Евгений Абрамович
Дети полутени

Пролог
Я помню двух девочек…

– Ничего не бойся. Они тебя не тронут. Я им не разрешаю.

Одна девочка успокаивала другую, гладила по волосам, положив ее голову себе на плечо. Другая не слушала, плакала и тряслась всем телом. По красному личику катились большие слезы. Скапливались на подбородке, тяжело обвисали, срывались вниз, расцветая на платье большими мокрыми кляксами.

– Ну, – поморщилась первая, – рева-корова, тоже мне. Давай-ка не реви. Сейчас я сделаю тебя красивой. Так тебя точно никто не узнает.

Она быстро оглянулась по сторонам. Потянулась к потертому рюкзаку, который висел на спинке стула. Достала оттуда маленькую косметичку, тени, треснутое потертое зеркальце. Ладошкой вытерла слезы подруге, принялась водить кисточкой по ее прикрытым дрожащим векам.

– Вот так, – приговаривала, – вот так. Совсем другое дело. Будешь у меня красивая, как куколка.

Они сидели в маленькой темной комнате, похожей на каморку папы Карло, про которую им читали в книжке. Здесь не было окон, свет давала маленькая лампочка над головой. Из-за полуприкрытой двери слышались голоса, те пугали девочек. Даже первую, которая старалась нет подавать виду. Где-то пели люди.

– Мы сможем? – подала голос плачущая девочка. – Точно?

– Точно, – ответила ей подруга. – Я же тебе обещала.

Она пыталась придать голосу уверенности. Получалось с трудом, в словах проскакивала дрожь. Она сама была напугана до смерти, впервые осмелившись ослушаться. Но по-другому поступить не могла. Она обещала, слишком многое зависело от нее. Закончив с макияжем, отошла на шаг, оценила работу, склонив голову на бок. Спрятала косметику обратно в рюкзак.

– Вот, – повторила, – совсем другое дело. Открывай глаза. Только теперь не реви. Ты же не хочешь, чтобы моя работа испортилась?

Подруга мотнула головой, не хотела. Открыла глаза, похлопала ресницами, теперь длиннющими, как у миленькой фарфоровой куколки. Девочки подошли к висящему на стене большому зеркалу без рамы. Долго всматривались в свои почти одинаковые отражения. Светлые волосы, круглые румяные лица, одинаковые платья, похожие на школьную форму.

– Видишь? – взяла рюкзак, повесила на плечи. – Я же тебе обещала. Мы теперь очень похожи. Никто тебя не узнает. Веришь мне?

Подруга кивнула. Девочка понимала, что пора уходить, нельзя мешкать. Но сама мялась. Еще раз оглянулась по сторонам, поправила платье, снова полезла в рюкзак, долго рылась там, перекладывая вещи.

– Что там у тебя?

– Так, – отмахнулась, – кое-что украла у него. Нам пригодится. Потом. Все, пошли.

Она за руку потащила подругу к двери.

В коридоре голоса слышались отчетливее, еще более зловеще. Бросало в пот, подкашивались ноги, но девочки шли дальше. Одна упорно и настойчиво тянула за руку другую.

Коридоры напоминали лабиринт. Стены со вздувшимися обоями, с потрескавшейся краской и штукатуркой, исписанные фломастерами и баллончиками, делали повороты, петляли, расходились в стороны и делились на ходы. Голоса трескались в воздухе, вибрировали, от этого чуть заметно раскачивались маленькие лампочки над потолком. Тени плясали по стенам, вытягивались, становились похожими на чертиков. Под ногами хрустел мусор, осколки стекла и кирпичная крошка. Зияли проемы полуоткрытых дверей, за которыми была темнота. Она наблюдала, облизывалась. Девочки быстро шли вперед, прятали лица, не смотрели по сторонам.

В темных углах неподвижно стояли одинокие фигуры. Не смотри туда! Только вперед, мимо них, скорее. Фигуры не двигались. Только у стены зашевелилось короткое уродливое туловище без рук и ног, заворковало, увидев девочек. Толстое, как гусеница-переросток, выгнулось, продвинулось на метр, попыталось перегородить путь.

– Скорее, не обращай внимания. За мной!

Девочки прошмыгнули мимо уродца у стены. Тот только разочаровано фыркнул и громко щелкнул зубастым ртом.

– Я выведу, – бормотала про себя девочка, которая тащила за руку подругу, – я все помню, им меня не обмануть. Я выведу…

Больше для уверенности. Для себя.

– А что это вы здесь делаете?

Девочки встали, как вкопанные. Замерли на месте от страха и неожиданности. На дороге у них стоял крупный мужчина в джинсах и выцветшей армейской куртке. Один из охранников. Значит выход уже где-то рядом. Они почти пришли. Точнее вышли.

– Вы должны быть на службе вместе со всеми.

Девочка не растерялась. Уверенно шагнула вперед, гордо подняла подбородок.

– Ей стало плохо, – она дернула за руку подругу, – мне разрешили ее вывести. Пропусти нас.

– Ну… – мужчина замялся.

– Ты же знаешь, кто я?

Девочка сделала еще шаг вперед. Не мигая, грозно смотрела на мужчину снизу-вверх. Тот стушевался, отступил.

– Как думаешь, что будет, если я расскажу ему, что ты нас не выпустил? А ведь он сам разрешил.

Охранник сдался. Опустил взгляд, втянул голову в плечи. Упоминание о том, кто разрешил, могло испугать не только его.

– Хорошо-хорошо, – он попытался придать голосу важности, получилось плохо, – вам туда, наверх.

Девочки поспешили. За еще одним поворотом коридора виднелся лестничный марш. Он вел наверх, в темноту. Подруги глубоко вдохнули, побежали. Подошвы обуви звонко зашаркали по бетонным ступеням. Выход был совсем рядом.

– Возвращайтесь скорее! – крикнул им вслед охранник. – Уже скоро начнется!

– Без нас не начнут, – тихо буркнула девочка себе под нос.

Они поднялись на самый верх. Нащупали в темноте хлипкую деревянную дверь. Это могло быть обманом, здесь открывались далеко не все двери. Навалились и… оказались снаружи.

На секунду их ослепил свет хмурого осеннего дня. Волосы растрепал холодный влажный ветер. Стоял октябрь, громоздкие серые тучи тяжело перекатывались по низкому небу. В воздухе стояла мокрая дождливая взвесь. Они оказались на заброшенном пустыре, заваленном мусором. Тут и там ржавели остатки каких-то механизмов, покосившиеся скелеты экскаваторов и бульдозеров. Перед ними, сколько было видно, раскачивались под порывами ветра сухие стебли высокого бурьяна. Только далеко-далеко, казалось, на самом горизонте пролегла тонкая нитка трассы. По ней проехала машина. Маленькая издалека, как игрушечная.

– Скорей! – закричала девочка, все еще волоча за собой подругу. – Бежим к дороге! Теперь только вперед! Бежать! Теперь он знает! Знает!

Они неслись через бурьян, подгоняемые ветром. Обдирая руки и лица о кусты, цепляясь за колючки рукавами и подолами платьев. Тяжело дыша и тихо поскуливая от страха. Не осталось и следа от напускной храбрости, теперь разум охватил только живой ужас, который подгонял, не давал остановиться.

За их спинами раздался оглушительный рев, полный гнева, тоски и разочарования. От него зазвенело в ушах, внутренности сжала невидимая ледяная рука. Хотелось спрятаться, зарыться в землю. Реву вторили сотни голосов, которые недавно радостно распевали песни. Казалось, кричало само здание, из которого вышли девочки.

– Не слушай! – срывая голос, закричала та, что неслась впереди. – Не останавливайся! За мной! Беги!

