# Николай Ежов и советские спецслужбы

Борис Вадимович Соколов

Николай Иванович Ежов (1895–1940) – советский государственный и политический деятель. Народный комиссар внутренних дел СССР, генеральный комиссар госбезопасности.

С его именем связана одна из самых страшных страниц в отечественной истории – «Большой террор». На этом посту Ежов занимался координацией и осуществлением репрессий против лиц, подозревавшихся в антисоветской деятельности, шпионаже, «чистками» в партии, массовыми арестами и высылками по социальному, организационному, а затем и национальному признаку. Систематический характер эти кампании приняли с лета 1937 года, им предшествовали подготовительные репрессии в самих органах госбезопасности, которые «чистили» от сотрудников бывшего наркома внутренних дел Г.Г. Ягоды. В этот период предельно широко использовались внесудебные репрессивные органы – т. н. «особые совещания» и «тройки НКВД». В Определении Военной коллегии Верховного суда РФ от 1998 г. говорится, что в результате операций, проведённых сотрудниками НКВД в соответствии с приказами Ежова, только в 1937–1938 гг. было подвергнуто репрессиям свыше 1,5 млн граждан, из них около половины расстреляно.

О жизни и деятельности Н.И. Ежова во главе советских спецслужб рассказывает очередная книга серии.

© Соколов Б.В., 2022

© ООО «Издательство «Вече», 2022

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2022

Сайт издательства www.veche.ru

## К читателю

«Стальной нарком» Николай Иванович Ежов – одна из самых мрачных фигур в истории человечества. С его именем связывают период Большого террора в СССР 1937–1938 годов. Больше ничего замечательного за ним не числится, но и содеянного достаточно, чтобы навсегда войти в историю. Мы же попробуем проследить, как человек с совершенно ничтожными нравственными и интеллектуальными качествами вознеся на вершину власти, а затем и погиб, хотя о его гибели на протяжении многих десятилетий ничего не было известно. Вряд ли кто-нибудь станет следовать его «истории успеха». Тем не менее история его жизни и смерти по-своему поучительна, как жизнеописание одного из самых выдающихся злодеев в истории человечества.

## Детство и юность. Участие в Первой мировой войне и революции

Будущий «железный нарком» Николай Иванович Ежов родился, как он сам утверждал, 19 апреля (1 мая) 1895 года в Петербурге в семье рабочего литейщика. Так Ежов обычно писал в анкетах и автобиографиях после Октябрьской революции. Но на допросе после ареста Николай Иванович вдруг признался, что в действительности родился в Мариямполе, уездном городе Сувалкской губернии (ныне юго-запад Литвы, недалеко от польской границы), а в Петербург семья переехала только в 1906 году[1]. Вряд ли в данном случае он врал следователям, ведь принципиального значения вопрос о месте и дате рождения для решения его участи не имел. Николай Иванович все равно понимал, что расстреляют. По всей видимости, «железный нарком» добросовестно заблуждался насчет настоящего места своего рождения.

Литовские историки Ритас Нарвидас и Андрюсом Тумавичюс нашли метрическую запись одной из наиболее мрачных личностей советской эпохи – Николая Ивановича Ежова, будущего наркома внутренних дел и главного исполнителя Большого террора 1937–1938 годов, который в его честь окрестили «ежовщиной». Как известно, в конце концов он сам стал жертвой этого террора. Фотокопию метрической записи Ежова литовские историки любезно передали мне, но с непременным обязательством опубликовать ее в России, что я с радостью делаю, принося им большую и искреннюю благодарность своим друзьям.

Из текста записи в метрической книге Воскресенской церкви в Ковно (Каунасе), которая хранится в Литовском государственном историческом архиве[2], следует, что 8 (20) апреля 1895 года у крестьянина Красненской (более распространенный тогда вариант: Краснинской) волости Крапивинского (сейчас пишут: Крапивенский) уезда Тульской губернии Ивана Ивановича Ежова и законной жены его Анны Антоновны, оба – православного вероисповедания, родился сын Николай. 16 (28) апреля он был крещен священником, настоятелем Воскресенской церкви о. Лавром Сахаровым и дьяконом той же церкви Иоанном Малевичем. Восприемниками стали коллежский асессор Павел Еремеевич Иванов, учитель Вейверской учительской семинарии, и жена крестьянина Гродненской губернии Мария Андреевна Тарасюк.

Метрика Ежова может помочь в реконструкции его дореволюционной биографии, которая до сих пор очень слабо документирована. Этот документ опровергает ту дату рождения, которую Ежов писал в анкетах – 19 апреля (1 мая) 1895 года. Уж очень хотелось Николаю Ивановичу родиться в день праздника международной солидарности трудящихся. Вот и передвинул реальную дату рождения на 11 дней вперед. Конечно, тогда он еще не мог знать, что родился в один день с другим величайшим злодеем XX века, Адольфом Гитлером, только на 6 лет позднее. Точно так же опровергается и указанное Ежовым в анкетах место рождения – Санкт-Петербург и социальное положение родителей: отец – рабочий, металлист-литейщик. В действительности отец имел крестьянское происхождение и на момент рождения Николая проживал в Ковно. Теоретически он и здесь мог работать металлистом-литейщиком, поскольку в конце XIX века в Ковно появились металлообрабатывающие предприятия, но практически принадлежность Ивана Ивановича Ежова-старшего к пролетариату кажется маловероятным.

Как пишут российский историк Никита Петров и голландский историк Марк Янсен в своей книге «Сталинский питомец» – Николай Ежов», после своего ареста в апреле 1939 года Николай Иванович признался, что на самом деле он родился в Мариамполе, уездном центре Сувалкской губернии (ныне – Мариямполе в составе Литвы). В этом позволительно усомниться. Маловероятно, чтобы новорожденного повезли крестить из Мариамполя в Ковно, за 50 км, тогда как в самом Мариамполе была возможность покрестить младенца – например у священника, преподававшего Закон Божий в Мариампольской мужской гимназии или у полкового священника 9-го драгунского Елисаветградского полка, квартировавшего в Мариамполе в 1895 году. Поэтому можно не сомневаться, что Ежов в действительности родился в Ковно. Но вполне возможно, что он об этом не знал, и, если его первые детские воспоминания были связаны с Мариамполем, то он мог искренне верить, что там и родился. Про отца же Ежов показал на допросе, что тот вообще был не рабочим, а русским крестьянином из деревни Волхоншино (правильно: Волхонщино) Крапивенского уезда Тульской губернии. Это фактически совпадает с данными метрики, если учесть, что Волхонщино находится совсем рядом с центром Краснинской волости – селом Красное, причем располагаются они, соответственно, на левом и правом берегу реки Плава. Можно также не сомневаться, что Иван Иванович Ежов действительно был русским, поскольку русскими, согласно данным переписи 1897 года, были 99,8 % жителей Крапивенского уезда. А вот с национальностью матери, равно как и с трудовым путем отца, далеко не все до конца ясно. Иван Иванович Ежов, по показаниям его сына, служил в военном оркестре в Мариамполе, где и женился на дочке капельмейстера (можно предположить, что на самом деле все это происходило в Ковно). Замечу, что у Николая Ивановича был абсолютный слух и хороший голос, и он очень любил петь. После увольнения с военной службы Ежов-старший будто бы работал лесничим, а потом стрелочником на железной дороге. В 1902–1903 годах он содержал чайную, которая, как уверял бывший нарком на следствии, была тайным борделем. Затем, когда чайная закрылась, и вплоть до начала Первой мировой войны, отец Ежова содержал небольшую малярную мастерскую с двумя подмастерьями. Мать Ежова действительно звали Анной Антоновной и, по уверению сына, она была литовкой. Поскольку в метрике и Иван Иванович, и его жена названы православными, то можно предположить, что Анна Антоновна либо происходила из православных литовцев, либо, что более вероятно, приняла православие перед тем, как вступить в брак с Иваном Ежовым. А Николай Иванович в анкетах 1922 и 1924 годов утверждал, что понимает литовский и польский языки.

На допросе в 1939 году Ежов показал, что после того как чайная закрылась, с 1905 по 1914 год Ежов-старший работал маляром. С точки зрения пролетарского происхождения, «отягчающим обстоятельством» было то, что на самом деле он был мелким подрядчиком и держал двух подмастерьев. Иван Ежов умер в 1919 году, после продолжительной болезни.

Ежов утверждал в анкете в 1924 году, что понимает по-польски и по-литовски так же, как и по-русски, но впоследствии знание иностранных языков больше не показывал[3].

На допросе в НКВД Ежов заявил, что его младший брат Иван, с которым он с детства не ладил, в 1916 году, до призыва в армию, был членом шайки преступников. Он просто повторил свои слова из письма Сталину от 23 ноября 1938 года, где Ежов так характеризовал брата Ивана: «Это полууголовный элемент в прошлом. Никакой связи я с ним не поддерживаю с детства». Но подобная негативная характеристика не спасла Ивана Ивановича-младшего от ареста и расстрела 21 января 1940 года, за две недели до расстрела старшего брата, последовавшего 6 февраля (в отличие от бывшего главы НКВД, младшего брата в 1992 году реабилитировали)[4]. Но что любопытно, в «Мартирологе расстрелянных в Москве и Московской области», составленном «Мемориалом» на основе судебных дел, годом рождения Ивана Ивановича Ежова указан 1897-й, а местом рождения – местечко Вейверы Сувалкской губернии. Вполне вероятно, что Иван Иванович, как и старший брат, путал место рождения, а в действительности он мог тоже родиться в Ковно. Как мы помним, одним из восприемников Николая Ивановича был учитель Вейверской учительской семинарии коллежский асессор Павел Еремеевич Иванов. Вейвере располагается у самой окраины Мариамполя. Возможно, Ежовы через какое-то время после рождения Николая покинули Ковно и перебрались в Мариамполь или Вейвере. По всей вероятности, семейство Ежовых имело какие-то связи с Вейверской семинарией, возможно, через родственников матери, и там могли учиться Николай и Иван. Здесь что-то прояснить могли бы поиски в литовских архивах. Вполне вероятно, что образование будущего наркома внутренних дел было значительно выше, чем хорошо ложившееся в пролетарский образ «незаконченное низшее образование», о котором он писал в анкетах, утверждая, что проучился в школе только 9 месяцев[5]. Ведь в дальнейшем все отмечали хорошую грамотность Ежова, работавшего преимущественно на канцелярских должностях. Хотя вряд ли Николай Иванович успел закончить семинарию. Также необходимо заметить, что Иван Иванович Ежов-младший никак не мог быть призван в армию в 1916 году. Тогда призывной возраст был 21 год, правда, в 1915 году его реально снизили до 19, но все равно в армию младший из братьев Ежовых мог пойти в 1916 году либо добровольцем («охотником»), либо вольноопределяющимся, если получил образование не менее 5 классов гимназии или сдал соответствующий экзамен. Точно так же старший брат, в большинстве анкет писавший, что он был призван в армию в 1915 году, лукавил. 20-летний Николай Ежов, как и его младший брат, мог попасть в армию либо добровольцем (охотником), либо вольноопределяющимся, что маловероятно из-за невысокого образовательного ценза у Николая Ивановича. Это означало добровольное участие в «империалистической войне», что в советское время совсем не приветствовалось. Еще один биограф Ежова, Алексей Полянский, бывший полковник КГБ, в своей книге «Ежов. История «железного» наркома», впервые изданной «Вече» в 2001 году, уже после смерти автора, отмечает, что в 1921 году в анкете участника конференции коммунистов Татарии, «отвечая на вопрос о пребывании за границей, Ежов указал Тильзит (ныне город Советск Калининградской области)», а в качестве национальности «великоросс»[6]. В Тильзите же, служа в армии, он мог побывать только в 1914 году, когда с 25 августа по 12 сентября город был оккупирован войсками 1-й русской армии генерала Павла Ренненкампфа. Получается, что 19-летний Ежов поступил в армию с началом Первой мировой войны в 1914 году, и сделать это он мог только как доброволец или вольноопределяющийся. 1-я армия формировалась в Литве. Логично предположить, что к началу войны там же находился и Ежов (либо в Ковно, либо в Мариамполе), вступивший добровольцем в одну из ее частей.

Алексей Павлюков в своей книге «Ежов. Биография», вышедшей в издательстве «Захаров» в 2007 году, утверждает, правда, без ссылок на конкретные документы (скорее всего, он использует архив ФСБ, в частности, дело младшего брата Ежова), что уроженец села Волхонщино Иван Ежов «проходил военную службу в музыкантской команде 111-го пехотного полка, стоявшего в литовском городе Ковно. Отслужив положенный срок, он остался там же на сверхсрочную и женился на прислуге капельмейстера, литовке по национальности. После выхода в отставку переехал с соседнюю Сувалкскую губернию и устроился на работу в земскую стражу». Павлюков полагает, что будущий нарком родился в селе Вейверы Мариампольского уезда, а через 3 года, когда Ежов-старший был назначен земским стражником Мариампольского городского участка, семья переехала в Мариамполь. Нельзя исключить, что версия с отцом-полицейским могла быть продиктована следователями с целью дискредитации Ежова. По словам Павлюкова, Ежов-старший вынужден был уволиться из земской стражи по причине чрезмерного пьянства, потом работал у местного жителя, занимавшегося убоем скота для армии, а позднее открыл чайную в деревне Дегуце в 1,5 км от Мариамполя, но вскоре разорился и впоследствии 10 лет работал маляром (точнее – подрядчиком по малярному делу). По воспоминаниям одной из сестёр Ежова, детские годы семья провела в имении в Сувалкской губернии недалеко от Мариамполя. Также Павлюков полагал, что «на самом деле Ежов, похоже, проучился все положенные три года. О том, что он окончил школу, упоминал впоследствии его брат, кроме того, Ежов по части грамотности выгодно отличался от многих своих сверстников, что вряд ли было возможно, отучись он всего один год[7].

Петров и Янсен, как и Павлюков, основываясь на автобиографиях и анкетах Ежова, утверждают, что он в 1906 году был отдан учеником в портняжную мастерскую в Петербурге, которой владел Степан Бабулин, брат первого мужа старшей сестры Ежова Евдокии Николая Бабулина, сослуживца отца Ежова по 111-му полку. Те же авторы приводят заявление Ежова в Следственную часть НКВД от 24 апреля 1939 года, где он признается в своем давнем пороке – педерастии, явно рассчитывая, что удастся отделаться легкой статьей о мужеложстве. Там Николай Иванович упоминает о своей работе в портновской мастерской в Петербурге: «Примерно лет с 15 до 16 у меня было несколько случаев извращенных половых актов с моими сверстниками учениками той же портновской мастерской». Дальше он сообщает, что в армии возобновил гомосексуальную связь с неким Филатовым, «моим приятелем по Ленинграду», который потом погиб на фронте[8]. Однако нельзя быть уверенным в достоверности ежовских показаний о том, что портновская мастерская располагалась в Петербурге. На следствии, даже признав факт своего рождения в Литве, Николай Иванович все же пытался сохранить легенду о своем пролетарском прошлом в Петербурге.

В 1909–1913 годах Николай Иванович будто бы работал подмастерьем и рабочим на ряде петербургских заводов, хотя при этом почему-то более года потратил на поиски работы в Литве и Польше, работал в родном Ковно подмастерьем на механических заводах Тильманса, а в других городах нанимался в помощники к ремесленникам[9]. Получается, что за год до начала Первой мировой войны он вдруг оставил столицу Российской империи и отправился искать работу на родине, в Литве. Это выглядит странным, поскольку в крупнейшем промышленном центре России работу на заводах и фабриках найти все-таки было легче, чем в преимущественно сельскохозяйственной Литве. Там Ежов, по его собственному утверждению, работал на ряде заводов, в том числе на металлообрабатывающем заводе братьев Тильманс в Ковно. Однако с началом Первой мировой войны он почему-то возвратился в Петербург и поступил работать на Путиловский завод. Ежов утверждал в автобиографии: «Во время войны возвратился я обратно в Питер и поступил на работу на Путиловский завод, но через некоторое время (через какое, не помню) попал в число «неблагонадежных», был снят с учета и отправлен в армию». Эта версия вызывает большие сомнения. Никакими документами, кроме свидетельств самого Ежова, она не подтверждена, а в сохранившихся списках рабочих Путиловского завода фамилии Ежова нет. Более вероятным кажется, что вплоть до начала Первой мировой войны Ежов не покидал Литвы, а с началом войны поступил добровольцем или вольноопределяющимся в русскую армию, до этого, вполне вероятно, будучи рабочим ковенского завода братьев Эвальда и Льва Тильманс (механического завода «Э. Тильманс и Кº»). Замечу, что такой завод существовал и в Петербурге, но Ежов указывал именно на завод в Ковно. Этот завод, в 1915 году эвакуированный в Москву, рекламировался как «завод винтов всякого рода с резьбою для дерева и металла. Болтов, гаек, шайб, заклепок. Проволоки и проволочных гвоздей. Сталелитейный и железопрокатный заводы»[10]. Отсюда, быть может, у Ежова возникла идея представить своего отца металлистом-литейщиком.

Петров и Янсен утверждают, что Ежов «в 1915 году, в возрасте 20 лет, был призван в армию, сначала в 76-й пехотный запасной полк, а затем в 172-й Либавский пехотный полк, вскоре в боях с немцами под Алитусом (к западу от Вильнюса) был ранен и получил шестимесячный отпуск по ранению и вернулся на Путиловский завод. В том же году был призван снова и сначала стал рядовым в 3-м пехотном полку в Ново-Петергофе, а затем рабочим-солдатом команды нестроевых Двинского военного округа. С 3 июня 1916 года – мастер артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта в Витебске»[11]. Павлюков упоминает, что Ежов был призван из села Волхонщино Крапивенского уезда Тульской губернии, но в данном случае речь идет не о фактическом месте призыва, а о селе, куда он был приписан по месту рождения отца. Также в книге Павлюкова цитируется приказ по 76-му запасному пехотному батальону (г. Тула) от 16 июня 1915 г.: «Прибывшего от Крапивенского уездного воинского начальника охотника Николая Ежова… зачислить в списки батальона в 11 роту и на все виды довольствия с 15 сего июня»[12]. Но это не обязательно свидетельствует о том, что именно в 1915 году Ежов поступил на военную службу. Еще в мае 1915 года был объявлен досрочный призыв 1895 года рождения, и чтобы считаться охотником, Ежов должен был поступить в армию до этого срока. Не исключено, что в 1914 году он был ранен в боях в Восточной Пруссии и в 1915 году вернулся в армию после отпуска по ранению или болезни.

Петров и Янсен упоминают, со ссылкой на документы, что 3 июня 1916 года Ежов был зачислен младшим мастеровым в 5-е артиллерийские мастерские в Витебске, а 6 января 1918 года был зачислен на довольствие по должности старший писарь в 5-х артиллерийских мастерских, но тут же уволен со службы в отпуск и больше в Витебск не возвращался. Его служба в Красной гвардии ничем, кроме его собственных заявлений, не подтверждается[13]. Замечу, что старший писарь приравнивался к старшему унтер-офицеру в строевых частях. Назначение старшим писарем можно расценить как доказательство того, что образование у Ежова было значительно выше, чем неполное начальное. С середины 1915 года его биография уже в достаточной мере документирована. Что же касается его предшествовавшей биографии, то здесь пока что надежно документированным остается только дата и место его рождения. Остается надеяться, что дальнейшие поиски в литовских и российских архивах позволят выявить новые документы, относящиеся к дореволюционной биографии «железного» наркома.

Елена Скрябина, дочь депутата Государственной Думы, после Второй мировой войны оказавшаяся на Западе, писала в своих мемуарах: «От одной знакомой, родители которой были домовладельцами в старом Петербурге, узнали, что одно время у них работал дворником отец Ежова. Сын, мальчишка-подросток в то время отличался отвратительным характером, наводящим ужас на детей этого дома. Любимым занятием его было истязать животных и гоняться за малолетними детишками, чтобы причинить им какой-либо вред. Дети, и маленькие, и постарше, бросались врассыпную при его появлении. Та же знакомая уверяла меня, что он даже был подвергнут психиатрическому лечению»[14].

