# Истории из прошлых жизней

Марина Аверина

Верите ли вы в прошлые жизни?В то, что душа после смерти переселяется в кого-то другого, кто ещё не родился?В работе регрессолога не требуются доказательства этому факту, мы каждый раз оказываемся свидетелями событий, случившихся задолго до нас.Эти рассказы откроют вам тайны не только историй умерших людей, но и то, как душа может освободиться от памяти былых ошибок.Для лучшей жизни в будущем.А вы бы хотели узнать, кем вы были в прошлой жизни?

## История первая. Ответственность

– Не подведи, Алишер.

Говорили они.

– Помоги им, Алишер!

Говорили они.

И я помогал. Во всём помогал. Как мог.

Нас было пятьдесят семь.

Мы уходили все вместе из родного аула, затерянного где-то в любимых Кавказских горах. Уходили как добровольцы, уходили на войну. Их матери, жёны и сёстры, отцы-старики смотрели на меня с надеждой. Они все всегда на меня так смотрели.

По прибытии я стал взводным для своих односелян, потому что практически только я один говорил по-русски. У нас дома вообще мало кто говорил. А меня мама учила. Её – её мама. А её, уж не знаю кто. Потому-то нашу семью в ауле все очень ценили, мы могли читать новости из редко доходящих до нас газет, узнавать события, рассказывать всем остальным.

Не из моего села в подведомственном мне взводе был только один политрук. Молодой русский парень, настоящий Иван – соломенные кучерявые волосы, голубые глаза. И жёсткий характер, слова партии и командования доносились им железным тоном перед всем взводом. Даже не смотря на то, что потом я им всё пересказывал вновь на родном языке. Парня мои соотечественники не понимали.

Потому, кто как не я, должен был помогать им во всём? И я помогал. Когда нам только на половину взвода раздали оружие, остальных отправляя воевать чуть ли не с одними сапёрскими лопатками, я выискивал для нас ружья и пистолеты. Как мог и где только мог. Пусть где-то не совсем исправные, пусть охотничьи, пусть стародавних времён. Но оружие, огнестрельное! И оно помогало им выжить. После первых боёв это я ползал по заваленному трупами полю брани, собирая уже настоящие, хорошие немецкие автоматы.

Когда нам на весь взвод доставалась только полупустая бочка солдатской кухни с переваренной крупой, это я ходил по соседним сёлам, выспрашивать провиант. А когда никаких сёл и в помине не было рядом, выискивал сурепку на полях, выкапывал рогоз, корневища которого можно варить, как картошку. Ну это конечно летом. А зимой настаивали кору на талом снегу.

– Мы же горцы, не пропадём!

Имея ввиду, конечно, нас, не себя, говорил политрук. И мы не пропадали.

Когда перед каждым боем все засыпали без задних ног, как один, это я не спал. Психика, знаете ли, такая штука, когда чего-то не может выносить, слишком страшного, то отключается. Сознание ослабляется перед боем и сразу хочется спать. А я не спал, держался. Писал письма их матерям, потому что не все из моих людей умели писать. Там в уале не все умели и читать. Но сёстры мои умели, они прочтут. Каждой маме про её сына. Я писал и слушал сигнал, по которому нужно было вставать и идти в атаку.

Но когда приказ… Как я мог им помочь? Чем я мог вообще кому-то помочь на войне? Когда командиры отправляют тебя погибать. С оружием и криками "За Родину!" во весь дух. А внутри: "Твою мать!". На хорошо укреплённую высоту. Заминированную высоту. Обозримую высоту. Сотни метров как на ладони. Стреляй не хочу, убивай не хочу. А они хотят. Они немцы.

– Высоту нужно взять!

Сказал политрук.

"Взять числом!" – услышал я его приказ.

Числом наших жизней.

Нам повезло. Первые минуты атаки рано утром был сильный туман. Такой, знаете плотный, белёсый, молочный. Выстилающийся по земле. Почти на целый метр в высоту. Пока ещё холодно и солнца не видно в таком же дымчатом тумане, но наверху. Мы ползли в нём мокрые и холодные, но не видные. А значит ещё живые. Долго позли, почти половину пути. Пока не послышались первые взрывы подорвавшихся на закопанных минах моих людей. Дальше уж не было смысла ползти. Мы вскочили и побежали.

А потом?

Я не помню. Сейчас уже ночь. Высоту мы не взяли.

Ещё утром нас было пятьдесят семь.

А к ночи осталось пятнадцать.

– Чудом!

Сказал политрук.

– Завтра будет подкрепление от артиллерии и новые взводы пехоты подойдут. Снова будем брать высоту!

"Как же я им в глаза посмотрю?" – думал я.

Их матерям. Престарелым отцам. Жёнам с малыми ребятишками. Всем, кто меня так просил заботиться о них, о моих односельчанах. А я, Алишер Камбаров, их всех подвёл.