Они бежали, чувствуя, что силы оставляют их. На дорогу выбежали, когда уже начало темнеть в глазах, когда закололо в боку, когда во рту чувствовался горький вкус крови. Выбежали прямо навстречу едущему грузовику. Машина завизжала тормозами, вильнула в сторону, едва не съехав в кювет. Из кузова посыпался щебень, лежавший там аккуратной горкой. Девочки помчались к машине. Из кабины выпрыгнул немолодой грузный водитель.

– Дуры! – заорал он. – Куда под колеса?! Да я вас, сучек…

Закончить не успел. Девочки с плачем повисли на нем.

– Дяденька, спасите, пожалуйста!

– Они за нами бегут!

– Там… там…

– Мы от них… Пожалуйста, дяденька, пожалуйста, спасите!..

Перепуганные детские голоса потонули в рыданиях. Водитель в недоумении смотрел на девочек. В конце концов сдался, прижал к себе, погладил по головам.

– Ну что вы… у, дуры… зачем под колеса-то? Ну что вы? Эх…

– Скорее, дяденька! – умоляла одна.

Мужчина поднял голову. Прищурившись, посмотрел туда, откуда выскочили беглянки. Там, от приземистого, кажущегося заброшенным здания неслись к дороге с десяток людей. За ними еще. Еще и еще. Людей как будто выплевывала сама пустота, прятавшаяся в зарослях бурьяна. Они бежали вперед с криками и явно недобрыми намерениями.

– Ох ты ж, – водитель крепче прижал девочек, словно хотел заслонить собой, – ну, девчата, хорош слезы лить. Живо в кабину!

Преследователи были уже совсем близко. Их голоса разносились ветром. Плохие голоса, страшные, недобрые. Сливались в один, от которого кровь стыла в жилах.

– Я им вас не дам, – приговаривал водитель, подсаживая девчат в кабину, – не дам. Хрен им!

Он заскочил внутрь сам, хлопнул дверцей. Громко чихнул и зарычал двигатель. Грузовик тронулся с места, набирая скорость. Водитель тревожно смотрел на преследователей в зеркало заднего вида. Они высыпали на дорогу нестройной толпой и теперь неслись следом за машиной. Отставали, разочарованно кричали что-то и махали руками. Водитель успокоился, только когда они исчезли за крутым поворотом дороги. Откинулся на спинку сиденья, поддал еще скорости.

– Вот вам! – торжественно показал он зеркалу увесистый мозолистый кукиш, – Вот вам, гниды!

Девочки сидели рядом тихо, как мышки. Едва дышали. Только прижались друг к другу. Одна обняла подругу за тонкие плечи, поцеловала в щеку. Провела пальцем по черной мокрой полосе под глазом.

– Разревелась все-таки. Весь макияж испортила, дуреха. Рева-корова.

Подруга улыбнулась.

– Мы теперь всегда будем вместе?

Девочка не ответила.

– Ничего, девчата, ничего, – водитель ласково погладил одну по волосам.

Они долго ехали молча, пока за поворотом не показалась заправка. Грузовик замедлил ход, плавно свернул в сторону.

– Я сейчас, – шофер заглушил двигатель, – на станции телефон есть, я ментам позвоню, вам помогут. Вы сами откуда? Родители есть?

Девочки молчали, опустив глаза. Водитель побарабанил пальцами по рулю, придвинулся к ним, спросил неловко, осторожным шепотом:

– Те люди… они это… вас обижали? Похитили, может?

Одна робко кивнула, другая наоборот, отрицательно покачала головой.

– Ох ты ж е-мое.

Мужчина тяжело вылез из машины, пошел в сторону станции. Его всего трясло. На месте девочек в кабине ему почему-то представилась собственная дочка. Не дай Бог… Затрясся подбородок, крепко сжались кулаки.

После того, как спросив у диспетчера телефон, он позвонил в милицию, зашел в магазинчик на заправке. Взял конфет и, быстро подумав, добавил бутылку сладкой газировки. Возвращаясь к машине, он напустил на себя радостный вид.

– Девчата?

В машине было тихо, пассажирская дверца полуприкрыта.

– Дев… – он осекся на полуслове, все еще сжимая в руках гостинцы.

В кабине – пусто.

– Что еще за?..

На сидении лежал светловолосый парик.

Часть 1

Боюсь гостиниц…
Глава 1
Неудавшаяся жизнь

– Ты меня не помнишь?

Егор отпрянул от окна, в котором только что пытался рассмотреть что-то, неизвестное даже ему самому. Оглянулся на голос. Перед ним в коридоре стояла женщина. Точнее девушка примерно одного с ним возраста. Симпатичная, с аккуратным каре светло-русых волос.

– Ты меня не помнишь? – повторила она.

– Э, – Егор растерялся, – ну… нет.

Он даже развел руками и смущенно улыбнулся, словно действительно был виноват перед незнакомкой за то, что не узнал ее. Его фирменная улыбка, которую часто видел в зеркалах и на фотографиях. Уголки рта чуть-чуть приподняты, показывая ямочки на небритых щеках. В сочетании с грустным взглядом серых глаз что-то среднее между улыбкой школьного отличника и мордой ласкового пса.

– Нет, – повторил он еще раз, – не помню. А должен?

Егор оперся плечом о стену, попытавшись сделать как можно более беспечный вид. Улыбнулся шире, более открыто. Может получится раскрутить девушку на разговор, пригласить куда-нибудь. Мало ли, попытка не пытка. За спрос не бьют, как там еще говорят? Обозналась, бывает. Надо пробовать извлекать выгоду из всего.

Но незнакомка не ответила. Покачала головой, развернулась и пошла прочь по коридору, цокая каблуками. Вышла на лестничную площадку. Лифт вызывать не стала, ее шаги отозвались на лестнице.

Егор снова остался один в пустом коридоре, развернулся обратно к окну.

– Дура, – тихо сделал вывод.

Постоял с минуту, вглядываясь в тоскливые минские сумерки. Октябрь. Холодный мокрый туман, подсвеченный уличными фонарями. Они висели на тонких изогнутых столбах, как мертвые светлячки. На полупустой парковке – с десяток машин и редкие пешеходы. Егор глянул на часы – четыре. Еще два часа тягомотного сидения за рабочим столом, вперившись глазами в монитор ноутбука. С умным лицом делая вид, что занят чем-то действительно важным, а не пролистыванием социальных сетей, просмотром новостей на порталах или чтением фантастики на установленном ридере. Что там у Уоттса недавно вышло? Надо бы глянуть, может получится скачать на халяву. Пиратство конечно плохо, но и отдавать кровные за скачанную электронку тоже жаба душит. Какие-никакие, а деньги. Егор еще раз оглянулся в коридор, не вернулась ли странная девица, и нехотя поплелся обратно в офис.

Больше всего он не любил именно такие дни. Одна командировка закончена, завтра начнется другая. Отчет написан, документы в бухгалтерию сданы. Осталось только дождаться командировочного и завтра утром вперед. Начальник будет тянуть с этим до последнего, отпустит только в конце дня. Уйти домой пораньше не выгорит. Надо бы поменьше попадаться ему на глаза и чем-то разнообразить день. Приготовлением кофе, пустыми разговорами с коллегами по несчастью, походами в туалет или на худой конец можно просто выйти в коридор и постоять у окна.

– Егор, зайди!

Голос начальника управления послышался из единственного отдельного кабинета. Все инженеры и аудиторы сидели вместе в одном большом общем зале. «Егор» – уже хорошо. Значит добрый. В гневе он бы вопил «Радкевич!».

Егор зашел в кабинет. Начальник, Валерий Михайлович, развалился перед компьютером в просторном мягком кресле. Как всегда при галстуке, в костюме и очках.

– Ты свой отчет закончил?

– Да.

– Сбрось на сервер в папку «Аудит 2020». Обзови как-нибудь. Я найду, завтра почитаю.