Вполне возможно, что перед нами всего лишь легенда-ужастик, родившаяся уже после взлёта и падения «железного наркома». Во всяком случае, дальше мы познакомимся со свидетельствами людей, пострадавших в «ежовщину», но всё равно отзывавшихся о Николае Ивановиче как о милейшем человеке. А вот связь семейства Ежовых с одним из петербургских доходных домов вряд ли выдумана. Но отец Николая Ивановича совсем не обязательно работал именно дворником. Он мог быть и управляющим дома, и просто одним из жильцов, или, например, владельцем располагавшегося в доме питейного заведения.

В анкете 1921 года будущий наркомвнудел указал, где проходил службу в царской армии. Около года он находился в Вышнем Волочке, около двух лет – в Москве и около двух лет – в Витебске. В «Личной карте коммуниста», предназначавшейся для мобилизационной части Политуправления Красной Армии и заполненной Ежовым 25 марта 1921 года, он указал, что в царской армии служил только «два с половиной года в Тыловых Артиллерийских мастерских № 5 Северного фронта». В этом случае в Витебск Ежов, скорее всего, прибыл во второй половине 1915 года. В анкете 1919 года он называет свою должность (или звание?) в 5-х артмастерских – «старший мастеровой». В некоторых других анкетах Николай Иванович указывал и другие места своей службы – 76-й пехотный запасной полк и 172-й пехотный Лидский полк (вероятно, эти части располагались в Вышнем Волочке и Москве), а также 3-й запасной пехотный полк, дислоцировавшийся в Новом Петергофе[15].

Вот как о революционной деятельности Ежова написал И.И. Минц в 1937 году в первом издании своей книги «Великая Октябрьская социалистическая революция в СССР»: «В Витебске был создан Военно-Революционный Комитет. Крепостью большевиков в Витебске были 5-е артиллерийские мастерские Северного фронта. Здесь работал путиловский рабочий Н.И. Ежов, уволенный с завода в числе нескольких сот путиловцев за борьбу против империалистической войны. Ежов был послан в армию в запасной батальон. Путиловцы в батальоне устроили забастовку – не вышли на занятия и уговорили остальных солдат остаться в казарме. Батальон немедленно расформировали, а зачинщиков забастовки вместе с Ежовым бросили в военно-каторжные тюрьмы, штрафной батальон. Боясь отправки на фронт революционно настроенных солдат, офицеры перевели их в нестроевую команду. Среди переведённых оказалось человек 30 путиловцев. Они организовали выступление солдат против офицеров, едва не закончившееся убийством начальника команды. В 1916 году в команду приехал начальник артиллерийских мастерских. Ему нужны были токари и слесари. Вместе с другими рабочими взяли Ежова. Живой, порывистый, он с самого начала революции 1917 года с головой ушёл в организаторскую работу. Ежов создал Красную Гвардию, сам подбирал участников, сам обучал, доставал оружие. Витебский Военно-Революционный комитет после восстания в Петрограде не пропустил ни одного отряда на помощь Временному правительства»[16]. Разумеется, из последующих изданий своего труда Исаак Израилевич этот панегирик изъял. Интересно, что из сообщённого здесь правда?

В архиве Ежова сохранилась запись воспоминаний витебского большевика Арвида Яковлевича Дризула, сделанная Минцем 28 сентября 1936 года. В тот момент Ежов был только-только назначен наркомом внутренних дел, об этом ещё даже не успели объявить в газетах (но Минц уже знал и решил подсуетиться). В стране пока не было культа Ежова, так что мемуарист был относительно объективен в своих свидетельствах, хотя, конечно, понимал, что будущий академик хочет слышать о председателе Комиссии партийного контроля только хорошее. Дризул знал Ежова по Витебску, и вот что он рассказал: «Я жил в Витебске с 1915 года, работал в 5-х артиллерийских мастерских. Был мобилизован (в неправленной стенограмме было: «как неблагонадёжный». – Б.С.), отправлен в городок и из городка в 5-е артиллерийские мастерские в конце 1915 года. Я не помню, Николай Иванович приехал раньше меня, или позже. В это время в мастерских было до 1000 человек высококвалифицированных рабочих. Одним из самых крупных цехов был слесарно-сборочный цех. Там работал юркий, живой парень – Коля (Н.И. Ежов), всеми любимый, острый в беседах с остальными мастеровыми. Я работал в колёсном цехе.

Во главе мастерских стоял Грамматчиков – полковник. Не он в этих мастерских был самым злейшим человеком. Там была такая собака поручик Турбин (однофамилец главных героев пьесы Михаила Булгакова. – Б.С.). Не помню фамилии одного капитана – ох был гад! Весь этот режим Николаевский так и давил, и под давлением этого режима уже к зиме 1916 года у нас в Витебске были интересные события…

Николай Иванович не только с момента Февральской революции, но и ещё до Февральской революции был такой живой, острый и не лишённый такой специфичности. Вот есть такие самородки, которые стоят всегда во главе. Вот беседа какая-нибудь на заводе бывает, он уже во главе. Мы сейчас это называем оперативностью… Живой, юркий такой. Мы иногда смотрим: чёрт его знает, через ноги он, что ли, проскочил, он уже впереди. Он тогда ещё выступать не мог, скажет какое-нибудь слово, но с душой и со всей энергией. Думаешь, что у него всё горит, вот-вот разорвётся, но в то же время последовательно.

Если мне память не изменяет, то в то время как мы все большевики занялись организацией власти, он с места как-то сразу ушёл в Красную гвардию. Он один из основоположников Красной гвардии. Он всё – «даёшь!» Маленького роста, обвешанный патронами, лентами, так и ходил. Одним из очагов Красной гвардии были наши мастерские. Я помню, когда стали в солдатском комитете работать, работали в юридической секции совдепа, как-то получилось, что всё внимание обращено было на организацию власти, а он Красной гвардией занимался и был душой. Сама жизнь его выперла. Если он до Февраля не числился ещё большевиком, так это была только формальная сторона, а по существу он был большевиком до Февральской революции. Он по характеру такой был. Он сам обучал красногвардейцев, был их душой».

После Октябрьской революции красногвардейцы, по словам Дризула, задержали на станции Витебск эшелоны с войсками, которые Керенский пытался двинуть на Петроград. При этом он, правда, Ежова прямо не упоминает. Зато Дризул ещё раз повторяет, что и после победы большевиков Николай Иванович выдающимся оратором так и не стал: «Ежов мало выступал. Он два-три слова скажет… Он был кропотливым оратором, эта его черта до последнего дня осталась… Он не любил выступать».

Самым ярким эпизодом революционных событий в Витебске, вспоминает Дризул, стало разоружение частей польского корпуса генерала Довбур-Мусницкого в самом конце 1917 года: «Получили директиву из Питера. Есть такая станция Кринки, километров в 30 от Витебска. Там, говорят, польские легионеры; около 10.000 и разоружить их во что бы то ни стало; что они двигаются на Питер. Обсуждаем в революционном комитете, что делать, сколько у нас сил есть. Посчитали, что тогда у нас тогда… было… около 3.000. Как же быть? – 3 тысячи, а там 10.000 легионеров, и они очень квалифицированные вояки, вооружённые. В нашем распоряжении… была такая полька из левицы ППС. Она не порвала ещё с ППС, но симпатизировала большевикам. Мы решили эту польку использовать, придумали хитрость. Я думаю, Николай Иванович Ежов участвовал в этом деле… Мы нашли эту польку и с ней договорились. Она была предана делу революции, красивая, молодая, полная такая, исключительно красивого телосложения… Революционный комитет выделил делегацию, поставил во главе Крылова (коменданта Витебска. – Б.С.), эта полька и человек 5–6. Организовали так: когда делегация пойдёт к Кринкам, то мы посылаем из Витебска эшелон за эшелоном, порожняком, но двери вагонов раскроем и поставим красноармейцев.

Наша делегация подъехала к полякам, вышли. Полька держит в руках красное знамя. Решили, что нужно играть на человеческих чувствах. Поручили этой польке только приблизиться к полякам, заговорить по-польски и сказать: «Вот я полька, родная ваша сестра… Предложение большевистского революционного комитета вести с вами переговоры не увенчалось успехом, так вот я пришла, ваша сестра… Я от вас ничего не требую, только прошу допустить делегацию революционного комитета большевиков к переговорам. Если вы на это не согласны, стреляйте в меня».

Она раскачивает знамя, открывает грудь, смело шагает с делегацией к полякам. Поляки начали переговоры. В это время подскакивает один вестовой верхом на лошади и докладывает: «Товарищ командир, прибыл эшелон пехоты, где прикажете расположиться?» К этому времени идёт эшелон с красноармейцами в дверях. Крылов, такой суровый, говорит: «Расположиться там-то». Через минуту второй эшелон. Вестовой докладывает – прибыла кавалерия. Где расположиться? Через минуту третий – артиллерия. Затем пулемётчики. Когда поляки посчитали по эшелонам, что получился перевес, в это время делегация заявляет: «В вашем распоряжении 10 минут, или вы сдаётесь, или мы открываем огонь. До свидания». Как только делегация ушла, так наши красногвардейцы разоружили их, без единого выстрела они сдались».

Слова Дризула о том, что он попал в артиллерийские мастерские как неблагонадёжный, Минц перенёс на Ежова и сделал из Николая Ивановича чуть ли не предводителя солдатского бунта. Дризул говорил о ненависти рабочих мастерских к их начальнику и некоторым другим офицерам. Историк же придумал мифическую попытку солдат, среди которых был и Ежов, расправиться с начальником некой «нестроевой команды».

Но Ежов категорически воспротивился публикации мемуарной статьи Дризула в журнале «Партийное строительство», о чем ее автор упомянул в покаянном письме сталинскому секретарю Поскребышеву от 20 ноября 1937 года, отправленному вместе с рукописью.

Судьба А.Я. Дризула была печальной. Он стал жертвой «латышской операции» НКВД, причем на самом ее излете. Дризул работал в комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) и был арестован 25 сентября 1938 года, когда Ежов еще был наркомом внутренних дел, но делами в Главном управлении государственной безопасности уже заправлял его 1-й заместитель Берия. Расстреляли же Арвида Яковлевича 26 февраля 1939 года, когда НКВД возглавлял Берия. Скорее всего, его гибель не была связана с воспоминаниями о Ежове, а он просто попал под разнарядку по латышской линии. Опасности для Ежова Дризул не представлял, да и для Берии не был интересен, поскольку обвинить Ежова собирались не в каких-то нестыковках в его революционной биографии, а в гораздо более серьезных вещах[17].

В реальности Ежов 1 апреля 1917 года «за отлично-усердную службу при хорошем поведении» был произведен в младшие мастеровые, а в июле – в старшие писари, что соответствовало званию старшего унтер-офицера[18].

По утверждению Ежова, он возглавлял партийную ячейку артиллерийской мастерской № 5, а с октября 1917 по 4 января 1918 года являлся помощником комиссара, а затем и комиссаром станции Витебск и «организовывал новые партийные ячейки». Говоря о Февральской и Октябрьской революциях 1917 года, в начале 20-х годов он утверждал, что «активно участвовал в обеих революциях» и во время Октябрьской революции участвовал в «разоружении казаков и польских легионеров»[19].

В то же время Николай Иванович действительно принимал активное участие в формирование витебской Красной гвардии. В анкете, которую он заполнил в 1919 году в Казани в связи с назначением комиссаром местной радиотелеграфной школы, Ежов указал, что был помощником комиссара Орловской железной дороги на станции Витебск «во время Октябрьского переворота»[20]. В этой должности ему наверняка пришлось создавать красногвардейские отряды и останавливать прибывающие на станцию эшелоны с войсками. А как человек, знающий польский язык, Ежов, скорее всего, входил в делегацию, которая встречалась с польскими легионерами.

Точную дату вступления в партию большевиков – 5/18 мая 1917 года Ежов указал в анкете 1919 года. Рекомендовали его Рабкин и Шифрис. Шифрис, которого Дризул упоминает как одного из студенческих вожаков в Витебске («очень интересный парень… горячий, полный энтузиазма студент, один из лучших наших ораторов») позднее был репрессирован во времена Большого террора. Александр Львович Шифрис был тогда армейским комиссаром 2-го ранга и начальником Военно-хозяйственной академии РККА и РККФ. Его расстреляли 25 сентября 1938 года, в возрасте 40 лет, а реабилитировали в 1956 году. Кем был Рабкин и отблагодарил ли его Николай Иванович должным образом за рекомендацию, не знаю. Не исключено, что им был Ефим Борисович Рабкин (1895–1989), известный в будущем врач-офтальмолог. В 1915–1917 годах он находился на фронте Первой мировой войны в качестве военного или ветеринарного врача или фельдшера, а в 1919–1920 годах был комиссаром ветеринарного управления 14-й армии Южного фронта. Поскольку в дальнейшем он делал карьеру в медицинской сфере, то репрессий избежал.

Однако в материалах Института истории партии при ЦК КП(б) Белоруссии указывается, что 3 августа 1917 года Ежов вступил в Витебскую организацию РСДРП (интернационалистов), уплатив вступительный взнос и членский взнос за август. Как известно, объединенные интернационалисты, преобладавшие в Витебске, занимали промежуточное положение между большевиками и меньшевиками[21].

## В годы гражданской войны. Начало партийной карьеры

Из Витебска Ежов уехал в январе 1918 года. В дальнейшем он обнаруживается в мае 1918 года в Вышнем Волочке Тверской губернии, где воссоединился со своей семьей. В августе 1918 года становится членном завкома (коллегии) стекольного завода Болотина. В личной карте коммуниста 1921 года Ежов указал также, что в 1918 году был председателем и секретарём профсоюза стекольщиков. Очевидно, это было в Вышнем Волочке и уже после того, как он стал членом завкома. Вероятно, ещё во время военной службы в этом городе Николай Иванович завёл какие-то знакомства и попросил направить его именно туда. Чем Николай Иванович занимался с января по май 1918 года, неизвестно до сих пор[22].

На стекольном заводе Болотина Ежов стал членом заводского комитета, а с июня 1918 по апрель 1919 года состоял членом районного комитета партии. В апреле 1919 года Ежов по партийной мобилизации вступил в Красную Армию. Он служил слесарем-механиком в батальоне Особого назначения в Зубцове, а в мае 1919 года оказался в Саратове, где в запасном электротехническом батальоне возглавил партийную группу и стал секретарем партячейки военного района (городка). Друг и любовник Ежова Владимир Константинов, эвакуировавший батальон из Петрограда в Саратов, вспоминал на допросе в 1939 году: «И вот в 1919 году является ко мне такой шпингалет в порванных сапогах и докладывает, что прибыл и назначен ко мне политруком. Я спросил его фамилию, он ответил – Ежов»[23]. Николай Иванович также был депутатом местного Совдепа, а в августе поступил на 2-ю базу радиотелеграфных формирований, которая вскоре переместилась в Казань. Уже 1 сентября Николай Иванович стал переписчиком при комиссаре управления базы. На такую должность вряд ли бы назначили человека с начальным образованием (хотя Ежов скромно писал в анкетах: «грамотен (самоучка!)»). А 18 октября последовало повышение – Николая Ивановича назначили комиссаром школы, действовавшей при базе радиотелеграфных формирований. На фронте он так и не побывал. Правда, поскольку в радиотелеграфном деле Ежов ничего не смыслил, особого проку от него не было. Так что занимался он главным образом агитацией и пропагандой[24].

В январе 1920 года с Ежовым случилась первая в советское время крупная неприятность. Его и начальника школы бывшего подпоручика С.Я. Магнушевского арестовали за то, что они принимали в школу дезертиров из Красной Армии. На суде, однако, выяснилось, что руководство школы действовало без злого умысла, и когда Ежов узнал, что курсанты являются дезертирами, он немедленно отослал их в губернский комитет по дезертирам. В результате Магнушевский получил 2 года тюрьмы с отсрочкой наказания на 3 года, а Ежов отделался строгим выговором с предупреждением. На карьере Николая Ивановича этот эпизод никак не отразился. В мае 1921 года последовало новое повышение: Ежова назначили комиссаром 2-й базы радиотелеграфных формирований[25].

В 1936 года при обмене партбилета, заполняя регистрационный бланк, Ежов указал, что принадлежал к «Рабочей оппозиции», но порвал с ней накануне X съезда партии в марте 1921 года. В Казани Николай Иванович не ограничивался чисто военной работой. Он был депутатом Казанского совета рабочих и солдатских депутатов трёх созывов и заместителем заведующего агитационно-пропагандистским отделом Кремлёвского района Казани. В апреле 1921 года Ежова избрали членом бюро и заведующим отделом агитации и пропаганды райкома парии, а в июле назначили на ту же должность в Татарском обкоме партии и избрали в президиум Центрального исполнительного комитета (ЦИК) Татарской АССР. Он также был назначен заместителем ответственного секретаря Татарского обкома. Теперь Ежов стал освобожденным партийным работником и навсегда покинул военную службу[26].

К тому времени наш герой женился на Антонине Алексеевне Титовой, дочери сельского портного. Она родилась в 1897 году в селе Кукмор Казанской губернии. В 1917 году Антонина была студенткой естественного отделения физико-математического факультета Казанского университета, но образование тогда завершить не успела, окунулась в революцию и в 1918 году вступила в партию большевиков. Как и муж, она тоже стала партаппаратчицей, но рангом пониже – работала техническим секретарём одного из райкомов Казани[27].

Аппаратная работа – это то, к чему Николай Иванович чувствовал настоящее призвание. Он был выдающимся бюрократом. Те, кто знал Ежова по Казани, запомнили его исполнительность и безотказность в выполнении любых поручений начальства. Николая Ивановича заметили и быстро продвигали вверх по партийной вертикали. В августе 1921 года он получил отпуск и путевку в один из санаториев Москвы для лечения. Затем по рекомендации ЦК партии Ежов был помещен в Кремлевскую больницу с 18 января по 13 февраля 1922 года для излечения колита, анемии и катара легких[28]. А 15 февраля его назначили ответственным секретарём Марийского обкома партии. Как видно, решили: человек уже работал в Поволжье, в национальном регионе, так что и в проблемах Марийской автономии разберётся. Однако Марийскую парторганизацию сотрясали распри между русскими и марийцами. Ежову не удалось погасить конфликт. 15 марта он прибыл в Красно-Кокшайск (ныне Йошкар-Ола), а уже 14 сентября был отозван в отпуск и более в Мари-Эл не вернулся. Дело в том, что избрали его секретарем только при повторном голосовании. А председатель Марийского облисполкома Иван Петрович Петров обвинил Ежова в том, что он относился к марийскому языку и культуре как к «национальному шовинизму»[29]. Однако неудачу в деле примирения русских и марийских коммунистов Ежову не поставили в вину. Сам же он не горел желанием вернуться в Краснококшайск. В одном из писем он жаловался: «…живу понимаеш-ли ты как «черт» – как таракан на горячей сковородке верчусь, делов до черта, а толку кажется мало. – Дыра скажу тебе здесь, так уж такой дыры не сыщеш наверное во всей РСФСР. Уж подлинно медвежий угол – ведь Красно-Кокшайск (б. Царевококшайск) ты только подумай! Вот черт возьми и позавидуешь Вам – все можно сказать блага культуры у вас под руками, а тут… э да ну ее к черту уж видно «долюшка» такая. А по правде сказать, так основательно понадоели эти «бухтаномии» пора-бы и на завод. А что то о заводе за последнее время стал скучать основательно пора-бы пора и на отдых, а то совсем можно разложиться в такой обстановочке»[30]. Он вновь попросился в отпуск в октябре 1922 года, мотивируя это тем, что болен «чуть ли не 7 видами болезней».

Приведенное письмо, кстати сказать, демонстрирует, что наш герой не отличался ни слишком уж большой грамотностью, ни начитанностью. Читал Ежов главным образом тексты классиков марксизма-ленинизма да советские газеты.

Отдых и лечение Ежова, посетившего Татарстан и Кисловодск, продолжались до начала весны. 1 марта 1923 года Оргбюро ЦК рекомендовало Николая Ивановича Ежова ответственным секретарём Семипалатинского губкома[31]. Здесь он при помощи военной силы подавил «Бухтарминскую Республику», провозглашенную противниками нэпа, выступавшими за уравнительный «коммунизм для бедных»[32]. В июне 1924 года Ежова переводят в Оренбург главой орготдела Киргизского обкома партии, а в ноябре делают секретарем Киргизского обкома. В апреле 1925 года Киргизская АССР была переименована в Казахскую, а ее столица перенесена в Кзыл-Орду. А летом того же года Ежов стал заместителем ответственного секретаря Казахстанского крайкома партии, оставшись также заведующим орготделом[33].

Человек маленького роста, всего полтора метра, и с невыразительной внешностью, Николай Иванович оказался неплохим организатором. Главное же, он всегда держался генеральной сталинской линии и беспощадно боролся со всеми оппозициями. В декабре 1925 года он был избран делегатом XIV съезда партии в Москве, на котором твердо поддержал Сталина в борьбе с «новой оппозицией» Зиновьева и Каменева. В январе 1926 года он был направлен в Москву на годичные курсы марксизма-ленинизма при Коммунистической академии. По их окончании Ежов в феврале 1927 года был назначен инструктором орграспредотдела ЦК ВКП(б)[34]. В начале июля 1927 года Ежов проходил курс лечения кумысом в санатории в Шафраново, неподалеку от Уфы, на Урале. В это время орграспредотдел разыскивал его в связи с предстоящим назначением помощником (в ноябре эта должность была переименована в заместители) заведующего. 13 июля Ежов дал о себе знать, объяснив задержку операцией, которую ему сделали в Уфе, и на следующий день выехал в Москву. 15 июля назначение состоялось. Его лоббировал заведующий орграспредотделом ЦК Иван Михайлович Москвин[35]. Покровителем Ежова мог быть также Лазарь Моисеевич Каганович – секретарь ЦК, ведавший организационными вопросами, или даже сам Сталин. Можно с уверенностью сказать лишь одно – заместителем заведующего орграспредотделом ЦК Ежов не мог быть назначен без прямого одобрения генерального секретаря.

После того как в 1926 году Ежов покинул Казахстан и отправился в Москву, коммунисты Казахстана сохранили о нём самую добрую память. Писатель Юрий Домбровский, прошедший ГУЛАГ и ссылки, встречался в Казахстане с людьми, хорошо знавшими Ежова. Все они отзывались о Николае Ивановиче исключительно тепло. Юрий Иосифович вспоминал: «Три моих следствия из четырёх проходили в Алма-Ате… Многие из моих современников, особенно партийцев, с Ежовым сталкивались по работе или лично. Так вот, не было ни одного, который сказал бы о нём плохо. Это был отзывчивый, гуманный, мягкий, тактичный человек… Любое неприятное личное дело он обязательно старался решить келейно, спустить на тормозах… Это общий отзыв. Так неужели все лгали? Ведь разговаривали мы уже после падения «кровавого карлика». Многие его так и называли «кровавый карлик».

А близко знавший Ежова ссыльный казахский учитель Ажгиреев говорил вдове Бухарина А.М. Лариной: «Что с ним случилось, Анна Михайловна? Говорят, он уже не человек, а зверь! Я дважды писал ему о своей невиновности – ответа нет. А когда-то он отзывался и на любую малозначительную просьбу, всегда чем мог помогал». Но меньше чем за десять лет «добрый человек» превратился в бездушного палача – исполнителя сталинских предначертаний[36].

Своему новому начальнику Николай Иванович очень понравился. Зять Москвина, чекист и писатель Лев Разгон, позднее побывавший в ГУЛАГе, вспоминал, как ему довелось пить водку с «железным наркомом»: «Ежов совсем не был похож на вурдалака. Он был маленьким, худеньким человеком, всегда одетым в мятый дешевый костюм и синюю сатиновую косоворотку. Сидел за столом тихий, немногословный, слегка застенчивый, пил мало, в разговоры не влезал, а только вслушивался, слегка наклонив голову. Я теперь понимаю, что такой – тихий, молчаливый, и с застенчивой улыбкой – он и должен был понравиться Москвину…

Когда Ежов стал любимцем, когда он в течение всего нескольких лет сделал невероятную карьеру, заняв посты секретаря ЦК, Председателя ЦКК и генерального комиссара государственной безопасности, я спросил у Ивана Михайловича: «Что такое Ежов?» Иван Михайлович слегка задумался, а потом сказал:

– Я не знаю более идеального работника, чем Ежов. Вернее, не работника, а исполнителя. Поручив ему что-нибудь, можно не проверять и быть уверенным – он все сделает. У Ежова есть один, правда, существенный, недостаток: он не умеет останавливаться. Бывают такие ситуации, когда невозможно что-то сделать, надо остановиться. Ежов не останавливается. И иногда приходится следить за ним, чтобы вовремя остановить»[37]. Эти качества Ежова Сталину особенно пригодилось в эпоху Большого террора. Удалось и вовремя остановить Николая Ивановича – с помощью Берии.

В 1929 году Ежов чуть было не вернулся в Казань. Секретарь Татарского обкома Мендель Маркович Хатаевич, уставший разбирать межнациональные и клановые дрязги, написал в ЦК: «Есть у вас в ЦК крепкий парень, Николай Ежов, он наведёт порядок у татар, а я устал и прошу направить меня на другое место». Уже готовы были документы о назначении Ежова главой коммунистов Татарии, но тут подоспела пора сплошной коллективизации, и в декабре 29-го Николая Ивановича бросили на укрепление Наркомата земледелия – заместителем наркома[38].

Немного забегая вперёд, скажу, что в Казани Ежов всё-таки навёл порядок, да ещё какой. 28 сентября 1938 года, уже будучи наркомом внутренних дел, он издал приказ «О результатах проверки работы рабоче-крестьянской милиции Татарской АССР». Там отмечалось: «Хулиганы-поножовщики в Казани настолько распоясались, что передвижение по городу граждан с наступлением вечера становится опасным. Ряд мест общественного пользования, в частности Ленинский сад, улица Баумана и другие, находятся во власти хулиганов-бандитов… Вместо ареста хулиганов практиковалось наложение штрафов, но даже штрафы не взыскивались… Безнаказанность преступников порождала политический бандитизм (конечно, политический, раз во власти хулиганов оказались улицы и сады со столь революционными названиями! – Б.С.)… Руководство милиции создало в аппарате полную безответственность и безнаказанность… Важнейшие участки работы милиции находятся в состоянии развала»[39]. Судьба наркома внутренних дел Татарии капитана госбезопасности Василия Ивановича Михайлова была предрешена. Но арестовали его в январе 1939 года – уже при Берии. А расстреляли 2 февраля 40-го – всего за четыре дня до расстрела Ежова.

Не уцелели в кровавых чистках 37–38-го годов ни Москвин, ни Хатаевич. Но наивно было бы думать, что их вывели в расход по инициативе «крепкого парня Николая Ежова». Старые большевики, вроде Ивана Михайловича и Менделя Марковича, занимавшие номенклатурные посты такого уровня и не входившие в узкий круг ближайших сторонников Сталина, были обречены. И судьбу их решал, конечно, генеральный секретарь, а не нарком внутренних дел.

Попробуем поразмышлять, что бы было, если бы Ежов остался на советской работе или по-прежнему трудился бы в организационно-распределительном отделе ЦК ВКП(б) на руководящих должностях. С одной стороны, судьба тех, кто возглавлял Наркомат земледелия в 1929–1938 годах, оптимизма не внушала. Все трое были расстреляны: Яков Аркадьевич Яковлев (Эпштейн) – 29 июля 1938 года, Михаил Александрович Чернов – 15 марта 1938 года (он удостоился чести быть подсудимым на процессе «правотроцкистского блока») и Роберт Индрикович Эйхе – 2 февраля 1940 года, за 2 дня до расстрела самого Ежова. Все они были реабилитированы – Яковлев в 1957 году, Эйхе в 1956 году и Чернов в 1988 году. Такая же судьба постигла одного из заместителей наркома земледелия. Как пишут Н.В. Петров и М. Янсен, одним из близких друзей Ежова, «с которым он любил пьянствовать по ночам, был его коллега по Наркомату земледелия Федор Михайлович Конар (Полащук); скорее всего, они познакомились в 1927 году. После ареста Ежов утверждал, что «Конар и я всегда пьянствовали в компании проституток, которых он приводил к себе домой». Став заместителем наркома земледелия, Конар в январе 1933 был арестован по обвинению в шпионаже в пользу Польши, два месяца спустя приговорен к смерти за «саботаж в сельском хозяйстве» и расстрелян»[40]. Действительно, Ф.М. Конар был обвинен в контрреволюционной, шпионской и вредительской деятельности в сельском хозяйстве и в руководстве мифической «контрреволюционной организацией вредителей» в системе Наркомата земледелия и Наркомата совхозов, на которую свалили вину за провал хлебозаготовок и голод в стране. Его арестовали 9 января, а расстреляли уже 12 марта 1933 года – для следствия по шпионским делам сроки просто рекордные, особенно для 1933 года. В 1937–1938 годах подобная «скорострельная» юстиция уже не особенно удивляла. Но Конара выбрали на роль «козла отпущения» не только из-за должности, но главным образом из-за его биографии. Федор Михайлович родился в 1895 году в Восточной Галиции, которая в то время входила в состав Австро-Венгрии, а после 1918 года – в состав Польши. Он активно участвовал в украинском национальном движении, был офицером украинского легиона сечевых стрельцов в австро-венгерской армии. В КП(б) Украины он вступил в 1920 году, но Украину он видел свободной в составе федерации с Россией, почему вызывал подозрения в Москве. Его дружба с Ежовым началась в 1927 или 1928 году. После того как Ежов перешёл в Наркомат земледелия на должность заместителя наркома, он взял с собой и Конара заведующим планово-финансовым сектором Наркомата, а потом Конар сменил Ежова в качестве заместителя наркома.

У Ежова была совсем другая биография, чем у Конара, и на роль «козла отпущения» он в тот момент не годился.

Казалось бы, останься Николай Иванович в Наркомате земледелия, его бы тоже расстреляли. Слабым утешением для его родных и близких, если бы они уцелели, могла бы послужить посмертная реабилитация Ежова. Но не все так просто. Яковлев, Чернов и Эйхе пострадали не столько из-за должности, сколько из-за биографии. Все они были старыми большевиками, т. е. членами РСДРП с дореволюционным стажем: Яковлев вступил в партию в 1913 году, Чернов – в 1909 году (правда, в меньшевистскую фракцию, а членом партии большевиков он стал в 1920 году, но с зачетом дореволюционного стажа), Эйхе – в 1905 году. А для тех, кто принадлежал к категории старых большевиков, шансов уцелеть в годы Большого террора было очень мало. Чернову уцелеть мешало также его меньшевистское прошлое, а Эйхе – латышская национальность. Ежов в этом смысле от них кардинально отличался. В партию Николай Иванович вступил уже после Февральской революции. Фракция интернационалистов в Витебске тогда реально примыкала к большевикам, так что меньшевиком Ежов не считался. Тем более что в анкетах и автобиографиях он писал, что сразу же присоединился к большевикам. Уличить его в меньшевизме могли бы только в результате тщательной проверки, которую бы все равно стали бы проводить только после ареста. На практике, правда, факт членства Ежова во фракции интернационалистов был установлен еще до его смещения с поста главы НКВД. Но это произошло потому, что в стране в то время существовал культ Ежова, и требовались факты из его революционного прошлого, чтобы подкрепить его. Если бы Николай Иванович остался в Наркомате земледелия, никакого его культа в стране бы не было, и вряд ли кто бы заинтересовался обстоятельствами его вступления в партию. Кстати сказать, тому же Вышинскому хорошо известное меньшевистское прошлое нисколько не мешало карьере и близости к Сталину.

Также Ежов во всех анкетах и автобиографиях писался русским и о том, что его мать была литовкой, признался только после ареста. Да и литовская операция НКВД проводилась не так жестко, как польская, немецкая и латышская операции, поскольку Литва считалась потенциальным союзником СССР в возможной войне с Польшей. Так что и по линии «национальных операций» Ежов имел шансы уцелеть. Он принадлежал к поколению «сталинских аппаратчиков» вроде Хрущева, Маленкова или Булганина, которые никогда не были профессиональными революционерами, в партию большевиков вступили уже после Февральской революции и своей партийной карьере целиком были обязаны Сталину, который заменял ими подвергшихся разного рода репрессиям старых большевиков. Такую карьеру, как названные трое, Ежов вряд ли бы сделал. Для этого ему не хватало образования, кругозора и самостоятельности. Он был хорош как исполнитель на вторых ролях. Если бы Ежов остался заместителем наркома в Наркомате земледелия или в каком-нибудь другом наркомате, либо стался бы заместителем заведующего орграспредотделом, то у него были бы шансы уцелеть и в позднесталинское время дорасти до первого секретаря обкома партии, что было бы реальным пределом его компетентности. Ну, а дальше светила бы персональная пенсия в хрущевское или брежневское время. Но в реальности дальнейший карьерный взлет Ежова, связанный с руководством Комиссией партийного контроля при ЦК ВКП(б) и НКВД, неизбежно вел его к гибели.

В августе 1929 года Ежов вместе с Львом Мехлисом и Петром Поспеловым стал соавтором статьи «Правый уклон в практической работе и партийное болото», опубликованной в журнале «Большевик». На примере так называемого «астраханского дела», когда «морально-бытовое разложение» партийной верхушки в Астрахани способствовало «усилению частного капитала в рыбной промышленности» и способствовало тому, что «капиталистические элементы мирно врастали» в советский аппарат, авторы доказывали, что «партийное болото» на данном этапе «больше всего переплетается с правым уклоном». Авторы утверждали, что наряду с явными правыми уклонистами в партии есть скрытые правые уклонисты – «партийное болото». Поэтому надо вести борьбу с такими характерными проявлениями «партийного болота», как местничество, делячество и аполитичность[41]. В дальнейшем подобный подход позволил распространить репрессии на широкий круг лиц, прямо не участвовавших в оппозиционных Сталину партийных течениях.

Статья Ежова, Мехлиса и Поспелова была приурочена к открытию 29 августа 1929 года в Астрахани процесса по делу служащих астраханских финансовых и торговых отделов и Центрального рабочего кооператива (ЦРК), а также группы рыбопромышленников, обвиняемых в экономической контрреволюции (ст. 58/7 УК), и фактически предрешал суровый приговор. Астраханский процесс стоял в одном ряду с Шахтинским делом, процессом Промпартии и другими процессами над «вредителями», на которых сваливали многочисленные аварии в промышленности и на транспорте и неудачи в сельском хозяйстве. На этот раз на скамье подсудимых оказалось аж 129 человек, в том числе заведующий губторготделом А.В. Панков, его заместитель Протодьяконов, председатель губернской налоговой комиссии А.В. Адамов со своим заместителем А.А. Ларионовым, ну и иные торговые агенты, ревизоры и инспекторы, а также нэпманы-искусители Блок, Кантер, Полевой и братья Солдатовы, старший из которых покончил с собой во время следствия. Суть обвинений сводилась к тому, что инспектора брали взятки за то. что закрывали глаза на превышение квот вылова рыбопромышленниками. А далее взятки передавались по цепочке. После[42] 60-дневного процесса 14 подсудимых были приговорены к расстрелу и 13 из них были расстреляны. ВЦИК помиловал Панкова.

С декабря 1929 года по ноябрь 1930 года, в самый разгар раскулачивания, Ежов – заместитель наркома земледелия. В это время сотни тысяч крестьянских семей выселялись из родных мест. Сотни и тысячи крестьян, с оружием в руках защищавшие свою землю, объявлялись бандитами и расстреливались без суда и следствия. Николай Иванович получает хороший опыт, который крепко пригодится ему на посту главы НКВД. Видно, Ежов проявил себя ревностным исполнителем, ибо после Наркомата земледелия Сталин сразу же сделал его заведующим Распределительным отделом ЦК, через который проходили все ответственные назначения. В 33-м году Николая Ивановича ввели в Центральную комиссию по чистке партии. На XVII партсъезде в январе 1934 года Николай Иванович стал членом секретариата и председателем мандатной комиссии съезда. Его ввели в состав ЦК и по рекомендации Кагановича сделали заместителем председателя Комиссии партийного контроля (КПК), а также членом Оргбюро. В марте Ежову было поручено руководить также Промышленным отделом ЦК. В декабре он стал еще и председателем Комиссии по командировкам за границу. Николай Иванович также вошел в состав комиссий Политбюро, занимавшихся реорганизацией органов госбезопасности в связи с преобразованием ОГПУ в НКВД, что и произошло 10 июля 1934 года[43]. Все эти назначения не могли состояться без ведома и согласия Сталина. По всей вероятности, Сталин уже тогда планировал Николая Ивановича на роль главного исполнителя Большого террора, которого в дальнейшем следовало принести в жертву, сделав козлом отпущения. Вероятно, Сталин безошибочно распознал в Ежове задатки палача.

Окружающим Ежов в те годы вовсе не казался чудовищем. Надежда Яковлевна Мандельштам описала в мемуарах, как они вместе с Осипом Эмильевичем встретились с Ежовым на Кавказе: «Тот Ежов, с которым мы были в тридцатом году в Сухуме на правительственной даче, удивительно похож на Ежова портретов и фотографий 37-го, и особенно разительно это сходство на фото, где Сталин ему, сияющему, протягивает для пожатия руку и поздравляет с правительственной наградой[44]. Сухумский Ежов как будто тоже хромал, и мне помнится, как Подвойский (Николай Ильич Подвойский, член РСДРП с 1901 года, сотрудник Истпарта, с 1935 года персональный пенсионер, репрессий счастливо избежал. – Б.С.), любивший морализировать на тему, что такое истинный большевик, ставил мне, лентяйке и бездельнице, в пример «нашего Ежова, который отплясывал русскую, несмотря на больную ногу и даже назло ей… Но Ежовых много, и мне не верится, что нам довелось видеть легендарного наркома на заре его короткой, но ослепительной карьеры. Нельзя же себе представить, что сидел за столом, ел и пил, перебрасывался случайными фразами и глядел на человека, продемонстрировавшего такую волю к убийству, развенчавшего не в теории, а на практике все посылки гуманизма.

Сухумский Ежов был скромным и довольно приятным человеком. Он ещё не свыкся с машиной, и потому не считал её своей исключительной привилегией, на которую не смеет претендовать обыкновенный человек. Мы иногда просили, чтобы он нас довёз до города, и он никогда не отказывал… Дети отдыхающих работников ЦК отгоняли чумазую ребятню – детей служащих – от машин, которые принадлежали им по праву рождения от ответственных работников, и важно в них рассаживались. О.М. как-то показал Тоне, жене Ежова (речь идёт о первой жене – Антонине Титовой. – Б.С.), и другой цекистской даме на сцену изгнания чумазых. Женщины приказали детям потесниться и пустить чумазых посидеть в машине. Они очень огорчились, что дети нарушают демократические традиции их отцов…

По утрам Ежов вставал раньше всех, чтобы нарезать побольше роз для молодой литературоведки, приятельницы Багрицкого, за которой он ухаживал… Тоня Ежова… проводила дни в шезлонге на площадке против дачи. Если её огорчало поведение мужа, она ничем этого не показывала – Сталин ещё не начал укреплять семью. «Где ваш товарищ?» – спрашивала она, когда я бывала одна. В первый раз я не поняла, что она говорит об О.М. В их кругу ещё сохранялись обычаи подпольных времён, и муж в первую очередь был товарищем (хотя ни Николай Иванович, ни Антонина Алексеевна в большевистском подполье никогда не участвовали, но обычаи старых большевиков, которых Ежову несколько лет спустя предстояло истребить, усвоили вполне успешно. – Б.С.). Тоня читала «Капитал» и сама себе его тихонько рассказывала…

По вечерам приезжал Лакоба (вождь абхазских коммунистов, которому посчастливилось умереть своей смертью в декабре 36-го, в самом начале Большого террора; через несколько месяцев после кончины его всё равно объявили «врагом народа». – Б.С.) поиграть на бильярде и поболтать с отдыхающими в столовой у рояля… Однажды Лакоба привёз нам медвежонка, которого ему подарили горцы. Подвойский взял зверёныша в свою комнату, а Ежов отвёз его в Москву в Зоологический сад…

В день смерти Маяковского мы гуляли по саду с надменным и изящным грузином… В столовой собрались отдыхающие, чтобы повеселиться. По вечерам они обычно пели песни и танцевали русскую, любимую пляску Ежова. Наш спутник сказал: «Грузинские наркомы не стали бы танцевать в день смерти грузинского национального поэта». О.М. кивнул мне: «Пойди, скажи Ежову»… Я вошла в столовую и передала слова грузина разгорячённому весельем Ежову. Танцы прекратились, но, кроме Ежова, по-моему, никто не понял почему…»[45]

Николай Иванович предстаёт перед нами прямо-таки душевным человеком, любящим детей и животных. Впрочем, среди великих истребителей человечества такие пристрастия не оригинальны. Детей и братьев наших меньших любили Гитлер и Гиммлер, а Сталин, кажется, – только детей. А ещё Ежов любил попеть и поплясать. Бывший секретарь одного из казахстанских обкомов, вернувшись из ГУЛАГа, вспоминал: «Хорошо пел Николай Иванович народные песни, задушевно. Особенно – «Ты не вейся, чёрный ворон…»[46] Любимая песня Ежова оказалась пророческой. Образ ворона задолго до прихода Николая Ивановича в НКВД ассоциировался в народе с карательным ведомством. Вспомним хотя бы журнал «Красный ворон» – орган ГПУ в булгаковской повести «Роковые яйца» или «воронок» – автомобиль для перевозки арестованных.

А Маяковского, похоже, Николай Иванович действительно любил. И, возможно, именно поэтому Сталин поручил Ежову заняться хлопотами по устройству музея поэта и изданию полного собрания его сочинений. Поводом послужило письмо возлюбленной Маяковского Лили Брик от 24 июля 1935 года, на котором вождь начертал историческую резолюцию: «Тов. Ежов, очень прошу вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличное отношение к его памяти и произведениям – преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны. Свяжитесь с ней или вызовите её в Москву. Привлеките к делу Таль и Мехлиса и сделайте, пожалуйста, всё, что упущено нами. Если моя помощь понадобится, я готов. Привет»[47].

Писатель Корней Чуковский 17 января 1936 года: «Лили Брик рассказывает подробно, как она написала Сталину письмо о трусливом отношении Госиздата к Маяковскому, что М-ого хотят затереть, замолчать. Написав это письмо, она отложила его на 3 недели. Но чуть она передала письмо, через два дня ей позвонил по телеф. т. Ежов (в Ленинград): не может ли она приехать в Москву. – «4-го буду в Москве» – «Нельзя ли раньше?» Я взяла билет и приехала 3-го. Меня тотчас же принял Е. – «Почему вы раньше не писали в ЦК?» – «Я писала Стецкому, но не получила ответа». – «Я М-ского люблю, – сказал Ежов. – Но как гнусно его издают, на какой бумаге». – «На это-то я и жалуюсь».

«Я знала, что Сталин любит Маяковского. Маяковский читал в Большом Театре поэму «Ленин». Сталин хлопал ему, высказывал громко свое восхищение. Это я знала. Но все же было жутко. Я боялась: а вдруг направит дело к Малкину. Но меня направили к Талю, и с ним я говорила больше часу»[48].

Ежов всё исполнил, как надо. Подруга Лили Брик Галина Катанян свидетельствует, что дело сдвинулось с мёртвой точки после встречи Брик с Ежовым в декабре 35-го: «Надеялись на помощь В.М. Примакова (его расстреляли вместе с М.Н. Тухачевским и другими осужденными по делу о «военно-фашистском заговоре» 12 июня 1937 года. – Б.С.). Он командовал тогда Ленинградским военным округом и был непосредственно связан с секретариатом Сталина.

В. Примаков был крупной фигурой. С ним считались. Усилия его увенчались успехом – Сталин прочел письмо и написал свою резолюцию прямо на письме. В тот же день письмо было доставлено Ежову, который тогда работал в ЦК.

Лиля Юрьевна и Примаков жили в Ленинграде. Ей позвонили из ЦК, чтобы она немедленно выехала в Москву, но Лиля в тот вечер была в театре, вернулась поздно, все поезда уже ушли, и она выехала на следующий день.

В день приезда утром она позвонила нам и сказала, чтобы мы ехали на Спасопесковский, что есть новости. Мы поняли, что речь шла о письме.

Примчавшись на Спасопесковский, мы застали там Жемчужных, Осю, Наташу, Леву Гринкруга. Лиля была у Ежова.

Ждали мы довольно долго. Волновались ужасно.

Лиля приехала на машине ЦК. Взволнованная, розовая, запыхавшаяся, она влетела в переднюю. Мы окружили ее. Тут же в передней, не раздеваясь, она прочла резолюцию Сталина, которую ей дали списать…

Мы были просто потрясены. Такого полного свершения наших надежд и желаний мы не ждали. Мы орали, обнимались, целовали Лилю, бесновались.

По словам Лили, Ежов был сама любезность. Он предложил немедленно разработать план мероприятий, необходимых для скорейшего проведения в жизнь всего, что она считает нужным. Ей была открыта зелёная улица.

Те немногие одиночки, которые в те годы самоотверженно занимались творчеством Маяковского, оказались заваленными работой. Статьи и исследования, которые до того возвращались с кислыми улыбочками, лежавшие без движения годы, теперь печатали нарасхват. Катанян не успевал писать, я – перепечатывать и развозить рукописи по редакциям»[49].

Конечно, главную роль в создании настоящего культа Маяковского в Советской стране, когда, по словам Бориса Пастернака, «Маяковского стали вводить принудительно, как картофель при Екатерине», сыграла сталинская резолюция. Ежов же выступил вдохновенным исполнителем пожеланий вождя.

Голос у Ежова действительно был знатный. Одна женщина, профессор консерватории, когда-то говорила Николаю Ивановичу, что с его голосом, если получить вокальное образование, можно было бы петь в опере. Но тут серьезным препятствием был малый рост Ежова. На сцене любая партнёрша была бы на голову выше Николая Ивановича, что смотрелось бы довольно комично. Поэтому профессор посоветовала будущему наркомвнуделу петь в хоре. Как знать, если бы Ежов предпочёл вокальную карьеру, не было бы и термина «ежовщина», а была бы какая-нибудь «ивановщина» или «петровщина». Другого исполнителя программы Великой чистки Сталин нашёл бы без труда.

В ноябре 1930 года Ежов был назначен главой распределительного отдела, одного из двух отделов, образовавшихся в результате разделения организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б). И в ноябре 1930 года Николай Иванович впервые попал на прием к Сталину. 21 ноября он пробыл в кабинете вождя полчаса, а 25 ноября – уже полтора часа[50]. В тот же день, 25 ноября, по предложению секретаря ЦК Л.М. Кагановича, которому подчинялся распределительный отдел, Ежову было разрешено присутствовать на заседаниях Политбюро и получать все материалы, рассылаемые членам ЦК[51].

В июне 1931 года Лечебно-санитарное управление Кремля сообщило Кагановичу и Постышеву, что Ежов болен туберкулезом легких, мизастенией и неврастенией, вызванной напряженной работой, а также страдает от анемии и недоедания, и поэтому ему необходим двухмесячный отпуск по болезни в санатории на юге – например, в Абастумани в Грузии или в Кисловодске. В ноябре к этому букету заболеваний добавились ангина и ишиас, что потребовало нового обследования в кремлевской больнице[52]. Но слабое здоровье никак не мешало карьере Ежова.

Три года спустя лето 1934 года Ежов также провел в отпуске, во время которого лечился сначала в Нальчике, а потом в клинике Карла фон Ноордена в Вене и в санатории Бад-Гаштейне и в Мерано. Согласно заключению Лечсанупра Кремля, Николай Иванович страдал целым букетом заболеваний: «резко выраженным общим упадком питания с прогрессирующим падением веса, общей слабостью и понижением работоспособности, раздражением нервной системы, катаром желудочно-кишечного тракта, хроническим поражением кожи (чешуйчатый лишай) и хроническим неактивным процессом в легких и бронхиальных железах с постоянной субфебрильной температурой. Все явления усилились в последнее время в результате очень большого переутомления»[53].

В 1930 году, когда Надежда Мандельштам наблюдала чету Ежовых в Сухуми, первый брак Николая Ивановича уже трещал по швам. Возможно, первой жене была не по душе нестандартная сексуальная ориентация супруга (если она о ней знала), равно как и его беспробудное пьянство (о котором-то уж супруга не могла не знать). Позднее, на следствии, Ежов признался, что, начиная с 15-летнего возраста, имел половые связи как с женщинами, так и с мужчинами. А в 30-м году он как раз был увлечён 26-летней Евгенией Соломоновной (или Залмановной) Хаютиной (урождённой Фейгенберг), которая в ту пору была замужем вторым браком за дипломатом Александром Фёдоровичем Гладуном (позднее он стал директором Харьковского станко-инструментального завода). С Егенией они познакомились еще в конце 1927 года.

В 1931 году Ежов расстался с А.А. Титовой, чтобы соединиться с Евгенией Соломоновной. Развод спас первую жену от неизбежных в будущем репрессий. Она благополучно продолжала трудиться на ниве сельскохозяйственной науки, окончив к тому времени Тимирязевку. Скончалась Антонина Алексеевна в Москве в 1988 году персональным пенсионером в весьма почтенном возрасте – 91 год.

Зинаида Кориман, чья двоюродная сестра Зинаида Гликина была ближайшей подругой Хаютиной, на допросе в НКВД показала, что познакомилась с Евгенией Соломоновной в 1931 году на курорте в Одессе, куда та приехала на отдых вместе с Гликиной. Зинаида рассказала, что Евгения хочет разойтись с Гладуном и «намеревается женить на себе Н. Ежова по тем соображениям, что Ежов находится на ответственной работе и, конечно, более выгодная фигура по сравнению с Гладуном». Кориман вспоминала: «Мы с Гликиной весьма одобрительно относились к этой идее, рассчитывая, что и нам что-нибудь перепадет, если улучшатся условия жизни Хаютиной». Так что для Евгении этот брак, как и предыдущие, был типичным браком по расчету. По словам Кориман, брак Хаютиной с Ежовым состоялся только в 1932 году[54].

При содействии Ежова и его друзей Ю.Л. Пятакова и Ф.М. Конара Евгения Соломоновна в июне 1935 года вошла в редколлегию, а с января 1936 года стала заместителем редактора журнала «СССР на стройке». Хаютина фактически редактировала советский пропагандистский журнал «СССР на стройке», издававшийся на пяти языках и предназначенный прежде всего для зарубежного читателя. Художникам, фотографам, писателям и журналистам платили высокие гонорары. Официально главными редакторами последовательно числились Георгий Пятаков, Семен Урицкий, Валерий Межлаук, Александр Косарев, известные партийные и государственные деятели, которые, имея массу других обязанностей, журналом реально не занимались. Они фактически передоверили Ежовой «СССР на стройке». Кстати сказать, все трое стали жертвами «ежовщины», но с журналом «СССР на стройке» эти репрессии уже не были связаны. Тот же Пятаков одно время был другом и собутыльником Ежова. На следствии Николай Иванович вспоминал: «Обычно Пятаков подвыпив, любил издеваться над своими соучастниками. Был случай, когда Пятаков, будучи выпивши, два раза меня кольнул булавкой. Я вскипел и ударил Пятакова по лицу и рассек ему губу. После этого случая мы поругались и не разговаривали»[55].

Михаил Пришвин зафиксировал в дневнике, как его сватали в журнал «СССР на стройке». 9 февраля 1936 года он записал: «От Ежовой назначено свидание с Калмыковым (Бетал Эдыкович Калмыков, 1-й секретарь Кабардино-Балкарского обкома ВКП(б), член особой тройки, активно проводившей репрессии в своей республике, друживший с Ежовым. Пришвин познакомился с Калмыковым в 1934 году и собирался писать о нем повесть «Счастливая гора», для чего в марте – июне 1936 года посетил Кабардино-Балкарию, по материалам которой опубликовал очерк в «Известиях». Также писать повесть о Калмыкове собирался Исаак Бабель и даже сделал наброски к ней. Калмыков был арестован 12 ноября 1938 года, перед самым падением Ежова, именно как человек, близкий к Ежову. Расстрелян 27 февраля 1940 года по обвинению в создании контрреволюционной организации в Кабардино-Балкарии. В 1954 году реабилитирован. – Б.С.) завтра 5 веч. Телеграмма: Приедем. Очень благодарю. Пришвины». На следующий день, 10 февраля, Пришвин записал: «Варево СССР на стройке. Бетал растолстел. Бетал стал нервным: плохо спит по ночам. 1-й разговор о Бетале с Бухариным: госуд. деятель без сентиментальностей. Не написать ли «портрет»? Бетал: «Я читал «Жень-шень» – вы хорошо знаете зверей – у нас много зверей, только не Лувен, а Юль».

Ежова: я всегда и до революции знала, что русский народ – великий (холодный поворот, как стартер вертит коленчатый вал, и она: русский великий народ: довольно что-либо назвать вслух, чтобы орех, имея все обличье ореха, стал пустым: чтобы единственного русского в «Известиях» обвинили в нерусскости). Единственный пункт обвинения правильный – это заскоки Бухарина в отвлеченную область военной политики: туда ведь нельзя смертному, и если он это делает, то становится претендентом на трон.

К портрету Бетала: звери Кавказа и переход к человеку, минуя «человеческое» русской интеллигенции. Безмерная храбрость, хитрость дикаря, детскость. Кавказ: горы – вышки, с которых хорошо разглядывать человека»[56]. Впрочем, ни повести, ни очерка о Калмыкове для журнала «СССР на стройке» Пришвин так и не написал, так же как и Бабель.

М.М. Пришвин не был в восторге и от внешности Ежова. 23 декабря 1937 года он записал в дневнике: «Губы Ежова сложились с губами злого неудачника учителя моего в Реальном училище Силецкого и еще одного рабочкома из Алексина, ненавидевшего не меня, а в лице моем весь какой-то «класс». И их таких всех, и Печорина тоже, свойство, что их злоба не персональная, а вытекает как бы из мировой скорби: мир или класс – это все равно. Какой-нибудь фотограф Прехнер, – Печорин и Печорин! но и тоже видишь на каждом шагу, что все-таки и не Печорин. Этот тип, по словам Пети, очень сейчас распространен среди молодежи. И особенность их сравнительно с прежними индивидуалистами (демонами), что они могли свою злость удовлетворять. Ежов – это все тот же «демон», закончившийся в палаче. (Кто знает, сколько скуки в искусстве палача) (здесь цитируется стихотворение Федора Сологуба «Нюренбергский палач» (1908). – Б.С.). Нет, тут наконец-то человек мировой скорби получил себе нескучное занятие.

Этот тип надо бы тоже на канал (имеется в виду роман М.М. Пришвина «Осударева дорога». – Б.С.). Между прочим, он может явиться как продукт разложения революционера русского, и эсера (Разумник Вас.), и большевика. Этим кончаются благие намерения спасти род человеческий (наверно, нечто подобное было и во времена Робеспьера)».

Историю любви Ежова и своей бывшей жены поведал на следствии Гладун, арестованный в 1939 году: «Ежов появился в нашем доме в ноябре 1927 года, в то время он работал помощником заведующего распредотделом ЦК… С того времени Ежов стал бывать у нас почти ежедневно, иногда не только вечером, но и днём. Для лучшей конспирации наших сборищ, Ионов (представитель Международной книги в Германии и один из руководителей Госиздата. – Б.С.) посоветовал их называть «литературными вечерами», благо нашу квартиру стал посещать писатель Бабель, который часто читал свои неопубликованные рассказы… Он негодовал на политику партии в литературе, заявляя: «Печатают всякую дрянь, а меня, Бабеля, не печатают»…

Бывая на этих так называемых «литературных вечерах», Ежов принимал активное участие в политических разговорах… хвастливо заверял, что в ЦК ему полностью доверяют и продвигают по работе. Эти хвастливые разговоры очень действовали на Евгению Соломоновну и всех остальных, делали Ежова «героем дня». Вовлечение в шпионскую работу Ежова взяла на себя Евгения Соломоновна. Он был в неё безнадёжно влюблён и не выезжал из её комнаты…

Ежов сошёлся с моей женой, они стали открыто афишировать эту свою связь. На этой почве у меня с женой произошли раздоры. Она доказывала мне, что Ежов восходящая звезда и что ей выгодно быть с ним, а не со мной… В начале 1929 года я уехал на посевную кампанию в Тульскую губернию. Когда вернулся из командировки, Хаютина рассказала мне, что после ряда бесед с Ежовым ей удалось его завербовать для работы в английскую разведку и для этого, чтобы его закрепить, она с ним вообще сошлась, и что в ближайшее время они поженятся. При этом она просила меня официального развода не устраивать, но близости её с Ежовым не мешать… Она доказывала мне, что Ежов – восходящая звезда и что ей выгодно быть с ним, а не со мной»[57].

Николай Иванович не собирался хранить верность Евгении Соломоновне. Весной 1934 года Ежов вступил в связь с работницей Наркомата внешней торговли Татьяной Петровой. В 1935 году близкая подруга Евгении Хаютиной Зинаида Гликина развелась с мужем, и Евгения пригласила ее пожить в их городской квартире. Как полагают Б.Б. Брюханов и Е.Н. Шошков, Ежов также имел интимную связь с Гликиной и ее мужем[58].

На следствии Ежов признал, что состоял в связи с Евгенией Подольской, женой полномочного представителя СССР в Варшаве, с которой познакомился в 1931–1933 годах. Подольская в группе учащихся Института красной профессуры была на приеме в ЦК при отборе работников для направления на работу на периферию в политотделы машинно-тракторных станций. Она просила Ежова не включать ее в список. На следствии 21 мая 1939 года Ежов вспоминал: «Я ее эту просьбу удовлетворил. В конце разговора она предложила мне встретиться, явно намекая на благоприятный исход этой встречи. Вскоре я с Подольской созвонился по телефону и условился с ней о встрече у нее на квартире. С этого времени я и стал сожительствовать с Подольской, периодически заезжая к ней на квартиру на Пятницкой улице». Хотя в конце 1934 года Подольская вышла замуж за сотрудника Наркомвода, их связь с Ежовым продолжалась вплоть до ее ареста 1 ноября 1936 года[59]. Не исключено, что Ежов решил избавиться от надоевшей любовницы. Во всяком случае, он приказал начальнику Секретно-политического отдела В.М. Курскому лично провести допрос Подольской, чтобы она не сказала ничего лишнего, что могло бы Ежова скомпрометировать. Пятнадцатилетняя дочь Подольских осталась одна, так как ее отец, Яков Борисович Подольский, работал в Баку дипломатическим агентом НКИД по Азербайджану, а 12 мая 1937 года был арестован (его расстреляли 14 сентября 1937 года). Девушка начала вести распутный образ жизни. Ежов предложил ей стать его любовницей. По собственным словам Ежова, он «склонял ее к сожительству в активной форме» (что под этим подразумевалось, трудно сказать, то ли Ежов ее бил, то ли изнасиловал). Но девушка наркому отказала. Ее мать, Евгения Георгиевна Подольская, 10 марта 1937 года была приговорена Военной коллегией к высшей мере наказания за «контрреволюционную и террористическую деятельность» и расстреляна 16 марта. В 1956 году супругов Подольских реабилитировали[60].

Другой любовницей Ежова была Мария Паппэ, которая познакомилась с Ежовым в 1925 году на курорте в Кисловодске. Их интимные отношения подтвердил на следствии комендант ежовской дачи Сычев. В июле 1937 года Ежов перевел ее с должности заведующего Агитпропотделом Сокольнического райкома ВКП(б) референтом особого бюро НКВД. На допросе она рассказала: «Посещая дом Ежова я видела с его стороны факты бытового разложения, он был в полном смысле слова алкоголиком, пил он много в период своей работы в НКВД, причем проявлял факты половой распущенности, в частности мне известно, что он сожительствовал с Татьяной Петровой в результате чего последняя забеременела, которая уже после опубликования закона о запрещении абортов, произвела аборт. Ежов имел интимную связь со своей стенографисткой Кекишевой». Марию Паппэ арестовали 7 декабря 1938 года. На следствии она отрицала на очной ставке с Гликиной, что Евгения Ежова привлекла ее к «шпионской работе». Ежов познакомил Паппэ с Евгенией в 1933 году, и у них сложились «хорошие дружеские отношения», которые длились до сентября 1938 года, поскольку жена Ежова не ревновала любовниц мужа (а вот сам Николай Иванович любовников жены не жаловал и иногда поколачивал ее за многочисленные измены). Евгения Ежова «из хорошей личной дружбы» несколько раз присылала на квартиру Паппэ фрукты и сладости, а на день рождения однажды подарила отрез на платье. Из подруг Ежовой помимо «двух Зин» Паппэ назвала Евгению Цехер. В отличие от Гликиной Цехер Ежов смог помочь, когда арестовали ее мужа Якова Цехера, бывшего редактора газеты в Куйбышеве. Ежов затребовал заключенного в Москву, где по распоряжению Фриновского и с санкции Ежова его освободили. Паппэ готовила материалы об НКВД для СМИ, писала доклады и тезисы для выступлений руководителей. Познакомившись с архивными материалами, Паппэ стала сомневаться в правильности и справедливости репрессий, не верила, что в стране так много «врагов народа». На следствии она признала: «косвенно я принадлежала к заговору», потому что скрывала от партии правду о характере репрессий и о морально-бытовом разложении Ежова: «Больше того, как в своих докладах, так и в печати восхваляла работу Ежова, зная наперед, что он этого не заслуживает, а заслуживает народного презрения»[61].

Мария Александровна Паппэ, 1899 года рождения, еврейка, уроженка местечка Липнишки Виленской губернии, из семьи служащих, член ВКП(б) с 1919 года, ранее состоявшая в партии эсеров, с высшим образованием, была расстреляна 22 марта 1940 года по обвинению в шпионаже и в контрреволюционном военном заговоре. 1 сентября 1956 года ее реабилитировали. Интересно, что 16 января 1940 года она была включена в Сталинский расстрельный список, что свидетельствовало о том, что ее делу придавалось важное значение[62].

Комендант дачи Сычев жаловался в 1937 году начальнику охраны Ежова Василию Ефимову: «Ничего не могу сделать, Ежов довел меня своей распущенностью до того, что когда он пьяный возвращается на дачу, то я обязан свою жену поставлять Ежову на ночь. Больше того, говорить никому не смею об этом, а также не выполнить этого я не мог». Также сестра-хозяйка дачи Сычева несколько раз жаловалась Ефимову и просила повлиять на пьяного Ежова, попросить пойти к себе спать, так как «идти к нему она не хочет и, в то же время, боится отказаться».

Ефимов показал на следствии: «Лично мне очень много раз жаловалась работница квартиры Н.И. Ежова Сапожникова о том, что Ежов к ней пристает, принуждает ее сожительствовать, показывается ей в голом виде, настоятельно требует прихода ее к себе в спальню и из-за этого она неоднократно плакала. Однажды я лично на руках вынес Ежова с постели работницы Сапожниковой, куда он пьяный лег, ожидая ее прихода»[63].

В своих сексуальных предпочтениях Николай Иванович был весьма демократичен, вступая в интимную связь как с мужчинами, так и женщинами, как с женами высокопоставленных работников и собственными секретаршами, референтами и стенографистками, так и с обслуживающим персоналом квартиры и дачи.

Комендант дачи № 1 ГУГБ НКВД СССР Николай Петрович Сычев, 1895 года рождения, лейтенант госбезопасности, как кажется, оказался одним из немногих лиц из близкого окружения Ежова, кто сравнительно легко отделался. Его только уволили из НКВД в отставку 22 июня 1938 года, вскоре после ареста Ежова[64].

Родных детей у Евгении Соломоновны и Николая Ивановича не было, и они взяли девочку-сироту из приюта. С возвышением Ежова в середине 30-х его жена стала одной из дам советского высшего света. Она держала литературный салон. По этому поводу Бабель заметил: «Подумать только, – наша одесская девчонка стала первой дамой королевства»[65].

В салоне Ежовой, где царила самая непринужденная обстановка, бывали писатели, люди искусства, журналисты. Шумное застолье, танцы под патефон. Об одной поездке к Ежовым на дачу летом 36-го вместе с Бабелем вспоминал певец Леонид Утесов: «Дом отличный… Всюду ковры, прекрасная мебель, отдельная комната для бильярда… Вскоре появился хозяин – маленький человек… в полувоенной форме. Волосы стриженные, а глаза показались мне чуть раскосыми» (Ежова еще не знали в лицо, дело было еще до его назначения главой НКВД. – Б.С.). Сели за стол. Всё отменное: икра, балыки, водка. Поугощались мы, а после ужина пошли в бильярдную… Ну я же тогда сыпал анекдотами! – один за одним… Закончился вечер, мы уехали… Я спросил Бабеля: «Так у кого же мы были? Кто он, человек в форме?» Но Бабель молчал загадочно… Я говорю тогда о хозяине дачи: «Рыбников! Штабс-капитан Рыбников» (герой рассказа Куприна, японский шпион. – Б.С.). На что Бабель ответил мне со смехом: «Когда ваш штабс-капитан вызывает к себе членов ЦК, то у них от этого полные штаны».

## На пути к большому террору

В апреле 1933 года ЦК дал поручение, в том числе и распредотделу, который возглавлял Ежов, провести чистку членов партии. Требовалось выяснить, нет ли каких-либо порочащих их сведений, препятствующих их членству в ВКП(б). В период чистки прием новых членов не производился. Чистка растянулась до мая 1935 года, а за ней последовали еще две кампании под руководством Ежова, которые продолжались вплоть до сентября 1936 года. Запрет на прием новых членов в ВКП(б) был отменен лишь 1 ноября 1936 года[66]. Из партии исключали как тех, кого обвиняли в морально-бытовом разложении, так и тех, кого подозревали в симпатиях как к левой, так и к правой оппозиции.

Звёздный час Ежова наступил после выстрела в Смольном. Он фактически руководил расследованием убийства главы ленинградских коммунистов С.М. Кирова, поскольку глава НКВД Ягода не слишком ревностно выполнял указание Сталина искать соучастников преступления среди сторонников Троцкого и Зиновьева. Когда на следующий день после убийства Кирова Сталин отбыл в Ленинград на специальном поезде, Ежов был одним из его пассажиров. 3 декабря Политбюро одобрило чрезвычайное постановление, упрощающее вынесение обвинительного приговора и приведения его в исполнение для лиц, обвиняемых в терроризме[67].

На февральско-мартовском пленуме 37-го года Ежов рассказывал, как генсек убеждал Ягоду расследовать убийство Кирова в правильном направлении: «Можно ли было предупредить убийство т. Кирова, судя по тем материалам и по данным, которые мы имеем? Я утверждаю, что можно было, утверждаю. Вина в этом целиком лежит на нас. Можно ли было после убийства т. Кирова во время следствия вскрыть уже тогда троцкистско-зиновьевский центр? Можно было. Не вскрыли, проморгали. Вина в этом и моя персонально, обошли меня немножечко, обманули меня, опыта у меня не было, нюху у меня не было еще.

Первое – начал т. Сталин, как сейчас помню, вызвал меня и Косарева и говорит: «Ищите убийц среди зиновьевцев». Я должен сказать, что в это не верили чекисты и на всякий случай страховали себя еще кое-где и по другой линии, по линии иностранной, возможно, там что-нибудь выскочит.

Второе – я не исключаю, что по этой именно линии все материалы, которыми располагал секретно-полицейский отдел, все агентурные материалы, когда поехали на следствие, надо было забрать, потому что они давали направление, в них много было фактов, благодаря которым вскрыть можно было тогда же и доказать непосредственное участие в убийстве т. Кирова Зиновьева и Каменева. Эти материалы не были взяты, а шли напролом. Не случайно мне кажется, что первое время довольно туго налаживались наши взаимоотношения с чекистами, взаимоотношения чекистов с нашим контролем. Следствие не очень хотели нам показывать, не хотели показывать, как это делается и вообще. Пришлось вмешаться в это дело т. Сталину. Тов. Сталин позвонил Ягоде и сказал: «Смотрите, морду набьем». Результат какой? Результат – по Кировскому делу мы тогда благодаря ведомственным соображениям, а кое-где и кое у кого благодаря политическим соображениям, например, у Молчанова, были такие настроения, чтобы подальше запрятать агентурные сведения. Ведомственные соображения говорили – впервые в органы ЧК вдруг ЦК назначает контроль. Люди не могли никак переварить этого. И немалая доля вины за то, что тогда не смогли вскрыть центра, немалая доля вины и за убийство т. Кирова лежит на тех узколобых ведомственных антипартийных работниках, хотя и убежденных чекистах»[68].

Установление непосредственного контроля партии над НКВД было необходимо для начала террора. Органы НКВД получали ранее невиданную власть, и Сталин должен был быть уверен, что отсюда не будет исходить ему никакая угроза.

Ежов утверждал на пленуме: «В январе 1935 г. в ГУГБ поступает сообщение, что на квартире у Радека имеется тайник, где хранятся шифры для переписки с Троцким и сама переписка с Троцким. Вместо того, чтобы найти способы изъять этот тайник, а этих способов у нас достаточно, если даже не ставить вопроса об аресте того же Радека или об обыске его, можно было поставить в ЦК вопрос: разрешите обыскать Радека, имеем сведения, что у него тайник с шифрами и переписка с Троцким. Ничего этого не делается, говорят: пусть себе полежит переписка.» И только когда арестовали Радека сейчас, один работник вспомнил, что была такая агентурка, прибежал и говорит: у Радека тайник есть. Этот тайник обнаружили, но там оказался шиш, потому что Радек был не такой дурак, успел все убрать и оставил там совершенно невинную переписку. (Лобов. Его предупредили наверно.) Не знаю, этого не могу сказать.

Вот, товарищи, основные факты, причем нельзя никакими объективными причинами объяснить эти провалы в нашей работе. (Сталин. Это уже не беспечность.) Это не беспечность, т. Сталин. И я к этому как раз хочу перейти. Возникает вопрос, является ли это ротозейством, близорукостью, отсутствием политического чутья, или все это гораздо хуже? Я думаю, что здесь мы имеем дело просто с предательством. (Голоса с мест. Правильно, верно!) Иначе квалифицировать этого дела нельзя. В этой связи разрешите мне остановиться на роли во всех этих делах бывшего начальника секретно-политического отдела Молчанова. Все эти дела, которые я вам перечислил, все эти факты в той или иной степени проходили через руки Молчанова. Это результат его работы. Кроме того, Молчанов довольно странно себя вел при развороте всего этого дела. Например, когда только что началось следствие по этому делу… (Сталин. По какому?) По делу раскрытия троцкистско-зиновьевского объединенного центра – оно началось с конца декабря 1935 г., первая записка была в 1935 г., в начале 1936 г. оно начало понемножку разворачиваться, затем материалы первые поступили в ЦК и, собственно говоря, цель-то поступления этих материалов в ЦК, как теперь раскрывается, была, – поскольку напали на след эмиссара Троцкого, затем обнаружился центр в лице Шемелева, Эстермана и других, – цель была вообще свернуть все это дело. Тов. Сталин правильно тогда учуял в этом что-то неладное и дал указание продолжать его, и, в частности, для контроля следствия назначили от ЦК меня. Я имел возможность наблюдать все проведение следствия и должен сказать, что Молчанов все время старался свернуть это дело: Шемелева и Ольберга старался представить как эмиссара-одиночку, провести процесс или суд и на этом кончить и только. Совершенно недопустимо было то, что все показания, которые давались по Московской области Дрейцером, Пикелем, Эстерманом, т. е. главными закоперщиками, эти показания совершенно игнорировались, разговорчики были такие: какой Дрейцер, какая связь с Троцким, какая связь с Седовым, с Берлином. Что за чепуха, ерунда и т. д. Словом в этом духе были разговоры и никто не хотел ни Дрейцера, ни Эстермана, ни Пикеля связывать со всем этим делом. Такие настроения были»[69].

Однако под бдительным присмотром Николая Ивановича люди Ягоды вынуждены были довести дело до конца под углом версии о «троцкистско-зиновьевском заговоре». В награду за усердие в 1935 году Ежов становится секретарем ЦК, курирующим НКВД и административные органы, и председателем Комиссии партийного контроля. Он руководит проведением партийной чистки. Ежов докладывал, что на начало декабря 1935 года в связи с исключением из партии арестовано более 15 тысяч «врагов народа» и раскрыто «свыше ста вражеских организаций и групп». Он предупредил, что «среди исключенных из партии остались враги, все еще не привлеченные к судебной ответственности».

На следствии по своему делу Ягода признавал, что после убийства Кирова «начинается систематическое и настойчивое вползание в дела НКВД Ежова», который, не спрашивая наркома, непосредственно связывался с отделами ГУГБ и «влезал сам во все дела»[70]. Судьба Ягоды была предрешена.

В феврале 1934 года Ежов представил Сталину материалы примерно на тысячу бывших ленинградских оппозиционеров, триста из них были арестованы, а остальные сосланы. Из Ленинграда также выслали несколько тысяч дворян, в том числе личных[71].

В Ленинграде Ежов проверил 2747 сотрудников НКВД и 3050 сотрудников милиции, в результате 298 сотрудников были сняты с работы, из них 21 был заключен в лагерь, а по милиции были сняты с работы 590 человек, из которых 7 осуждено[72]. Фактически после убийства Кирова Ежов стал куратором НКВД от лица Политбюро. 1 февраля 1935 года он был избран секретарем ЦК, 27 февраля сменил во главе КПК Кагановича, назначенного наркомом путей сообщения. 10 марта 1935 года Ежов также возглавил отдел руководящих партийных организаций (ОРПО).

В январе 1935 года по приказу из ЦК региональные партийные организации начали составлять списки членов партии, исключенных за принадлежность к «троцкистскому и троцкистско-зиновьевскому блоку». Это была подготовка к последующим репрессиям.

На заседании Политбюро от 13 мая 1935 года было одобрено подготовленное Ежовым письмо ЦК ко всем партийным организациям «О беспорядках в учете, выдаче и хранении партбилетов и о мероприятиях по упорядочению этого дела». Там утверждалось, что партийные организации виновны «в грубейшем произволе в обращении с партийными билетами» и «совершенно недопустимом хаосе в учете коммунистов», в связи с чем «враги партии и рабочего класса» получали доступ к партийным документам и «прикрывались ими в своей гнусной работе». В письме приводились конкретные примеры «вражеских действий», хищения, утери и подделки партбилетов, что «позволяет проникнуть в наши ряды заклятым врагам партии, шпионам, предателям рабочего класса». Письмо предписывало искоренить в кратчайшие сроки «организационную распущенность», проявления «ротозейства и благодушия» и «навести большевистский порядок в нашем собственном партийном доме». До того времени прием в партию не мог быть возобновлен.

На заседании Оргбюро ЦК 27 марта 1935 года Сталин пояснил, что он против приема новых членов, пока «хороших ребят иногда вычищают из партии, а мерзавцы в партии остаются, потому что они очень ловко изворачиваются». Сталин поручил Ежову направить специальное письмо партийным организациям, пояснив: «Завоевали мы власть, взяли ее в свои руки и не знаем, как с нею быть. Так и сяк переворачиваем, как обезьяна нюхала очки, и лижем, и все… Плохие мы наследники – вместо того, чтобы накапливать новый моральный капитал, мы его проживаем»[73].

Теперь к проверке членов партии привлекли НКВД. В июле 1935 года был издан совместный циркуляр ЦК ВКП(б) и НКВД СССР «Об оказании помощи со стороны органов НКВД партийным организациям в ходе проверки партийных документов» за подписью Ягоды и Ежова. Там предписывалось: «Нач. УНВД необходимо оказывать всемерную помощь секретарям Крайкомов, Обкомов и Ц К нацкомпартий в проведении проверки, путем агентурной и следственной разработки вызывающих сомнения членов ВКП(б) и для ареста и тщательного расследования деятельности и связей выявленных шпионов, белогвардейцев, аферистов и т. п.

Для непосредственной работы по этим делам Нач. УНКВД выделить ответственных оперативных сотрудников, работу которых тесно увязать с парт, работниками, проводящими проверку в областных, городских и районных парторганизациях.

Считать эту работу важнейшей задачей органов ГУГБ и обеспечить быстрое и тщательное исполнение всех заданий, связанных с проверкой»[74].

Таким образом, чекисты получили право работать против членов партии, еще не подвергшихся исключению.

После ареста Зиновьева и Каменева по обвинению в подстрекательстве к убийству Кирова Ежов по поручению Сталина стал писать книгу о зиновьевцах под красноречивым названием «От фракционности к открытой контрреволюции». Однако книга не была ни закончена, ни опубликована[75].

В середине 1935 года Ежов приказал заместителю Ягоды Агранову провести операцию против троцкистов в Москве. Согласно полученным Ежовым сведениям и, по мнению Сталина, существовал «нераскрытый центр троцкистов, который надо разыскать и ликвидировать». Ежов писал в июле 1935 года Сталину: «Лично я думаю, что мы, несомненно, имеем где-то троцкистский центр, который руководит троцкистскими организациями». Агранов дал указания о проведении операции начальнику секретно-политического отдела ГУГБ Г.А. Молчанову, но тот не поверил в существование троцкистского подполья и при поддержке Ягоды операцию остановил[76].

Александр Григорьевич Соловьев, экономист, сотрудник Научно-исследовательского института мирового хозяйства и мировой политики Академии наук СССР, так отреагировал в дневнике на назначение Ежова главой КПК, состоявшееся в начале марта 1935 года: «Вызывался в ЦК к Бауману (Карл Янович Бауман – заведующий Отделом научно-технических изобретений и открытий ЦК ВКП(б) и планово-финансово-торговым Отделом ЦК ВКП(б). Убит в Лефортовской тюрьме 14 октября 1937 года, через 2 дня после ареста. В 1955 году реабилитирован. – Б.С.). Информировал о научных работниках института, о наших связях с заграничными научными организациями. Он интересовался сотрудниками аппарата, особенно политэмигрантами. От него узнал, что закончившийся пленум ЦК утвердил секретарем ЦК Андреева, а Кагановича, назначенного наркомом путей сообщения, освободил от обязанностей секретаря ЦК и МК, а также председателя КПК. Председателем КПК утвердил секретаря ЦК Ежова. На мой вопрос, что за причина такого быстрого выдвижения Ежова, ведь до недавнего времени совсем не было известно его имя, Бауман улыбнулся, говорит, он показывает себя очень твердым человеком с огромным нюхом. За него горой Каганович. Очень доверяет и т. Сталин»[77].

25 марта 1935 года А.Г. Соловьев впервые встретился с Ежовым, о чем сделал запись в дневнике: «Вместе с Варгой (Евгений Самуилович Варга, директор Института, будущий академик. – Б.С.) и Войтинским (Григорий Наумович Войтинский, ученый-китаевед. – Б.С.) нас вызвали в ЦК к Бауману. Он провел к Жданову, где был и Ежов, такой низкорослый, щуплый. Жданов задал вопрос, как мы оцениваем свой научный аппарат. Варга ответил, что аппарат очень квалифицированный. Большинство – это либо политэмигранты, либо работавшие в наших заграничных организациях. Мировое хозяйство в целом и по отдельным странам знает очень хорошо. Ежов насмешливо заметил, почему в таком квалифицированном аппарате свободно гнездились и, наверное, гнездятся враги народа. Он сказал, что не доверяет политэмигрантам и побывавшим за границей. Но Войтинский резко прервал его. Выходит, ему, коммунисту с 1912 г. и по заданию ЦК много работавшему советником в борющейся компартии Китая, и Варге, честно выполняющему поручения ЦК, как политэмигранту тоже нет доверия? Это же грубое оскорбление. Но Жданов вмешался, удержал ссору, сказал, что произошло недоразумение. Однако события, связанные с убийством Кирова, заставляют партию повысить бдительность ко всем без исключения. Ежов опять добавил, что т. Сталин учит: бдительность требует обязательного выявления антипартийных и враждебных элементов и очищает от них. Это надо твердо помнить. Мы ушли удрученные»[78].

Здесь Ежов откровенно выразил недоверие практически ко всем партийцам, кто ранее побывал в эмиграции, работал в зарубежных компартиях или, как венгерский еврей Е.С. Варга, проживал в СССР на правах политэмигранта. Подавляющее большинство тех, кто относился к этим группам, подверглись репрессиями, причем преимущественно по 1-й категории, т. е. были расстреляны.

Немного позже А.Г. Соловьев получил представление о том, по каким критериям проводится партийная чистка: «Встретил Тер-Арутюнянца (Мкртич Карапетович (Михаил Карпович) Тер-Арутюнянц был знаком А.Г. Соловьеву по учебе в Институте красной профессуры. – Б.С.). Он работает в КПК. Потолковали о разоблаченных врагах народа. Он говорит, что главным поводом к обвинению служит бывшая оппозиционность и взаимное старание свалить вину с себя на других. Это взаимообвинение втягивает в следствие все больше людей. Он очень неодобрительно отзывается о председателе КПК Ежове. Груб, упрям, поверхностный, подозрителен, мелочный. Хватает за всякое слово, используя для обвинения»[79].

Из этой записи следует, что партийным функционерам среднего звена, которым приходилось непосредственно сталкиваться с Ежовым, Николай Иванович активно не нравился своей грубостью, подозрительностью и мелочными придирками. Причем это было тогда, когда они еще не знали о его беспробудном пьянстве, а также о его склонности с сексуальному харассменту по отношению к подчиненным обоего пола.

Между тем пить Ежов начал еще в начале 30-х годов. Зинаида Гликина на допросе показала: «Еще в период 1930–1934 гг. я знала, что Ежов систематически пьет и часто напивается до омерзительного состояния… Ежов не только пьянствовал. Он, наряду с этим, невероятно развратничал и терял облик не только коммуниста, но и человека»[80]. Таким образом, пить и развратничать Николай Иванович стал задолго до того, как ему пришлось выполнять карательные функции на посту главы НКВД.

14 сентября 1935 года Александру Григорьевичу пришлось еще раз встретиться с Ежовым, и эта встреча, судя по дневниковой записи, не принесла ему радости: «Вместе с Варгой и Войтинским нас вызывал Ежов. Щуплый, несколько суетливый и неуравновешенный, он старался держаться начальственно. Он сказал, что мы должны помогать ему в раскрытии контрреволюционного подполья. Варга возразил, что мы научная организация, а не охранный орган. У нас нет ничего общего с охранными и следственными органами. Ежов нервно напомнил, что наш институт наполнен темными личностями, связанными с заграницей, значит, тесно связан с органами охраны, вылавливающими шпиков и заговорщиков. Варга возмутился, сказал, что институт никогда не будет разведывательным филиалом, просил не мешать заниматься научной работой. Ежов рассердился и потребовал представить секретные характеристики на каждого сотрудника с подробным указанием его деятельности и связей с заграницей. Мы ушли с угнетенным настроением. Выходило, весь наш институт взят под подозрение. Составление характеристик Варга взвалил на меня». 30 ноября Соловьеву и руководству Института вновь напомнил о характеристиках, о которых он успел позабыть, зав. спецотделом Института Сизов, представлявший НКВД[81]. КПК и НКВД в поиске «врагов народа» работали в одной связке.

Александр Григорьевич Соловьев записал в дневнике, как Ежов чистил Научно-исследовательский институт мирового хозяйства и мировой политики Академии наук СССР: «Нас вызывали опять в НКВД к начальнику отдела Грязнову. Он стал расспрашивать о сотрудниках. Варга возмутился, сказал, нас мало интересуют биографии, мы оцениваем [сотрудников] по результатам научной работы. Грязнов ответил, что считает наш институт сильно засоренным чуждыми людьми и [что институт] нуждается в расчистке. Варга запротестовал. Грязнов предложил нам пойти к Ежову. Передал, что Варга считает НКВД помехой в работе и защищает аппарат. Ежов рассердился, сказал, что мы забываем призывы великого вождя и учителя гениального Сталина к высокой бдительности. Что мы не понимаем и недооцениваем таящейся в нашем институте контрреволюционной опасности. Среди сотрудников эмигрантов и бывших за границей, наверное, имеются завербованные американской, английской, французской и др. контрразведками и [агенты] фашистского гестапо. Ежов приказал немедленно представить на каждого всестороннюю характеристику и особый список близко соприкасавшихся с Зиновьевым, Каменевым, Сафаровым, Радеком, Бухариным. Мы ушли удрученные». Радек и Бухарин еще на свободе, причем последний еще остается редактором «Известий», второй центральной газеты страны, но их судьба уже предрешена, раз за одну только связь с ними людей уже собираются вычистить из партии. 21 марта Соловьев отметил: «Варга вместе со мной и Войтинским ходили к Бауману с жалобой на Ежова – отвлекает от научной прямой работы. Бауман сказал, что он не судья члену Политбюро, и повел к Жданову. Узнав суть жалобы, Жданов позвонил т. Сталину. Мы перепугались и раскаивались, но было поздно. Скоро пришел т. Сталин. Спросил Варгу, чем его обидел Ежов. Варга ответил: ничем, но требует не свойственной институту работы. Тов. Сталин нахмурился, но спокойно объяснил. Вероятно, Варга не представляет всей трудности работы Ежова от этого недоразумения. Он сказал, что Варга, несомненно, большой уважаемый ученый, много помогает ЦК, СНК, ИККИ, его очень ценят, но он недостаточно ясно понимает всю сложность современной внутриполитической обстановки и чрезмерно доверчив. А от этого выигрывает враг. Мы ушли, поняв, что надо выполнять требования Ежова»[82].

11 февраля 1935 года комиссии Политбюро под руководством Ежова было поручено проверить работников аппарата ЦИК СССР и ВЦИК на предмет «элементов разложения». В результате проверки 21 марта предварительный доклад Ежова по поводу «работы аппарата ЦИК СССР и товарища Енукидзе» был одобрен Политбюро. Там говорилось, что в начале 1935 года среди работников персонала Кремля велась контрреволюционная деятельность (которая на самом деле выразилась в рассказывании анекдотов), направленная против Сталина и руководства партии. НКВД обнаружил несколько связанных между собой контрреволюционных групп, которые совместно пытались организовать покушение на Сталина и других членов Политбюро. Многие члены этих групп пользовались поддержкой и защитой Енукидзе, который назначал их на должности, а с некоторыми из женщин сожительствовал, хотя и не знал о подготовке покушения на Сталина. Ежов утверждал, что Авель Сафронович позволил использовать себя классовому врагу как человека, «потерявшего политическую бдительность и проявившего не свойственную коммунисту тягу к бывшим людям». Хотя дело было полностью сфальсифицировано, Енукидзе было решено отправить в Тбилиси главой ЦИК Закавказья. Но Авель Софронович попросил его вместо Тифлиса направить в Кисловодск на лечение. 8 мая Енукидзе подал заявление об освобождении его от обязанностей председателя ЦИК Закавказья по состоянию здоровья и предоставлении ему работы в Москве, а если это невозможно – на Северном Кавказе в качестве уполномоченного ЦИК. 13 мая просьба была удовлетворена, и Енукидзе назначили уполномоченным ЦИК СССР по району Кавказских Минеральных Вод[83].

Мария Анисимовна Сванидзе (Корона), жена брата первой жены Сталина, оперная певица, писала в дневнике 28 июня 1935 года об Енукидзе: «Авель, несомненно, сидя на такой должности, колоссально влиял на наш быт в течение 17 лет после революции. Будучи сам развратен и сластолюбив, он смрадил все вокруг себя: ему доставляло наслаждение сводничество, разлад семьи, обольщение девочек. Имея в своих руках все блага жизни, недостижимые для всех, в особенности в первые годы после революции, он использовал все это для личных грязных целей, покупая женщин и девушек. Тошно говорить и писать об этом. Будучи эротически ненормальным и, очевидно, не стопроцентным мужчиной, он с каждым годом переходил на все более и более юных и наконец докатился до девочек в 9–11 лет, развращая их воображение, растлевая их, если не физически, то морально. Это фундамент всех безобразий, которые вокруг него происходили. Женщины, имеющие подходящих дочерей, владели всем. Девочки за ненадобностью подсовывались другим мужчинам, более неустойчивым морально. В учреждение набирался штат только по половым признакам, нравившимся Авелю. Чтобы оправдать свой разврат, он готов был поощрять его во всем»[84].

Авель Сафронович, являвшийся председателем Правительственной комиссии по руководству Большим и Художественным театрами, был неравнодушен к прекрасному полу, особенно к актрисам подведомственных театров. Все это стало основанием для Михаила Булгакова сделать его одним из прототипов главы Акустической комиссии Аркадия Аполлоновича Семплеярова в романе «Мастер и Маргарита». Енукидзе также был членом коллегии Наркомпроса и Государственной комиссии по просвещению, располагавшихся на Чистых прудах в доме № 6. На Чистых прудах находилась и акустическая комиссия Семплеярова. У Булгакова:

«Приятный звучный и очень настойчивый баритон послышался из ложи № 2:

– Все-таки желательно, гражданин артист, чтобы вы незамедлительно разоблачили бы перед зрителями технику ваших фокусов, в особенности фокус с денежными бумажками. Желательно также и возвращение конферансье на сцену.

Судьба его волнует зрителей.

Баритон принадлежал не кому иному, как почетному гостю сегодняшнего вечера Аркадию Аполлоновичу Семплеярову, председателю акустической комиссии московских театров.

Аркадий Аполлонович помещался в ложе с двумя дамами: пожилой, дорого и модно одетой, и другой – молоденькой и хорошенькой, одетой попроще. Первая из них, как вскоре выяснилось при составлении протокола, была супругой Аркадия Аполлоновича, а вторая – дальней родственницей его, начинающей и подающей надежды актрисой, приехавшей из Саратова и проживающей на квартире Аркадия Аполлоновича и его супруги.

– Пардон! – отозвался Фагот, – я извиняюсь, здесь разоблачать нечего, все ясно.

– Нет, виноват! Разоблачение совершенно необходимо. Без этого ваши блестящие номера оставят тягостное впечатление. Зрительская масса требует объяснения.

– Зрительская масса, – перебил Семплеярова наглый гаер, – как будто ничего не заявляла? Но, принимая во внимание ваше глубокоуважаемое желание, Аркадий Аполлонович, я, так и быть, произведу разоблачение. Но для этого разрешите еще один крохотный номерок?

– Отчего же, – покровительственно ответил Аркадий Аполлонович, – но непременно с разоблачением!

– Слушаюсь, слушаюсь. Итак, позвольте вас спросить, где вы были вчера вечером, Аркадий Аполлонович?

При этом неуместном и даже, пожалуй, хамском вопросе лицо Аркадия Аполлоновича изменилось, и весьма сильно изменилось.

– Аркадий Аполлонович вчера вечером был на заседании акустической комиссии, – очень надменно заявила супруга Аркадия Аполлоновича, – но я не понимаю, какое отношение это имеет к магии.

– Уй, мадам! – подтвердил Фагот, – натурально, вы не понимаете.

Насчет же заседания вы в полном заблуждении. Выехав на упомянутое заседание, каковое, к слову говоря, и назначено-то вчера не было, Аркадий Аполлонович отпустил своего шофера у здания акустической комиссии на Чистых прудах (весь театр затих), а сам на автобусе поехал на Елоховскую улицу в гости к артистке разъездного районного театра Милице Андреевне Покобатько и провел у нее в гостях около четырех часов.

– Ой! – страдальчески воскликнул кто-то в полной тишине.

Молодая же родственница Аркадия Аполлоновича вдруг расхохоталась низким и страшным смехом.

– Все понятно! – воскликнула она, – и я давно уже подозревала это. Теперь мне ясно, почему эта бездарность получила роль Луизы!

И, внезапно размахнувшись коротким и толстым лиловым зонтиком, она ударила Аркадия Аполлоновича по голове.

Подлый же Фагот, и он же Коровьев, прокричал:

– Вот, почтенные граждане, один из случаев разоблачения, которого так назойливо добивался Аркадий Аполлонович!

– Как смела ты, негодяйка, коснуться Аркадия Аполлоновича? – грозно спросила супруга Аркадия Аполлоновича, поднимаясь в ложе во весь свой гигантский рост.

Второй короткий прилив сатанинского смеха овладел молодой родственницей.

– Уж кто-кто, – ответила она, хохоча, – а уж я-то смею коснуться! – и второй раз раздался сухой треск зонтика, отскочившего от головы Аркадия Аполлоновича.

– Милиция! Взять ее! – таким страшным голосом прокричала супруга Семплеярова, что у многих похолодели сердца».

Правда, в отличие от Семплеярова, Енукидзе был холостяком.

6 июня 1935 года на пленуме ЦК Ежов заявил, что расстрелянные за убийство Кирова Л.В. Николаев и его сообщники были связаны с Зиновьевым, Каменевым и Троцким и что «непосредственное участие Каменева и Зиновьева в организации террористических групп» было доказано, равно как и ответственность Троцкого за организацию террора. Прошелся Николай Иванович и по Авелю Софроновичу, инкриминируя ему «преступное ротозейство, благодушие и разложение». Аппарат ЦИК, по словам Ежова, стал «крайне засоренным чуждыми и враждебными советской власти элементами», которые смогли беспрепятственно «свить там свое контрреволюционное гнездо» под покровительством Енукидзе. В Кремле создалась обстановка, «при которой террористы могли безнаказанно готовить покушение на товарища Сталина». Енукидзе, как подчеркивал Ежов, являлся «наиболее типичным представителем разложившихся и благодушествующих коммунистов, разыгрывающих из себя, за счет партии и государства, «либеральных» бар, которые не только не видят классового врага, но фактически смыкаются с ним, становятся невольно его пособниками, открывая ворота врагу для его контрреволюционных действий». Ежов рекомендовал вывести Енукидзе из ЦК ВКП(б). Ягода покаялся: «Я признаю здесь свою вину в том, что я в свое время не взял Енукидзе за горло и не заставил его выгнать всю эту сволочь». И тут же предложил арестовать Авеля Софроновича и выяснить, не было ли у него умысла на теракт.

Ежов в заключение заявил, обращаясь к Енукидзе: «Всю эту белогвардейскую мразь, которая засела в Кремле, вы изо дня в день поддерживали, всячески защищали, оказывали им материальную помощь, создали обстановку, при которой эти отъявленные контрреволюционеры, террористы, чувствовали себя в Кремле, как дома, чувствовали себя хозяевами положения». ЦК пошел дальше предложения Ежова и исключил Енукидзе из партии[85].

Осенью 1935 года Ежов опять лечился от пневмонии в Вене и Бад-Гаштейне. Его опять сопровождала жена, с радостью прильнувшая к венским магазинам модного платья. Все заграничные поездки в 1939 году аукнулись Николаю Ивановичу обвинениями в шпионаже в пользу Германии, которые он после изрядной порции побоев признал[86].

4 февраля 1936 года Ежова во главе ОРПО сменил Г.М. Маленков. Потом Николай Иванович сокрушался, что далеко не всех вычищенных из партии НКВД при Ягоде арестовало[87].

В августе 1935 года по предложению Сталина Ежов был избран членом Исполкома Коминтерна – чтобы сподручнее было репрессировать политэмигрантов. Главным врагом среди политэмигрантов были объявлены поляки. А 11 августа 1937 года, уже будучи главой НКВД, Ежов направил подчиненным закрытое письмо «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР», положившей начало самой крупной из операций НКВД по «национальным контингентам» – польской. В письме говорилось: «НКВД Союза вскрыта и ликвидируется крупнейшая и, судя по всем данным, основная диверсионно-шпионская сеть польской разведки в СССР, существовавшая в виде так называемой «Польской организации войсковой» («ПОВ»). Накануне Октябрьской революции и непосредственно после нее Пилсудский создал на советской территории свою крупнейшую политическую агентуру, возглавлявшую ликвидируемую сейчас организацию, а затем из года в год систематически перебрасывал в СССР, под видом политэмигрантов, обмениваемых политзаключенных, перебежчиков, многочисленные кадры шпионов и диверсантов, включавшихся в общую систему организации, действовавшей в СССР и пополнявшейся здесь за счет вербовки среди местного польского населения.

Организация руководилась центром, находившимся в Москве – в составе Уншлихта, Муклевича, Ольского и других, и имела мощные ответвления в Белоруссии и на Украине, главным образом в пограничных районах и ряде других местностей СССР.

К настоящему времени, когда ликвидирована, в основном только головка и актив организации, уже определилось, что антисоветской работой организации были охвачены – система НКВД, РККА, Разведупр РККА, аппарат Коминтерна, прежде всего Польская секция ИККИ, Наркоминдел, оборонная промышленность, транспорт – преимущественно стратегические дороги западного театра войны, сельское хозяйство.

Основной причиной безнаказанной антисоветской деятельности организации в течение почти 20-ти лет является то обстоятельство, что почти с самого момента возникновения на важнейших участках противопольской работы сидели проникшие в ВЧК крупные польские шпионы – Уншлихт, Мессинг, Пиляр, Медведь, Ольский, Сосновский, Маковский, Логановский, Баранский и ряд других, целиком захвативших в свои руки всю противопольскую разведывательную и контрразведывательную работу ВЧК – ОГПУ – НКВД…

Вредительство в советской разведывательной и контрразведывательной работе.

После окончания советско-польской войны основной кадр организации возвращается в Москву и, используя пребывание Уншлихта на должностях зампреда ВЧК – ОГПУ, а затем зампреда РВС, разворачивает работу по захвату под свое влияние решающих участков деятельности ВЧК – ОГПУ (Пиляр – нач. КРО ВЧК, Сосновский и его группа в КРО ВЧК, Медведь – председатель МЧК, позднее сменил Мессинга на посту ПП ОГПУ в ЛВО, Логановский, Баранский и ряд других в системе ИНО – ВЧК – ОГПУ – НКВД) и Разведупра РККА (Бортновский и др.)

Работа организации в системе ВЧК – ОГПУ – НКВД и Разведупра РККА в течение всех лет направлялась в основном по следующим линиям:

1. Полная парализация нашей контрразведывательной работы против Польши, обеспечение безнаказанной успешной работы польской разведки в СССР, облегчение проникновения и легализации польской агентуры на территорию СССР и различные участки народно-хозяйственной жизни страны.

Пиляр, Ольский, Сосновский и другие в Москве, Белоруссии, Мессинг, Медведь, Янишевский, Сендзиковский и другие в Ленинграде – систематически срывали мероприятия наших органов против польской разведки, сохраняли от разгрома местные организации «ПОВ», предупреждая группы и отдельных членов «ПОВ» об имеющихся материалах, готовящихся операциях, консервировали и уничтожали поступавшие от честных агентов сведения о деятельности «ПОВ», заполняли агентурно-осведомительную сеть двойниками, работавшими на поляков, не допускали арестов, прекращали дела.

2. Захват и парализация всей разведывательной работы НКВД и Разведупра РККА против Польши, широкое и планомерное дезинформирование нас и использование нашего разведывательного аппарата за границей для снабжения польской разведки нужными ей сведениями о других странах и для антисоветских действий на международной арене.

Так, член «ПОВ» Сташевский, назначенный Уншлихтом на закордонную работу, использовал свое пребывание в Берлине в 1923 году для поддержки Брандлера в целях срыва и разгрома пролетарского восстания в Германии, действуя при этом по прямым директивам Уншлихта.

Член «ПОВ» Жбиковский, направленный Бронковским на закордонную работу Разведупра РККА, вел провокационную работу в целях осложнения взаимоотношений СССР с Англией.

По директивам Уншлихта члены организации Логановский и Баранский использовали свое пребывание по линии ИНО в Варшаве в период отстранения Пилсудского от власти для организации под прикрытием имени ОГПУ диверсионных пилсудчиковских организаций, действовавших против тогдашнего правительства эндеков в Польше, и готовили от имени резидентуры ИНО провокационное покушение на французского маршала ФОША во время его приезда в Польшу, в целях срыва установления нормальных дипломатических отношений между Францией и СССР.

3. Использование положения членов «ПОВ» в ВЧК – ОГПУ – НКВД для глубокой антисоветской работы и вербовки шпионов».

В результате этих ежовских фантазий репрессиями были подвергнуты 140 тыс. поляков, из которых более 111 тыс. были расстреляны в 1937–1938 годах[88].

Как отмечают Н.В. Петров и М. Янсен, «специфическим аспектом Большого Террора была ликвидация «потенциальной разведывательной базы» вражеских государств, или так называемые «национальные операции» (эти термины использовались в приказах НКВД, а также Ежовым в его докладе к июньскому (1937) пленуму). Главными жертвами этих репрессий стали лица, имевшие национальность «буржуазно-фашистских» государств, граничивших с СССР, например, немцы, финны, эстонцы, латыши и поляки. Принадлежавшие к этим нациям были арестованы, а их дела рассматривались так называемыми двойками. После краткого разбирательства и одобрения в Москве приговоры приводились в исполнение местными органами»[89].

## Во главе большого террора

29 июля 1936 года закрытое письмо «О террористической деятельности троцкистско-зиновьевского контрреволюционного блока», проект которого подготовил Ежов, было разослано в партийные организации. Там утверждалось, что на основе «новых материалов», добытых НКВД в 1936 году, можно сделать вывод о планировании Каменевым и Зиновьевым покушения на Сталина, и что с 1932 года объединенный троцкистско-зиновьевский блок направлял эту террористическую деятельность[90]. Это предрешало смертный приговор всем фигурантам процесса.

С Ягодой отношения складывались напряжённые. Генрих Григорьевич, как профессионал своего дела, был не в восторге от вмешательства дилетанта Николая Ивановича в дела НКВД. Но от Ежова профессионализм и не требовался. Тем не менее они вместе готовят первый большой политический процесс в Москве, на котором в августе 36-го судят Каменева и Зиновьева. Но, когда дело дошло до суда, Ягода от процесса был отстранён. 18 августа 1936 года Каганович и Ежов направили отдыхающему в Сочи Сталину предложения по освещению в прессе «контрреволюционно-троцкистской зиновьевской террористической группы»: «В «Правде» и «Известиях» печатаются ежедневно отчёты о процессе размером до половины полосы. Обвинительное заключение и речь прокурора печатаются полностью. Все отчёты рассылаются через ТАСС, имеющий для этого необходимый аппарат. Помимо этого, в газетах печатаются статьи и отклики по ходу процесса (резолюции и т. п.). Весь материал проходит в печать с визой т.т. Стецкого, Таля, Мехлиса, Вышинского и Агранова. Общее наблюдение возлагается на тов. Ежова.

Из представителей печати на процесс допускаются: а) редактора крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»; б) работники ИККИ (Исполкома Коминтерна. – Б.С.) и корреспонденты для обслуживания иностранных коммунистических работников печати; в) корреспонденты иностранной буржуазной печати.

Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально»[91].

Вождь эти предложения одобрил. Это значило, что песенка Ягоды спета. Он ещё занимал кабинет в Наркомате внутренних дел, но от контроля над ходом следствия и суда по делу Зиновьева, Каменева и их товарищей уже был отстранён.

Фактически Ежов уже исполнял функции главы карательного ведомства. Он и Каганович ежедневно информировали Сталина о ходе процесса. Судя по черновикам шифрограмм, готовил тексты Ежов, а затем их редактировал Каганович.

19 августа Николай Иванович и Лазарь Моисеевич сообщали: «Зиновьев заявил, что он целиком подтверждает показания Бакаева о том, что последний докладывал Зиновьеву о подготовке террористического акта над Кировым и, в частности, о непосредственном исполнителе Николаеве. Кроме того, дополнительно Зиновьев сообщил, что в день убийства Кирова член Ленинградского центра Мандельштам выехал лично к Зиновьеву для доклада. Мандельштам доложил Зиновьеву все обстоятельства убийства Кирова.

Каменев просит допросить свидетеля Яковлева, только после его, Каменева, опроса…

После оглашения обвинительного заключения все подсудимые опрошены, признают ли себя виновными – все ответили: «Да, признаю».

Оговорки сделали трое:

А) Смирнов заявил: входил в состав объединённого центра; знал, что центр организован с террористическими целями; получил лично директиву от Троцкого о переходе к террору. Однако, сам лично в подготовке террористических актов участия не принимал.

Б) Гольдман заявил, что признаёт себя виновным. Подтвердил получение письменного циркуляра Троцкого о переходе к террору и о том, что эту директиву передал центру и, в частности, Смирнову. В то же время оговаривает, что личного участия в подготовке террористических актов не принимал.

В) Тер-Ваганян признал себя виновным только в пределах данных ему показаний (входил в состав террористического центра и др., согласно его показаниям в протоколе).

На иностранных корреспондентов признание всех подсудимых в своей виновности произвело ошеломляющее впечатление.

После перерыва начался допрос Мрачковского. Держится спокойно. Все показания подтвердил. И уточнил. Совершенно угробил Смирнова. Смирнов вынужден под давлением показаний и прокурора подтвердить в основном показания Мрачковского. Даже хорошо, что он немного фрондирует. Попал благодаря этому в глупое положение. Все подсудимые набрасываются на Смирнова»[92].

Незапланированные отклонения подсудимых от первоначального сценария процесса были Сталину только на руку. Наивные попытки Смирнова, Гольдмана и Тер-Ваганяна отрицать непосредственное участие в подготовке убийства Кирова ещё больше убеждали публику, что идёт самый настоящий суд, где преступники стараются, признавшись в меньших грехах, уйти от главного, наиболее тяжкого обвинения, которое безусловно грозит смертной казнью. Основная же масса подсудимых с готовностью заклевала «фрондёров», пытаясь «примерным поведением» в глазах прокурора и следствия купить себе жизнь.

В тот же день Сталин получил письмо Радека, чьё имя уже прозвучало на процессе. Карл Бернгардович понимал, что следующей жертвой будет он, и спешил «отмежеваться» и предложить свои услуги по разоблачению своих вчерашних товарищей. Иосиф Виссарионович с удовлетворением писал Кагановичу и Ежову: «Читал письмо Радека на моё имя в связи с процессом троцкистов. Хотя письмо не очень убедительное, предлагаю всё же снять пока вопрос об аресте Радека и дать ему напечатать в «Известиях» статью за своей подписью против Троцкого. Статью придётся предварительно просмотреть»[93].

В ночь с 19-го на 20-е Каганович и Ежов информировали Сталина о том, что происходило на суде: «В утреннем и вечернем заседаниях допрошены: Мрачковский, Евдокимов[94], Дрейцер, Рейнгольд, Бакаев и Каменев. Наиболее характерным из их допросов является следующее.

Мрачковский целиком подтвердил всю фактическую сторону своих показаний на предварительном следствии и уточнил эти показания. Особенно убедительны показания в отношении роли Троцкого и Смирнова…

Евдокимов полностью подтвердил показания на предварительном следствии и дополнил рядом важных деталей. Наиболее убедительны в его показаниях подробности убийства Кирова по прямому поручению Троцкого, Зиновьева, Каменева, его – Евдокимова и др.

Дрейцен подтвердил все показания… Особо остановился на роли Троцкого, Смирнова и Мрачковского. В отношении их дал подробнейшие показания. Особенно нападал на Смирнова за попытку последнего замазать свою роль в организации террора.

Рейнгольд целиком подтвердил… показания и уточнил их… Наиболее характерным в его показаниях является: подробное изложение двух вариантов плана захвата власти (двурушничество, террор, военный заговор); подробное сообщение о связи с правыми и о существовании у правых террористических групп (Слепков, Эйсмонт), о которых знали Рыков, Томский и Бухарин; сообщение о существовании запасного центра в составе Радека, Сокольникова, Серебрякова и Пятакова; сообщение о плане уничтожения следов преступления путём истребления как чекистов, знающих что-либо о преступлении, так и своих террористов; сообщение о воровстве государственных средств на нужды организации…

Бакаев целиком подтвердил показания… Очень подробно и убедительно рассказал об убийстве Кирова и подготовке убийства Сталина в Москве. Особо настаивал на прямой причастности к этому делу Троцкого, Зиновьева, Каменева, Евдокимова. Немного приуменьшал свою роль. Обижался, что они раньше ему не всё говорили.

Пикель целиком подтвердил показания на предварительном следствии. В основном повторял показания Рейнгольда. Особое внимание уделял самоубийству Богдана, заявив, что фактически они убили Богдана, что покончил самоубийством по настоянию Бакаева. Накануне самоубийства Богдана Бакаев просидел у него всю ночь и заявил ему, что надо либо утром покончить самоубийством самому, либо они его уничтожат сами. Богдан избрал первое предложение Бакаева.

Особо отмечаем на процессе поведение следующих подсудимых.

Смирнов занял линию, будто бы он, являясь членом троцкистско-зиновьевского центра и зная о террористических установках, сам не участвовал в практической деятельности организации, не участвовал в подготовке террористических актов и не разделял установок Троцкого – Седова.

Перекрёстными допросами всех подсудимых Смирнов тут же неоднократно уличается во лжи. Под давлением показаний других подсудимых, Смирнов на вечернем заседании вынужден был признать ряд уличающих его фактов и стал менее активен.

Каменев при передопросах прокурора о правильности фактов, излагаемых подсудимыми, подавляющее большинство их подтверждает. В сравнении с Зиновьевым держится более вызывающе. Пытается рисоваться.

Некоторые подсудимые, и в особенности Рейнгольд, говорили о связях с правыми, называя фамилии Рыкова, Томского, Бухарина, Угланова. Рейнгольд, в частности, показал, что Рыков, Томский, Бухарин знали о существовании террористической группы правых. Это произвело особое впечатление на инкоров. Все инкоры в своих телеграммах специально на этом останавливались, называя это особенно сенсационным показанием.

Мы полагаем, что в наших газетах при опубликовании отчёта о показаниях Рейнгольда не вычёркивать имён правых.

Многие подсудимые называли запасной центр в составе Радека, Сокольникова, Пятакова, Серебрякова, называя их убеждёнными сторонниками троцкистско-зиновьевского блока. Все инкоры в своих телеграммах набросились на эти показания, как на сенсацию и передают в свою печать. Мы полагаем при публикации отчёта в нашей печати эти имена также не вычёркивать»[95].

Ежов предлагал подробнее сказать о реакции иностранных корреспондентов на процесс, но Каганович вычеркнул следующие строки: «На всех без исключения инкоров процесс произвёл ошеломляющее впечатление. По сообщению Таля, Астахова и чекистов, инкоры не сомневаются в виновности всех подсудимых и, в частности, Троцкого, Зиновьева, Каменева»[96]. Процесс всё-таки в первую очередь предназначался для внутреннего потребления и слишком много внимания уделять иностранцам, по мнению Лазаря Моисеевича, не стоило. Хотя в Европе, по замыслу Сталина, процесс тоже должен был вызвать резонанс, но главным образом в местных компартиях, где надо было окончательно разгромить сторонников Троцкого.

Насчёт корреспондентов Николай Иванович, как выяснилось впоследствии, слегка преувеличил. Большинство «буржуазных газет» после процесса выражало сильные сомнения в том, что «террористический» заговор Троцкого, Каменева и Зиновьева существовал в действительности. А на последовавшее вскоре требование Советского правительства к правительству Норвегии лишить Троцкого права убежища Осло ответило решительным отказом.

В защиту подсудимых, хотя и очень осторожно, выступил Второй интернационал. Его лидеры Фридрих Адлер и Де Брукер вместе с лидерами Международной федерации профсоюзов Ситрином и Лилиенвельсом 22 августа прислали телеграмму председателю Совнаркома Молотову: «Мы сожалеем, что в момент, когда мировой рабочий класс объединён в своих чувствах солидарности с испанскими рабочими в их защите демократической республики, в Москве начался крупный политический процесс. Несмотря на то, что обвиняемые в этом процессе – Зиновьев и его товарищи – всегда были заклятыми врагами Социалистического Рабочего Интернационала и Международной Федерации Профсоюзов, мы не можем воздержаться от просьбы, чтобы обвиняемым были обеспечены все судебные гарантии, чтобы им было разрешено иметь защитников, совершенно независимых от правительства, чтобы им не были вынесены смертные приговоры и чтобы, во всяком случае, не применялись какие-либо процедуры, исключающие возможность апелляции»[97].

Европейские социалисты были большими чудаками. Их воображение не могло угнаться за темпами развития «реального социализма» в Советском Союзе. Лидеры Второго интернационала не знали, что независимых от государства адвокатов здесь не осталось. А чтобы не мешать Вышинскому вести главную роль, подсудимые от адвокатов дружно отказались. Да и приговор был предрешён не то что задолго до начала процесса – ещё до ареста.

Хотя телеграмма была адресована Молотову, Вячеслав Михайлович прочёл её уже с резолюцией Иосифа Виссарионовича. Каганович и Чубарь сразу же отправили послание Сталину в Сочи, предложив не отвечать. На послание «социал-предателей» вождь отреагировал резко: «Согласен с тем, чтобы не отвечать Второму интернационалу, но думаю, что надо опубликовать телеграмму Второго Интернационала, сказав в печати, что СНК не считает нужным отвечать, так как приговор – дело Верховного суда, и там же высмеять и заклеймить в печати подписавших телеграмму мерзавцев, как защитников банды убийц, агентов Гестапо – Троцкого, Зиновьева, Каменева, заклятых врагов рабочего класса»[98].

Приговор по делу «троцкистско-зиновьевской организации», предусматривающий расстрел всех 16 подсудимых, был послан Кагановичем, Орджоникидзе, Ворошиловым, Чубарём и Ежовым на предварительное одобрение Сталина. 23 августа вечером вождь прислал ответ: «…Проект приговора по существу правилен, но нуждается в стилистической отшлифовке… Нужно упомянуть в приговоре в отдельном абзаце, что Троцкий и Седов подлежат привлечению к суду, или находятся под судом, или что-либо другое в этом роде. Это имеет большое значение для Европы, как для буржуа, так и для рабочих. Умолчать о Троцком и Седове в приговоре никак нельзя, ибо такое умолчание будет понято таким образом, что прокурор хочет привлечь этих господ, и суд будто бы не согласен с прокурором… Надо бы вычеркнуть заключительные слова «приговор окончательный и обжалованью не подлежит». Эти слова лишние и производят плохое впечатление. Допускать обжалование не следует, но писать об этом в приговоре не умно… Звание Ульриха и членов (Военной коллегии Верховного суда. – Б.С.) нужно воспроизвести полностью, а насчёт Ульриха надо сказать, что он председательствующий не какого-либо неизвестного учреждения, а Военколлегии Верхсуда»[99].

Сталина не удовлетворило освещение процесса Зиновьева и Каменева в советской прессе. 6 сентября 1936 года он писал Кагановичу и вернувшемуся из отпуска Молотову: «Правда» в своих статьях о процессе зиновьевцев и троцкистов провалилась с треском. Ни одной статьи, марксистски объясняющей процесс падения этих мерзавцев, их социально-политическое лицо, их подлинную платформу – не дала «Правда». Она всё свела к личному моменту, к тому, что есть люди злые, желающие захватить власть, и люди добрые, стоящие у власти, и этой мелкотравчатой мешаниной кормила публику.

Надо было сказать в статьях, что борьба против Сталина, Ворошилова, Молотова, Жданова, Косиора и других есть борьба против Советов, борьба против коллективизации, против индустриализации, борьба, стало быть, за восстановление капитализма в городах и деревнях СССР. Ибо Сталин и другие руководители не есть изолированные лица, – а олицетворение всех побед социализма в СССР, олицетворение коллективизации, индустриализации, подъёма культуры в СССР, стало быть, олицетворение усилий рабочих, крестьян и трудовой интеллигенции за разгром капитализма и торжество социализма.

Надо было сказать, что кто борется против руководителей партии и правительства в СССР, тот стоит за разгром социализма и восстановление капитализма.

Надо было сказать, что разговоры об отсутствии платформы у зиновьевцев и троцкистов – есть обман со стороны этих мерзавцев и самообман наших товарищей. Платформа была у этих мерзавцев. Суть их платформы – разгром социализма в СССР и восстановление капитализма. Говорить этим мерзавцам о такой платформе было невозможно. Отсюда их версия об отсутствии платформы, принятая нашими головотяпами на веру.

Надо было, наконец, сказать, что падение этих мерзавцев до положения белогвардейцев и фашистов логически вытекает из их грехопадения, как оппозиционеров в прошлом.

Ленин ещё на X съезде партии говорил, что фракция или фракции, если они в своей борьбе против партии будут настаивать на своих ошибках, обязательно должны докатиться при советском строе до белогвардейщины, до защиты капитализма, до борьбы против Советов, обязательно должны слиться с врагами Советской власти. Это положение Ленина получило теперь блестящее подтверждение. Но оно, к сожалению, не использовано «Правдой».

Вот в каком духе и в каком направлении надо было вести агитацию в печати. Всё это, к сожалению, упущено»[100].

Также и вопрос об отклонении просьбы приговорённых к высшей мере наказания о помиловании (а о снисхождении просили все подсудимые, кроме Гольдмана) решал Сталин. Поздно вечером 24 августа он одобрил предложение Кагановича, Орджоникидзе, Ворошилова и Ежова «отклонить ходатайство и приговор привести в исполнение сегодня ночью»[101].

Иосиф Виссарионович не желал, чтобы процессы над оппозиционерами воспринимались как результат банальной личной борьбы за власть. Ему требовалось представить свои разногласия с Троцким и Зиновьевым, Рыковым и Бухариным как принципиальную идейно-политическую борьбу за то, каким путём пойдёт дальше Советский Союз и мировая революция. Среди «головотяпов» подразумевалась не столько редакция «Правды», сколько главным образом Ягода, которого Сталин решил в самое ближайшее время заменить на Ежова. Теперь в политических процессах непременным правилом стало обвинение бывших оппозиционеров в связях с фашистами и намерениях реставрировать капитализм в СССР.

Падение Ягоды оказалось непосредственно связано с первым большим московским процессом в августе 1936 года, когда по обвинению в убийстве Кирова и намерении совершить государственный переворот вторично судили Зиновьева, Каменева и ряд их соратников. В подготовке этого процесса главную роль уже фактически играл Ежов.

22 августа 1936 года, предчувствуя неизбежный арест после того, как его имя было упомянуто на процессе Каменева и Зиновьева, застрелился один из ближайших соратников Бухарина Михаил Томский, бывший глава советских профсоюзов, работавший перед смертью директором Объединённого государственного издательства. Вечером Каганович, Ежов и Орджоникидзе сообщили об этом Сталину в Сочи специальной шифровкой: «Сегодня утром застрелился Томский. Оставил письмо на Ваше имя, в котором пытается доказать свою невиновность. Вчера же на собрании ОГИЗа в своей речи Томский признал ряд встреч с Зиновьевым и Каменевым, своё недовольство и своё брюзжание. У нас нет никаких сомнений, что Томский, так же как и Ломинадзе, зная, что теперь уже не скрыть своей связи с зиновьевско-троцкистской бандой, решил спрятать концы в воду путём самоубийства (а ведь Орджоникидзе был другом Ломинадзе, память которого теперь предал. – Б.С.).

Думаем:

Похоронить там же, в Болшеве.

Дать завтра в газету следующее известие: «ЦК ВКП(б) извещает о том, что кандидат в члены ЦК ВКП(б) Томский, запутавшись в своих связях с контрреволюционными троцкистско-зиновьевскими террористами, 22-го августа на своей даче в Болшеве покончил жизнь самоубийством».

Просим сообщить Ваши указания»[102].

Сталин одобрил текст сообщения для печати. В тот момент он ещё не знал, что самоубийство Томского положит начало интриге, окончившейся смещением Ягоды и назначением Ежова на пост наркома внутренних дел. Тут сыграло свою роль предсмертное письмо Михаила Петровича, где он просил: «Я обращаюсь к тебе не только как к руководителю партии, но и как к старому боевому товарищу, и вот моя последняя просьба – не верь наглой клевете Зиновьева, никогда ни в какие блоки я с ними не входил, никаких заговоров против правительства я не делал… Не верь клевете и болтовне перепуганных людей… Не забудьте о моей семье…» А в постскриптуме писал: «Вспомни наш разговор в 1928 году ночью. Не принимай всерьёз того, что я тогда сболтнул – я глубоко в этом раскаивался всегда. Но переубедить тебя не мог, ибо ведь ты бы мне не поверил. Если ты захочешь знать, кто те люди, которые толкали меня на путь правой оппозиции в мае 1928 года – спроси мою жену лично, только тогда она их назовёт»[103].

Это письмо нашли на столе в дачном кабинете Томского. О семье Михаила Петровича Сталин не забыл. Старшие сыновья Томского Михаил и Виктор были расстреляны. Младший сын Юрий и жена Мария Ивановна получили по 10 лет лагерей. Мария Ивановна умерла в ссылке в Сибири в 1956 году. До реабилитации дожил только Юрий Михайлович.

Разговор, на который ссылался Михаил Петрович, происходил на даче Сталина в Сочи после обильного застолья. Юрий Михайлович Томский вспоминал: «Был чей-то день рожденья. Мама со Сталиным готовили шашлык. Сталин сам жарил его на угольях. Потом пели русские и революционные песни и ходили гулять к морю». В тот роковой майский вечер все много выпили, и особенно Томский. И спьяна сказал Кобе много лишнего[104]. 1 октября 1936 года Ежову докладывали: «Никем иным, как ближайшим доверенным людям и помощникам Н. Бухарина и М. Томского – А. Слепковым, Д. Марецким и Л. Гинзбургом, распространялся ещё осенью 1928 года белогвардейский рассказ о том, что «мирный» Томский, доведённый, якобы, до отчаяния тов. Сталиным, угрожал ему пулями…» Бухарин же в своём заявлении на пленуме ЦК 7 декабря 36-го, оправдываясь, почему не сообщил Сталину о «террористических намерениях» Томского, утверждал: «Во время встречи Томский был в абсолютно невменяемом состоянии. Сообщать Сталину дополнительно о том, что Томский говорил тому же Сталину, было бы по меньшей мере странно. Я не придал значения угрозе Томского. Но, по-видимому, и сам т. Сталин не придал ей значения большего, чем пьяной выходке»[105].

Тут Николай Иванович ошибался. Иосиф Виссарионович ничего не забывал и ко всему прислушивался. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Сталин поверил, что оппозиционеры хотят его смерти. С этого момента троцкисты и бухаринцы были обречены на физическое уничтожение.

Томский понимал, что слов о пулях Коба не простит. И поспешил добровольно уйти из жизни, когда понял, что вслед за Каменевым и Зиновьевым настала его с Бухариным и Рыковым очередь.

А сведения, содержавшиеся в постскриптуме предсмертного письма Томского, Сталин использовал на полную катушку. Существует версия, что Ежов направил к вдове Томского Марии Ивановне начальника секретно-политического отдела НКВД Г.А. Молчанова. Но Молчанову она отказалась назвать людей, упомянутых в постскриптуме. Тогда с Марией Ивановной встретился Ежов. Младший сын Томского Юрий уже в 1988 году вспоминал: «В ночь на 23 августа на дачу в Болшево приехал Ежов. Он долго беседовал с матерью и сказал ей, что захоронение предполагается у Кремлёвской стены. Утром 23 августа матери передали по телефону, что захоронение произойдёт на кладбище Новодевичьего монастыря. Через некоторое время было сообщено, что захоронение будет произведено временно на Болшевском кладбище. Тело отца было забальзамировано. В день похорон у дачи скопилось очень много народу. Срочно кем-то было принято решение о захоронении Томского на территории дачи. Позже его тело ночью было вырыто. Имеется ли где-нибудь его захоронение, мне узнать не удалось».

Этот рассказ выглядит красивой легендой о том, как статус покойника в течение суток стремительно понижался – от Кремлёвской стены до безымянного захоронения неведомо где. Но Ежов никак не мог обещать вдове торжественные похороны на Красной площади – для опального директора ОГИЗа даже в случае естественной смерти, а не самоубийства, это было явно не по чину. Тем более Ежов прекрасно знал решение Политбюро. Может быть, и насчёт встречи матери с Ежовым память подвела Юрия Михайловича? Ведь сохранилось письмо Марии Ивановны Ежову, датированное 27 октября 1936 года: «Дорогой Николай Иванович!

Прошу Вас оказать мне содействие устроиться на работу. Работа необходима во всех отношениях. Порою я дохожу до сумасшествия и оставаться дальше изолированной от жизни – невыносимо.

Я много работала в общественном питании, была членом Президиума Комитета общественного питания, работала и на административно-хозяйственной работе. Работать я умею. Сейчас у меня болят глаза (лопнули сосуды в обоих зрачках), читать и писать могу только непродолжительное время. Возможно, пройдёт.

В ОГИЗе остались М.П. партбилет, профсоюзная книжка, страховая книжка, облигации для обмена, разрешение на отпуск и портфели. Перечисленные мною документы М.П. всегда держал в учреждении, чтобы аккуратно платить членские взносы – прямо с получки. Остались также вещи, принадлежащие общественной организации жён, в которой я работала, а именно: все статьи, написанные жёнами строителей и сданные мне для подготовки к печати. Готовые детские платья, сшитые жёнами, абажуры для общежития строительных рабочих и мануфактура. Всё это я должна сдать по назначению.

Я изложила секретарю и просила приготовить все перечисленные вещи, но он сказал: не знает, где вещи, их здесь нет. Я подумала, что вещи убрали по распоряжению товарища Брона. Я позвонила ему и спросила, как всё это получить. Также просила выдать окончательный расчёт и за отпуск и спросила, не остались ли в ОГИЗе небольшие деньги М.П., так как он у меня брал для охоты, но поехать ему не удалось, я и думала, что деньги остались там. (Деньги он взял и собирался ехать недели за 3 до катастрофы.) Т. Брон переспросил: были деньги у М.П.? Я повторила ему, что они могли остаться там, так как М.П. собирался ехать прямо из ОГИЗа после работы.

Т. Брон говорил как-то неясно, и от этой неясности у меня создалось впечатление, может быть М.П. получил на отпуск из лечебного фонда ЦК партии или СНК, в последние дни был очень расстроен и забыл сказать мне. Так я сказала т. Брону. Он ответил: «Хорошо, я выясню и вам позвоню».

Деньги, которые М.П. получал из лечебного фонда в прошлом, я точно не знаю, из ЦК или СНК. И это было его фонд для отпуска и расходов по охоте. Для охоты он брал у меня только тогда, когда у него денег уже не было, так было и последний раз.

Жалованье своё М.П. никогда сам не получал. Получали секретари – платили членские взносы и другие общественные расходы, а остальные клали в портфель и звонили мне по телефону, чтобы я взяла деньги. Кажется, 2 последние получки я получила прямо в ОГИЗе, так как находилась там в связи с общественной работой. Жалованье я целиком тратила, и М.П. никогда в жизни не спрашивал, как я трачу.

После этого разговора мне прислали последний расчёт за 2 недели отпуска и облигации. Мне показалось как-то обидно, и я позвонила т. Брону и сказала: выплату за 2 недели считаю неправильной, так как имеется формально утверждённый отпуск ЦК партии на 1,5 месяца, т. Брону это известно. Он спросил, чтобы я точно сказала, сколько денег было у М.П., ему это важно знать. Опять я ему повторила, личных могло быть немного, а если М.П. получил на отпуск, то ему легко узнать в ЦК партии или СНК.

С тех пор прошло много времени. Деньги, которые М.П. брал у меня, оказались в его кошельке дома. Вчера, 26-го, я позвонила и спросила, когда можно получить всё из ОГИЗа, также об отпускных и о деньгах, о каких он хотел выяснить. Он отвечает: «Да, выясняю, а где, я Вам не скажу».

«Да что же так долго выясняете, дело минуты ведь». Я решила сама позвонить и узнать. И тут же позвонила т. Сулимову (председателю Совнаркома РСФСР; его расстреляют в ноябре 37-го. – Б.С.), но секретарь, к счастью, ответил, тов. Сулимов заседает, а то было бы стыдно.

Вскоре позвонил т. Брон сам и сказал, чтобы я звонила к Вам, Николай Иванович. Только тогда я узнала, что при вскрытии шкафа т. Брона не было и денег не было. Почему он спрашивал меня так, понять мне невозможно, ведь несколько раз спрашивал.

Ваш секретарь сказал, чтобы я Вам об этом написала. Извиняюсь, что длинно, но короче трудно написать.

С приветом М. Томская»[106].

Из письма вдовы Томский предстаёт человеком скромным, на себя почти ничего из жалованья не тративший и имевший лишь одну слабость – охоту. Чувствуется, что иных доходов, кроме зарплаты директора ОГИЗа, Михаил Петрович не имел, и сбережений семье не оставил, так что безработной вдове его неизрасходованные отпускные были бы ощутимым подспорьем.

9 сентября 1936 года Ежов направил Сталину письмо о своей встрече с вдовой Томского: «Дорогой т. Сталин!

В конце процесса троцкистов т.т. Каганович и Серго предложили мне выехать в Сочи и проинформировать Вас о делах с троцкистами с тем, чтобы получить ряд указаний. На днях т. Каганович мне сообщил, что поездка отпадает и посоветовал проинформировать Вас по некоторым делам письменно.

Ограничиваюсь пока делами следствия.

1. О самоубийстве Томского. После известия о самоубийстве Томского на совещании в ПБ было решено послать меня на дачу Томского в Болшево. До этого там были чекисты и в частности Молчанов, который изъял и представил в ЦК посланное Вам предсмертное заявление Томского.

Мне было поручено объявить семье об установленном нами порядке похорон и, если жена Томского захочет сообщить мне какие-либо дополнения к заявлению Томского, ее выслушать.

После выполнения всех поручений я имел личную беседу с женой Томского. Из беседы выяснилось следующее:

А). Прежде всего крайне странное впечатление производит вся обстановка самоубийства. Оказывается Томский говорил с женой о самоубийстве еще с вечера. Говорил долго, как бы убеждая ее в необходимости с этим примириться. Писал предсмертное заявление, видимо, тоже в присутствии жены. Во всяком случае приписка Томского в конце заявления о том, что он поручает своей жене сообщить Вам лично фамилию товарища, который играл роль в выступлении правых, предполагает, что жена не только знала, но и согласилась на самоубийство Томского. Я попытался выяснить, был ли накануне самоубийства вечером или в день самоубийства утром кто-либо из посторонних. Был его близкий друг и товарищ некий Боровский. Он, видимо, тоже знал о замыслах Томского. Таким образом получается впечатление какого-то сговора. Во всяком случае, никто Томскому не попытался помешать. Если было бы такое желание, то, зная заранее о намерениях Томского, они бы за ним следили. Меж тем Томский спокойно взял оружие, пошел утром один гулять и в дальнем углу парка застрелился.

Очень странная обстановка.

Б). Как Вы помните, в конце заявления Томский через свою жену хотел сообщить Вам фамилию товарища, игравшего роль в выступлении правых. В дальнейшей беседе Томская мне жаловалась на Молчанова за то, что он усиленно ее допрашивал и настаивал на сообщении фамилии упомянутого в заявлении товарища. Молчанову назвать фамилию она отказалась, заявив, что сообщит ее только лично Вам. Ввиду продолжавшихся настойчивых допросов Молчанова она будто ограничилась заявлением, что это не член Политбюро.

Мне она назвала фамилию Ягоды. По ее сообщению, Томский просил передать Вам о том, что т. Ягода играл активную роль в руководящей тройке правых и регулярно поставлял им материалы о положении в ЦК. Все это относится к годам их активной фракционной драки против ЦК.

Это сообщение Томской странным образом совпало с предположениями самого Ягоды. Еще до моего посещения семьи Томского Ягода в разговоре с Аграновым (после прочтения в ПБ привезенного Молчановым заявления) высказал предположение, что Томский назвал его фамилию. Мотивировал он свое предположение тем, что несколько раз бывал у Томского.

Что это, контрреволюционный пинок Томского из могилы или подлинный факт, – не знаю.

Лично думаю, что Томский выбрал своеобразный способ мести, рассчитывая на его правдоподобность. Мертвые-де не лгут.

Обо всем этом я сообщил т.т. Кагановичу и Серго, которые дожидались моего возвращения в здании ЦК. Больше никому не говорил. Они предложили мне сообщить этот факт Вам письмом.

2. О правых. В свете последних показаний арестованных роль правых выглядит по-иному. Ознакомившись с материалами прошлых расследований о правых (Угланов, Рютин, Эйсмонт, Слепков и др.), я думаю, что мы тогда до конца не докопались. В связи с этим я поручил вызвать кое-кого из арестованных в прошлом году правых. Вызвали Куликова (осужден по делу Невского) и Лугового. Их предварительный допрос дает чрезвычайно любопытные материалы о деятельности правых.

Протоколы Вам на днях вышлют. Во всяком случае, есть все основания предполагать, что удается вскрыть много нового и по-новому будут выглядеть правые и в частности Рыков, Бухарин, Угланов, Шмидт и др.

3. Пересмотрели сейчас все списки арестованных по настоящему делу и всех привлеченных в свое время по делу Кирова и другим. Предварительно докладывали в ПБ. Выделили комиссию для окончательного просмотра в составе Ежова, Вышинского, Ягоды. Арестованных и ссыльных по мерам наказания в основном разбили на пять категорий.

# Сноски

1

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН); Фонд первого президента России Б.Н. Ельцина, 2009. С. 10.

2

LVIA, f. 605, ap. 20, b. 515, l. 119v-120, eil. 16.

3

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

4

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

5

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

6

Полянский А.И. Ежов (История железного сталинского наркома). М.: Вече, 2003. С. 49.

7

Павлюков А.Е. Ежов. Биография. М.: Захаров, 2007. С. 8.

8

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 28–29.

9

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 11.

10

Братья Тильманс и К°, письмо в Варшавское отделение Азовско-Донского коммерческого банка, Москва, 9 ноября 1915 года // История России в документах, HisDoc.ru, http://hisdoc.ru/letters/18505/

11

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 12.

12

Павлюков А.Е. Ежов. С. 13–14.

13

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 15.

14

Цит. по: Полянский А.И. Ежов. С. 44.

15

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С.

16

Минц И. Октябрьская социалистическая революция в СССР. М.: Партиздат, 1939. С. 42.

17

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 13; Павлюков А.Е. Ежов. С. 23; Борисенок Ю., Шишов А. Ежовские рукавицы. Старший писарь Николай Ежов жестко редактировал свою революционную биографию // Родина. 2017. № 6; https://rg.ru/2017/06/05/rodina-ezhov.html

18

Борисенок Ю., Шишов А. Ежовские рукавицы; https://rg.ru/2017/06/05/rodina-ezhov.html

19

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 14–15.

20

Султанбеков Б.Ф. История Татарстана: Сталин и «татарский след». Казань: Татар. кн. изд-во, 1995. С. 181.

21

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 14.

22

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 16.

23

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 16.

24

Павлюков А.Е. Ежов. С. 33–34.

25

Павлюков А.Е. Ежов. С. 34.

26

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 17.

27

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 27; Полянский А.И. Ежов. С. 61.

28

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 18.

29

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 18. 1 июля 1937 года И.П. Петров был арестован, а 11 мая 1938 года расстрелян.

30

Беленкин Б. Хороший, плохой, злой: Ежов, Молотов и Сталин в судьбе А. Шляпникова // Право на имя. Биография вне шаблона. (Третьи чтения памяти Вениамина Иофе 22–24 апреля 2005.) СПб., 2006. С. 16. Сохранена орфография подлинника.

31

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 19–20.

32

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 20.

33

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 20–21.

34

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит: Ежов и ежовщина 1936–1938 гг. СПб.: Петровский фонд, 1998. С. 160.

35

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 22–23.

36

Полянский А.И. Ежов. С. 86.

37

Разгон Л.Э. Непридуманное. М.: Слово, 1990. С. 15.

38

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 32.

39

Хабаров А.И. Россия ментовская. М.: ЭКСМО, 1998. С. 199.

40

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 30.

41

Ежов Н., Мехлис Л., Поспелов П. Правый уклон в практической работе и партийное болото // Большевик. 1929. № 16. С. 39–62.

42

Никитин Ю. «Астраханщина» // Литературная газета. 2011. № 8; https://lgz.ru/article/N8–6312-2011–03–02-/%C2%ABAstrahanshtina%C2%BB15429/

43

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 34–35.

44

В другом месте своих воспоминаний Надежда Яковлевна приводит комментарий Осипа Мандельштама к этой фотографии: «Он сказал… «мы погибли», увидав на обложке какого-то иллюстрированного журнала, как Сталин протягивает руку Ежову. «Где это видано, – удивлялся О.М., чтобы глава государства снимался с министром тайной полиции… Посмотри, он способен на всё ради Сталина». (Мандельштам Н.Я. Собр. соч. В 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Изд-во ГОНЗО при участии Мандельштамовского общества, 2014. С. 432).

45

Мандельштам Н.Я. Собр. соч. В 2 т. Т. 1. Екатеринбург: Издательство ГОНЗО при участии Мандельштамовского общества, 2014. С. 415–418.

46

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 27.

47

Сталин И.В. Соч. Т. 18. Тверь: Информационно-издательский центр «Союз», 2006. С. 115.

48

Чуковский Корней. Дневник. Запись 17 января 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

49

Катанян Г. Азорские острова // Маяковский Владимир Владимирович; http://mayakovskiy.lit-info.ru/mayakovskiy/vospominaniya/katanyan-sovremennicy/katanyan-galina.htm

50

Исторический архив 1994. № 6. С. 25.

51

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 25–26.

52

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов.

53

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 36–37.

54

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец // Новая газета. 2021. 4 сентября; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

55

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. Там же. С. 30.

56

Пришвин Михаил. Дневник. Записи 9 и 10 февраля 1936 года // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords=[ «Ежов»]

57

Шенталинский В.А. Рабы свободы: документальные повести. М.: Прогресс-Плеяда, 2009. С. 71.

58

Брюханов Б.Б., Шошков Е.Н. Оправданию не подлежит. С. 122.

59

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

60

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 138–139.

61

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

62

https://nkvd.memo.ru/index.php/Паппэ,_Мария_Александровна; https://bessmertnybarak.ru/books/person/510190/

63

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

64

https://nkvd.memo.ru/index.php/ Сычев,_Николай_Петрович

65

Романенко К.К. Сталинский 37-й. Лабиринты кровавых заговоров. М.: Яуза; Эксмо, 2007. С. 392.

66

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 34.

67

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 38.

68

Вопросы истории. 1995. № 2. С. 17–18.

69

Вопросы истории. 1994. № 10. С. 23–25.

70

Генрих Ягода: Нарком внутренних дел СССР; Генеральный комиссар государственной безопасности: Сборник документов. Казань, 1997. С. 159–160.

71

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 39.

72

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 40.

73

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 41–43.

74

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 243.

75

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 44.

76

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 59.

77

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 3 марта 1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

78

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 3 марта 1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

79

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, запись от 25 июня1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

80

Петров Н.В., Янсен М. Сталинский питомец; https://novayagazeta.ru/articles/2021/09/04/stalinskii-pitomets

81

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, записи от 14 сентября и 30 ноября1935 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1935–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

82

Соловьев Александр Григорьевич. Дневник, записи от 20 и 21 марта 1936 // Прожито. ру; https://prozhito.org/notes?date=»1936–01–01»&keywords= [ «Ежов»]

83

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 46–47.

84

Иосиф Сталин в объятиях семьи (Сб. документов) / Сост Ю.Г. Мурин. М.: Родина; Edition Q, 1993. С. 182.

85

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 47–49.

86

Полянский А. Ежов: История «железного» сталинского наркома. С. 250–255.

87

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 53.

88

Лубянка: Сталин и Главное управление госбезопасности НКВД. Архив Сталина. Документы высших органов партийной и государственной власти. 1937–1938. М.: МФД, 2004. С. 303–321.

89

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 109.

90

Петров Н.В., Янсен М. «Сталинский питомец» Николай Ежов. С. 60.

91

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 630.

92

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 634–635.

93

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 634.

94

Бывший первый секретарь Ленинградского губкома Григорий Еремеевич; не путать с другом Ежова Ефимом Георгиевичем Евдокимовым, первым секретарём Ростовского обкома.

95

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 636–638.

96

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 38.

97

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 640.

98

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 641.

99

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 642.

100

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 664–665.

101

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 645.

102

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М.: РОССПЭН, 2001. С. 639–640.

103

Родина. 1996. № 2. С. 92–93.

104

Родина. 1996. № 2. С. 93.

105

Вопросы истории. 1995. № 1. С. 11–17.

106

Горелов О.И. М.П. Томский: страницы политической биографии. М.: Знание, 1989. С. 57–58.