– Не подведи, Алишер!

В голове, поперёк всех мыслей, как комом в горле, встал голос отца.

– Помогай им, Алишер, во всём и всегда помогай! – говорил он.

И я помогал. Во всём.

Отец уходил долго и мучительно. Мне было семь. Он лежал и хрипел на кровати в затемненной родительской комнате. Нам не разрешалось к нему подходить, но меня он сам к себе подзывал. Часто. И долго наставлял, как мне стоит вести себя вместо главы семьи, когда он нас покинет. На меня оставалась стареющая на глазах от горя мать и пятеро сестёр. Кто-то старше меня кто-то младше. Всех их надо будет выдать замуж. И я выдавал. За хороших мужчин. И я их находил. С приданым. У них оно было, я собирал.

– Я всегда и за всех нёс ответственность! С малых лет.

Тихо, но твёрдо сказал я самому себе.

– Готов отдать?

– Что отдать? – не понял я и обернулся по сторонам.

В землянке ночь. Никого. Я один. Политрук давно ушёл спать. Лучина горит, свечей уже нет. На столе исписанные листы. Письма тем, кому я не верну назад их сыновей.

– Этот тяжкий груз.

Женский приятный голос вокруг меня. Такой мягкий, нежный. И кажется будто любящий. Даже мамин напомнил.

– Какой груз? – спросил я.

– Эту ношу ответственности, непосильную никому. Где она в тебе?

– В плечах.

Я ответил машинально, почти не задумываясь. Потому что ощущал её там всегда. Действительно как груз, давящий вечно меня к земле. Как железные невидимые длани отца, стоящего за моей спиной. Он всегда там стоял, он всегда держал свои руки на моих плечах. Но только сейчас я так отчётливо это увидел. Почувствовал, ощутил.

– Ты виноват? – задала она, эта невидимая таинственная женщина, свой жестокий вопрос.

– Нет, не виноват. – удивившись самому себе, уверенно ответил я.

– У тебя был приказ?

– У меня был приказ.

– Ты мог нарушить его?

– Нет, не мог. Хотя мог, но тогда нас всех расстреляли бы всё равно. Итог один. Так зачем?

– Была война?

– Была война.

"Почему была?"

– На войне люди умирают?

– На войне люди умирают.

– Это твоя ответственность?

– Нет, не моя.

– Нужна она тебе ещё зачем-то?

– Нет, не нужна.

– Отпускай!

И вдруг я сделал глубокий вдох. Такой сладкий вдох, полной грудью, который не делал кажется в своей жизни вообще никогда. Только когда был совсем маленьким малышом и беззаботно гулял по извилистым горным тропкам, с высоты глядя на свой родной аул. Я вдохнул и увидел, как из моих плеч прямо вверх начал подниматься чёрный туман. Густой туман, тяжёлый туман. Груз моей ответственности, память о руках отца, давящих меня к земле. Я увидел себя поникшим мальчиком, стоящим у гроба, в первый раз ощутившего весь этот груз. Будто призрак отца из могилы встал за моей спиной и положил мне на плечи тяжёлые две руки. И так всегда там и стоял, и напоминал. О том, что я должен.

С каждым вдохом становилось всё легче. С каждым выдохом становилось всё свободнее.

Образ землянки поплыл перед глазами.

"А война ведь действительно была!"

Подумал я.

И была давно. Очень давно. И закончилась. Мы победили. Я дошёл почти до Берлина, потерял ещё несколько человек из наших. Приобрёл новых друзей. Я вернулся домой. Мы вернулись домой. Всемером. Трое из нас калеки. И я смотрел им в глаза. Матерям. Сёстрам. Жёнам. Старикам-отцам. А они смотрели мне в глаза и всё понимали.

Я привёз с собой звёзды каждого из них. Политрук всех нас заставил вступить в ряды партии ещё в самом начале, как только мы приехали на распределение под Москву. И от каждого из них осталась звезда. Мы устроили братскую могилу, вечный памятник нашим сынам села. С их именами и звёздами в гранитной плите. Моя племянница София. Не СофИя, а СофиЯ, ударение на последний слог, как всегда любила присказывать моя старушка мать, гладя её по чёрным густым волосам. Каждый день подметала дорожку к могиле, летом плела венки и развешивала по краям ограды. Моя любимица. Всю жизнь была мне как дочь. Своих детей у меня не было никогда. Я женился на одной из вдов, жене моего лучшего друга, погибшего в тот первый штурм высоты. У них было восемь детей. Все они стали моими детьми. Но от меня так никто и не родился. Я нёс ответственность за чужие жизни.

"Всю жизнь!" – подумал я.

А я ведь прожил очень долгую жизнь. Полную хлопот и забот. Но и счастья тоже. Я был главным в моём ауле до самой старости, пока не передал эту должность одному из сыновей моей младшей сестры. Я построил школу, где другая моя сестра учила детей читать и писать. И по-русски тоже. Я рассказывал им о войне и об их отцах. Каждое девятое мая надевал военную форму с орденами.

В ней меня и похоронили.

В восьмидесятом.

Мне было почти девяносто лет.

Хотя я бы, если честно, хотел лежать в гробу в национальном костюме. Но что уж там, я ведь герой войны. Всем аулом хоронили меня. Как почётного человека. И сейчас через много лет я знаю, что вокруг моей могилы каждый день подметает моя СофиЯ, ударение на последний слог. Совершенно уже седая.


***

Когда она уходила от меня. Её плечи были гордо расправлены. Изменилась осанка, походка и вообще всё, ничего от прежнего уставшего человека, несшёго груз непосильной ответственности, в этой ещё молодой женщине не осталось.

Я подумала, как это удивительно всё время бывает.

Какие истории!

Этот сильный мужчина, отвечавший за всех всю свою жизнь с самого раннего детства, до сих пор стоял у меня перед глазами. В своём советском кителе, перепачканном кровью и землёй, освещённый лучиной с одного бока. С выражением дикой боли и при этом силы и стати на небритом лице. Я всегда чётко вижу картинки и образы, пока мои клиенты лёжа на серой бархатной кушетке в трансе рассказывают мне о своих прошлых жизнях.

Меня зовут Марина, и я регрессолог.

Алишер был последним воплощением души моей клиентки перед тем, как она родилась вновь в теле девочки в тысяча девятьсот восемьдесят восьмом году. Девочки, которую с раннего детства, как и его, мучило чувство ответственности, непосильное ребёнку. Она заботилась о своей семье, родителях, которые сами должны были заботиться о ней, о младшей сестре. Потом о своих мужчинах, сотрудниках. Как мать.

И никак не могла понять почему. Откуда у неё такое гипертрофированное чувство ответственности за всё на свете.

Я объяснила ей почему. Память о прошлых непрожитых чувствах остаётся в нашем теле на уровне ощущений. У неё всю жизнь болят плечи.

Болели. Теперь не будут болеть.

И ответственность она сама сможет выбирать. Себе по силам.

Я закрыла блокнот с записями о встрече и подумала, что хотела бы съездить в этот аул. Узнать его историю поподробнее, посмотреть на его могилу. Это уже память моих прошлых жизней проснулась. В одной из них, я знаю, я была писателем и ездила по глухим деревням собирала истории местных жителей, старинные легенды и сказки.

"Кажется, и сейчас я делаю то же самое!"

С удивлением подумала я.

Только никуда не езжу. А сижу в своём белом дорогом кабинете на уровне облаков. В одной из высотных башен делового центра. И истории сами приходят ко мне. Их приносят мои клиенты.

Я открыла блокнот с другой стороны. Щёлкнула кнопкой ручки, выдвигающей стержень наружу. И начала писать: "Не подведи, Алишер, – говорили они…"

Мне очень захотелось написать его историю, как рассказ. И ещё много других историй.

## История вторая. Не в деньгах счастье

– Деньги?..

– Не понимаю, почему мы говорим про деньги? Они никогда не были для меня важны, не имели значения. Я никогда в них не нуждалась.

Мой отец был богат всегда. Наследственный титул пэра, как старшего сына после смерти его отца. Владение большими участками земли, которые столетиями сдавались в аренду под различные сельскохозяйственные угодья. От нас ничего не требовалось, чтобы обладать деньгами. Просто быть. Хотя институт власти лордов давно угас. И само отношение к знати мало, что уже значило. Но статус в обществе и все привилегии были доступны нам. Большой дом в нашей туманной и вечно хмурой столице. Кареты, прислуга. Выходы в свет. Салоны, театры, закрытые клубы. Школа благородных девиц, даже институт открыл для меня свои двери. В них на тот момент училось ещё очень мало женщин.

Не смотря на это, мой отец всегда работал. Он не был похож на привычных рантье, получающих доходы от сдачи в аренду своих земель, и ничего больше не делающих при этом по жизни. У нас были счета в банках, вложения под проценты. Но моему папе ещё очень нравилось управлять. У него был свой свечной заводик в пригородах Лондона и некоторые доли в добыче каучука в заморских странах. Он всегда был очень занятым человеком. И всегда за свой бизнес переживал, как за ребёнка.

Когда появилось электричество и лампочки, у него чуть было не случился сердечный приступ из-за того, что продажи свечей упали. Хотя наши капиталы от этого совершенно не пострадали. А позже жители всё равно вернулись к покупке свечей в том же объёме, электричество было не у всех и не стабильно. И ещё много лет мы даже были в прибыли, так как люди запасались свечами впрок, на всякий случай. Вдруг достижения прогресса подведут.

Зато другой папин бизнес от развития человечества только выиграл. Производство автомобилей вставало на широкую ногу. А значит нужны были шины, то есть резина, то есть каучук. Добыча увеличилась в разы. Мы стали ещё богаче. Хотя занятость и командировки отца это увеличило вдвойне.

У меня тоже был свой автомобиль. Чуть ли не у самой первой женщины в Лондоне. Я ездила со скоростью пять километров в час, наверное. И передо мной частенько ходил провожатый с масляным фонарём в руке и криками: "Осторожно дама едет!".

Боже мой, как же всё это было давно.

Мой отец уже умер, тоже очень давно.

Я уже стара, как видишь. Но я всегда, всегда невероятно им гордилась.

Правда, к сожалению, мы очень редко виделись. Из-за большого количества дел он не часто бывал дома. Да что там сказать, практически не бывал. После смерти мамы, как говорили наши слуги, он совсем ушёл в работу. А маму я не знала. Она при родах моих умерла.

Он любил меня, я в это верила. Маленькой я представляла днём и ночью, как он где-то там вдали думает обо мне. Только на самом деле, всё было совсем не так. В те редкие моменты, когда мы виделись, отец был холоден со мной, разговаривал как с незнакомкой.

– Холодно в ноге! Почему-то постоянно холодно в ноге, когда я про папу вспоминаю…

Мне конечно сейчас вообще вечно холодно. Я ведь, посмотри на меня, маленькая иссохшая старушка в кресле каталке и укутанная пледом. Ноги не ходят, суставы болят, артрит замучил. Но в правой ноге почему-то особенно холодно всегда.

– Когда это появилось?

Какая милая девушка. Но иногда спрашивает такие странные вещи. Мне нравится, что она приходит ко мне в мой старинный опустевший дом.

Зачем?

Я не знаю. Возможно, она ухаживает за мной, потому что ей кто-то платит. Я не помню. Или она рассчитывает, что я отпишу ей своё наследство. А почему бы и нет? Собственно, у меня кроме неё никого нет. Такая же престарелая прислуга, но она вечно где-то бродит. Вроде камин всегда горит и еда есть на столе. Но мы не встречаемся никогда с ней. И уж точно она со мной ни о чём не говорит. Детей у меня нет. Как и мужа тоже. Да и не было никогда.

Я, представляете, никогда не была замужем. Как так получилось? Я была удивительно хороша. Удивительно! За мной бегал весь Лондон. Помимо внешности, приданное, богатство. Образование. Я же училась на кафедре с одними мужчинами. Бухгалтерии, цифрам. Мне в коридорах прохода не давали.

Я поступила сама. И училась хорошо. Хотела, чтобы отец мной гордился. Я думала, что смогу со временем вести его дела, бухгалтерию, что мы будем везде ездить вместе. Но у него всегда были свои сотрудники и партнёры, мужчины. Он говорил, что место женщины дома.

– Так откуда появился этот холод в моей ноге? Сейчас, милая, вспомню. Погоди.

Когда же это было?

Я бежала. Помню я бежала. Был снег, лёд на тротуарах.

Что-то так холодно, зябко стало вдруг. Но я тогда была тепло одета, хорошо одета, дорого. Я бежала из института. Это был мой первый курс. Отец вернулся. Точно, отец вернулся из дальней поездки. Приплыл корабль. И я знала, что он на нём. Но он должен был сразу уехать. Снова. Лондон просто был пересадкой. Он ждал свой новый транспорт в кафе недалеко от доков.

Туда я и бежала. Чтобы его увидеть. Я бежала к папе! Ага.

И кажется, я поскользнулась. Точно! Поскользнулась на ледяной корке поверх брусчатки. И упала. Не сильно. Нет, не сильно. Чуть потянула ногу. Мне даже сразу помогли подняться. Мужчины столпились вокруг меня. Один оказался врачом и посмотрел. Сказал, что мне нужна повязка и лёд на лодыжке. Но серьёзного ничего.

Я его поблагодарила и побежала дальше, чуть хромая. Ведь папа уезжал!

Что же было? Я успела? Вот же ш память, то всё как в тумане, то помнится очень ярко. Хотя было более полувека назад. Ах, какая я была молодая. Невероятно бодрая, резвая, красивая…

Я вспомнила! Я в тот день получила первый зачёт, первую оценку в книжке. Разумеется наивысший балл. Я бежала ему рассказать об этом. Поделиться. Чтобы он меня похвалил. Я думала так он меня, наконец, заметит.

Не могу увидеть. Был он там или нет. Почему так сложно?

– Это моя психика меня не пускает?

Интересный ответ. Что значит не пускает? Там может быть больно? От лодыжки? От реакции отца?!

… ох.

А её ведь и не было, правда. Этой реакции вовсе. А он там был. Я добежала! Я успела. Я его нашла. Я хромала, мне было больно, но я была так рада его видеть. Он удивился мне. Встал из-за стола. Но даже не обнял.

Холод.

Это не от погоды холод. А от него. Он весь холодный, чёрствый, как ледышка. Даже не обнять родную дочь! Мы не виделись почти полгода. Он улыбнулся, узнав про отметку. Он сказал, что я расту приличной девушкой, достойной похвалы.

И только.

Он меня даже сам и не похвалил. А сказал, что я её достойна! Похлопал по плечу, как парня. И ушёл. Ему было пора отправляться. Сказал, что рад был меня увидеть, рад, что я пришла. Но он совсем не рад был, это была просто любезность. Как будто он прощается с коллегой.

Он меня никогда не любил. Вот когда я поняла это!

Вот откуда этот холод в моей ноге. Это память.

– Что дальше происходит?

Я сижу, сижу на его месте. Держу в руках кружку, из которой он пил кофе. Болит нога. Больше не чувствую ничего. Ни страдания, ни горя. И не плачу. Я просто понимаю, осознаю. Мой отец не рад мне, не рад моему появлению на свет. Он меня не любит.

Всё, что всегда давал он мне, это были только деньги. Дорогие игрушки, няни и подарки. Лучшие учителя и школы. Самая модная одежда. Элитное общество. Занятия теннисом и плавание. Поездки. В другие страны, море, лазурный берег. Всё было просто потому, что он может это купить. Не потому, что он заботится обо мне или как-то меня любит. Нет, он не пытался откупиться даже, от чувства вины. Нет. Нет, совершенно. У него не было вообще никаких чувств ко мне. Просто потому что он мог это делать, а я его дочь. И так принято делать.

– Ой, что-то мне не хорошо. Зачем ты заставила меня это вспомнить?

Почему я никогда не вышла замуж?

Всё потому же. Для меня все мужчины казались такими. Как отец. Холодными, отстранёнными, ненужными. Нет, если бы у меня не было денег. И мне нужно было как-то находиться за мужчиной, который работает, обеспечивает семью, я может быть и вышла бы. Но мне не нужно было. У меня всё было. У меня всегда всё было.

– Дети?

А что дети?

Зачем люди их заводят? Для любви. Для того, чтобы было кому отдать свою любовь. А у меня у самой никогда не было любви. Что я могла им отдать? Только деньги. Как отец?..

Но счастье не в деньгах!


***

– Теперь понимаешь, откуда эта установка?

Спросила я лежащую на моей кушетке девушку, с закрытыми глазами. Она пришла ко мне пару сеансов назад с финансовыми проблемами, никак не удавалось пробить свой потолок, деньги зарабатывались и куда-то уходили. Она не умела ими распоряжаться, не знала им цену, зачем вообще они нужны.

По щекам её сейчас текли одинокие слёзы. Холодные слёзы. Я даже на расстоянии чувствовала, что они ледяные.

– Понимаю! – ответила она, не открывая глаза, ещё в трансе.

– Спроси её, понимает ли она, что она умерла?

– Нет, не понимает. Она думает, что до сих пор живёт в том холодном старом доме. И ей вечно зябко. И мне сейчас тоже очень зябко. И холод в правой ноге.

– Спроси её, готова она принять, что её уже нет. Что её душа живёт уже совсем другую жизнь? Что этот холод в ваших ногах, это просто память. Память о том, что папа не умел любить. Готова ли она отпустить её? Зачем-то ей это ещё нужно?

– Нет, не готова! Очень нужно. Это как единственная связь с отцом. Единственное чувство, которое он когда-либо подарил ей. И пусть даже это холод, а за ним такая же жгучая ледяная боль. Она не готова расставаться с этим. Ведь тогда от него не останется совершенно ничего.

– Попроси её увидеть момент, где она уже не живая. Как это выглядит со стороны?

– Так же, как и при жизни. Она сидит скрючившись перед камином в своём кресле каталке, замотанная клетчатым пледом. И просто смотрит стеклянными глазами на погасшие угли. Она умерла тихо, во сне. Просто застыла, как замёрзла. Её такую и нашли уже ледяную, какой она всю жизнь и была.

– Спроси её как она это видит? На уровне души.

– Со стороны, просто стоит. А точнее висит в углу комнаты под потолком и смотрит.

– Почему не уходит дальше?

– А куда ей уходить? Её никто не ждёт, никто не зовёт. И ей никто не нужен, и она никому не нужна.

– Спроси её, чувствует ли она на уровне души этот холод в правой ноге?

– Да, чувствует. И я чувствую. Он когда будто всегда был там.

– Но она же помнит, что не всегда. Мы же нашли точку, когда он там появился. Попробуй, попросить её ненадолго выпустить этот холод в пространство, просто посмотреть, а не мешает ли он ей что-то услышать.

– Как интересно! Сейчас попробую. Да, прошу, и она отпускает. Ох. И он, он как будто из меня выходит тоже. Этот холод. Так становится тепло в ноге. Так приятно!

– Слышит она что-нибудь?

– Да слышит! Откуда ты всё заешь? Она слышит, как отец зовёт её. И не только отец, и мама. Они оба где-то её ждут. Не понимаю где, так странно. Но это точно есть. И это чувство, внутри, прямо здесь, как будто они.. любят.

– Она готова?

– Да готова!

– Попроси её уйти.

Я ещё долго до самого вечера возле окна в пол, пока не село солнце, описывала этот случай с обратной стороны её блокнота. Как клиент, она вряд ли ещё вернётся. Ситуацию отношения к деньгам мы отпустили. Хотя, думаю, это не только их коснётся. С мужчинами у девушки тоже было не всё гладко, ей казалось, что они не умеют любить.

Откровенно признаюсь, что до сих пор через много часов после её ухода чувствую в моём кабинете этот холод. Холод нелюбви. Как же нам людям нужно тепло! Человеческое тепло. И человеческие чувства. Что мы даже за льдинку в ноге готовы зацепиться, только чтобы чувствовать связь, а не безразличие близких людей.

Надо включить кондиционер и погреть мой кабинет. А ещё, зажечь свечку.

## История третья. Чувство вины

Плита. Могильная плита. Мне на грудь давит. И на горло. Огромная плита, тяжелая плита, не могу вздохнуть.

Как я под ней оказался? Как я могу понимать, что она лежит на мне и давит? Ведь если я в могиле, то я должен быть уже мёртв. Неужели меня заживо похоронили?! Нет, не может быть такого, ну что за бред!

Надо вспомнить! Вспомнить, что случилось.

Где я? Кто я вообще?

Всё в какой-то тёмной мутной дымке. Будто закрыл глаза, зажмурил с силой и пытаешься сознательно вызвать какой-то сон. Который давно-давно видел и сейчас надо вспомнить, чтобы досмотреть конец. Мучительно!

Так глухо бьётся сердце. В ушах ещё этот еле различимый звон. Но если сердце бьётся, значит жив я. Нужно вспомнить наконец!

Медленно раздвинуть руками туман от себя, постепенно, шаг за шагом освобождая пространство воспоминаний. Какой совет хороший. Так и буду делать. Чей это был совет у меня в голове? А, не важно.

Вот я вижу свои руки. Они трясутся. Они какие-то грязные. В земле. И кажется. В крови. Стёрты пальцы, обломаны ногти. Может я всё-таки сам выбрался из под земли? Ничего не помню.

Вот я вижу ноги. Еле волочатся. Мои кожаные потёртые сапоги, тоже в земле все. Их я помню. Мне их шил сапожных дел мастер мой сосед, у которого очень полная, но очень красивая дочь. Я любил потискать её за груди в переулке. Она так забавно заливалась краской, кровь приливала к её округлым щекам, шее и ниже. Вся смущалась, нервно хихикала, но при этом не отстранялась. Та ещё шалунья.

Почему я это вспомнил? Ну хоть что-то могу вспомнить вообще!

Надо сосредоточиться на кончиках сапог. Они передвигаются еле-еле, шаг за шагом, я бреду вперёд. Вокруг темно. Ночь. Кажется лето. Что это за просёлочная дорога? Я за городом. Точно.

По сторонам повернуться?

Ничего не видно. На небе нет звёзд и луны. Кажется новолуние сегодня. А нет. Вот я вижу, пригляделся. Глаза к темноте привыкают. И я вижу. Я иду вдоль стены кладбища. Я из него вышел и иду в город домой.

Неужели меня всё-таки похоронили? И я выжил и выбрался! Вот это чудо. Как так получилось. Я не представляю! Надо вспоминать!

Отмотать назад? Говорит со мной всё-таки кто-то. Но вокруг никого. Как же странно!

Что значит отмотать назад? Пойти в памяти назад в прошлое до того момента, где всё началось? Ох, это будет сложно. А если начать от той девчонки, дочки сапожника. Зачем-то же я её вспомнил.

Вот она! В таверне. Поздно уже для такой юной девушки в таком месте. Я встаю, шатаюсь, иду к ней. Да я же пьян. Кажется, я хочу ей сказать, чтобы шла домой. Но вместо этого начинаю приставать к ней, она уворачивается. Зараза. А вот и её отец. Тоже здесь. Напился. Вот зачем она пришла – его забрать.

Ну это не моё дело. Я возвращаюсь.

Куда возвращаюсь?

За свой стол. За наш стол.

Нас там трое. Я и двое парней. Я с ними знаком явно. Мы что-то отмечаем. Кажется, какую-то удачную сделку. Какую? Чем я занимаюсь вообще? Господи, да я даже имени сейчас своего не помню! Кто я?

Ночь – полночь. Один из парней уходит. К проститутке из этой таверны, наверху у них есть комнаты с соломой, где можно немного порезвиться с тёплой девушкой за звонкую монету. Нет, точно не подходящее место для дочки сапожника. Где она? Их нет. Уже ушла. Увела своего нерадивого папашу спать. Ну и ладно.

Мы ещё сидим вдвоём. Надо рассмотреть его поближе. Кто этот молодой человек? Тоже не помню. Но очень знакомые черты лица. Что мы обсуждаем? Кажется.. Нет, не слышу. Его губы шевелятся. Но я не понимаю его слов. Всё звенит в голове, как будто ударили тяжёлым обухом по затылку. Может так меня и пытались убить? Но я выжил. Может это он пытался меня убить? Тот, кто сейчас сидит прямо передо мной. Вот бы броситься на него, схватить за шею и задушить. Прежде чем он сам меня погубит. Но я ничего не могу сделать. Только сижу и тупо на него смотрю. Пытаюсь слушать.

Он про деньги говорит! Как мы неправильно поделили деньги. Вот что! У него семья. У меня нет. Я одинокий.

– Мне, – он говорит. – Нужнее.

Вот в чём суть. Он меня убил и обокрал, забрал все мои деньги, мою долю. А потом закопал на кладбище. Но я жив! Я жив ведь? Почему я не помню даже жив я или нет!

Я не хочу отдавать ему деньги. А я жадный! Ну и пусть у меня нет семьи, я тоже есть хочу и пить хочу, и баб трахать. Кажется, я ещё молод. Точно моложе, чем он. Но не намного.

Он не говорит, что заберёт все деньги. Просто чтобы у меня была меньше доля. Мне хватит. Что за деньги вообще? Откуда мы их взяли? Я начинаю волноваться. Есть какое-то чувство, что мы уже что-то нехорошее совершили. Ой, чует моё сердце, что я не самый праведный на свете человек. Почему меня это так волнует? Праведность? Почему я не чувствую себя тем, каким я был там, за столом. Этих волнений у меня явно там не было ещё и вообще по жизни. Может это после смерти я так всё своё поведение пересмотрел?

Там меня волнуют только деньги. И то, что меня хотят лишить их. Не всех, но какой-то части. Это ж я их воровал!

Ой, мама! Я ж вор.

Я домушник. Мы ходили на дело. Это мои компаньоны. Тот, что ушёл к девушкам стоял на стрёме в дальнем конце улицы, у него самая маленькая доля. А этот посильнее и постарше помогал мне карабкаться по стене. Я залез в богатый дом. И вынес оттуда деньги. Этот, кто сейчас сидит передо мной сказал, где их найти и что они там будут и сколько их. Откуда он знал? Кажется, у нас какая-то схема. Он работает на состоятельных людей, узнаёт, где они прячут деньги. Потом мы их воруем и пропадаем из этого города, переезжаем в другой.

Ничего себе, вот это я вспомнил. Всю схему очень чётко. Мы далеко не первый год живём так. По несколько месяцев останавливаемся на одном месте. Зарабатываем, чем можем. Кто-то находит место у богатеев, старается разузнать, где их запасы. И я лезу воровать. Я очень гибкий. А ещё бесстрашный.

И сейчас мне совершенно плевать, что этот громила в полтора раза больше меня мне угрожает. Я только уверен, что не отдам ему половину моих денег. Нечего было столько детей рожать.

Семья у него живёт в деревне. Далеко отсюда. Мы там периодически бываем. Странно. Я знаю, как выглядит его жена и все домочадцы. Мы что же очень дружим?

Но всё равно, я ему мои деньги не отдам.

Я может тоже семью завести хочу. А вон хотя бы с этой. Толстушкой. Дочкой сапожника. Увезу её тоже туда в деревню. Нарожаем ребятишек. Уж такая, кровь с молоком, точно может много нарожать. Будем вести хозяйство… Да какое, блин, хозяйство. Мы же бедные вообще. Там где мы родились ни у кого ничего нету. И земли нормальной нету, одна глина. Свиней вот только в пору разводить. У нас там есть свиньи. Жена его как раз за ними смотрит. А сейчас она заболела.

Вот зачем ему деньги-то нужны! Отдать что ли? Это вот сейчас я смог бы отдать. А вот там в тот вечер сижу и не согласен. Да пусть она хоть умрёт, мне-то что?

А кто будет ухаживать за мамой? Она ведь уже совсем постарела.

За чьей мамой? За моей. Или за его? Что-то я не понимаю.

Так, всё меняется. Мы выходим. Оба пьяные. Качаемся держимся друг за дружку. Он меня держит, или я его держу? Путаница какая-то. Но кажется, будто он лезет мне в карман. Мне там так кажется, когда я иду пьяный.

– Э, нет братец, не на того напал!

Я выхватываю нож из-за пояса сбоку. Он это видит. У нас какая-то потасовка, прямо на улице, пьяная глупая драка. В которой никто ничего не разберёт.

Что это? Кровь? Его или моя?

А-а. Не понимаю!

Кровь у меня на руках. Кровь! И нож в крови. Ох, мамочки. Я пырнул его ножом. Собственного брата. Прямо в сердце. За какие-то деньги…

Господи, так это ж брат мой. Старший! И родились мы вместе в той деревне. И жену я его знаю и племянников моих знаю. И мать у нас одна. Ой, боже-боже-боже, господи! Я убил собственного брата. Я убийца! Брата! Господи!

– Стефан!..

Сижу на коленях перед ним на мостовой. Раскачиваюсь туда-сюда как сумасшедший. Нож в крови бросил. Кричу его имя. А мне бежать надо! Бежать. Меня ж поймают. И за воровство, и за убийство. Что ж делать-то?

Хорошо никто не слышал и вокруг никого нет. Да и мало ли криков ночью у таверны. Рядом за углом стоит покосившаяся телега с сеном, стухшим. Небольшая такая для ослика. Я встаю, иду к ней. Беру её. Подвожу поближе. Кладу на неё Стефана. Берусь за палки. Поднимаю. И толкаю вперёд. Как тачку. Будто везу навоз. Удобрение для грядки. Только нож вот я не поднял! А зря, найдут ведь.

Что дальше?

Везу на кладбище Стефана. Оно здесь, недалеко отсюда. Таверна почти у самого восточного выхода из города. А оно дальше по дороге. Вот туда я и иду.

Новолуние. Темно. Ничего не видно. Никого. Только колёса поскрипывают немного.

Я везу тайно хоронить труп своего брата. Вот тебе и поворот жизни.

Почему была плита? Почему я её чувствовал, будто сам умер?

В этом надо разобраться.

Вот я подхожу к воротам кладбища. Тоже никого, никто не охраняет. У ворот всегда прислонены лопаты. Ну конечно, мало ли кому ночью понадобиться быстро кого-нибудь похоронить. Я нашёл могилу с плитой побольше. Чтобы под ней не было видно, что недавно копали. Новые могилы видно сразу и смотритель кладбища обязательно найдёт. Еле отвалил эту плиту в сторонку. Выкопал прямо под ней глубокую яму но не до самого гроба того, кто под этой плитой уже давно лежал, чуть поменьше. Стефана пришлось сложить вдвое и уронить в эту яму попой к низу. Ноги у лица оказались.

Ох, неудобно там ему на том свете так лежать будет! Хороню убитого мной брата в чужой могиле! Господи, что ж я за человек?

А ещё! Я по дороге вытащил у него все деньги. И себе забрал. Не могу поверить.

Яму с трупом закопал. И плиту сверху надвинул. Ох, и тяжёлая эта плита!

Вот она когда мне на грудь-то легла. Не я под ней лежу. А брат мой. А чувство такое, будто на меня она сверху давит. Что это такое за чувство? Так, вина! Вина!

Вот так я с кладбища и вышел. Шёл-шёл по дороге в город. Остановился. Всё это припомнил. Развернулся и пошёл в другую сторону. Прочь, подальше прочь от этого места. Только как от него теперь уйдешь? Когда вина на мне? Когда плита эта на мне! И будто я в могиле.

Что дальше было?

Дальше… Да, кто это спрашивает всё время? Дальше это когда?

Каким я себя вижу? Перед смертью?

Ух, ты. Да я старик. Седой такой согбенный. И кажется ряса на мне. Или что это такое? Нет точно какая-то коричневая тряпка в пол, как у бабы. Я что ж священник? Нет! Вот священник. Стоит передо мной. А я перед ним на коленях. Я какой-то служитель что ли. У монахов. Я в монастырь потом подался. А он сейчас отпускает мне грехи.

Так светло в церкви! Такие старые и красивые иконы. И стёкла с потускневшими витражами на самом верху. Свет из них льётся. Как елей божий. Будто Он сам пришёл ко мне, отпустить мой смертный грех. Я знаю, что умираю. Я уже очень старый. Не могу ходить за моими гусями. У меня много гусей в подворье. А ещё козы. И мы делаем монастырский сыр. Со всех концов к нам за ним приезжают.

– Что ты сделал с деньгами? – спрашивает он меня.

А что я сделал? Прогулял их. Почти год после убийства шёл всё дальше и дальше. В вечном пьяном бреду. От города до города, от таверны до таверны, от объятий до объятий грязных шлюх.