Не почитает, Егор был в этом уверен. Шеф завален работой настолько, что за его, Егора, отчет возьмется только через неделю, когда подчиненный будет занят уже другим объектом и другими отчетами. Будет звонить в самый неудобный момент, когда Егор на стройке, в дороге, где-нибудь еще. Будет орать в трубку, ругать за ошибки, требовать переписать целые страницы, объяснить непонятные места, в худшем случае грозить лишением премии или увольнением. Слышали, знаем. А ошибки будут всегда, как не вылизывай документ, это аксиома. Начальство недовольно всегда и всегда найдет, к чему придраться. Снова придется сидеть вечерами на съемной квартире, в сотый раз перечитывать почти наизусть выученный текст, сверять цифры и расчеты. Проклинать самого себя и задаваться вопросом: «На кой я все это терплю? Мне ведь столько не платят» и не находить ответа. Все это Егор прокрутил в голове за долю секунды, ответив шефу только коротким:

– Да, сброшу.

– Иди возьми командировку. Завтра едешь в этот… эээ… как его?..

Валерий Михайлович близоруко прищурился на бумажку, приклеенную к монитору.

– В Черноозерск, да. Там реконструкция торгового центра. Договор подписан, тебя ждут.

– Заберу и свободен?

Начальник раздраженно поднял глаза.

– Какое «свободен»? Рабочий день у нас до шести. Вы поохреневали там все в командировках. Я за вас возьмусь скоро. Вали давай, не беси. Всё, свободен…

Егор выскользнул из кабинета. Сходил в приемную, где получил документы и в бухгалтерию, где уставшая женщина-главбух, безразлично бросила:

– Завтра вам перечислим командировочные. Рублей триста…

Вернувшись в общий кабинет, Егор подошел к карте на стене. Черноозерск. Знакомое что-то. Может, он там уже бывал по работе, не мог вспомнить. За пять лет все города, в которых он был по службе или просто проездом, слились в один огромный и бесконечный населенный пункт. Безликий и уникальновыразительный одновременно. Егор пробежался взглядом по карте. Вот Минск, рядом ничего похожего. Областные центры, так… Черноозерск, Черноозерск. Ничего.

– А где у нас Черноозерск находится? – спросил он, не отрывая взгляда от карты, не обращаясь ни к кому конкретно.

– Как? – подал голос Анатольевич, сорокалетний мужик с седыми усами и большими залысинами, забитый властной женой и любящий выпить.

– Черноозерск…

– Эээ… на севере где-то, кажись. Витебскую область глянь.

Егор поднял глаза. Витебск, синяя извилистая ниточка Западной Двины, Полоцк. Ага, нашел. Маленькая точка возле Новополоцка. Как раз напротив, через реку.

– Нашел? – спросил Анатольевич.

– Ну.

Егор вернулся за рабочий стол. Сел, пододвинул кресло. На экране рабочего ноутбука уныло светились белые с черным текстом страницы «вордовского» документа. Егор открыл браузер, планируя заказать назавтра билеты. Нет, в Черноозерске он раньше не был, это точно. Просто какое-то знакомое название. Наверное, где-то слышал раньше. Не мудрено, страна маленькая – не Китай. И ощущение такое, что половина ее съехалась в Минск. По улицам ходят уроженцы всех регионов, областей и районов, собравшиеся в столицу за заработком и лучшей жизнью. Болтают на десятке диалектов, почти не отличимых друг от друга. Многие останутся, обживутся, обзаведутся семьями и перспективами. Многие разочаруются, вернутся туда, откуда так стремительно бежали еще, казалось, совсем недавно. Другие не сдадутся, уедут куда-то еще, где, как им кажется, лучше. В Россию, Польшу, Литву, где на них будут смотреть свысока и подшучивать над терпеливыми, покорными и блаженными белорусами, безропотно готовыми на любую работу. Из мыслей вывел Анатольевич:

– Был я там один раз, – сказал он, – не по работе, так. У супруги родственники в Новополоцке живут. Мы в гости ездили, в Черноозерске этом были. Ничего так, как и везде, но глухомань страшная.

Егор кивнул. Глухомань, значит. Ничего, не первая и не последняя. Бывал он и в деревнях, до которых приходилось добираться на электричках с тремя пересадками. Случалось ночевать на вокзалах, ожидая утреннего поезда. Как-то раз во время командировки в заповедник водитель автобуса высадил Егора на обочине трассы и махнул рукой в сторону проселочной дороги, что обступал с двух сторон густой лес: «Туда». Пройдя по дороге несколько километров, Егор все-таки свернул не туда и оказался перед нерадужной перспективой заблудиться в вековых соснах и быстро сгущающихся сумерках. Благо наткнулся на машину егеря, который подвез его до местной гостиницы.

Анатольевич продолжал что-то монотонно говорить про свой отпуск, супругу и ее родственников. Остальные коллеги молчали, занятые своими делами. Ждали, пока закончится рабочий день. Егор пробежался по сайту с поиском и заказом билетов. Прямых рейсов из Минска до Черноозерска не было, только с пересадкой в Полоцке. Самый ранний – на десять утра. Отлично, можно будет выспаться. Заказать билет, правда, не получилось. «Услуга недоступна» – сообщило всплывшее окно. Егор попробовал снова, ничего. Придется после работы заехать на вокзал, купить в кассе.

Закрыв вкладку, он почитал в сети информацию о городе, в котором проведет ближайшие две недели. Даже больше, прикинул в мыслях он. Командировку наверняка продлят. Он едет туда один, а начальник говорил о торговом центре. Большой объект, наверняка гора документации, за две недели не управишься при всем желании, даже если будешь ночевать на работе.

Итак, Черноозерск. Основан как город и переименован после войны, в сорок седьмом. До этого назывался Жемайлово, то ли деревня, то ли городской поселок. Из достопримечательностей – историческая застройка, католический костел и руины древнего монастыря. Хоть так, подумал Егор, будет куда сходить. Он любил гулять по незнакомым городам. Особенно привлекали исторические и архитектурные памятники – старинные дома, заброшенные здания, как раз таки церкви, костелы и монастыри. С особой любовью Егор вспоминал две командировки в Гродно, уютный древний город на западе страны с богатой историей и хорошо сохранившимися памятниками. В мыслях он даже мечтал когда-нибудь туда переехать. Нет, все-таки в его работе много и приятных вещей.

Уже шестой год Егор работал инженером-строителем в аудиторской фирме при Министерстве Архитектуры. Он, как и другие сотрудники, ездил с проверками на строительные объекты по всей стране. Следил за ходом строительства, проводил осмотры, контрольные обмеры, испытания отдельных конструкций. Проверял документацию, выявлял недочеты, нарушения, завышения и несоответствия. Результатом его работы по каждому объекту становились пухлые отчеты с описанием выявленных нарушений и их расчетов в денежном эквиваленте. Отчеты писались долгими вечерами в гостиницах и на съемных квартирах, по многу раз переписывались после редактуры и замечаний начальника, годами хранились на полках безразмерного шкафа в архиве.

Эта часть работы мало нравилась и даже тяготила Егора. Общение с капризными заказчиками, гордыми прорабами и инженерами, которым совсем не нравилось, что им указывает приехавший столичный выскочка. Бесконечная писанина и расчеты сушили мозг, груды бумаг, договоров, смет и чертежей наводили на мысли бросить все, послать подальше начальника и уехать куда-нибудь на тропические острова – ну или хоть в лесную глубинку -, где нет людей, обязанностей и благ цивилизации. Но была и другая сторона работы. Постоянное движение, разъезды, новые места и города. А также старые, знакомые, уже понравившиеся по прошлым визитам и командировкам. Радостное ощущение возвращения в место, где тебе было хорошо. Егору нравилось подолгу куда-то ехать, когда за окном проплывают пусть и привычные пейзажи, а в наушниках играет любимая музыка. Его не напрягали вокзалы, пересадочные станции, буфеты и маленькие магазинчики на них. Ему было приятно это странное, неосознанное, немного постыдное даже, подсознательное желание того, чтобы там, впереди, в конечной точке прибытия, его кто-то ждет. Потому что здесь, дома, Егора не ждал никто. Уже полтора года. С тех пор, как не стало мамы.

Егор отвлекся от мыслей и интернета. Огляделся по сторонам, посмотрел на коллег. Ни с кем из них он не общался достаточно близко. Да и ни с кем на работе, если говорить честно. Часто они ездили в командировки компаниями, командами, как говорил начальник, по два-три человека. Там ходили куда-то после работы, выпивали. Но это не то. Это нельзя было назвать дружбой. Ближе всех он общался здесь с Таней, которая уволилась пару месяцев назад, летом. Да, Таня была особенная. Тоже инженер, на пару лет старше, с гораздо большим опытом в работе. И не только в работе, во всем. Как-то они вышли покурить на улицу во время новогоднего корпоратива.

– Грустно это все, – сказала Таня, затягиваясь.

На ней было короткое платье, которое плотно облегало стройную миниатюрную фигуру, подчеркивая красивые ноги и округлые бедра. Светлые волосы забраны в пучок на затылке. Зима тогда выдалась теплой, дождливой. Они стояли под козырьком у входа в ресторан. Вокруг бушевала непогода – холодный дождь с хлопьями мокрого снега. Егор, в одной рубашке и джинсах, разгоряченный выпитым и духотой ресторана, обнимал девушку за талию. Она не сопротивлялась, даже наоборот, плотнее прижималась к нему теплым упругим бедром.

– Почему грустно? – спросил Егор.

– Старики и одиночки напиваются на Новый Год в надежде, что через несколько дней все вдруг само собой станет лучше.

– Старики и одиночки?

– Ну а ты сам подумай. Кто еще согласится на такую работу, постоянно в разъездах? Только пенсионеры и люди с неудавшейся личной жизнью.

– И у тебя она тоже неудавшаяся?

Она помолчала, выдохнула дым, щелчком вытолкнула светящийся окурок в мокрую темноту. Вместо ответа обняла Егора, прижалась к груди, заглянула снизу-вверх в лицо.

– Да, Гошик, – так она называла его, когда они были вдвоем, – и у меня тоже.

Егор тоже докурил. Они постояли с минуту, обнявшись.

– Давай уйдем, Гошик. Пошли ко мне.

– Пошли, – он поцеловал ее в соблазнительную, пахнущую шампунем и лаком для волос макушку.

Потом, в непропорционально огромной для такой маленькой девушки двухкомнатной квартире, Егор увидел пустую детскую кроватку и забавную фотографию румяного улыбающегося карапуза на полке. Таня жила одна.

После всего им было жарко. Они лежали при свете рядом на ее кровати, раскрывшись, сбросив на пол душное одеяло. Он нежно гладил пальцами затянувшийся шрам от кесарева внизу ее живота.

– Неудавшаяся личная жизнь, – тихо ответила она запоздало на его незаданный вопрос.

Егор ничего не сказал. Принялся целовать шрам, спустился губами ниже.

Потом они виделись всего несколько раз. У обоих работа, разъезды, командировки. Сходили в кино, весной погуляли в парке у Свислочи, покормили уток. Много общались в соцсетях и мессенджерах. Таня даже не сказала Егору, что собралась уехать. Нашла работу в Москве, сдала свою непропорционально огромную квартиру. Егор не знал, что она сделала с кроваткой и фотографией. Таня даже не попрощалась, только написала:

«Прости, Гошик, что я так. Ничего не сказала».

«Да всё норм» – ответил ей Егор.

«Приезжай тоже».

«Ага».

«Звони».

«Обязательно».

Егор часто собирался ей позвонить, но каждый раз почему-то откладывал.

Рабочий день, наконец, закончился. Егор попрощался с коллегами, с начальником, по лестнице спустился вниз и вышел в темнеющий вечер. Октябрь выдался сырым, но теплым, Егору нравилась такая погода. Теперь на вокзал, купить билет на завтра. Можно проехать одну остановку на метро, но он решил прогуляться, любил ходить пешком.

В конце рабочего дня накатывало странное ощущение. Вроде и хорошо, что теперь можно уйти, а с другой стороны не хотелось возвращаться в пустую квартиру, холостяцкий острог. После маминой смерти находиться там стало невыносимо. Егор подолгу оттягивал возвращение домой – допоздна бесцельно гулял по улицам, сидел в торговых центрах, читая книги на смартфоне, ходил в кинотеатры на поздние сеансы. Лишь бы отсрочить момент возвращения, оставить самому себе меньше времени на плохие мысли в пустоте квартиры. Только быстро поужинать, помыться и лечь спать. Выходные в Минске были пыткой. Слишком много свободного времени, слишком много воспоминаний и раздумий, которые переходили в сеансы самокопания, самообвинения и саможаления. Поэтому он теперь так любил долгие разъезды и длительные командировки.

Вокзал встретил шумом и группой нелегальных перевозчиков у входа, которые предлагали свои услуги и возможные направления поездок:

– Новогрудок, Кореличи. Быстро, недорого.

– Гродно, Лида.

– Брест, Кобрин.

– Питер, Москва. Предварительная запись.

Каждый из них почему-то предлагал только два города.

Егор прошел к кассам, сунулся в свободное окошко. Оттуда на него взглянула полная женщина с большим напомаженным ртом.

– Здравствуйте, – сказал Егор, – можно на завтра до Черноозерска?

Женщина промолчала. Недоуменно нахмурила лоб, щелкнула пару клавиш на компьютере.

– Нет такого города, – уверенно ответила она.

Егор вспомнил, что прямых рейсов туда нет.

– Тогда до Полоцка, – поправился он, – утром на сколько есть?

– Есть на десять и половина двенадцатого.

– Давайте на десять.

– Один билет?

– Да, один. А не подскажите, как удобнее из Полоцка до Черноозерска добраться?

– Молодой человек, справочная в отдельном окне.

На том разговор окончился, Егор отошел от кассы. Пока совал купленный билет в бумажник, краем глаза заметил что-то снаружи, за большим пластиковым окном. Он повернулся и на миг забыл обо всем. Там стояла девушка, что разговаривала с ним на работе в коридоре. Это точно была она, Егор не сомневался. То же симпатичное лицо и короткая стрижка «под мальчика». «Ты меня не помнишь?» – спрашивала она. В тот раз Егор был уверен, что видит ее впервые. А сейчас… он не знал. Она стояла и просто смотрела прямо на него, чуть склонив голову, словно рассматривая что-то любопытное. Синие джинсы, светлая легкая куртка, маленькая сумка через плечо. Стояла возле окна, рядом с запасной дверью наружу. Надо только выйти.

Не отдавая себе отчета, Егор сунул бумажник в карман, поправил сумку с ноутбуком на плече и пошел. Дернул за ручку двери. Закрыто, черт. Он коротко ругнулся себе под нос. Девушка продолжала просто стоять и смотреть. Теперь она была совсем рядом. Егор мог разглядеть цвет ее глаз: серые. В них таился интерес. Пару секунд он постоял, обдумывая, что делать. Теперь, чтобы выйти на улицу, надо сделать крюк, пройти через зал ожидания. А это означало упустить из виду таинственную незнакомку, чего совсем не хотелось. Он махнул ей, жди, мол, не двигайся. Она, похоже, и не думала, продолжала неподвижно стоять и смотреть. Как манекен в витрине. От этой мысли Егора отчего-то передернуло. Он пошел через зал ожидания. Быстро, но не бегом, чтобы не привлекать внимания. Теперь казалось, что за ним следят.

На улице совсем стемнело, похолодало, октябрь дышал стылым воздухом, готовил к зиме. Подсвеченные здания вырисовывались в тумане размытыми огнями. Егор свернул за угол, теперь он почти бежал. Свернул опять, с замиранием сердца посмотрел туда, где должна стоять… но она исчезла. Незнакомка испарилась, будто и не было. Егор разочарованно выдохнул, подошел к тому месту, где по идее стояла она. Ничего, мокрое, в прямом смысле, место. Заглянул через окно внутрь – билетные кассы и очереди к ним. Вокруг сновали люди, молча или болтая каждый о чем-то своем. Мчались мимо машины. Все это сливалось в привычную наскучившую песню городского шума. Егор постоял немного, потом развернулся и пошел прочь от вокзала.

Два часа он бродил по освещенным улицам, торговым центрам и книжным магазинам. Домой вернулся поздно, как, впрочем, всегда. Включил на ноутбуке музыку, в последнее время он не переносил тишины. Надо было, чтобы рядом постоянно что-нибудь шумело или играло. На улице и в дороге спасали наушники, дома – громкая музыка. Быстро поужинал разогретыми в микроволновке вчерашними макаронами. Собрал сумку завтра в дорогу, сходил в душ. Перед сном Егор долго стоял перед книжным шкафом в своей комнате, не решался взять с верхней полки старый потрепанный альбом. Его воспоминания. Чёрные, спрятанные в закрома памяти воспоминания.

Мама умерла полтора года назад, когда Егор был в очередной командировке. Однажды утром она встала и пошла на кухню, там упала и больше не поднялась. Обширный инсульт, прочел он потом в медицинском заключении. Все это рассказала ему тетя Маша, соседка и мамина подруга, у которой был ключ от квартиры. Именно она нашла маму и вызвала скорую. Она же и позвонила Егору, который сразу понял, почему в трубке плачет тетя Маша. Он чувствовал себя виноватым. За многое. За свою работу, за свою жизнь, за то, что уехал и не был рядом.

Егор запомнил маму, как маленькую и энергичную женщину, которая всегда была рядом и которая всегда была одна. Он не был ей родным сыном, мама взяла Егора из детского дома, когда ему было десять лет. Из приюта для «особенных» детей. Нет, Егор не был больным или умственно отсталым, просто он не помнил, что было с ним до этого возраста. Просто однажды он, растерянный и испуганный, пришел в себя в милиции, где добродушный верзила-следователь участливо спрашивал его, помнит ли он что-нибудь о себе. Егор не помнил. Ни своих настоящих родителей, ни как там оказался. Ничего. Он только молча сидел и мял в руках самодельную вязаную куклу, изображавшую рыжеволосую девочку в цветастом сарафане, с вышитой красными нитками широкой улыбкой и большими пуговичными глазами. Единственный сувенир из той забытой жизни.

Потом было много чего: хождение по врачам, медосмотры, новые расспросы, заметка в газете о потерявшемся мальчике, детский дом. Все это Егор помнил четко, в подробностях, словно случившееся вчера. Все, что было до – сплошная пустота. Иногда на задворках сознания легким сквозняком мелькали расплывчатые лица и голоса. Они приходили по ночам, в тишине. Говорили что-то неразборчиво, будто манили. В детском доме Егор с головой накрывался одеялом и, тяжело дыша, не спал до самого утра. Боялся уснуть и снова услышать голоса. Словно они могли забрать его куда-то.

Потом была мама. Впервые он увидел ее в коридоре детского дома, где она о чем-то разговаривала с воспитательницей. Егор тогда стоял чуть в стороне и с интересом разглядывал незнакомую женщину, которая показалась ему очень красивой, глаз не отвести. Хотелось смотреть и смотреть. Потом они долго сидели коридоре на стульях возле стены и разговаривали. Потом мама, которая тогда еще не была его мамой, часто навещала Егора. Она забирала его, они вдвоем целый гуляли по маленькому городу, где находился детский дом. Потом они возвращались обратно, и мама уходила. Иногда на несколько дней, иногда дольше, на неделю. Это было хуже всего. Когда заканчивались прогулки, и мама отводила его обратно в детский дом, всегда хотелось плакать. Затем наступали скучные занятия, томительные дни ожидания и новые бессонные ночи, наполненные голосами и собственным тяжелым дыханием под одеялом.

Однажды мама спросила Егора:

– Ты бы хотел жить со мной? Всегда?

Егор удивился такому вопросу. Даже немного расстроился. Конечно, он хотел. Неужели мама сама этого не понимала? Зачем спрашивать?

– Да, – коротко ответил он.

Мама улыбнулась и прижала его к себе. Они сидели на скамейке в парке, под крышей из желтой кроны разлапистого клена. Еще теплый сентябрьский ветер порывами срывал листья, и те с шуршанием сыпались вниз. На пожухлую траву, на дорожки, на Егора, на маму.

– Я знала, – мамин голос сорвался, – сразу поняла, как только увидела тебя в той газете. Пропавший мальчик, который ничего не помнит. А я посмотрела и сразу решила, что никакой ты не потерявшийся. Ты мой. Просто так вышло, что мы раньше не встретились. Но теперь мы вместе и все будет хорошо. Так ведь, Егорка? Ты ведь мой?

– Да, – тихо ответил Егор, чуть дыша, зажатый мамиными объятиями, сам готовый расплакаться, – я твой…

Он поднял взгляд и посмотрел маме в лицо. Она сидела, закрыв глаза, и тихо всхлипывала. Из-под опущенных век катились слезы. Скапливались на подбородке тягучими каплями. Егор протянул палец, потрогал. Щека была мокрой и мягкой, приятной на ощупь. А слеза горячей, как чай в кружке на обед.

– Не плачь, мам…

Она открыла глаза и улыбнулась, поцеловала его палец. Мимо прошел высокий дедушка в длинном пальто. Следом за ним бежала маленькая беспородная собачка. Смешно перебирала короткими лапками.

– Что ж вы плачете, мои хорошие? – спросил дедушка, остановившись и глянув на них. – День посмотрите какой, а вы плачете.

Собачка тоже остановилась возле хозяина, посмотрела прямо на Егора, забавно склонив на бок ушастую голову.

– Все, – уверенно сказала мама, вытирая слезы рукой, – не плачем больше.

Сказала себе, Егору, старику, его собаке и тому хорошему дню.

– Пойдем, Егорка. У нас еще много дел.

Дедушка остался стоять посреди дорожки, по которой шел, глядя вслед уходящим женщине и ребенку.

– Я заберу тебя отсюда, – сказала мама Егору по дороге. – Я живу в другом городе, в большом. Поедешь со мной.

– А есть и другие города? – искренне удивился Егор.

– Конечно, – она улыбнулась, – я езжу сюда на поезде. Ты ездил на поездах?

Егор честно пожал плечами. Он не знал и не помнил.

– Вот и покатаешься.

Потом было много чего. И та самая поездка на поезде, и большой город, и своя комната. Была, разумеется, и школа. Учеба давалась Егору легко, хотя он не помнил, ходил ли в школу раньше. Мама не могла нарадоваться, когда он показывал ей дневник. Только потом Егор узнал, скольких трудов стоило маме устроить его в обычную «нормальную» школу, а не в ту, где учились «особенные» дети. Не каждая школа возьмет ученика, у которого проблемы с памятью. Мама дала ему свою фамилию – Радкевич, и отчество – Александрович.

– Сашей звали моего папу, – объяснила она, – он был очень хорошим человеком. Точно бы тебе понравился. И ты ему. Так что мы теперь с тобой Александровичи.

Имя осталось при нем. Почему-то он знал, что его звали именно так. Еще мама познакомила Егора с бабушкой, своей мамой. Улыбчивая старушка, такая же маленькая и шустрая, как и дочь, она жила одна в деревенском домике за городом.

– Ну, кого ты мне привезла? – сказала она, широко улыбаясь, когда увидела Егора в первый раз. – Внучка моего? Хорошо-хорошо. Ох, какой! Подойди, детка, поближе. Дай-ка я на тебя посмотрю.

От этих слов у Егора почему-то закружилась голова, в одно мгновение прошиб холодный пот. Его затрясло, он отступил назад. К маме, которая стояла сзади.

– Ну что ты, Егорка? – мама обняла его за плечи. – Испугался?

– Ох, спужала тебя бабка старая, – всплеснула руками бабушка. – Ну прости-прости, хороший. Не бойся.

Пересилив себя, Егор подошел к бабушке и понял, что бояться здесь нечего. Бабушка оказалась такой же доброй, как и мама. Он быстро ее полюбил. Полюбил приезжать сюда, в ее домик. Полюбил подолгу сидеть с ней на кухне и слушать ее истории. И очень грустил, когда бабушки не стало.

Со временем Егор привык к новой жизни. Голоса по ночам ушли, не беспокоили больше. Остались только он и мама. Со временем Егор понял, что мама была одинока. Редко заходили какие-то ее подруги и люди с работы. Мужчин в их доме никогда не было, а самыми частыми гостями были бабушка и тетя Маша, соседка. Наверное, мамино одиночество постепенно передалось и ему, Егору. А когда мамы не стало, оно молчаливым призраком поселилось в их квартире. Навсегда осталось в темных углах, на пыльных полках книжных шкафов, которые Егор должен был протирать чаще, но всегда ленился. Одиночество не давало подолгу оставаться дома, выгоняло в дороги, командировки, шумные торговые центры и темные кинозалы. Оно приносило плохие и тяжелые мысли, самой частой из которых была мысль о том, что, если бы тем утром Егор был дома, все случилось бы совсем не так.

– У меня ничего нет, – сказал как-то маме Егор незадолго до обширного инсульта.

Тогда они поссорились, он уже не помнил из-за чего. Хотел сказать что-то еще, но она его прервала.

– У меня тоже ничего нет, – сказала мама и добавила, – кроме тебя. И мне этого всегда было достаточно.

Сейчас эти слова всплывали в памяти, приносили боль и стыд.

Егор вздохнул и все-таки взял с полки альбом. Сел с ним на диван, полистал, почитал отдельные заметки. В четырнадцать он твердо решил вспомнить, что было с ним до десяти лет. До мамы, до детского дома. До того, как пришел в себя в отделении милиции. Он помнил только свое имя. И голоса. Иногда, очень редко, они возвращались к нему в липких подростковых кошмарах. Утром оставались на влажных от пота подушках и стыдливо прятались в белье, испачканном первыми поллюциями. Больше ничего, сплошная тьма. Егор начал отмечать в альбоме все, что казалось ему важным. Что могло пролить свет на его прошлое. Действовал только по интуиции, иногда не отдавая отчета самому себе. Начал с той самой газетной заметки, где на читателя, широко раскрыв глаза, смотрел перепуганный десятилетний пацан. Он сам.

Вырезку аккуратно приклеил на самой первой странице. Были другие статьи о пропавших, найденных и исчезнувших детях. В стране и за рубежом. Были записи и заметки о разном – серийные убийцы, похитители детей, секты, торговцы людьми. Было даже несколько статей о случаях наблюдения НЛО. Один недалеко от того города, где располагался детский дом, в котором жил Егор. Отдельным разделом в альбоме шли случаи уже из жизни самого Егора. Все, что произошло с ним странного и необычного, тщательно документировал, записывал на страницах альбома быстрым мелким почерком.

«25.04.2003 – В метро старик расплакался, глядя на меня».

Он листал дальше, выборочно читал летопись своих исследований.

«16.10.2004 – Женщина подошла ко мне в магазине, заговорила. Назвала Сашей, спрашивала что-то, я не запомнил, испугался. Сказал, что она ошиблась и ушел. Потом вернулся, осторожно посмотрел. Она стояла на том же месте и молчала. Я наблюдал за ней минут пять. Стояла и молчала».

«03.02.2005 – Я был один дома. Звонили в дверь. Сказали, что почта. Я посмотрел в глазок. Там был какой-то волосатый мужик. Точно не почта. Я не открыл».

«07.06.2005 – Ехали с мамой в автобусе. Напротив села женщина. Внимательно посмотрела на меня. Сказала маме, что мы с ней не похожи».

«23.01.2006 – Странный звонок. Несколько раз звонил телефон. Я поднимал, но никто не ответил. Только дышали в трубку. Громко и тяжело. Повторилось, когда дома была мама. Она подняла, но ей тоже не ответили. «Дурак какой-то» – сказала она».

Старая кукла, однако, вопросов не вызывала. Та самая, с которой был Егор, когда его нашли. Наоборот, она всегда приносила спокойствие. В детстве Егор не мог без нее уснуть. Потом она всегда стояла на полке в его комнате, берегла сон и покой. Когда не стало мамы, он начал брать куклу в разъезды и командировки, как талисман. Средство от тоски и одиночества.

Егор листал в самый конец. Записи заканчивались двенадцатым июля две тысячи десятого. Тогда, на третьем курсе университета, он забросил свой альбом. Решил, что больше нет смысла продолжать. Смирился. До конца оставалось еще с десяток чистых листов. Егор подумал немного. Вздохнул, делая над собой усилие. Взял ручку и быстро вывел внизу листа:

«15.10.2020 – Странная девушка. Встретил ее сегодня на работе в коридоре. Спросила: «Ты меня не помнишь?». Я ответил, что нет и она ушла. Потом видел ее вечером на вокзале, когда покупал билет. Она стояла снаружи за окном и смотрела прямо на меня. Когда я вышел, ее уже не было».

Поставил точку и быстро захлопнул альбом. Быстро, словно стыдясь, вернулся к полкам и вернул его на прежнее место. Среди потрепанных старых книг, которые давно никто не читал. Разделся, выключил свет и быстро нырнул под одеяло. Темнота здесь была другой. Она давила, шевелилась в углах неясными очертаниями. Егор начал бояться ее. Хотелось поскорее заснуть, не думать о темноте, одиночестве и маме. Он накрылся почти с головой и провалился в сон.

Наступившим утром Егор был на платформе автовокзала, ждал своего автобуса. Осень в этом году определенно радовала – было пасмурно и сыро, зато тепло. Хотелось закурить, но Егор держался, твердо решил бросить. Кроме него автобус до Полоцка ждали еще четверо. Молодая пара, неопрятного вида небритый мужик и неопределенного возраста женщина в длинном, не по погоде теплом пальто. Она опустила взгляд и шевелила губами, едва слышно бормотала что-то себе под нос. Егор копался в телефоне, время от времени поднимая глаза на проезжающие автобусы.

К платформе подали большой, видавший виды «МАЗ». Егор подхватил сумку, ноутбук, показал подошедшему контролеру билет и прошел в салон. Устроился возле окна, сунул в уши наушники. Спустя несколько минут автобус задрожал и медленно тронулся от платформы задним ходом. Дорога, привычное чувство. Ожидание и потаенная радость новых мест и ощущений. Часа через четыре он будет в Полоцке, оттуда надо как-то добраться до Черноозерска. Предстоит еще заселиться в гостиницу. А на работу завтра, с самого утра. С новыми силами и свежими мыслями.

За окном мелькали пожухлые осенние поля и желтеющие леса, проплывали деревенские домики и придорожные отели. Егор смотрел в окно и слушал музыку. Время от времени автобус останавливался, брал новых пассажиров. Почти пустой поначалу салон медленно наполнялся. Люди сновали туда-сюда, шуршали одеждой и сумками, скрипели креслами, переговаривались. Прошел час в пути, еще один. Егор не обращал внимания на других пассажиров, пока кто-то не подсел к нему на соседнее место. Он обернулся, посмотрел на попутчика, немолодого мужика в поношенной куртке. Большая часть лица – широкая полуседая борода лопатой, свисающая на грудь. От соседа резко пахло сигаретами и едким застоявшимся перегаром. Мужик что-то коротко сказал и улыбнулся, наверное, поздоровался. Егор не расслышал из-за музыки в ушах, только быстро кивнул в ответ и снова отвернулся к окну. Автобус тронулся после очередной остановки, снова замелькали однообразные пейзажи, прибитые к земле низким свинцовым небом.

Дорога уже начинала казаться бесконечной. От долгого сидения онемели ноги и ягодицы. Егор поерзал на месте, пытаясь поменять положение, устроиться поудобней. Автобус словно специально ехал медленно, еле тянулся. Часто останавливался, набирая все новых и новых пассажиров. Скоро в салоне стало тесно и душно. Людям не хватало места, они стояли в проходе, сидели на сумках, держались за спинки кресел. Егор оглянулся по сторонам. Автобус напоминал переполненный пассажирский транспорт в Индии или других странах третьего мира, как это видел Егор на фотографиях в Интернете. В голову еще шли сравнения со шпротами в консервной банке. Сквозь музыку в наушниках пробивалось чье-то громкое настойчивое бормотание. Егор повернулся на звук, снова увидел рядом бородатого соседа. Тот, откинувшись в кресле, что-то говорил сам себе. Егор раздраженно выдернул наушники, выключил плеер.

– … я ж не таракан какой, – тараторил сиплым голосом бородач, – я ж человек ведь. Человек я, не кто-нибудь. Право имею… на счастье, на любовь. На радость. Радости хочется. Устал я от тоски, от грусти. А на меня смотрят, как на таракана. Шарахаются, как от чумного, носы воротят, глаза опускают, не смотрят. Не смотрят.

Он перехватил взгляд Егора. Уставился на него в упор. Заговорил быстрее.

– Есть, сказали мне. Есть выход. На севере, в черных озерах Боженька живет. Он добрый, ласковый, деток любит и таких, как я. Одиноких, опустившихся, покинутых. Принимает их у себя. Я не поверил поначалу. Брехня, думаю, так, бред по пьяни. А потом понял, увидел. Правда это. Откровение мне было. Сам Боженька пришел ко мне. Давай, грит, Петька, собирайся и дуй ко мне. Нужен ты мне больно. Конец света скоро. Не все спасутся, а только те, что рядом со мной будут. Перерожусь я, грит, и новые времена начнутся, хорошие…

Егор вжался в сиденье, как пригвоздили. Алкаш, Петька, как он себя назвал, все еще говорил. Сверкал гнилыми зубами в запавшем рту и брызгал слюной, что застревала в его мятой бороде. Салон автобуса гудел от голосов. Егор прислушался. Многие вокруг него говорили о том же, о чем его сосед. Громче и тише. Боженька, конец света, откровения. Кто-то плакал, кто-то голосил во всю силу, будто в истерике. Крик бил по мозгам, хотелось закрыть уши. Закружилась голова, Егора бросило в пот. Эти крики, эти голоса. Они казались ему знакомыми. Они мучили его бессонными ночами под одеялом.

Автобус снова замедлил ход, собираясь останавливаться. Отлично, это шанс. Егор схватил из-под ног сумку, стянул с верхней полки ноутбук. Попробовал перелезть через ноги Петьки. Тот схватил его за куртку.

– Куда?! – завизжал. – Куда, пацан?! К Боженьке не хочешь! Спастись не хочешь?

Егор брезгливо вырвался. Начал проталкиваться к выходу через стоящие и сидящие тела. В проходе, на сумках, на полу. На креслах люди сидели по несколько человек, друг у друга на коленях. И все говорили на разные лады. Бормотали, кричали, шипели. Кто-то запел громким крикливым голосом, остальные подхватили. Егор не разбирал слов песни, похожей на церковный гимн. Он проталкивался дальше. Шагал через чьи-то ноги, сумки, тележки, баулы, пакеты.

– Пропустите, – сам почти срываясь на крик, просил он, – дайте пройти, пожалуйста.

Автобус остановился, двери открылись. Проходя мимо водителя, Егор увидел, что тот раскачивается в такт песне. Улыбается, по круглому выбритому лицу катятся слезы. На обочине дороги стояли еще люди, готовые втиснуться в автобус.

– Дайте же выйти! – рявкнул Егор.

Он грубо оттолкнул кого-то, пнул ногой чью-то сумку. Внутри хрустнуло и зазвенело, но никто не обратил внимания.

Оказавшись на улице, Егор долго не мог отдышаться, прийти в себя. Он стоял, отвернувшись к лесу у обочины и трясущимися руками шарил по карманам. Телефон, паспорт, полупустая пачка сигарет. Машинально сунул одну в рот и тут же выплюнул. На кой они ему? Смятая пачка полетела в кювет.

Двери за ним закрылись. Когда автобус тронулся, внутри пели уже более дружно, громким нестройным хором.

Егор стоял и смотрел вслед уходящему автобусу. Мотив песни удалялся, стихал в сырости октябрьского дня. Он посмотрел на щит указателя. «Лепель – 20, Полоцк – 89, Черноозерск – 101».

На мгновение Егор даже пожалел, что рядом нет старого пухлого альбома. Слишком много странных событий за последние два дня.

Глава 2
Дождливые стены

– Мы с мужем хорошо жили…

Женщина замолчала, не зная, как продолжить. Было заметно, что ей неловко. Посмотрела в окно, поерзала в кресле. Положила ногу на ногу, опустила руку на подлокотник, выпрямилась. Говорила она короткими фразами, часто останавливаясь и подбирая слова.

– Любили друг друга. Знаете, если честно, я даже не могу сказать про него что-то плохое. Правда. Даже после всего, что было. Хороший был человек. Хотя почему был? И сейчас есть, просто мы с ним не общаемся. Он был честным, никогда мне не врал. В тот раз взял и все честно мне сказал. Прости, Света, полюбил другую. Не стал врать, скрывать, прятаться. Это правильно, я считаю. Всегда надо быть честным. Предательства я бы ему не простила. Лжи, звонков, поздней работы, случайных командировок. Вот этого вот всего, как часто бывает у других. А так… что ту сказать? Полюбил и все, делать нечего. Еще он сказал, что до этого своего признания он никогда не был с ней. С той, другой. Ну, вместе, вы понимаете. Я ему поверила, конечно. Это была правда, точно. Квартиру он оставил нам с Петей, сам съехал. Сыну тоже все объяснил, как взрослому, тот понял. Мой муж… бывший муж, он умел объяснять. Была в нем такая черта, он умел разговаривать с людьми, это редкость на самом деле. Будь тебе хоть пятьдесят лет, хоть пять. Он хороший собеседник… был. Я закурю?

Она замолчала, вопросительно посмотрев на Дубова. Тот кивнул.

– Да, конечно. Это же ваш дом, как угодно.

– Я думала, может вам будет неприятно.

– Нет, что вы. Пожалуйста.

Она потянулась к пачке сигарет и зажигалке на журнальном столике между ними. Достала одну, чиркнула, затянулась. Выдохнула дым.

– Раньше я курила только в школе и в университете. После свадьбы бросила. Потом опять начала. После Пети. Сейчас смолю, как паровоз. Некому меня контролировать. По пачке в день минимум. Раньше курила только на улице или на балконе. Сейчас прямо в квартире, как видите. Все равно.

Несколько минут они сидели в тишине. Женщина молча курила. Огонек, догорая до фильтра, плясал перед ее уставшим, но все еще привлекательным лицом. Была красивой, подумал про себя Дубов. Он сидел в кресле напротив. Тоже молчал, не перебивал и не торопил. Ждал.

– Ладно, – она ткнула окурок в пепельницу на столике, – продолжим. У Пети с отцом была… связь. Не знаю, как это еще назвать. Они друг в друге души не чаяли. Петя ни в чем его не обвинял, не сердился. Это я поначалу злилась, плакала на кухне. Одна, никому ничего не говорила. И вот как-то сижу я, реву сама по себе, а Петя сзади подходит. Тихо так, я даже не заметила. И обнял меня. Я даже испугалась, ойкнула. А он стоит и держит меня. За плечи, за голову. Ладошкой только по лбу гладит.

Ее подбородок затрясся, лицо сморщилось. Коротко всхлипнув, опустила голову. Дубов достал из сумки пачку салфеток, припасенную для таких случаев. Вынул одну, протянул. Женщина благодарно взяла, вытерла глаза. Дубов ничего не говорил. Знал, что в таких случаях лучше молчать. Собеседнику иногда нужно поплакать. Это была уже не первая его подобная встреча. Женщина успокоилась, отдышалась. Скомкала мокрую салфетку, сжала в кулаке. Потянулась было снова к пачке на столе, но видимо передумала.

– Вот, – сказала словно для себя самой, – с отцом они виделись часто. Чуть ли не каждый день. Через день так точно. Я не запрещала. Зачем? Это было бы слишком жестоко. Для обоих. Они бы этого не вынесли. Думаю, в идеале люди и должны расставаться друг с другом именно так. Тихо, мирно, без ссор. Чтобы в памяти оставалось только лучшее. Даже фильм есть такой «Расстанемся, пока хорошие». Я правда не помню, о чем. Название просто запомнилось. Смотрели? Ну, неважно… Отец Петю со школы забирал, провожал до дома. Сюда не заходил, стыдился, наверное. Мог бы и зайти, я бы не была против. Я их только из окна видела. Дойдут до подъезда и стоят, разговаривают о чем-то. Потом прощались. Отец водил Петю на секцию. Петя у нас в футбол играл. Очень хорошо играл, между прочим. Тренер его всегда хвалил. С командой ездили на соревнования, награды получали. Я могу показать, они сохранились. Хотите? Ну да, может потом… Выходные они всегда проводили вместе. Ходили в кино, в парк, гуляли. Отец Петю брал на рыбалку. Возил в деревню к деду, отцу своему. Хороший был старик, нравился мне очень, дочкой меня называл. Петя его очень любил. Когда муж ушел, он звонил мне из деревни. Говорил, что поговорит с сыном. Ничего не получилось. Так вот с отцом Петя общался. По выходным они всегда были вдвоем. Петя часто оставался ночевать у него с субботы на воскресенье. Я не была против, не ревновала, ничего такого, нет. Это правильно, я считаю. Что бы там не происходило между родителями, дети здесь не причем. Да и должен же быть у ребенка отец. Особенно у мальчика. Так ведь?

Она спросила это напрямую у Дубова, уставив на него глаза.

– Да, – тихо ответил он.

Хотел сказать что-то еще, но слова застряли в горле. Женщина, Светлана, кивнула. Они снова помолчали.

– Вы, наверное, хотите больше услышать про… – она сделала паузу, – этих?

Дубов кивнул.

– Я на вас не давлю, Светлана. Рассказывайте только то, что считаете нужным.

Она грустно улыбнулась, как будто с благодарностью.

– Все надо рассказать, – сказала она, – я долго молчала. Но поймите правильно, расскажу я это только вам. Потому что…

Снова замолчала, подбирая нужные слова.

– Это правильно, что вы сами во всем признались изначально. Кто вы и зачем это все. Никому другому не стала бы говорить и встречаться. Потому что вы тоже… такой. Это правильно, Андрей…

– Я Сергей.

– Ой, простите, – она уронила голову в ладони и тихо засмеялась. – Дура я, дура. Неловко как. Сергей, хорошо… Вот. А началось все в девяносто шестом. Нет, седьмом. Петя во второй класс пошел, это я точно помню. И вот той же осенью появились они. Позвонили в дверь, я открыла. Смотрю, стоят двое, парень с девушкой. Приличные, чистенькие, улыбаются. Брошюру мне какую-то суют. И начали заливать вот это вот все свое. Про бога, про спасение, про рай, про конец света. Ну как у них бывает, сами, наверное, знаете. Вот. Я не слушала. Извинилась, что много дел, дверь закрыла, но брошюру эту взяла. Надо было выкинуть конечно, порвать. Это я сейчас понимаю, а тогда… дел у меня конечно не было. Я выходная была. Тогда еще медсестрой работала. Два через два, отдыхала. Ну и стала читать. Я думала, что это баптисты какие-то или свидетели Иеговы или еще кто-то там, черт их всех разберет. А потом полистала, смотрю «Церковь Отца Искупителя». Никогда такого раньше не слышала…

Все-таки взяла новую сигарету, подкурила, затянулась.

– И так, знаете, все там подробно расписано было, будто прямо вот про меня. Я опешила просто. Спасем от одиночества. Вот это меня особенно зацепило, в самое сердце. Ну и так много чего было, я уже и не помню точно. Помню только, что затянуло меня. Словно как в воронку какую-то, я как с ума сошла. Потом они опять пришли, через пару дней. Те же самые, я даже удивилась. Красивые, улыбаются. Но знаете… нет, глупо как-то такое говорить…

– Говорите, – попросил Дубов, мягко, но настойчиво, как умел, – все, что считаете нужным.

– Ну, – она замялась, стала говорить медленно, взвешивая слова, – я только потом это поняла, со временем. Они, волонтеры эти, которые по домам ходили, показались мне какими-то… ну, как бы… ну неживыми, что ли. Как будто ненастоящими. Лица их, молодые, красивые, гладкие, без морщинки, без родинки. Улыбки эти их натянутые. Показались они мне какими-то куклами. Даже нет, манекенами. Вот точно. Как те, что в витринах стоят. Тоже такие. Гладкие, чистые. Лица их мне снились потом. Тащили меня куда-то. Это потом было. А тогда… я читать хотела. Все больше и больше. О секте этой… церкви. Они называли это церковью. Отца Искупителя. Я и не заметила, как начала на собрания ходить, Петю с собой водила. Он сначала не хотел, а потом вроде ничего, привык. Мне кажется ему там даже нравилось. Там были еще люди с детьми, много детей, честно говоря. У Пети там даже друзья появились. Они, сектанты эти, постоянно говорили, что бог их, ну, отец искупитель этот, он детей очень любит.

– Расскажите подробнее о службах.

– Не знаю, я бы не назвала это прямо службами. Мы собирались обычно на квартирах у других членов. По десять-пятнадцать человек, иногда больше. И говорили. Просто говорили. Больше было похоже на какое-то общество анонимных алкоголиков, ха-ха. Встаешь и говоришь: «Всем привет, я Света». И начинаешь рассказывать. О боли. Это так и называлось – разговоры о боли. Надо было рассказывать о своих обидах, о своем горе, несчастьях. Кто о чем. Я рассказывала про мужа. Как мне плохо, грустно, одиноко. Остальные тоже говорили о чем-то таком, только своем. У кого-то родители умерли или еще кто-то из близких, от кого-то жена ушла и так далее. Потом все дружно плакали и успокаивали друг друга. Такая служба психологической поддержки. Детей при этом не было. Они сидели в другой комнате обычно. Играли.

– Послушайте…У вас был какой-то лидер? Кто это все организовывал? Те встречи?

– Лидер? Был Саша один, фамилию уже не помню. Высокий такой мужчина, полный. Он обычно мне и звонил, говорил, когда и где будет следующая встреча. Но лидером он не был. Скорее, каким-то куратором, старшим группы. Первое время мы всегда собирались одной компанией, перезнакомились все, подружились, можно сказать. Потом, через пару месяцев начали собираться уже большими группами. Уже не на квартирах, а в частных домах. Не знаю, это были дома кого-то из членом или принадлежали церкви. