поднатужившись, снимаем их с петель.

– Понесём в Нижний хутор, поставим бабке Махоре, – командует Носач.

Лишь к утру, справив всё задуманное, идём к Жеке. Там, в тёплой кухнянке, при свете керосиновой лампы, раскладываем всю свою добычу и, разделив поровну, только сейчас расходимся по домам.

На Старый Новый год, тем же составом и тем же маршрутом ходим посевать. Здесь нам хватает одной лишь колядки, которую напела Натахина мамка – тётка Васятка. Эту колядку мы разбивали по ролям, и выходило очень убедительно.

Ходил Илья на Василия
Обронился, обмочился,
Еле в поле волочился! —

начинали всегда Натаха с Людкой, в Нижнем хуторе к ним присоединялся Носач.

А в том поле плужок ходит,
За тем плужком Божья Матерь
Обедать носит, —

вступали Кудин с Кубанцо́м, и уже вместе с Натахой, Людкой и Носачом продолжали:

Уроди, Господи, жито-пшеницу
И всякую пашаницу!

Вот тут приходит черёд и за мной с Жекой и Бармалеем:

А мы сеем-посеваем,
С Новым годом поздравляем! —

орём мы во всю глотку и разбрасываем по углам горсти пшеницы.

Но вот уже пройдены почти все дворы, уже спели с Павлом Николаевичем «Дуню» – пора возвращаться и делить заработанный куш, но тут Носач сообщает нам новость:

– А Блажей-то новые ворота поставил, – как бы между прочим, говорит он.

Вино, которым во всех дворах щедро нас угощали, веселит душу, и мы, свернув с дороги, вновь идём к Блажею.

– Хозяев беспокоить не будем, – говорит Носач. – Пущай отдыхают…

С этим не согласен один Кудин, ему хочется побузить.

– Нечестно, может, Блажей ждёт, чтоб ему посеяли, а мы…

– Ага, заждался тебя, бедолажный. Уже и патроны с лизунцом приготовил, – соглашаясь с Носачом, возражаем мы Кудину. – Только время потеряем…

Кудин недовольно сопит, но подчиняется общей воле.

Заготовленными жердями пробуем приподнять новые ворота, но, как мы ни налегаем, те не поддаются. Подсаживаем Кубанца́, тот перелазит во двор и отворяет ворота изнутри. Осматриваем. Петли так закованы, что ворота с них уж не снять.

– В такую даль телепали – и без добычи… – ворчит недовольный Кудин. – Ну-ка, глянем, что там у него в сарае…

Налыгав за рога корову, Кудин выводит её со двора.

– Махоре… – шепчет Носач.

– Хватит вашей Махоре ворот, – возражаю я. – Корову ведём к себе в хутор, бабке Аксютке подарим…

Отойдя на приличное расстояние от Блажея, мы уже не таимся, и Кудин с Жекой во всё горло орут частушки:

А мы по хутору пройдём
Шухеру наделаем,
Кому корову уведём,
Кому ребёнка сделаем!

А на следующий день баба Аксютка в своих рваных калошах сама пришлёпала в сельский совет.

– Ко мне в сарай чьяся корова приблудилась, а мне её кормить нечем… – жаловалась она.

* * *

Зимой, когда столбик термометра опускался ниже 30 градусов, местный радиоузел делал долгожданное для нас объявление: «В связи с низкой температурой занятия в школе отменяются». И тогда мы с Кудином хватали свои коньки и бежали к Деркулу на Малашкину яму. Здесь река была широкой, и чистый с прозеленью лёд прочный. Жека с Кубанцо́м уже были на месте, размеряли хоккейное поле. Кубане́ц, сделав топориком отметку на льду, ступнями ног отмерял будущие ворота.

– Давай я отмерю, – говорит Жека.

Взглянув на Жекины ноги, Кубане́ц усмехается:

– Ты если своими кочергами отмеришь – ворота ширше Деркула будут.

В течение получаса с обоих сторон собирались команды человек по пятнадцать, а то и по двадцать в каждой. В прибрежных зарослях вырубали клюшки. Особенно ценились клюшки из черноклёна, неплохие были из ясеня, хотя и тяжеловаты. Шайбу делали из мятой консервной банки. Отсед

Скоро подтягивались и болельщики – девчата и младшая детвора как с нашей, так и с другой стороны. Даже Павел Николаевич, шмурыгая по льду своими огромными валенками, приходил поболеть. Чтоб в азарте сражения никого не пришибить, болельщиков со льда провожали, и они располагались на оставленных весенним половодьем тополиных бревнах либо на свисающем к реке толстом стволе вербы.

Обычно играли в два тайма без смен. Первый тайм длился часа три-четыре, после чего перед сменой ворот делали небольшой перерыв на водопой. Ниже Малашкиной ямы, под самым яром, на быстром течении была небольшая промоина с дымившейся на морозе водой. К ней взмокшие от пота и сползались с обеих сторон. От ледяной воды немели губы и горло, но это всё равно было лучше, чем просто жевать снег.

– Жека, ты, как бык, глыкаешь – другим не останется, – говорил я с серьёзным видом.

– Ничего… – отдуваясь, отвечал тот и добавлял ободряюще: – Сверху ещё прибудет, всем хватит…

Второй тайм длился до самых сумерек, когда уже трудно было различить на льду шайбу.

У нас на воротах стоял Бармалей. Вратарь из него был не бог весть какой, но он так лихо сучил перед собой своей огромной клюшкой, что близко подступиться к нему решался не каждый. Носач защищал противоположные ворота и, хотя он так же был неповоротлив и неуклюж, своим широким, облачённым в полушубок телом он закрывал большую часть ворот, по этой причине и его пробить было непросто.

Вратарских масок в те времена не было, поэтому к концу матча у Носача на лбу вырастали порядочные шишки.

– Ты, Саня, специально мне в лоб целишь, – потирая рукавицей лиловую гулю, с искренней обидой говорил он.

– Нет, не специально, – оправдывался я. – Я всегда по воротам целю, но там каждый раз твоя харя!.. Я ж не виноват, что у тебя морда шире ворот!

Тактика игры у обеих команд была одна: все в защите, и все в нападении, поэтому сутолока вокруг шайбы была плотной. Из наших лучшим был, пожалуй, Кудин – быстрый и вёрткий. Он лихо уходил от столкновений, ловко перепрыгивал через подставленные противником клюшки, поэтому уверенно достигал своей цели.

– Ку-дин, Ку-дин!.. – без устали кричала Натаха.

– Шай-бу, шай-бу!..

– Есть плюха! – ликуют болельщики.

Жека своей манерой напоминал известного в те годы Фила Экспозито. Он, не утруждая себя манёврами, словно таран, прошибал толпу. Ему даже клюшками под ноги ширять опасались – сломает клюшку. Встречаться у него на пути никому не хотелось, и только я, извечный его соперник, бросался наперерез. На полном ходу мы так звонко бились с ним лбами, что искры вышибало из глаз. Потом оба мотали головами и ослеплённо шарили по льду руками в поисках шапок.

– Хорошо хоть мозгов нет, – комментировал с брёвнышка Павел Николаевич. – А то б хана обоим…

Он хоть и болел за своих, но умел искренне радоваться каждой заброшенной шайбе, неважно, в какие ворота она влетела.

– Гол! – восторженно кричал Павел Николаевич. – Го-о-о-л!

– Ты чего орёшь? – злился на него Жека. – Это нам забили…

– Зато как ловко-то всадили! – смеялся Павел Николаевич.

– Ку-дин, Ку-дин!

– Же-ка, Же-ка!

– Са-ня!.. – с обеих сторон скандируют «трибуны».

– Кубане́ц, Кубане́ц!.. Эх, Кубане́ц-Кубане́ц… Слабак в коленках…

В какой-то момент со звонким треском ухал оседающий лёд, так, что вода выплёскивалась из промоины. Звук, похожий на ломку сухих деревьев, катился далеко по реке и стихал лишь за поворотом, под самой горой.

Судил матчи однорукий Вовка Дьяков, – по-уличному – Дикий. Когда мы с Кудином были в пятом классе, нам посчастливилось найти под соломенной стрехой сарая гранату. Мы уж принялись её курочить, но, на ту беду, нас за этим делом застукал Дикий. Был он на пять лет старше нас, поэтому легко накостылял нам подзатыльников и гранату конфисковал. Дикому удалось выкрутить из неё запал, но даже его хватило, чтоб оторвать ему кисть руки и вышибить глаз.

Дикий всегда судил честно, хоть и был с нашей стороны, но проигравшая сторона свою неудачу всё равно сваливала на него.

К нарушениям с обеих сторон Дикий был либерально-терпим, пока это не переходило дозволенную грань, но, если кому-то вздумывалось бузить – не церемонился. Своей могучей рукой брал буяна за шиворот и, выкатив на край поля, швырял к зрителям, при этом говорил без всякой злобы, даже ласково:

– Охолонь тут маленько…

Счёт матчей обычно имел трёхзначные цифры: 105 на 103 или 119 на 117 в нашу или в противную сторону. Это как кому повезёт. Расходились уже в полных сумерках.

– Завтра матч-реванш! – грозила проигравшая сторона.

– Приходите – ещё накидаем, – обещали победители.

Но фортуна – дама переменчивая, и на другой день уже вчерашние победители грозились реваншем.

* * *

Хуторская детвора начинала работать с начальной школы. Дружной гурьбой ходили мы на ток разгружать машины с зерном. Самосвалы в ту пору были редкостью, в основном бортовые ГАЗ-51. Подъедет водитель к бурту с зерном, откроет задний борт и скомандует:

– Саранча, налетай!

И мы в один миг саранчой взлетаем наверх и деревянными лопатами в считанные минуты освобождаем кузов. Платили за эту работу сущие копейки, но это были уже свои копейки, которыми можно гордиться. Помнится, купил с этих денег своей бабушке белый платочек, и она, расстелив его на коленях, долго разглаживала своей большой шершавой рукой. И я не понимал тогда, почему она плачет.

А уже в старших классах, на летних каникулах, нам дозволялось идти штурвальными на комбайны. В ту пору – это элита среди шпаны! Комбайнёры придирчиво, как на аукционе, рассматривали нас и брали себе в помощники не каждого. А мы, прошедшие конкурс, были невероятно горды своим положением и лезли из кожи, чтоб оправдать оказанное доверие и угодить своим благодетелям-комбайнёрам. Натаха и Людка тоже работали – развозили обед по тракторным бригадам.

С хутором Нижним, несмотря на то что административно это была Украина, у нас была и общая школа, и общая работа (Жека и Кубане́ц работали с нами, так как до Верхнего хутора, там, где находилась их бригада, было значительно дальше, чем до нас). И улица, где мы собирались вечерами, тоже была общая. И откуда только силы брались! День на комбайнах, ночь, чуть не до зари, с девчатами на улице!

Мне повезло, меня взял в штурвальные дядька Мишка, наш сосед, один из лучших комбайнёров района. Мой заработок – от его заработка. Дядька Мишка никогда не бранится, может лишь незло пошучивать.

Утром, до того как поднимется солнце и подсушит росу, мы, не успев ещё до конца проснуться, набивали «шприцы» солидолом и накачивали им до сотни тавотниц. Солнце выше, выше, звонче голоса жаворонков, ветерок прогоняет росу.

– Пора! – командует бригадир Зынченко.

На краю полевого стана, на взгорке, голубеют поляны полынка. Сорвав махровые его стебли, насухо вытираем измазанные солидолом руки и заводим моторы.

Ближе к обеду кабины комбайнов разогреваются и напоминают раскалённые духовки. Когда идём под ветер, – пыльное облако накрывает комбайн. Мелкие, перемолоченные остья соломы и половы выедают глаза, впиваются в ноздри и губы. Вместе с тем недосып давал о себе знать, и мы начинаем клевать носами. Жалеючи нас, комбайнёры дают команду:

– Так, штурманá, мы тут пока без вас по кругу пройдём, а вы дуйте в посадку, «придавите на массу».

Едва войдя в тень деревьев, падаем в траву и тут же засыпаем. Кажется, только закрыли глаза, а уже новый крик над нами:

– Штурмана-а-а! Хватит муравейники топтать. Вылезай!

Продирая глаза, бредём к комбайнам, лезем по лесенкам вверх.

– Что, уже по кругу прошли?..

– Уже по десять прошли, пока вы мух кормили! – смеются комбайнёры.

Солнце уже не столь злое, но пыль ещё гуще, чем была до обеда.

Вот на моём комбайне задымил вариатор, забуксовали ремни. Всё, стал среди поля. Дядька Мишка, почёсывая затылок, подходит к комбайну. Осмотрев механизмы, плюёт на посиневший подшипник.

– Чегой-то он?.. – спрашиваю я.

– «Чегой-то»… – усмехаясь, передразнивает дядька Мишка. – От обильной смазки… Мазал?

– Вроде мазал… – неуверенно говорю я.

– Да-а, вижу, как ты мазал… Поднять подняли, а разбудить забыли… Ну, коль мазал, давай снимай.

Отпускаю натяжные ремни, откручиваю вариатор. Вот только сил маловато снять и установить новый. У дядьки Мишки надорвана спина, поэтому все тяжести приходится поднимать самому. Хорошо хоть Кудин с Жекой пришли помочь.

– Железяку на пупяку раз-два – взяли! – командует дядька Мишка.

Ставим на место новый вариатор. Сопим, молча натягиваем ремни.

– Везёт тебе с дядькой Мишкой, – шепчет Кудин. – Мой Григорьевич за такой косяк позавчора по мне молотком запустил…

– Попал?..

– Если б попал, я бы сейчас тебе не пособлял… Мимо просвистел. Потом еле нашли в стерне…

А вечером, едва смыв с себя мазут, мы бежали на улицу. Собиралась «улица» у двора Людки Зынченко. Там вот уже много лет как ветром свалило огромный тополь. На нём и рассаживались парами. Играли в «Садовника». Каждый выбирал для себя имя цветка. Натаха была ромашкой, Людка – незабудкой, Бармалей – тюльпаном… Были у нас и семицветик, и роза, и сирень, и жасмин… Только мы с Кудином выбрали себе самые отвратительные растения. Я был чертополохом, Кудин – репяхом, но это нисколько не мешало нам.

– Я садовником родился, не на шутку рассердился, – поочерёдно тыча пальцем в сидящих, декламирует свою считалку Кубане́ц.

– Буду резать, буду бить, с кем останешься дружить? – Палец Кубанца́ останавливается на Натахе.

– Ромашка!

– Ой!

– Что с тобой?

– Влюблена.

– В кого?

– В чертополоха!

Я понимаю, Натаха специально выбирает меня, чтобы позлить Кудина. Кудин же в свою очередь, чтоб позлить Натаху и Бармалея, всегда выбирает Людку-незабудку.

Натаха сидит рядом со мной. От её распущенных волос действительно исходит запах ромашки и чабреца. Я на расстоянии чувствую теплоту её тела. Затаив дыхание, касаюсь плечом её плеча. Собравшись с духом, осторожно, чтоб никто не заметил, кладу свою руку на её тёплую спину, легонько сжимаю пальцы. Натаха не убирает моей руки, напротив, как мне казалось, плотней прижимается ко мне. У меня останавливается дыхание. Но вдруг, совершенно неожиданно для меня, говорит так, чтобы слышали все, и в первую очередь Кудин:

– Ой, Сань, не бери меня за здесь, не делай мне приятно!

Как ошпаренный, я отдёргиваю руку и даже отклоняюсь от Натахи.

«Вот же зараза! – в сердцах думаю я о ней. – Я и дотронуться не успел до «за здесь», а она уже объявила всем…»

Хорошо ночь и никто не видит, как у меня от стыда покраснели уши. Кудин же от стыда никогда не краснеет. На время, отпустив Людку, он с другой стороны придвигается к Натахе, сгребая её в объятия, крепко прижимает к себе.

А ты ромашка белая
Лепесточки нежные…

– Дай-ка, Натаха, я прикогтюсь «за здесь»! – никого не таясь, говорит он.

– Ой, Кудин, ты, куда свои лапища-то запустил?.. – слабо сопротивляясь, стонет Натаха.

– Туда, куда ты Санька не пустила…

– А кто тебе сказал, что я его не пустила? – вновь подзадоривает его Натаха.

А утром, чуть свет, не успеешь как следует и заснуть, бригадир Зынченко, которого за глаза все звали Дрыком, хлопает уже своей плетью в ставни.

– Протягалися до утра, спыте, сукины диты? Он, солнце уж в жопу препикае… Швыдко одягайтесь, машина вже чикае…

Пеночки-конфетки

Это было давно, когда моя покойная мама была ещё молодой и красивой… Конфеты в моём детстве были великой редкостью. Вволю наесться ими можно было лишь на Новый год, Рождество и на Пасху. В иные дни длинную в полосатой обёртке конфету давал мне мой двоюродный дядька Сашка-Герой, когда тёмными вечерами мы с матерью ходили к нему «посумерничать».

– Пойдем проведаем братку, – говорила она. – Посумерничаем.

Света вечерами в хуторе не было, зимой смеркалось рано, заняться было нечем; единственное развлечение – разговоры о былом. Дядька Сашка-Герой был инвалидом Советской Армии, пенсию получал неплохую, поэтому «на всяк случай» у него всегда имелись конфеты, но и их он просто так не раздаривал. Конфеты у дядьки Сашки нужно было ещё заработать, а это уже нелегко.

– Так, Санько, ты чего судомишься на лавке, как будто у тебя шило в жопе? – строго спрашивал он и тут же выставлял свои условия:

– Видишь стрелку на ходиках? Вот покуда она отсюда и туда вон дотикает – будет пять минут. Выдержишь, чтоб не ёрзать по лавке и не болтать ногами – дам конфету.

Попробуй тут высиди эти пять минут, стрелка на часах, кажется, забыла о своём ходе, а предательская нога, вопреки всем командам, выходит из подчинения и сама по себе начинает дёргаться.

О своих геройских подвигах дядька Сашка-Герой никогда не рассказывал. Когда кто-то пытался расспрашивать его о минувших передрягах, в которых тот побывал, он грозно сводил брови и отвечал очень строго:

– Это военная тайна, я на сто лет вперёд подписку дал. Выйдет срок – расскажу…

Мать же моя никаких подписок не давала, поэтому в который уж раз рассказывала печальную историю про свои красные сапожки:

– Папка, прежде чем уйти на фронт, справил мне красные юфтевые сапожки, – всегда начинала она свой рассказ с этой фразы. – Какая радость была! Таких сапожек ни у кого в хуторе и на показ не сыскать. Полька, подруга моя, так мне завидовала! Бывало, придёт в гости и просит:

«Достань сапожки».

Я достаю.

«Дай я потрогаю их».

Даю.

В сорок первом мы уже взрослые были – по четырнадцать лет. И вот вызывает нас председатель и говорит:

«Вот что, девоньки, сейчас мы все солдаты – отцы на фронте, матери – окопы копают… И вы тоже наши солдаты. Вам достаётся задание особой важности. Завтра седлаете коней, собираете весь колхозный скот и гоните его строго на восток. Восток знаете где?»

«Там, где солнце встаёт…»

«Молодцы, соображаете… На восход, значит… Там, через сто вёрст, может, чуть боле – «Совхоз Ильича». Будете спрашивать – подскажут. Его все знают. Директор там Дрюков. Скотину сдадите ему, а он вам бумажку напишет… Харчи на дорогу выдадим…»

А ещё сказал председатель, что дорога тяжёлая и чтоб обувку мы брали добрую, потому что назад нам уже пеши идти. А у меня из обувки одни лишь красные сапожки и есть… На другой день сели с Полиной на коней да и погнали колхозное стадо. Пыль до самого неба, того и гляди затеряешься в ней; где гурт, где погонщики – всё перемешалось. День гоним, два… Люди дорогу подсказывают… На четвёртый день стало кругом грохотать. И сзади грохочет, и спереди, и, куда ни глянь, везде земля ходуном ходит. Наконец добрались мы до этого совхоза, а там пусто, и людей почти никого. У какой-то старушки спросили:

«Где Дрюкова найти?»

«Ой, милые, нигде вы его не найдёте. Два дня как сбежали все и Дрюк попереди всех».

«Что ж нам делать теперь?»

«И вы дальше бегите, может, приткнётесь где…»

Кто знает, куда бечь дальше, но бегим, гоним своё стадо куда глаза глядят.

Харчишки, которыми нас снаряжали, уже покончались. Стали в какой-то балочке на отдых, пустили коней попастись, а сами давай коровок доить – больше есть нечего. Тут самолёты. Кинули бомбы, да с пулемётов… Как полыхнули наши коровки по степи да по балке, и конь мой невесть куда убежал. А к луке седла сапожки мои красные были приторочены. Вот мы с Полиной мечемся по степи, да по балке. Ни коров, ни коней догнать не можем. Выбились из сил, сели тогда и плачем во весь рот. Тут останавливается машина. Выходит военный:

«Кто такие?» – спрашивает.

«Солдаты…» – отвечаем, как научил председатель.

«Откуда ж вы такие «солдаты»?»

Отвечаем, откуда.

«Что ж вы, «солдаты», плачете?»

«Коровы убегли».

А тот и говорит:

«Я как старший по воинскому званию приказываю вам возвращаться домой. Здесь сейчас война будет».

А я ему:

«Никуда я возвращаться не буду».

«Почему?»

«Там с конём ускакали мои красные сапожки. Что я мамке скажу? Пока не найду – возвращаться не буду».

Тот опять говорит:

«Я тебе честное солдатское слово даю: как только закончится война, приеду к тебе, и привезу тебе красные сапожки».

Я всю войну за него молилась, а он так и не приехал… – вздыхала мать.

* * *

Высоко в небе, едва различимы, паря над Логачовой левадой, верещат кобчики. Задрав головы и щуря на солнце глаза, мы с Кудином вопим во всё горло свою дразнилку:

– Коба «Пи-пи-пи»! Коба «Пи-пи-пи»!

– Ну, чего вы его зазываете?! – нарочито строго ворчит тётка Полина. – Давно он курчат таскал?..

Летом смеркалось поздно, дел по дому было много, поэтому «сумерничать» до дядьки Сашки-Героя мы уже не ходили. Мать завязывала у меня на поясе фартук, подтягивая края, делала из него вместимое лукошко и отсылала рвать вишни, которые мы сушили на пологой крыше веранды. У Кудинов крыша дома была крутой, вишни сушить было негде, поэтому тётка Полина заготовляла варенье.

– Санька, Санька!.. – задыхаясь, вбегал к нам малолетний Кудин. – Айда к нам! – кричал он. – Мамка из вишника варенье варит – вся пенка наша!

В кудиновом дворе, в тени старой тютины, стояла под небольшим, крытым совковой черепицей навесом, древняя грубка. На грубке, в огромном закопчённом медном тазу, побулькивало варенье. Тётка Полина помешивала его большой деревянной ложкой и в отдельную миску аккуратно собирала с него пенку. Наша с Кудином задача было предельно проста: подтаскивать из соседней левады сухие дрова и подбрасывать их в огонь. Мы хорошо усвоили простую истину: чем жарче под тазом, тем больше поднимается пенки.

– Куда вы кочегарите, черти?! – бранится на нас тётка Полина. – Это вам паровоз, что ли?.. Пригорит таз, кто потом отдирать будет?..

Пригоревший таз, как и пенки, – законная наша добыча. Сначала, пока тётка Полина разливает по банкам варенье и укупоривает его стеклянными крышками, мы лихо расправляемся с пенками, а когда освобождается таз, начинаем отдирать и поедать все пригарки, пока не спохватится тётка Полина.

– Хватит! – строго говорит она. – Дай вам волю – вы его насквозь прогрызёте!..

Конфеты дядьки Сашки-Героя, пеночки и пригарки тётки Полины – самое сладкое, что было в моём детстве.

Батюшка Никодим

Познакомил нас всех с отцом Никодимом Носач, когда после долгих лет безбожного запустения тот приехал по-новому освещать и обживать полуразрушенный храм в Нижнем хуторе.

– Мы с ним как-то нашу речушку переходили, он, чтоб не замочиться, и приподнял рясу, а там в яловые сапоги шаровары с лампасами заправлены, – делился с нами Носач. – Наш батюшка! Плоть от плоти – наш.

Особое доверие к Никодиму пришло тогда, когда он, по просьбе Носача, пришёл гнать с его сенокоса кротов. Поначалу, когда батюшка, читая какие-то подобающие к этому случаю молитвы и кропя святою водой, обходил сенокос Носача, мы с Жекой наблюдали за этой церемонией с насмешкой.

– И куда ж они теперь денутся? – смеялись мы.

– Должно быть, к вам побегут… – виновато вздыхал Никодим. – Хотите, и от вас отвадим?

Мы в это действо не очень верили, происходящее воспринимали с усмешкой и оттого просчитались. Сенокос Носача был зелен и чист, наши ж луга были до безобразия изрыты кротами.

Так батюшка Никодим стал прочно входить в нашу жизнь. Он и крестил, и венчал, и отпевал, и казачьи «круги» освящал. К нему бежали за советом по всем житейским вопросам. Там, где Никодим ответить не мог, он умел так повернуть заданный ему вопрос, что вопрошавший сам находил на него ответ.

Я уж не помню, кто первым прокричал моё имя, когда, возвращая былые традиции, выбирали хуторского атамана. Может, это был Кудин, может, Бармалей, может, дядька Мишка, у которого я когда-то был в штурвальных, а может, все разом, но других кандидатов никто не предложил.

– Любо! – ревел зал, когда, раскланиваясь перед всеми, я вышел на сцену.

– Ну-ка, подведите его ко мне! – командует Никодим.

Жека и Кудин берут меня под руки и ведут к Никодиму.

– В Господа нашего Иисуса Христа веруешь? – спрашивает тот.

– Верую, – склонив голову, отвечаю я.

– Расстегните ему рубаху, – приказывает Никодим. – Щас глянем, что ты за христианин. А то, может, хуторяне, не разобравшись, татарина себе в атаманы выбрали.

В губах Никодима шевелится едва заметная улыбка.

– Наш! Наш!.. – не поняв иронии Никодима, кто-то орёт из зала.

– Я его как облупленного ещё безпортошным помню! – угадываю я голос своего двоюродного дядьки Сашки-Героя, который намекает на то, что знает меня с тех давних пор, когда на мне и штанов ещё не было.

Рубаха расстёгнута. На груди тускло мерцает позеленевший с наружной стороны медный крестик.

– Похоже, не ошиблись! – уже широко улыбается Никодим. – Читай присягу!

– На Христовом Животворящем Кресте, на Священном Писании присягаю: «Служить верно, не щадя головы…»

Зачитываю текст Присяги, целую Крест, Евангелие и икону.

– Теперь можете и ногайку вручить! – приняв присягу, разрешает Никодим.

Дядька Сашка-Герой, кряхтя, поднимается с ногайкой на сцену. Не успел я протянуть к нему руку, как он отводит ногайку в сторону.

– Погодь, сначала на себе спробуй, – строго говорит он, словно и забыв о нашем с ним кровном родстве.

– Дай-ка, я стегану! – тянется за плетью Кудин.

– Сопли подбери, стегальщик… – Дядька Сашка-Герой даже не взглянул на Кудина.

«Ну, этот сейчас влупит, – думаю я. – Припомнит все мои бедокурства…»

– Заголи спину, чтоб рубаху не попортить, – словно оправдывая мои догадки, говорит дядька Сашка. – И наклонись, чтоб плеть не соскользнула…

– Герой, ты там не дюже усердствуй! – кричат из зала. – А то до смерти засечёшь, а нам морока – нового избирай…

Дядька Сашка хоть и нагнал страху, разминая своё плечо, шлёпал всё же не очень больно.

– Это чтоб помнил: откуда пришёл и куда уйдёшь! – после третьего хлопка, вручая ногайку, говорил он.

– А скажи, атаман, давно ли ты причащался Святых Таин? – едва закончился Круг, спрашивает меня Никодим.

– Да уж и не помню, когда… – честно признаюсь я.

Батюшка Никодим, призывая к вниманию, поднял руку. Зал стих.

– Завтра у нас в Нижнем хуторе праздничная служба – Рождество Христово. Всем казакам следовать за атаманом на исповедь и причастие, – объявил он, как о деле уже решённом.

Пока собрались, пока добрались до хутора Нижнего, в церкви уже пели «Верую».

– Хорошо хоть к трапезе не опоздали… – допев «Чаю воскресения мертвых», насмешливо шепчет Носач.

Хор пропел псалмы Давида, и Никодим вышел из алтаря принимать исповедь. Чтоб не ошибиться в чём-либо, пропускаем вперёд местных старушек, потом Носача. Наблюдаем, в каком порядке нужно действовать. Носач хитёр, свои грехи он подал в письменном виде, и что там, на тетрадном листке, никому не ведомо.

Первым от нас идёт к Никодиму Кудин. Неуклюже перекрестившись, склоняется над Евангелием. Молчит. Молчит и Никодим, ждёт, когда Кудин вспомнит все свои прегрешения.

– Что ж ты молчишь? – прерывая молчание, первым сдаётся батюшка.

– А чего говорить?

В углу на клиросе старушка монотонно читает молитву к причастию, но это не мешает мне слышать происходящее на исповеди.

– Скажи, что душу тревожит, – подсказывает Никодим.

– Ничего не тревожит, – отвечает Кудин.

– Святой?! А я, грешный, тяну из тебя непотребное…

– Ну, не святой… – наконец близится к покаянному пути Кудин.

– Так что же душу тревожит? – вновь батюшка направляет разговор в нужное русло.

– Ничего не тревожит… – пожимает плечами Кудин.

– Пшеницу с колхоза воровал? А прелюбодеяния?.. – зная слабые места Кудина, подсказывает Никодим.

– Да это разве грех? – искренне удивился Кудин.

– Грех.

– Эх, батюшка, что для тебя грех, для казака – доблесть!

Беседа длится – служба затягивается. Носач уж накрыл в клубе Верхнего хутора столы для праздничной трапезы, а тут никак до причастия не доберёмся. Вот уж народ и роптать начинает, а Кудин никак не сдаётся. Большого труда стоит Никодиму убедить его всё же раскаяться в своих «доблестях». Вот наконец он накрывает Кудина своей епитрахилью, и храм облегчённо выдохнул.

Следующим иду я.

– В чём каешься, атаман? – утирая после тяжёлой беседы с Кудином лоб, спрашивает Никодим.

– Во всех смертных грехах! – чтоб не затягивать исповедь, отвечаю я.

– Неужто убил кого?! – вскидывает голову Никодим.

– Ну, убивать не убивал, а так…

– А говоришь: «во всех смертных»… – слабо улыбается батюшка.

Склонив голову над Святым Писанием, гудит о своих грехах Жека, чем вводит в смущение местных старушек.

После службы Носач поучает его:

– Ты, Жека, на листочек свои грехи записывай. Никодим молча прочтёт – и все дела! А ты трубишь на весь храм, как племенной бугай, о своих похождениях…

– Какой «листочек», Носач! Это мне на каждую службу нужно общую тетрадь заводить и писать мелким почерком…

– А ты лаконично пиши, – научает Носач. – Нечего рассусоливать. Пиши одним словом: «Каюсь в блудном грехе». И ненужно перечислять всех своих ухажёрок, да ещё со всеми подробностями: где, с кем, когда и каким боком…

После Жеки исповедовался Бармалей. Он недавно пришёл с Афгана с орденом Красной Звезды и контузией, отчего слегка заикался.

– И рад бы, да не знаю, в чём и каяться, батюшка, – живу сейчас смирно, скучно, даже похвалиться нечем… – простодушно говорил он.

– Людей убивал?.. – взглянув на орден, тихо спросил Никодим.

– Не знаю… Так, чтобы с глаза на глаз – не приходилось, а там… Пуля далеко летит, не проследишь…

– Вот и облегчи душу… Зачем ей лишний груз?..

– Так и они ж стреляли… – по-детски оправдывается Бармалей.

– Чужими грехами не оправдаешься. В свой час с них тоже спросится. Ты о своей душе думай…

В постные дни отец Никодим всегда находил какой-нибудь веский предлог, чтоб не участвовать в общей трапезе и никого не обидеть своим воздержанием. Если же день был скоромным и тем более праздничным, Никодим был вместе со всеми и никогда ни в чём себе не отказывал.

Едва окончилась служба, Носач подал к храму автобус, все едут на праздничную трапезу. Батюшку Никодима сажают во главе стола, меня и Носача как почётных атаманов по правую и левую руку от него.

Став лицом на восток, батюшка читает молитву «перед вкушением пищи», крестит стол и разрешает всем приступить к обеду.

– Батюшка, а нельзя ли вам стаканчик наполнить вином? – заботливо обращаются к Никодиму окружающие.

– Отчего же нельзя… В сегодняшний праздник можно. Но лучше водочки… – кротко отвечает тот.

Никодим крестит свой стаканчик, тихо шепчет какую-то молитву и аккуратно выпивает свой первый тост «за Рождество Христово». Потом все пьют за батюшку Никодима, за атамана Станично-Луганского юрта, Носача, за меня – атамана Митякинского юрта, снова за Носача – председателя районного Совета, за всех казаков наших, за тех, кто готовил обед, и за всю во Христе братию.

Никодим по-прежнему кротко крестит свой стаканчик и, чтоб никого не обидеть, не пропускает ни единого тоста, но при этом оставаётся трезв и телом, и словом. Он, никого не перебивал, даже если собеседник нёс что-то не то, внимательно выслушивал его, всегда говорил по делу и лишь тогда, когда его хотели услышать. И когда мы едва уж держались на ногах, он, как ни в чём ни бывало, читал благодарственную молитву «после вкушения пищи».

– Благодарим Тя, Христе Боже наш, яко насытил нас земных Твоих благ… – легко и непринуждённо произносит он нараспев, и поклонившись всем, уходит твёрдой походкой.

– Неупиваемый батюшка, – говорил про него наш народ.

– Что-то в этом деле не так… – едва ворочая языком, сомневался Кудин. – Может, он перед трапезой хлебнёт какой-то микстуры, и тогда его ничем уж не свалишь…

– Ты, Кудин, главного не приметил, – возражает ему Носач. – Батюшка Никодим перед тем, как выпить, обязательно стаканчик свой перекрестит.

– И чего?..

– А того. Ты пьёшь её вместе со всеми чертями, вот они тебя и корёжат. А батюшка нечисть прогонит и пьёт, как водичку.

Кудин и Натаха

Если б не армия, то Кудин с Натахой поженились бы, но батя Кудина, Митрий, хлопнув по столу пятернёй, твёрдо сказал:

– Какой с тебя семьянин, когда ты в долгах?! Перво Родине долг отдай, а там уж жанись на своих натахах…

На проводах Натаха плакала пуще матери. Одним махом выпивала очередную стопку и, размазав по лицу сопли, не пела, а кричала:

В путь-дорожку дальнюю
Я тебя отправлю!
Выткнулся за Деркулом
Алый цвет зари…

Вытирая о грудь Кудина мокрые глаза, шептала:

– Я так и знала, так и знала, что ты, гад, сбегишь от меня!..

Снова пила и снова, срывая голос, кричала на свой лад старую песню:

Я на кончик пики привяжу платочек,
Да в твои наглючие посмотрю глаза…

Не успели допить стремянную, тут уж и Носач гаркнул во всю глотку нашу походную:

Ура-ура-ура – Донцы в поход идут,
Через речку Деркул на кониках плывут!

Два года Натаха честно ждала Кудина, но тут вдруг пришла нежданная беда. На последнем месяце службы заработал Кудин увольнение. Два года за забор не выпускали, а тут на тебе – иди куда хочешь. Отлучённые от людского общения, одичавшие, солдатики вышли втроём в город да сдуру сразу на танцплощадку. А там местная «золотая молодёжь» заправляет. В армии никто из них не служил – отмазаны, а над солдатиками, да ещё перед своими девчатами, поиздеваться хочется. Стали цепляться к ним: «Что вы, мол, пришли сюда своими портянками вонять?»

Кто-то из солдат огрызнулся – получил в ухо. Видя численный расклад не в свою пользу, двое тут же сбежало. На этом бы всё и закончилось, если б не было там Кудина. Кудин бегать не захотел. Намотал на руку ремень и давай крушить бляхой налево и направо. Скоро девять человек – деток местных начальничков, увезли с разбитыми головами в больницу. Кудина – в милицию. Всем отделением на него наручники надевали, но и в них тот умудрился расквасить нос начальнику местной милиции.

На суде раскрутили Кудина по полной. Какие-то девчата, коих он и в глаза не видел, свидетельствовали, что драка началась с того, что он приставал к ним. Кто-то даже политику приплёл, вспомнил, что, когда он крушил деток секретарей, приговаривал: «Вот так мой дед Кудин красную сволочь рубал!» А вот это как раз была действительная правда.

В результате вместо дембеля отхватил Кудин два года дизбата.

Тут уж и Натаха пошла вразнос.

– Ну, паразит! Я его тут выглядаю, а он там на танцюльках девкам подолы задирает! – негодовала она.

В это время на уборочную в колхоз были прикомандированы водители из Ростова. Один из них, Паша-Танкист, стал оказывать Натахе особое внимание. Только она на летучке приедет с обедом в поле, Паша-Танкист цветочки ей вручит и обязательно комплимент какой-нибудь скажет.

– Ох, Паша, ты бы поостерёгся ухажёрничать к ней, – предупреждали его.

– Танки грязи не боятся! – легкомысленно посмеиваясь, отвечал тот своей любимой поговоркой.

– Язык без костей – что хошь набрешет! – смеётся Натаха. – А жениться на мне слабо?

Паша шутки не понял да с дурна ума и женился.

* * *

Ответная женитьба Кудина произошла стремительно и совершенно для всех неожиданно. Отбарабанив на «дизеле» от звонка до звонка, он явился домой хмурый и злой.

– Надо б его хоть на время куда-то спровадить, чтоб охолонул, – говорит Жека. – А то хряпнет сейчас бражки и пойдёт Танкисту «траки ломать»…

Тут-то и прозвучало чьё-то предложение: «А не поехать ли нам в Луганск – разогнать тоску…»

На «рабочем» поезде до Луганска чуть больше часа езды. От нас он идёт полупустой, и только на станции Ольховой вагоны заполняются рабочим людом.

– Можно? – кивнув на свободное место, спрашивает девушка.

– Нужно! – за всех отвечает Кудин.

Девушка садится в угол, и, казалось, забыв о нас, грустно смотрит в окно. Ничего примечательного: серые глаза, тонкие губы, рыжая чёлка, носик в конопушках… С Натахой разве сравнишь?!

– А ведь это судьба! – кивнув на девушку, неожиданно говорит Кудин.

– Слушай, красавица, замуж хочешь? – обращаясь к незнакомке, спрашивает он.

– Это вопрос или предложение? – Девушка улыбнулась, и лицо её тот же час преобразилось: оно уж не казалось столь бледным, глаза ожили и вдруг приобрели нежно-голубой цвет.

– Я разве похож на того, кто задаёт дурацкие вопросы? Хотел бы я видеть ту дуру, которая не хотела бы выйти замуж!

– Замуж выйти не напасть, лишь бы замужем не пропасть! – парирует девушка.

– Ну, эти нафталинные сомнения никого ещё не удержали!

Мы наблюдаем за их словесной дуэлью, и нам весело.

– Паспорт с собой? – интересуется Кудин.

– С собой. Зачем он тебе?

– Сейчас станица – там ЗАГС…

– А до Луганска не дотянем? – смеётся девушка.

– До Луганска ещё полчаса – кто-то из нас передумает…

– Боишься включить заднюю? – вновь смеётся она.

– Кудин ничего не боится, даже жениться… – Он берёт девушку за руку и решительно ведёт из вагона.

Нам интересно, чем закончится вся эта комедия, и мы следуем за ними.

– Он сумасшедший? – оглянувшись, растерянно спрашивает она.

– Покажи мне хоть одного женившегося, кто был бы в своём уме! – отвечает за нас Кудин.

Сейчас уже трудно доподлинно узнать причину столь легкомысленного поведения девушки, может быть, фактор переживания какой-либо личной драмы, а может быть, то, что у нас объясняют простым но ёмким выражением – «была дурой». Мы с Жекой склонялись ко второй версии, но, какой бы ни была причина, факт был в том, что она легко согласилась идти с Кудином бог весть куда и бог весть за чем, на что, собственно, никто и не рассчитывал.

– Куда мы идём? – спрашивает девушка.

– Она от счастья вне себя, – объясняет нам Кудин. – В ЗАГС мы идём, в ЗАГС…

– Там с такой «бухты-барахты» даже не разговаривают.

– Какие «барахты»?! Мы уже четверть часа как обо всём договорились!

– А мы разве договорились?

– Вон свидетели!

– Ну ладно, посмотрим, чем закончится этот розыгрыш… – смирившись, вздыхает она и не отнимает от Кудина свою руку. Ей, видимо, тоже интересен финал этой комедии.

Вот и Станичный райисполком. На первом этаже ЗАГС, на втором кабинет Носача.

– В общем, так, – передавая нам руку «невесты», говорит Кудин. – Ждёте меня минуту… Нет, две. Две минуты ждёте. Займите молодую разговорами, чтоб некогда было ей обдумать-передумать…

Кудин легко взбегает по лестнице наверх, и нам слышен встревоженный крик секретарши:

– Вы куда, стойте! Николай Петрович не принимает…

Но, видимо, это звучит уже в пустой след – мы слышим, как за Кудином захлопнулась дверь в кабинет Носача.

– Носач, ты друг или портянка?! – едва влетев в кабинет, заорал Кудин.

Вскочив со своего места, Носач, не таясь присутствующих посторонних людей, бросился обнимать Кудина, которого не видел четыре года.

– Кудин, Кудин, как я рад, что ты наконец… – шептал он в макушку Кудина.

– Носач, у меня осталось меньше двух минут… Если ты друг – позвони в ЗАГС, чтоб меня расписали, а то ты знаешь, у них там эти проволочки бюрократические… – освобождаясь из его объятий, быстро заговорил Кудин.

– Кудин!.. Да ты что?! Что ж ты молчал до сих пор?!

– Вот же и не молчу… Позвони…

– Конечно, дружище, сегодня же позвоню! – обещает Носач.

– Ты не понял, Носач. Сейчас! У меня меньше минуты осталось… Ну! Звони же!..

Ошалевший Носач с переполоха не успел ничего сообразить и совершил редкую глупость – пойдя на поводу Кудина, поднял трубку.

– Так, все на месте? – сбежав вниз, спрашивает Кудин. – Невеста не драпанула?..

– Даже попыток не было, – отвечает «невеста». – Жуть как любопытно, чем закончится этот маскарад.

Элегантно выставив «невесте» свой локоть, «жених» ведёт её к двери ЗАГСА. У входа приостанавливается и, склонившись к своей спутнице, смущённо шепчет:

– Тебя как звать-то? А то это… Чтоб не оконфузиться…

– Света, – тихо отвечает совсем ошалевшая «невеста».

К всеобщему нашему удивлению, не успели мы войти в помещение, как помпезно заиграл марш Мендельсона. Звонок Носача возымел действие. Перевязанная красной торжественной лентой девушка вышла навстречу и, взяв за руки «молодых», повела их к столу.

– Ну и зачем всё это?.. – выйдя из ЗАГСА и, растерянно рассматривая испорченный штампом паспорт, спрашивает Света. – Чтоб завтра прийти развестись?..

– Здесь мои друзья, они слово моё знают, – отвечал ей Кудин. – А слово моё такое: если схочешь, хочь завтра, хочь нынче пойдем разведёмся. А по своей воле не разведусь с тобой никогда! Вот тебе моя рука, как там ещё – сердце и прочие потроха… А теперь едем ко мне. Мамку обрадуем…

– Ну и где же ты отхватил себе такую дуру-то?! – первое, что воскликнула «обрадованная» мамка, когда Кудин ввёл под руку молодую жену.

– Дело сделано! – отрезал Кудин. – Доставай посуду, чего там ещё полагается – свадьбу будем играть!

– Совсем сказился… – шептала тётка Полина. Какая свадьба, когда, кромя борща и мочёных арбузов, на стол и поставить нечего.

– А сало?!

– Ну, сало ещё…

– А говоришь: «нечего»!..

Скоро мы уж звенели стопками, дружно орали: «Горько!», и Кудин делал безуспешные попытки поцеловать молодую жену, которая ловко уворачивалась от его поцелуев.

– Кудин, отпусти меня, пожалуйста, – наконец жалобно попросила она. – Я поеду домой… Там мамка с ума уж сходит…

– Мы поедем! – твёрдо сказал Кудин.

– И что я скажу мамке?..

– Скажешь, что ждала меня всю жизнь!

Мы проводили их до разъезда. Ждали ночного поезда. Накрапывал дождь, и от этого было не понятно, отчего у Светланы мокрые щёки. Наконец она хлюпнула носом и отвернулась. Кудин попытался её обнять, она передёрнула плечами.

Соловей кукушечку
Клюнул у макушечку.
Ты не плачь, кукушечка —
Заживёт макушечка! —

пропел Кудин и поцеловал её в голову.

Она обернулась, обвела нас удивлённым взглядом и неожиданно ткнулась лицом в Кудинову грудь.

Вот и поезд. Не прощаясь, Кудин, подтянувшись на поручнях, легко взлетел в тамбур, опустил свою руку – она покорно протянула свою. Скоро колёса отстучали свою дробь, поезд исчез в ночи, и стало тихо, только где-то в хуторе хрипло перекрикивались ранние петухи.

Веселье окончилось. Домой возвращались молча. Отчего-то нам было очень жаль Кудина, но ещё больше мы жалели эту незнакомую до сего дня девушку Свету, и перед обоими мы чувствовали себя виноватыми.

– Завтра явится… – проворчал Жека, когда мы расходились с ним по домам. – Там его быстро наладят…

Я лишь прокряхтел, не найдя нужных слов.

* * *

На удивление всем, Кудин на другой день не приехал, не вернулся он и через неделю, и через месяц.

«Отбился Кудин от дома, пристал в зятья на станции Ольховой», – говорили о нём в хуторе. Но всё же в народе верно подмечено: «Как волка ни корми, от леса его не отвадишь». Уже через полгода начал он маяться и под предлогом: «Проведать мамку», стал по выходным заезжать в хутор. Нет-нет, как бы нечаянно, да и пройдётся мимо Натахиного двора. Наконец решился, живо вбежав по ступенькам, вошёл в дом.

– Здорово, тёть Васят! – окликнул Натахину мать, стоящую у плиты.

– Чего явился? – не оборачиваясь, отозвалась та.

– Соскучил… по тебе, тёть Васят. – Кудин по-хозяйски придвинул к себе табурет и, не дожидаясь приглашения, сел. – Проведать пришёл…

– Ну, проведал и давай дуй дальше! Вон те Бог и порог…

– Что-то ты, тётка Васятка, недюже ласковая… – нагло улыбнулся Кудин.

– Пусть жена тебя ластит… А тут гляди: Танкист наскочит – приласкает… Чего его шлындаться у чужих плетней?…

– Эх! – Кудин, поднявшись со своего табурета, обнял тётку Васятку, поцеловал в шею.

– Тю на тебя, Кудин!.. – вздёрнув плечи, воскликнула та.

А мимо тёщиного дома
Я без шуток не хожу!.. —

притопывая ногами, весело прокричал Кудин.

– Езжай в свою Ольховую, там шуткуй…

– А ты, тётка Васятка, никак коришь меня за то, что женился?

– Оба добрые… – примиряюще проворчала та.

А вечером, когда пришли с работы Натаха и её муж Пашка-Танкист, Васятка тихонько прошептала на ухо дочери:

– Приходил…

– Ой, ма, – громко, чтоб слышал муж, заговорила Натаха. – Ты знаешь, кто нынче приехал? Людка Зынченко! Век её не видала! Она ж медицинский в Луганске окончила, живёт сейчас со своим Бармалеем в Станице. В больнице работает. А Бармалей в военкомате…

– Он жа с Афгана контуженный… – подыгрывает разговором Васятка.

– И что с того?… Вот его и перевели в военкомат. А и хорошо! А то б судомились по частям… Пойду проведаю Людку…

– Ты ж хоть не до утра там… – робко предостерегает Васятка.

– Может, и до утра… Как разговор сложится… – уходя, отвечала Натаха.

* * *

Каждый отпуск Кудин ехал «на пару недель подсобить мамке», но задерживался на пару месяцев, а то и больше. Только появится дома – уже на другой день, понукая старого хромого мерина Тумана, к нему заезжал на бидарке бригадир Зынченко.

– Здорово, Кудин! – издали кричит он.

– Здорово, хохол! – весело отвечает Кудин, который уже догадывался о цели визита старого бригадира.

– Тут ось яке дило, – вздыхает Зынченко. – Завтра стрижка овиц, а у менэ половина станкив пустуе, никого поставыты.

– Мне-то что до того?

– Кудин, ты ж у нас перший стригаль! До кого ж мени ще бичь, колы ни к тоби?.. Ты ж одын в одын – батько твий!.. Часто Митрия вспоминаю…

Тут как раз Зынченко прав, сравнивая Кудина с отцом. «Яблочко от яблоньки недалеко катится, такой же приколист, как и батя, – говорили про него в хуторе. – Он даже по приколу умудрился жениться». Было, я и сам попадался на его потехи. Как-то ехали вместе из Луганска. Кудину до Ольховой, мне дальше. Вот и Ольховая, иду проводить друга до выхода. Тут Кудин оборачивается:

– Саня, я сумку забыл, ты ближе – подай.

– Какая твоя?

– Да вон она, красная…

Беру сумку, догоняю его в тамбуре, а Кудин уже на перрон выпрыгнул.

– Кудин, сумку возьми!

– На хрена мне чужая сумка? – хохочет.

А в вагоне уже шум-крик: «Сумку украли!» Как теперь перед людьми оправдаться…

– Кудин! – кричу ему вдогонку. – Я тебе морду набью!

– Не набьёшь, ты отходчивый, – скалится тот.

– Ну, так як, пособишь? – не отступает от него Зынченко.

– Я в отпуске, отдыхаю…

– Ось и добре! Копийку заробышь! А мы матери твоий в самый першей черёд по осини огород вспашемо… Выручай, Кудин. Там и друзи твои: Сашка, Женька… Натаху сортировщицей поставлю… – как бы между прочим, добавляет Зынченко.

Ох, и хитрый же бригадир Зынченко! Знает, когда кому и что сказать. Вот, бывало, зайдёт к нему тётка Васятка – Натахина мать, давай плакаться, что замучили её простуды. «Выпиши, Пётр Иванович, хоть четверть медку на лечение». Бригадный мёд давно уж в район отправлен, да меж районным начальством поделен. Но Зынченко об этом не скажет. Обнимет Васятку и расцелует: «Та ты ж моя золота доярка! Та разве ж я откажу тоби? Та на тэбе молытыся треба! Три четверти мёда!» – «Да мне и одной хватит!» – «Я казав три, значит, три! Ось тоби квитанция, иды у склад получай!» Хватает счастливая Васятка квитанцию, бежит в амбары, а Зынченко уже кладовщице звонит: «Зараз к тоби Васятка придэ з моий выпыской на мёд, скажешь ий, што токи вот щас на ний и закинчился…» Приходит Васятка в склад, а там: «Вот только на тебе и закончился мёд. Что ж ты долго ходила?..» Васятка, конечно, расстроится, что мёда ей не хватило, но корит при этом только себя: «Надо было быстрее бечь!» А Зынченко только хвалит. Как же – обнял, расцеловал, золотою дояркой назвал и с мёдом не отказал, – выписал больше, чем и просила…

Если кто-то вздумает по какому-либо вопросу дозвониться до Зынченко, то дело это безнадёжно-пустое. Ещё когда проводили телефон в бригаду, он подъехал на мерине к связистам и выставил магарыч: «Зробыть мени, хлопци, такый телефон, щоб я мог дозвонытися куды захочу, а до мэне щоб ни одна… ни могла дозвонитысь».

– Ну, раз «друзи» там будут – приду, – усмехаясь, соглашается Кудин, которому все «хитрости» Зынченко известны наперёд.

Стрижка овец в колхозе – всегда негласная битва за первенство. И дело даже не в том, что первому вручат потом грамоту с Ильичом и будут чествовать на собрании, тут куда важней меж собой разобраться по рангам. Кудин, скосив глаза, посматривает на меня, я поглядываю на него: как там движется дело.

Кудин работает быстро, легко. Подвешенная на тяжёлом зачехлённом тросе машинка, как невесомая пушинка, летает в его руке.

– Са-ша! – кричит Кудин.

– Чего?

– Саша, не рви понапрасну сердце! – весело кричит он. – Будешь первым, как я помру! Это тебе не сумки по вагонам тырить, тут сноровка нужна.

Перемолчу. Только насмешливо головой покачаю.

Но негоже уступать атаману, даже такому казаку, как и Кудин. И вот уже к вечеру я замечаю, как тяжелеет у Кудина рука, и, чтоб ею передвигать, он налегает на машинку всем своим телом. Всё чаще он утирает пот и, остановив машинку, машет правой рукой. Я работаю с двух рук; поочерёдно перекидываю машинку то в правую, то в левую, поэтому мне легче.

– Куди-и-н! – теперь уж кричу я.

– Чего? – нескоро отзывается он, и голос его не такой уж бодрый, как утром.

– Есть про тебя слух…

– Какой?

– Про тебя какой слух ни возьми – все дурные. Говорят, начал ты помирать…

– Брешут… – нарочито бодро говорит он.

Но уже скоро признаёт своё поражение:

– Доживёшь до моих лет…

Хотя о каких там «летах» речь, всего-то на полгода и старше.

Каждый день, как закон, последнее руно идёт мимо кассы, «на общие нужды». Завернув в какую-нибудь тряпку, его выбрасываем в распахнутое окно овчарни. Там обязательно уже сторожит с заготовленным гостинцем либо баба Нюся, либо баба Мотя… Об этой традиции, выбрасывать в окошко руно знают все, но её не в силах никто побороть.

– Глядите, чтоб Дрык не заметил… – озираясь, предупреждают сортировщицы.

Зынченко давно всё известно, но он делает вид, что не замечает этого безобразия.

На последний день стрижки, чтоб не омрачать светлый праздник «кончины» тяжким трудом, всегда оставляли самую малость овец, так, чтоб часам к десяти-одиннадцати управиться и начинать праздновать.

Ещё не умолкла последняя машинка, ещё девчата сортируют и пакуют по тюкам шерсть, а Зынченко отдаёт долгожданную команду:

– Так, хлопци, рижти барана, будемо кончину праздновать.

Жека с Кудином отбирают самого большого, но нестарого барана, и, пока они разделывают его прямо на шкуре, на разведённом нами костре вскипает огромный котёл.

В тени широко раскинувшей ветви тютины девчата расставляют столы и лавки. Запах дыма, кипящего мяса и приправы дурманит голову.

– Хватит! Подавай к столу! – кричат стригали.

– Хай ще покипыть, – тянет Зынченко. – Ще не зварилось…

– Горячее сырым не бывает… Подавай!

Девчата разливают шурпу по большим алюминиевым чашкам, а Зынченко тем временем достаёт из бидарки ящик водки, торжественно ставит его на стол. Праздник начался! Выпиваем по первой, второй… Не пьёт один бригадир, ему нельзя.

– Пётр Иванович, пригуби с нами! – кричат со всех сторон.

– Ни, не буду, – машет рукой Зынченко. – Довжен же хочь одын в бригади буты при памяти.

Перед каждой стопкой он говорит торжественную речь. Выделяет передовых, но и даже самому последнему стригалю находит доброе, ободряющее слово.

– Пётр Иванович! Соловья баснями не кормят – неси второй ящик! – кричат стригали.

– А нема второго ящику, – неожиданно говорит Зынченко.

– Да ты что, хохол!… – позабыв о субординации, кричит Кудин. – Гляди, народу сколько!..

– Одного ящику хватит, щоб затравытысь, а там – свынья грязи найде…

– Ах, вон как?! – кричит Кудин. – А ну, братва, держи Дрыка!

Дружно наваливаемся на бригадира. Тот из всех сил пытается вырваться, грозит жуткими репрессиями. Тут, главное, в эти минуты не смалодушничать, не поддаться на его угрозы и не отпустить.

– Держите крепче! – командует Кудин и вливает в Зынченко стопку водки.

Тот отчаянно мотает головой, откашливается.

– Не дрыкайся, Дрык, – ласково говорит Кудин, наливая вторую стопку.

Вторая идёт уже легче. А когда дело доходит до третьей стопки, Зынченко перестаёт вырываться и грозить участковым.

– Вы тут сменитесь, хлопци, – уже мирно говорит он. – Нехай один держит, а шестеро заливают!

Всё, теперь он наш! Зынченко уж никто не держит, и он усаживается за общий стол.

– Ну, шо, чего сидим? Наливайте! – командует он.

– Так чего наливать-то? – Ты последнюю всю допил, – говорит Кудин.

– Да вы шо?! Нема ничого? Значит так, там в гурту хромая вивца, вона шо день, вид отары видбивается… Так вот, еи вовки зъилы… Швыдко тягнить еи к Зойке, у ей самогон добрый. Та скажить, что для мене. Ежли обманет – накажу.

Уже в сумерках, взяв под уздцы мерина Тумана, Натаха подводит его поближе к столам. Подняв под руки Зынченко, мы поднимаем его с лавки и с трудом, уже бесчувственного, усаживаем в двуколку. Тот заваливается то вправо, то влево, то клюёт вперёд носом.

– Ой, хочь бы не выпал, не убился дорогой… – переживают за бригадира сортировщицы.

Мы подкладываем под спину Зынченко шкуру зарезанного барана, усаживаем его поудобней, чтоб он не клонился ни в одну из сторон. Трогаем мерина.

– Не выпадет, – уверенно говорит Жека. – Туман дорогу знает – где надо, сбавит шаг…

Пока девчата убирают со столов, мы грузим в летучку тюки с шерстью. Бригадир «болен», и нам её ещё нужно сдать по накладным на склад. Наконец, уже в потёмках, все залезают в кузов и укладываются на мягкие тюки, при этом Натаха умудряется «нечаянно» скатиться под руку Кудина. Через поля и балки машина несётся к хутору, а Жека, уже порядочно охмелевший, заводит песню:

В роще моей пел соловей,
Не давал покоя он тёще моей.

Тут же песню подхватывает Кудин:

Тёща моя, слухай соловья,
Ох, и надоела ж мне дочка твоя!

Особенно любил Кудин припев:

Эх, ёлки-моталки
Просил я у Наталки
Просил я у Наталочки своей! —

во всё горло орал он.

Тут и Натаха не оставалась в долгу, подхватывала:

На тебе, на тебе,
Не сказывай матери,
Ой, да не рассказывай жа отцу!

А чуть свет Зынченко, опухший и синий, едва держась на ногах, стучался к тётке Васятке.

– Васятка, – чуть слышно обессиленно сипел он. – Плясни грамульку, а то помру…

Тётка Васятка, зная его хворь, спешно выносила на крыльцо круглобокий графинчик с тонким горлышком, стопку и солёный огурчик. Жалостливо глядя на бригадира, вставляла в правую его руку полную, до краёв, стопку, в левую вкладывала огурчик.

Зынченко, качнув головой и прикрыв глаза, медленно выпивает, занюхивает огурчиком и, наконец, тяжело выдохнув, возвращает Васятке и порожнюю стопку и нетронутый огурец.

– Спасибо, Васятка, спасла… Теперь не помру, – говорит он ожившим голосом.

– Может, повторить? – предлагает Васятка.

– Ни. Я ж не ради пьянки окаянной. Щоб не помереть…

Из запоя бригадира всегда выводила его жена Любка – наша хуторская казачка. Изо дня в день она сбавляла дозу хмельного, а Зынченко мужественно не перечил ей. Выручала работа – в бригадном колесе не расслабишься. Председатель колхоза Зынченко ценил и прощал ему его слабость. Иногда пробовал воспитывать его парторг Рогов:

– Что за вид, Пётр Иванович?! Мятый, нечёсаный, небритый… На тебя ж люди смотрят! Какой пример ты собой несёшь? – наставлял он. – Бригадир должен быть чисто выбрит и…

– Слегка пьян… – добавлял Зынченко.

Любка, спасая мужа, доводила дозу до минимальной и в заключение разбавляла водку водой так, что от неё оставался лишь запах. В эти дни Зынченко был особенно раздражён и недружелюбен, с одинаковым усердием мог обматерить любого – хоть скотника, хоть парторга. И лишь переболев, он становился прежним привычным для всех ироничным и «хитрым хохлом».

* * *

Только заканчивалась стрижка, Зынченко уже у двора Кудина.

– Что, Иваныч, плеснуть? – предлагает тот.

– Ни, боже упаси… – мотает головой Зынченко. – Я вже оздоровив…

– Грамоту принёс? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Нада грамота – нарисуемо и грамоту тоби. Надо мидаль – закажу в кузни мидаль… Тут дело таке, Кудин, завтра вже уборочная у нас…

– Ну и флаг тебе в зубы, хохол!

– У мэне на три комбайна два комбайнёра, Кудин.

– Ну и что мне теперь, комбайнёров тебе настругать? …ь-молотить, но молотить не …ь!

– То так, – соглашается Зынченко и тут же начинает выкладывать свои хитрые уловки:

– Я б, Кудин, до другого и не ходив. Твий покойный батька був першим комбайнёром у колхози. Вин зроду николы не отказував, а ты вись в него!

На этом Зынченко не останавливается, обязательно, как бы между прочим, добавит:

– Там уси друзи твои… Натаха кухарить буде на полевом стане…

– У меня завтрашним днём отпуск заканчивается. Хотишь, чтоб с завода меня попёрли?.. – уже не так категорично отвечал Кудин.

– Та кто ж тебэ попре с заводу? Все устроемо. Людка моя тебе больничного лыста на мисяц справить.

– Что ж она нарисует там, на целый месяц?

– Та что хошь нарисуе! Хочь аборт, хочь гонорею, хочь понос, хочь золотуху…

– А «кончину» после уборочной праздновать будем? – уже соглашаясь, смеётся Кудин.

– Ну а як жа без этого!.. Вы токи хлиб убирить – буде вам и венок соломняный на шию, и праздник с гармонью… Но я на сей раз участвовать не стану – мени и прошлого досыть… Распоряжусь дивчатам, шоб всиго наготовили, вскочу на коныка та убигу подали, щоб не сыскали… Так што выручай, Кудин…

И Кудин выручал.

Зынченко такой обходительный только тогда, когда ему уговорить надо. А попал в упряжку, тут он уж никому спуску не даёт. По росе комбайнёры не спешат выезжать, пока штурвальные шприцуют тавотницы, бьются в карты. Тут обязательно Зынченко наскочит, давай разносить всех:

– Шо ж вы, сукины диты, до свинячего полдня тягните?! – кричит он охрипшим голосом.

– Так роса ж, Иваныч! Зажёвывать будет… – оправдываются комбайнёры.

– Роса… А завтра дощи пойдуть, что тоди?!.. Забулы, як батьки в ваши годы?..

Как я був таким, як батька,
Батька був таким, як я,
Мы поймали гарну дивку —
Разок батька, разок я… —

напевая похабные куплеты, смеётся Кудин.

– Ото ж, одна дурь в голови!.. – сплёвывает в сердцах Зынченко. – А ну, кончай «обезьяну водить» – заводь машины!

Все понуро бредут к комбайнам, и только один Кудин успевает подначить бригадира:

– У тебя, Дрык, вечно всё навыворот…

– Это ж чому?

– «Чому»… – хмыкает он. – Дождь идёт, а мы скирдуем, дождь пройдёт – домой…

* * *

Вечером Натаха пришла к Кудину радостная, нарядная – в новом платье и с алой ленточкой в волосах. Пришла не садами и огородами, как прежде, а, не таясь, прямо с улицы. Легко влетела в распахнутую калитку, не придерживая платья, закружилась перед Кудином.

– Ну, как тебе моя праздничная обновка?! – всё ещё продолжая кружить, воскликнула она.

– Трусы новые надела?

– Кудин, ну какой же ты всё-таки гад! Я перед тобой тут, а ты… – переводя дыхание, негодует Натаха.

– Ну, что успел разглядеть, то и… – оправдывается Кудин.

– У тебя глазищи только одно и видят… – подвигая Кудина, Натаха садится рядом с ним на лавочку. – У меня сегодня радость большая, Кудин, – шепчет ему на ухо.

– Коза окотилась? – опять в глазах Кудина усмешка.

– Кудин, я сегодня Танкиста выпроводила. Я свободна! – радостно объявляет Натаха.

– Ну, поздравляю… – без видимых эмоций отвечает тот.

– Кудин, ты что, не рад?! – восклицает Натаха.

– А мне какая с этого радость? – пожимает Кудин плечами. – Это, может, у тебя с ним какие заморочки были, а мне он и так не мешал.

Ошарашенная Натаха долго не может найти слов.

– Кудин… – наконец произносит она. – Ну, наделали в своё время глупостей… Давай теперь с нуля…

– Это, Натаха, у тебя с нуля. Светка – не Танкист. Выпроводит – уйду. Сам обижать не стану…

– Ты же её не любишь… – изумлённо шепчет Натаха.

– Я слово дал…

– Какое слово, Кудин?..

– Железное, Натаха.

– Кудин, я детей от тебя хочу… – плачет Натаха.

– Всего и делов-то?! – обнимая Натаху, смеётся Кудин. – Да здесь я готов помогать тебе день и ночь!

Они надолго уходят в ночной сад, измяв там травы, усталые и счастливые, возвращаются на свою лавочку. Положив голову Кудина себе на колени, Натаха долго перебирает его волосы.

– Вшей ищешь? – насмешливо спрашивает Кудин.

– Кудин! Ну… – вскрикивает она. – У тебя так красиво волосы вьются…

У Натахи тоже вьющиеся волосы и она, по-видимому, ждёт от Кудина ответного комплимента.

А кудри вьются, кудри вьются,
Кудри вьются у б…
Да почему ж они не вьются
У порядочных людей?! —

усмехнувшись, пропел Кудин.

– Кудин!.. – уже возмущённо вскрикивает Натаха и, не церемонясь, сбрасывает с колен его голову. – Как ты умеешь всё опошлить… – приняв частушку на свой счёт, обижается она.

Потирая затылок, которым треснулся о лавку, Кудин садится, пытается обнять Натаху.

– Ты чего? Это ж известная истина… Из песни слов не выкинешь… – оправдывается он.

* * *

После уборочной Кудин первым делом едет в Станицу к Людке Зынченко. Приходит прямо домой. От отца Людка уже знает, что Кудину нужен больничный, но, чтоб попугать его, делает вид, что не понимает, зачем он пришёл.

– Ты чего, Кудин? – спрашивает она.

Нашла, кого пугать – Кудина!

– Бармалей дома? – неожиданно спрашивает Кудин.

– А что?.. – теряется Людка.

– Понятно, Бармалея нет… А у меня, Люд, такая проблема… Одна лишь ты и можешь помочь…

«Ага! Сейчас будет просить больничный, а я скажу, что ничего не знаю…» – торжествует Людка.

– Чем же я тебе помогу? – всё ещё вредничает она.

– Эх, если б кто знал, до чего ж я хохлушек люблю! – Кудин хватает за бока Людку, кружит по комнате, затем крепко прижимает к себе.

– Кудин! Ты совсем одурел?! Пусти! – озираясь, кричит та. – Сейчас Бармалей придёт…

– Бармалей с работы с пистолетом приходит? – всё ещё удерживая Людку, спрашивает Кудин.

– С пулемётом… Пусти, дурак! Выпишу я тебе больничный… – сдаётся Людка.

– Пулемёт – это серьёзно, – отпуская её, говорит Кудин. – От пистолета б я ещё увернулся, а вот пулемёт…

Наконец, поправив причёску, Людка достаёт бланк больничного листа и садится за стол.

– На сорок два дня нарисуй… – напоминает Кудин.

– Вы там с батьком моим совсем с ума посходили… Что я напишу на сорок два дня?..

– Напиши, что беременный от тебя, – подсказывает Кудин.

Быстрым непонятным почерком Людка заполняет больничный лист.

– Что ты тут накарякала? – пытаясь разгадать диагноз, спрашивает Кудин.

– А тебе не всё равно?..

– Вдруг какая дурная болезнь… Меня тёща со двора сгонит…

– Не показывай тёще…

– Как же. Тёще в первый черёд показывать надо.

– Ничего, Натаха тебя и с этой болезнью примет, – язвит Людка.

– Натаха – да… – соглашается Кудин. – Так что ты тут сочинила мне?

– Написала, что ты беременный от батькиного мерина, – шутит Людка.

– А-а, ну это пойдёт…

* * *

С горбачёвской «перестройкой» колхозы развалились, и хуторяне по обе стороны Деркула остались без работы. Единственное спасение – рынок на станции Ольховой. На «Мухе» – трёхвагонном составчике, везли сюда всё, на что ещё были богаты. Жека вязал сибирьковые мётлы, нужда научила его из краснотала плести корзины. Их он выстраивал в ряд по рангу – от больших к малым. Натаха везла молоко, я – мёд со своей пасеки… Рынок – это и место встречи, и распространение самых невероятных новостей, о коих не узнаешь в газетах, и какая-никакая копейка…

Павлу Николаичу торговать было нечем, но он всегда приезжал на рынок со своею гармонью. Развлекая народ, пел частушки своего сочинения на все беспокойные темы, начиная с куплетов «Про Ольховских зятьёв», в которых хорошо угадывался Кудин, и заканчивая большой политикой, где главными героями были «Мишка Меченный» и «Борька Куцый». Обязательно под заказ сыграет «Дуню».

Пусть сегодня больной и угрюмый, Дуня,
Ты меня приласкай, приголубь.
Положи свои белые груди, Дуня,
На мою раскудрявую грудь! —

лихо тряся своим чубом, орал он любимую песню.

Денег за свои концерты Павел Николаевич не требовал, но и без того ему накидывали мелочишки на столько, что он мог позволить купить на обратный путь не только винчишка, но и кой-какой закуси.

Неспешной походкой, вразвалочку, ни столько затем, чтоб купить что-то, как повидаться с земляками, шагает по рынку Кудин.

– Как там Танкист твой? – спрашиваю Натаху.

– Ой, Сань, ты от жизни совсем отстал! – громко, чтоб слышал Кудин, отвечает та. – Я после Танкиста уже троих сменила! А сейчас у меня в соседях поселился дяденька – военный. Не даёт прохода – замуж кличет!

– У военных пенсия ого-го! – подсказывает баба Маня с Верхних Кобелей. – Даже и не раздумывай, Натаха!

– Да ему, баб Мань, уже восемьдесят годов! – нарочито показывая своё сожаление, вздыхает Натаха. – Я нет-нет, да и призадумаюсь: то ли дяденька больно боек, то ли я настолько уж выгляжу.

– И что с того? – напирает баба Маня. – С лица воду не пить! Ты видала, какой у его виноградник – полгектара плетей! Он по тонне вина кажен год в лучшие рестораны продаёт. Не прогадаешь, Натаха!

– Это он щас продаёт, а женится на Натахе – будет ещё по тонне докупать! – смеётся Жека.

– Это, что ль, полкан Лёва?

– Ну а то кто ж… Лёва! Я уже не знаю, как от него и отбиться. «У меня, – говорю, – дядь Лёва, слабинка есть. Как Кудина увижу – отказать не могу». А он и на это согласен, лишь бы замуж за него шла.

– Вот же паразит! – скалится Жека. – Как жениться, так сам, а как работать, так пусть Кудин…

– Ой, Натаха, ты там гляди поосторожней. Человек он в годах, загонишь до смерти, – потешается рынок. – Пусть сначала хату с виноградником отпишет, потом уж подпускай.

– И сама, гляди, не просчитайся, – вступает в разговор Кудин. – Хрен их знает, этих армейских дядечек. На лёгкое понадеешься, а он до смерти защекочет.

– Ты гляди, щекатун выискался! – опять вступает в разговор баба Маня. – Не слухай его, Натаха! Ни одну ещё до смерти не защекотали!

– Да я ж не о себе, баб Мань. С меня известное дело, щекатун некудышний. А от таких, как Лёва, что хошь можно ждать…

– Кудин, и так торговля не идёт, так ещё ты явился покупцов своими страхами отваживать!

– Сейчас все сбегутся! – обещает Кудин.

– Бабоньки, вот у Жеки последнее достижение науки и техники – летающие аппараты в виде метлы, а к ним вместо ступы прилагаются корзины на любой размер, – указывая рукой на Жекин товар, рекламирует Кудин. – Покупайте! Всё для вас, прекрасные дамы!

От Жеки Кудин переходит к Натахе.

– Хлопцы! Где хлопцы?! – громко зазывает он. – У Натахи молоко высококалорийное! Укрепляет органы, возбуждает добрые намерения и фантазии! Пейте, хлопцы, молоко, чтоб на девок волокло!

– Девчата! Где девчата?! Покупайте, у атамана мёд особенный, противозачаточный!

– А инструкция к нему есть, как пользоваться? – смеётся Натаха.

– Инструкция здесь нехитрая, – говорит Кудин и объясняет, как пользоваться мёдом, чтоб не забеременеть.

– Ну и дурак же ты, Кудин! – в сердцах говорит Натаха. – У тебя, видать, Светка пользуется этим средством, коль десятый год не может забеременеть…

– Ну и дура ж ты, Натаха!.. – Кудин сплёвывает и уходит.

Вот и повидались, поговорили…

Настоящая торговля на Ольховском привокзальном рынке начинается лишь в последние минуты перед отправлением «Мухи». Самые выдержанные покупатели терпеливо ждут этого часа. Чтоб не везти назад нераспроданное, продавцы в такие минуты всегда уступают цену.

Машинист «Мухи» хорошо знает все эти тонкости, поэтому, прежде чем тронуться, даёт, как в театре, три предупредительных гудка. Первый, короткий, оповещает, что семафор уж открыт. Через время второй, подлиней. Собственно, после второго и начинается самая бойкая торговля. Третий, длинный, прерывистый, оповещает о начале движения. Лишь скрипнут стронувшиеся вагоны, народ закидывает в тамбур свои опустевшие корзины и лезет вовнутрь.

Свадьба Носача

Из нашей компании Носач женился последним. К этому времени Кубане́ц успел уже развестись, а Жека в третий раз жениться.

– У тебя последняя Людка Морозова? – путаясь в его жёнах, спрашивал народ.

– Не последняя – крайняя… – по предрассудку, присущему всем десантникам, поправлял Жека.

Носач работал в райисполкоме, имел в Станице своё жильё, из станишан была и невеста Маша, но свадьбу было решено отгулять в Нижнем хуторе, в родительском доме. Пока Носач занимался свадебными приготовлениями, договаривался с батюшкой Никодимом о венчании, Жека с Кубанцо́м успели на просторном его дворе соорудить шатёр, и свести со всего хутора столы и лавки. Дружковать на свадьбе было поручено Кудину. Единственно, кого не хватало, это Натахи. Натаху от греха подальше Носач не пригласил, да и она, зная, что Кудин не один, сама б не пошла. Хотя кто его знает…

В обед, после венчания, со стороны Станицы в хутор въехал поезд разукрашенных лентами машин. Всё станичное руководство, начиная с главы администрации, приехало поздравлять Носача. Заслышав сигналы машин, стали подтягиваться к свадебному шатру и местные хуторяне.

Встречая молодых, в воротах стояли родители Носача. Располневшая с годами Анна Дмитриевна стояла с образом Спасителя, которым много лет назад благословляла её на счастливое жительство ещё бабка Сюнька; отец Пётр Николаевич на вытянутых руках держал перед собой вышитое цветами полотенце, на котором был каравай хлеба, посыпанный горкой соли.

Молодые целуют икону, кланяются родителям и, отщипнув по кусочку хлеба, входят во двор.

Пока они шли до шатра, бабка Сюнька щедро посыпала их хмелем, конфетами и монетками. Набежавшая детвора, путаясь в ногах и опрокидывая друг друга, выхватывала всё, что попадалось под руку.

Какая свадьба без гармони? Павла Николаевича сажают на самое удобное для него место, так, чтоб мог и меха без помех растянуть, и до стола доставал. Евдокия Александровна нарочно села от него подальше, на другой конец столов, чтоб не быть причастной к тем куплетам, которые мог выдать её суженый.

– Драку заказывали?! – вваливаясь в шатёр, ревёт Жека.

– Нет, нет!.. – кричат приезжие женщины, которые Жеку ещё не знают. – Не надо нам драки!..

– Ничего не знаю – оплачено!

– Павел Николаевич, врежь «Дуню»! – кричат с разных сторон.

– Ишо не время. До «Дуни» ещё созреть нужно… – степенно произносит Павел Николаевич и делает проигрыш из «Мендельсона».

Столы поставлены буквой «П». Рассаживаются все по чину. Жених с невестой стоят во главе столов. По правую сторону – родня жениха, по левую – невесты. Остальные – кому где понравится.

Носач высок и широк не только в груди. Невеста Маша рядом с ним смотрится маленькой девочкой, которую нарядили в фату. Задрав подбородок, она, не отрывая взгляда, смотрит снизу вверх своими большими карими глазами на своего Колю, и в этом взгляде читается всё её обожание. Носач наклоняет голову и время от времени целует её в фату даже тогда, когда и не кричат «горько».

Вот Кудин, перевязанный цветным полотенцем, прошёлся между столами и, призывая всех к тишине, подняв высоко руки, хлопнул ладонями. Я вижу, как, затаив дыхание, Светлана смотрин на него любовно-восторженным взглядом.

– Сыр-каравай принимай, молодых наделяй рублём-полтинником, серебряным гривенником, – начинает он свою речь. – Ну а кто, может, и поросёнка припрёт – не откажемся.

Рядом с Кудином со стороны невесты «свашка» – высокая деваха с красною розой в волосах, подбадривает гостей:

– Пей-ка, пей-ка, на дне копейка! А всё допьёшь – и грош найдёшь!

– Ой, не могу – горька! Ой, подсластите, хоть чуть… Горька! Горька!..

Носач и рад подсластить – безотказно раз за разом целует свою суженую.

Первыми отдариваются станичные начальники, чтоб никто не знал об их щедрости, деньги дарят в конвертах.

Дошла очередь до своих.

– Баб Сюнь, есть про вас слух, что вы с дедом решили свою молодым телушку подарить, – объявляет Кудин.

– Та нашто она им – мордоваться с ней… Она, знаешь, какая холера вредная – одна морока. Когда им за ней лётать… Мы с Прохором Ильичом набор кастрюль молодым подарим. То верней!

– Правильно! – кричат за столами. – Жениху – деньги, невесте – кастрюли!

– Это чегой-то так? Всё невесте и капитал, и кастрюли – нехай руководит! А то ишь, подсказчики…

– Невеста завтра в этих кастрюлях ухи наварит, будет свадьбу кормить!

Павел Николаевич делает проигрыш и, не сговариваясь с Жекой, запевают в два голоса:

Уху я, уху я, уху я варила,
Сваху я, сваху я, сваху я кормила!..

– Цыц! – машет на них руками тётка Зойка. – Гляди, чего затянули…

– Не понял, – искренне недоумевает Павел Николаевич. – Вы что, уху не любите? У нас, у казаков, принято на другой день с ухи начинать.

– Уху любим, песня ваша не нравится.

– А что в ней не так? Про уху да про сваху…

– Слова нехорошие выглядают…

– Это вы, бабоньки, мало ишо выпили, вот вам и мерещится невесть что… Ну-ка, дружно подняли за молодых!

– Горько, горько, когда друг пропадает! – мотает головой Кубане́ц.

– Горько-горько! – подхватывают со всех сторон.

Носач бережно, словно боясь ненароком повредить, обнимает Машу, целует её в губы, в нос, в голову…

– Ма… Ма-а… Мария… – взяв слово, с трудом произносит Жека, который уже порядком хлебнул. – Маша, помни, что хорошая жена должна обращаться с мужем, как с собакой… Пардон – с кобелём. Вовремя кормить и не забывать отпускать погулять…

– Всё на себе постиг, – смеются вокруг.

Кабы знал бы – утопился,
Чем так рано я жанился,
Мальчик бедной, эх, мальчик бедной…
Лихо хрипит гармонь.
Босота, не торопися,
Как попало не жанися —
Пропадёте, ох пропадёте!..

– Павел Николаевич! – прерывая песню, объявляет Кудин.

– Ась? – складывая гармонь, отзывается тот.

– Есть про вас слух.

– И чего ж там слыхать?

– Слыхать, что вы с Евдокией Александровной решили подарить молодым гармонь.

– Я – за! – радостно вскрикивает Евдокия Александровна.

– Гармонь не отдам! – на полном серьёзе парирует Павел Николаевич. – Нашто она им, для гарнитуру?.. Я откуплюсь деньгами.

Комкая деньги, Павел Николаевич поочерёдно выгребает их из разных карманов, складывает кучей на блюдо. Хоть мелкими купюрами, но много.

– Сколько их у тебя?

– А я почём знаю?..

– Вон, ещё из того кармана забыл выгорнуть, – подсказывают со стороны.

– Где ж ты таких мятых набрал, небось по вагонам «Дуню» играл? – смеются вокруг.

– Это ишо не всё… – освободив карманы, говорит Павел Николаевич. – Ишо дарю молодым козу…

– Павел Николаевич, где ж мы возьмём козу ту? – всплёскивает руками Евдокия Александровна.

Но тот лишь отмахивается от неё.

– Не спорь! – говорит он жене.

– Дарю вам, дорогие, козу!.. На чужом базу… Будет нужда – заберёте…

К ночи Жека дошёл до кондиции.

– Ну-ка, дядя, врежь «Сабачиху»! – кричит Павлу Николаевичу.

И едва лишь тот развернул меха, пошёл в пляс, да так, что лавки стали улетать под столы.

Туман яром при долине,
Туман яром при долине, —

раскачивая чубом, ревёт Павел Николаевич.

С диким посвистом Жека выкидывает на присядках свои ножищи 47-го размера. Не стой рядом – зашибёт!

На широкой на горе,
На широкой на горе…

Снова за стол, снова «горько».

– Саня… – бодает меня головой Жека. – Не нравятся мне эти… в галстуках… – кивает на работников районной администрации. – Пора пятаки им чистить…

– И за что ж ты собрался им начищать пятаки?

– Долго, что ли, причину найти?.. Вон тот, рыжий, с моей Людкой любезничал…

– И что с твоей Людкой сталось?

– Да с ей, конечно, ничего не станется. И мне её не дюже жалко, но с чего-то ж надо начать… – приподнимаясь, говорит Жека.

– Жека, не дури!.. – крепко сжимаю его локоть.

– Ну как хочешь… – машет тот свободной рукой. – Ах, какой случай упускаем – карточки им подровнять… Когда ещё так посчастливит… Ну всё, всё, атаман, понял… Что ты меня щупаешь, как бабу… Пусти, давай выпьем за несбывшиеся мечты…

– Это другое дело – наливай!

На следующее утро распахнутые ворота загораживают столом. На столе закуска, у стола ряженые. Светлана Кудинова надела разноцветную юбку, подвязала волосы цветастой косынкой, напомадила щёки, выделила тушью брови, лихо кружит перед подходившими гостями.

– Вам чего, люди добрые? – гудит нарядившийся цыганом Бармалей.

Одна беда – цыган из него никудышний, плясать не умеет, топчется, как медведь, только Светлане мешает.

– Нам бы здоровье поправить, – говорят гости.

– Это можно, – отвечает «цыган». – Вон и доктор с микстурой, – кивает на Людмилу, которая с трудом удерживает полный графин.

Людмила надела свой старый больничный халат, на голову повязала белую косынку, и, чтоб никто не усомнился, что она «доктор», прицепила на руку повязку, на которой губной помадой был жирно нарисован красный крест.

– Ну, так плесни микстурки!

– Сейчас медицина платная.

– Сколько?

– Рубль!

– Вот рубль – наливайте.

– Куда наливать? Стопку с собой взяли?

– Так у вас же вон стопка стоит.

– Рубль!

– А закусить?

– Рубль!.. Да без разницы, хоть огурец, хоть курица – рубль!

– А можно вилочку?..

– Рубль!

– Там по хутору натуральные цыгане ходят, глядите не перепутайтесь с ними, а то не поймём, где кто есть – наладим всех скопом!..

«Этих не перепутаешь…» – Кудин, не скрывая усмешки, смотрит на ряженых, как те, изображая цыган, неуклюже отплясывают у ворот. – «Эх, нет тут Натахи, а то б она всех этих цыганей за пояс заткнула…» – с горечью думает он, но вслух произносит лишь мало кому понятное:

– Эх…

Пока гости пробивались к шатру, ряженые для молодых капитал сколотили.

Начали с ухи. Горячая, с перцем, так и просится к ней водочка! Налили, выпили. Ожили, засветились глаза. Только тут заметили, что молодых-то нет за столом.

– А где ж наши суженые? Не пора ли будить их?

– Беда с сужеными… – трагическим голосом объявляет Кудин. – Не будет сегодня молодых…

– И что ж с ними сталось? – щурится в усмешке Павел Николаевич.

– А сталось такое дело: гостей, как видите, много собралось, ночевали все в тесноте, а молодым место на печи досталось, у боровка… Измазались они сажей. Утром кинулись умываться, а мыла в доме нет… Так что, гости дорогие, выручим молодых, скинемся на мыло, а кто подушевней – может и на полотенце кинуть.

Идёт Кудин меж столов, падает со звоном в его блюдо мелочь, пока до края дошёл, насыпали и на «мыло» и на добрый рукомойник.

Наконец все в сборе, – и молодые умытые, и гости счастливые.

– А мы глянули – нет. Думали, с утра пораньше кто-то невесту украл, – смеется тётка Зойка.

– Вот же придумала!.. – гудит Павел Николаевич. – Кому ж она после ночи нужна? Раньше уводить надо было!

Вдруг у столов настоящий цыганёнок появился – мальчонка лет пяти-шести. Цыганки испытывать судьбу не стали, остались у ворот – малого прислали.

– Дяденьки-тётеньки, дайте на пропитание, – просит малец.

– Э-э, так дело не пойдёт! – говорит Кудин. – Что значит «дайте-подайте» – заработать надо!

– Я заработаю.

– А что ты умеешь?

– Могу петь, могу танцевать и на жопе, и на пузе…

– Это дело! А какой гонорар?

– Картуз яиц насыпете?

– Свахи, что у нас с яйцами?

– Пусть даёт номер – расплатимся, – обещают свахи.

– Тогда пляши! – Кудин даёт добро.

Цыганёнок лихо крутанулся на месте и давай выдавать кренделя, да так, что пыль выше шатра и уже не понять, где у него голова, где ноги… С диким гиком несётся вдоль столов. Не забывает и о припевках:

Эх, Наташа-Наточка, не ходи на улицу,
Оторвали тебе сиськи, оторвут и курицу!..

Пришло время расплачиваться. Стали класть в его картуз яйца, сколько не кладут – не наполняется. Как гармошка, под весом растягивается подкладка – в аккурат ведро яиц и вместилось.

– Договор был, дяденька, – на всякий случай напоминает цыганенок.

– Договор – дороже денег, никуда не денешься… – качает головой Кудин и тут же торжественно смотрит на свою Светлану.

– Поняла? Это тебе не юбкой цветной вертеть!

Ах, наливайте, ах, наливайте
Стаканы полные вина,
Сегодня свадьба, сегодня свадьба,
Сегодня свадьба у меня! —

подбадривает гостей Павел Николаевич. Он, было, завёл и свою хуторянскую, известную своими ядрёными оборотами, но Евдокия Александровна показала ему кулак.

Лучше не ругай ты меня, подружка,
А не то укушу тебя за ушко… —

подмигивая жене, меняет он песню.

Время перевалило за полдень, многие устали сидеть за столом, – самое время ноги размять.

– Не пора ли нам свах покатать, добрым людям показать? – спрашивает Кудин.

– Тачка всего одна, и та не смазана…

– Эх, хозяин-хозяин… Загодя колёса не смазал. Придётся с «музыкой» ехать…

– Так коней нет…

– Тут кони! – в один голос орут Кубане́ц с Жекой.

Выкатили тачку, запрягли «коней». Грозно молотят те «копытами».

– Ой, страшно! – сокрушается тёща, которая благоразумно успела переодеться в будничное.

– Не бойся, – влезает к ней в тачку сваха, – со мной они не шибко повзбрыкивают – полтора центнера тянуть – не три пуда… Поедем, как барыни!

Барыня-барыня, сударыня-барыня!
А барыня употела – много сахару поела.
Барыня-барыня, сударыня-барыня…

Не умолкает гармонь в руках Павла Николаевича.

– Но! Пошли!

– Какой «но»? – Кони не поены…

Вынесли графин, «коней» напоили, и те резво затрусили рысцой, так, что пешие едва поспевали за ними. Центральной улицей доскакали до магазина, где было много народа. На полном скаку лихо развернулись – свахи едва не улетели в кювет.

– Тпру, нечистая сила!

– О бабы окаянные – загонят!.. Поите «коней», пока не пали…

«Коней» напоили, и те враз преобразились, зафыркали, игогокнули и понесли, только уж не этой, другой улицей, мимо дома.

– Стой!.. Куда?.. Тпру-у!..

Закусили удила, несутся так, что свист в ушах. Свернули в проулок и под уклон к Деркулу. У самого берега «кони» «оборвали постромки» да в разные стороны, а тачка со свахами со всего маху в камыши. Барахтаются те в грязи, клянут «коней»:

– Куда же вас черти занесли?!.

– Куда вы правили, туда и несли!..

Подошёл народ, вытянули свах, пошли обмывать их на чистое место, заодно и сами скупались. Эх, хорошо после свежей водички – самое время за стол!

– Садитесь в тачку, свашеньки, домой повезём, – предлагают «кони».

– Нет уж, хватит, пеши пойдём, а то вы ещё где-либо выватлаете нас.

К вечеру второго дня районное начальство и все станишанские гости разъехались по домам, остались лишь свои хуторяне. За столами стало просторней, и народ, разбившись на небольшие ватаги, в разных краях стола тянул свою песню. Вот и тётка Полина всхлипывает:

Напилася я пьяной, не дойду я до дому,
Довела меня тропка дальняя до вишнёвого сада.
Тут и другие бабоньки подхватили
жалостливыми голосами:
Там кукушка кукует, моё сердце волнует,
Ты скажи-ка мне, расскажи-ка мне,
где мой милый ночует.

Другая группа, затянув не менее жалостливую, перекричала первых:

По Дону гуляет, по Дону гуляет,
По Дону гуляет казак молодой!

А в дальнем углу шатра Павел Николаевич собрал свою компанию и у него здесь свой репертуар:

У меня в саду шпиёны
Оборвали все пиёны
И на… в сапоги.
Сталин прав – кругом враги!

И тётка Зойка, позабыв, как в первый день отчитывала за «Уху» Павла Николаевича, уже делится своим сокровенным:

Как была я молода да была я резва
Через хату по канату сама … лезла!

Носач с Машей, сменив свадебные наряды на повседневную одежду, подсели к нам. Маша приклонила голову к его руке и, скосив глаза, всё так же восторженно смотрела на мужа.

– Ну, как свадьба? – наконец, позволив себе выпить, спросил Носач.

– Разве это свадьба… – кисло морщась, махнул рукой Жека.

– Что не так? – взволновался Носач.

– Тарелки все целые, никому рубаху не порвали, никто не ушёл с букетом под глазом… Разве это свадьба…

На третий день, когда в доме Носача перемывали посуду, из шатра выносили столы и лавки, подготавливая их к развозке по адресам, во двор вошли трое: Кубане́ц, Жека и Павел Николаевич.

– Самые стойкие пришли, – смеётся тёща Носача.

– Самые ответственные, – поправляет Жека и тут же обращается к Носачу:

– Что, Носач, думаешь, свадьбу справил – и дело в шляпе?

– А что же ещё? – усмехается Носач, который знает, зачем пришли.

– Свадьбу нужно чопиком завершать, чтоб потом уж не возвращаться к этому делу, – со знанием дела говорит Жека. – У меня на свадьбе как не забили чопик, так и пошло-покатилось, до сих пор мордует. Четвёртый раз женюсь…

– Ты ж говорил, пятый?..

– Может, и пятый, – соглашается Жека. – Немудрено сбиться с счёту. Дурное дело – нехитро… Ну, так что, на самотёк пустим или по науке?..

– Нет, ну если надо, так надо… – смеётся Носач. – Только сумеете ль…

– Сейчас глянешь… – грозно произносит Павел Николаевич.

Принесли заранее затесанный кол, воткнули в землю. Вокруг кола Носач выкопал канавку, залил её водой. Это, мол, чтоб чоп легче шёл, но сам на всякий случай отошёл подальше.

Первым на удар вышел Павел Николаевич, взглядом бывалого бойца смерил расстояние до кола. Ему завязали глаза, и, как ни кружили, он точно стал напротив чопа. Вот молот взлетает над его головой, и хотя удар был не очень точен, лишь по краю чопа, всё-таки тот на несколько сантиметров ушёл в землю.

– Ну?! – скинув повязку с глаз, победно взглянул на Носача Павел Николаевич.

– Разве ж это удар? – распаляет бойцов тот, – Эдак вы и до ночи не забьёте.

– А нам спешить некуда – наливай!

Вторым подошёл Кубане́ц. И хоть его и кружили не шибко, влупил молотом прямо в канавку с водой, при этом обдал всех грязью. Кубанцу́ решили не наливать. Жека ж, на удивление был точен и так долбанул, что чоп на добрую пятерню вошёл в землю. Били по очереди, за промахи больше не штрафовали – наливали всем. Через несколько часов, грязные, но гордые проделанной работой, шли по домам. Чоп забит по самую землю, долг исполнен, – свадьба не повторится.

Мэр Данилов

Луганск всего на сорок километров южнее от нас, а весна здесь всегда опережает на несколько дней. Здесь и солнце жарче, и скворцы голосистей. На старых тополях в парке, рядом с мастерской моего отца, гортанно перекрикиваясь меж собой, грачи уже чинят прошлогодние гнёзда.

Дверь в мастерскую отца распахнута, внутри полно народа – художники, архитекторы, казаки, депутаты… Все толпятся возле рабочей модели памятника Екатерине. Идёт жаркий спор.

– О-о, Александр! – обнимая, радостно кричит Носач.

– Вот он сейчас и рассудит!..

– О чём спор? – спрашиваю я.

– Да вот, никак казаки не решат, где Екатерину ставить, – смеётся отец.

– А какие предложения?

– Одно – на площади у ДК железнодорожников, – говорит Носач. – Второе…

– А что, у ДК замечательное место! – говорю я. – Отсюда, собственно, и начинался Луганск.

– Наша берёт! – торжествуя, кричит Носач.

– А ты где хотел? – спрашиваю отца.

– Как казаки решат, так и будет! – усмехается тот. – Место уже подыскали, а городской голова ещё «добро» не давал…

Тут толпившиеся у входа казаки расступились, и в мастерскую вошёл какой-то взъерошенный детина в красном бостоновом пиджаке. То, что это большая шишка, было понятно по услужливо следующей за ним, многочисленной свите.

– Вот, Алексей Мячеславович, казаки Луганщины вышли с инициативой поставить памятник Екатирине… А это проект… – объясняли ему.

Где-то я уже видел эту детину. Напрягаю память и всё не могу вспомнить…

Тем временем, «красный пиджак» пощёлкивая языком, обошёл рабочую модель памятника, даже попытался заглянуть под одеяние императрицы, но, не найдя там ничего примечательного, пожал плечами и неожиданно произнёс:

– Что-то она не очень… Не похожа…

Все растерянно переглянулись, но промолчали.

– Я на фотографии её видел… – продолжил он свои размышления. – Нет, что-то, конечно, есть…

– Тогда не было фотографий… – робко заметил кто-то из задних рядов.

– То есть как не было?.. Это ж Екатерина – здравствующая королева Англии?..

– Королева Великобритании – Елизавета II, – терпеливо объясняет ему его свита. – А это Екатерина II – императрица российская…

– Так, так… Как интересно… А зачем нам ставить императрицу российскую? Мы ж от них отделились…

– По её указу был основан Луганск… – наконец подал голос Носач.

– Вон как?! Как интересно… Ну, тогда конечно… Это другое дело… Мы посоветуемся с Валерием Юрьевичем Доброславским – он у нас меценат…

И только тут я вспомнил его. Несколько лет назад он уже был в мастерской моего отца, приходил сделать заказ. «У Доброслава день рождения, – говорил он, – мы хотим преподнести ему подарок…» – «И что я должен сделать?» – спрашивал отец. – «О, это прикольный подарок! Нужно сделать голую бабу, прилепим её к рукомойнику. Между ног у бабы известная дырочка, – сунешь туда палец, нажмёшь на кнопочку – и вода пошла!..» – весело поблёскивая глазами, объяснял он суть дела. Тогда отец выпер его из мастерской, а вот теперь он, как видно, уже решает судьбу памятника Екатерине Великой…

Сколь разных чудных людей довелось мне повидать в мастерской своего отца! Помнится, секретарь Ростовского обкома Иван Афанасьевич Бондаренко задался целью поставить на Вёшенских буграх взлетающего молодого орла, который бы олицетворял юного Шолохова. Отцу поручили сделать памятник. Он тут же приступил к делу, но работа вдруг не заладилась. Сроки поджимали, а отец один за другим браковал свои эскизы. Приехал Иван Афанасьевич:

– Ну, что такое, Николай Васильевич?! Сроки ведь, сроки…

– Мне нужно показать не просто орла, а первый взлёт молодого орлика в момент его отрыва от земли, – говорил отец. – Вот этот момент и не могу я поймать…

Иван Афанасьевич был человек увлечённый и искренний.

– Да как же так, Николай Васильевич? – восклицал он. – Всё просто!

Забыв о своём высоком положении и своих почтенных годах, он, изображая орлика, широко раскидывал руки и, лихо подпрыгивая, выписывал круги по мастерской.

– Вот так! Вот так!..

Выход всё же был найден: просмотрели видео, где был запечатлён момент первого взлёта молодого орла, и памятник был поставлен. Когда на пресс-конференциях отцу задавали вопрос, как ему удалось так точно изобразить взлёт молодого орлика, он отвечал, посмеиваясь:

– Всё просто! Мне секретарь обкома позировал!..

Сейчас же, глядя вслед удаляющемуся «красному пиджаку», я грустно усмехнулся:

– Ну и что это за шутник, вырядившийся в петуха?

– Мэр Данилов, – засмеялся отец. – Насчёт петуха точно! Как был петухом, петухом и остался…

– А самое смешное, – добавил Носач, – что он и не шутил… Вот такие у нас сейчас мэры… Вчера ещё на рынке шарик стаканами гонял и знал лишь одну присказку: «Кручу-верчу – обмануть хочу…» А теперь мэр. Воровской авторитет Доброслав и поставил его на это место, чтоб свои вопросы решать. Что скажет, то «мэр» и сделает…

– Так может, нужно было с Доброславом и решать этот вопрос?..

– С Доброславом и решили… Думаешь, чего этот петух прискакал?.. Так и живём… – с грустью проговорил Носач, и добавил: – Чудеса твои, Господи…

Наконец с местом определились. Члены художественного совета, почёсывая затылки, начинают давать ценные указания по проекту. Причём, каждый последующий совет исключает все предыдущие. Казаки понуро стоят в стороне. К полудню худсовет окончен, все начинают расходиться.

– Николай Васильевич, ну что они тут несли такое несусветное?!. – возмущается Носач.

– Ну а как ты хотел? – усмехается отец. – Работа у них такая…

И, успокаивая казаков, добавляет свою любимую поговорку:

– Умных людей послушаем, но сделаем так, как надо!

Забегая вперёд, должен сказать, что криминальный авторитет Доброслав, управлявший в те годы Луганском, вскоре был убит в бандитских разборках. Установку памятника Екатерине Великой заморозили, а сам Данилов, как только началась Русская Весна, бежал из Луганска в Киев, где нашёл себе достойное применение в Совете безопасности бандеровской Украины.

– Дурак-дураком, а здесь мигом сообразил, что в Народной республике ему портфель уже не дадут, – смеялся Носач.

Но и там, в Киеве, вознесшись на вершину власти, он оставался верен себе и мало чем отличался от прежнего напёрсточника, каким его помнили в Луганске.

Приходила в Деркул полая вода…

«А поедем-ка короткой дорогой!» – о, сколько весёлых и не очень весёлых приключений начинается с этой фразы!

Ранним мартовским утром иду на «зоревой» автобус. На автобус мне гораздо ближе, чем к поезду, да и дорога лучше – пески. Ночной дождик подъел на полях снег, и где-то в балке шумит вода.

– Сань… – окликает из-за своей калитки Натаха. – В Луганск, к отцу, едешь? – спрашивает она.

– К отцу… – отвечаю я.

– Решил короткой дорогой?..

– Ну да – сюда ближе…

– К Носачу заедешь?… – задаёт Натаха свой окольный вопрос.

– Собирался. Если успею…

– Вчера по Луганскому телевидению его показывали… Важный такой, со значком… В гору попёр…

Я вижу, ей хочется спросить совсем о другом, только к этому «другому» она никак не может подобраться.

– Что Кудину сказать? – напрямую спрашиваю я.

Натаха вздыхает, и, махнув рукой, молча, уходит во двор.

– Понятно!.. Передам! – весело кричу вслед.

Переходя Деркул, на минуту задерживаюсь на мосту, смотрю на быстрое течение. Вода в реке помутилась, но всё ещё в своих берегах.

«Значит, можно и на обратном пути возвращаться этой же дорогой» – думаю я. Поездом мы ездим только во время разлива.

На автостанции Кудина не было, он подсел на заводской остановке.

– Что там в хуторе? Все живые?.. – задаёт он свой обычный вопрос.

– Кто как… – отвечаю шутливо. – Кто жив, кто чуть жив…

– И кто ж там доходит?

– Да есть одна особа… Ещё не померла, но… Спасать надо…

– Давно видел?

– Давно. Утром, как шёл к автобусу.

– Чего сказала?

– Ничего не сказала… Глянула в сторону Ольховой, да и захрипела при смерти… Может, к отпеванию и успею сейчас…

Кудин никак не оценил моих шуток. О чём-то раздумывая, он долго молча смотрел в окно.

– Скоро Ольховая, не проспи… – говорю я.

– А поеду-ка я проведаю мамку! – наконец, обернувшись, весело произносит он. – Сёдни пятница, два выходных впереди…

На остановке у станишанской больницы стоит Людка. У них с Бармалеем трое детей – все пацаны, живут в хуторе у дедов-бабок. Людка на каждый выходной ездит их проведывать. Бармалей ездит редко – служба…

Неуверенно взойдя на первую ступеньку, Людка заглянула внутрь автобуса. Заметив нас, приветливо машет рукой.

– Как там Деркул? Мост не закрыло? – всё ещё не решаясь зайти в салон, спрашивает она.

– Утром был в своих берегах, – отвечаю я.

– Тогда еду!

По салону Людка проходит к нам.

– Целую неделю «бармалят» не видела… – говорит она. – Еле дождалась выходных…

– А Бармалей увольнительную подписал? – строго спрашивает Кудин.

– А как же – подписал!

– Ну, тогда ты пропала, Людка!

– С чего это я вдруг пропала?!

– Людка, ты меня давно знаешь, хохлушки – моя слабость! – хватая за бока Людку, хохочет Кудин.

– Кудин! Совсем одурел?! Вот же дуралей!.. – отбивается от него Людка. – Люди смотрят…

– Люди – не Бармалей, чего их бояться… – смеётся Кудин.

Усадив Людку на колени, он неожиданно произнёс:

– Меня, Люд, всё время одолевают маниакальные мысли: хоть один из твоих бармалят на меня похож?

– Это с чего ж им быть на тебя похожими?.. – оторопев, оборачивается к нему Людка.

– Ну а как же! Столько лет возле тебя трусь, и всё даром?

– Ты б лучше почаще у Светки тёрся, – неожиданно жёстко отвечает она.

Причина бездетности Светки ей известна, но о ней она никому не рассказывает, даже Кудину.

После её слов Кудин приуныл, поскучнел и, оставив свои пошлые шуточки, помалкивал.

Солнце зашло за тучи, вдруг звонко забарабанил по стёклам дождь. Не отрывая взгляда от окна, наблюдаю, как в ближних балках, вскипая и пенясь, несётся под уклон полая вода.

– Деркул точно на месте? – переспрашивает Людка.

– На месте… – уже не столь уверенно отвечаю я. – Деркул так быстро не расшатаешь…

Вот и приехали. Это последний рейс, автобус назад пойдёт только со следующей зарёй, а на месте моста – бурлящий поток.

– О, Господи!.. Влипли, так влипли!.. – причитает Людка. – Вот и повидала бармалят… Я так и знала!..

Где-то далеко, на другом берегу, машет рукой Натаха.

– Ты смотри, живая ещё! – толкая в плечо Кудина, весело говорю я.

Но Кудин уже не слышит меня: он весь там, за полой водой.

– Что будем делать? – спрашивает Людка. – Можно пойти заночевать к моей тётке в Верхний хутор. Или вы к Жеке?..

– Слышь, Сань, а мост-то видно… – не слыша Людки, неожиданно произносит Кудин. – Вон, глянь, вода бугрится. Это перила – там мост…

– Не морочь дурака, – говорю я.

– Сколько той жизни, Сань… – разуваясь и снимая брюки, отвечает Кудин. – Там не выше пояса…

В выплеснувшейся на дорогу тёмной воде он обмакнул босые пальцы ног, тут же отдёрнул, словно ошпарил в кипятке. Оглянулся, подмигнул мне и решительно вошёл в воду.

– Ва-х, – передёргивая плечами, крякнул он. – Давно я на пляжах не кувыркался!..

– Кудин, не ходи! Кудин, не надо!.. – срывая голос, орёт Натаха.

Спешно раздеваюсь. Брюки штанинами завязываю на шее, связав шнурками ботинки, перебрасываю через плечо. Шагаю вслед за Кудином; ноги немеют от холода, голова пылает от жара.

– Саня, верни его! – кричит Натаха.

Приходила в Деркул полая вода
Заливала все крутые берега,
Заливала все дороги, все пути,
До тебя мне не доехать, не дойти, —

не сводя глаз с Натахи, заикаясь от холода, вопит Кудин старую песню. Попробуй теперь верни его.

– Кудин! Кудин!.. – кричит Людка. – Ну, смотри, Кудин, если не утонешь – придёшь ко мне гланды лечить… – грозится она.

– Ой, Люд, знала б ты, что у меня сейчас вместо гланд… – смеётся Кудин. – Будешь драть – не перепутай!..

Наконец догоняю Кудина. Теперь уже отступать поздно – где-то впереди мост.

– Что, Санёчек, испытаем судьбу на прочность? – кривится тот в улыбе.

– Держим на верхнюю перилу, – говорю я. – Если стянет – задержимся на нижней…

Кудин согласно кивает и берёт левее от центра моста. Каждый шаг даётся всё трудней и трудней, но мы уже босыми ногами ощупываем стальной настил моста; половина пути пройдена, и это придаёт силы.

Выше по течению угрожающе трещит и покачивается затор из льдин. Наползая одна на другую, хрипло скрежещут грязно-синие крыги. У меня от предчувствия беды всегда начинают неметь виски.

«Сейчас они обрушатся, и нам хана – в клочья разорвёт о перила…» – успеваю подумать я, и в это время раздаётся протяжный треск. Мы слышим шум, подобный гулу надвигающегося поезда, слышим истошный визг Натахи…

Застыв в ужасе, я вижу, как ледяной затор, круша на своём пути прибрежные тополя, надвигается на нас с диким скрежетом.

– Прыгаем за перила! – орёт Кудин.

Вслед за Кудином переваливаюсь через стальные брусья и тут же проваливаюсь в чёрную, влекущую за собой бездну. Несомый потоком, каким-то чудом выкарабкиваюсь на поверхность воды уже метрах в тридцати от моста. Огромные крыги успели снесли стальные перила и стремительно приближаются.

– Живой?.. – где-то сбоку я слышу голос Кудина.

– Кажется, потерял ботинки…

Кудин то ли рассмеялся, то ли закашлялся.

Мы уворачиваемся от небольших догнавших нас крыг, но стылая вода отнимает последние силы, а огромная серая льдина, от которой уже не увернуться, продолжает уверенно приближаться.

«Сейчас она ударит нам в спины, подомнёт под себя, и всё…» – успеваю подумать я.

– Саня!.. Саня!.. – приводит в чувства крик Кудина. – Ложись на спину!.. Только настигнет – цепляемся за неё…

Где-то сзади нас верещит в ужасе Людка. Мы уже не видим ни её, ни Натаху – только обломки льда, да на секунду серое рыхлое небо; мутный студёный поток ещё не до конца поглотил нас, но сопротивляться ему с каждой секундой трудней и трудней.

Невесть как нам всё же счастливится ухватиться за края льдины. Окоченевшие пальцы рук уже не слушаются команд. Из последних сил отжимаемся на локтях, взваливаем полтуловища на льдину, на большее уже не хватает сил. Судорожно хватаем ртом воздух; даже на разговоры нет уже сил. Скосив глаза, замечаю, что льдину несёт к повороту, там обрывистая круча.

– Кудин!.. – на последнем издыхании хриплю я. – Задирай ноги – обрубит об яр…

Собрав последние силы, нам удаётся вырвать из воды ноги лишь за миг, как льдина, корёжа и срезая деревья, с треском врезается в обрывистый берег. На какие-то мгновения она застывает на месте, затем её начинает медленно разворачивать. Единственное спасение – тут же выбраться на берег, но нет уж мочи – едва шевелимся. Подобно слепым, обречённым на гибель щенкам, мы, не чувствуя уже ни рук, ни ног, цепляясь за какие-то ветки, хватаясь за торчащие из яра оголённые корни деревьев, в невероятных конвульсиях скребёмся вверх. Сейчас льдина уже отошла от берега – оборвёмся, и из этой тёмной, кипящей под нами бездны нам уже не выбраться никогда.

И когда не осталось уже почти никаких надежд выкарабкаться на яр, чья-то крепкая рука хватает меня за воротник куртки и втаскивает наверх. Там, распластавшись на бурой прошлогодней траве, уже смотрит в небо безжизненно-стеклянными глазами Кудин.

– Дураки! Какие дураки!.. – слышу над собой всхлипы Натахи.

– Конечно, дураки! – шевельнулся Кудин. – Нас Людка на ночь оставляла, а мы попёрлись хрен знает куда…

«Шутит, значит, живой».

Натаха срывает с моей шеи мокрые брюки, хлещет ими без разбора и меня, и Кудина.

– Дураки! Дураки! Дураки!.. – сквозь слёзы кричит она. – И ты, Сашка, такой же дурак…

– Правильно, Натаха! Саня дурак! И меня ведь сманул…

– А ты вообще идиот! – стегая мокрыми штанинами Кудина, кричит Натаха. – Хорошо, что я замуж за тебя не пошла! За Людкой горюешь? Греби к своей Людке! Вон, голосит на том берегу…

– Натаха, не дерись… – оживая, начинает неуклюже заслоняться от Натахиных шлепков Кудин. – Не пойду я сегодня до Людки – у меня все жизненно важные органы отпали. И ты, Натаха, зря тянула меня… Кирдык – к отцу Никодиму буду теперь с лёгкой душой на исповедь приходить…

Кубане́ц

– Кубане́ц, дрыхнешь всё? – ревёт Жека.

– Отвали, Жека… Я только с суток… – натягивая одеяло на голову, слабо отбивается Кубане́ц.

– То-то я вижу, ты уже на дом работу берёшь…

– Умеешь же ты задрать…

Жека «задрать» умеет. Вот и меня сегодня поднял он ни свет ни заря. По первому молодому льду переполз через Деркул.

– Собирайся!

– Куда?

– На войну!

– Наполеон на подходе?

– «Наполеон…» Кабаны вон… С осени мамке картоху выбрали, а щас твои сенокосы копают. Собирайся… Идём на кабана.

– Это вопрос, предложение или приказ? – Лазить по зимним карчам мне неохота, и я отшучиваюсь.

– Сейчас день короткий. Не тяни кота за… – торопит Жека.

С того времени, как отделилась Украина, российские земли на правом берегу Деркула никто не контролировал. Старое русло Деркула, где проходила условная граница, заросло непролазным лесом. Его многие годы никто не чистил. Украинцы побаивались влезать теперь уже в чужую державу, а россиянам не с руки было возить лес через реку. Охотники давно не заходили сюда ни с той, ни с другой стороны. И в этих буреломах расплодившееся стадо диких кабанов чувствовало себя вольготно и в безопасности.

– Живьём брать будем или стрелять? – вновь смеюсь я.

– На месте разберёмся… Каких постреляем, каких в плен возьмём, – уловив мою иронию, подыгрывает Жека.

– Это ж браконьерство, Жека.

– А картошку у мамки выбрать не браконьерство? А сенокос твой перебуровить?.. – парирует тот. – И кому платить? Кабаны-то тут ничейные, без прописки. Сегодня здесь, завтра там…

Вышли к реке. По тонкому льду переползли на другую сторону. Был небольшой мороз; неяркое белесое солнце едва просвечивалось сквозь серую пелену, затянувшую небо, и укутавший землю снег не слепил – холодно синел в далёких буераках горы.

– Вдвоём нам не управиться, – прерывая молчание, говорю я. – По тропе с двух сторон будем гнать, чтоб не сошли. Нужен третий в засаде…

Морща нос, Жека некоторое время обдумывает моё предложение.

– Кубане́ц! – наконец, восклицает он. – Пошли за Кубанцо́м!

Таким образом, оказываемся у Кубанца́, и Жека четверть часа пытается поставить его на ноги. В конце концов, взлохмаченный, с красными то ли с недосыпа, то ли с перепоя глазами Кубане́ц садится в постели.

– Живо одевайся! – торопит Жека.

Кубане́ц некоторое время раздумывает и, качнув своей нечёсаной башкой, повторяет упрямо:

– Нет, не пойду… Я с суток пришёл – в голове рой… Не пойду…

– Как это не пойдёшь? Не видишь – за тобой атаман пришёл! – кивая на меня, кричит Жека.

– А-а, Саня… – приоткрыв опухшие глаза, наконец замечает меня Кубане́ц и протягивает руку.

– Он атаман Кудину… У меня Носач атаман, – говорит Жеке.

– Сейчас он Носачу прозвонит, тот тебе быстро плетюгана пропишет за непочитание старших.

– Кто, Носач? Мне?.. Да я…

– Слушай, Кубане́ц, – видя, что дело заходит в тупик, оттесняю Жеку. – Тебе и делать почти ничего не нужно. Поставим тебя на тропе с двустволкой, а сами с Жекой обойдём старое русло и шуганём на тебя… Как только на тебя выйдут – знай только постреливай…

– Главное – не засни до нашего прихода, а то ещё затопчут тебя, – предупреждает Жека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Айдар» – украинский нацистский добровольческий батальон, известный своими зверствами на территории республик Донбасса.

Вернуться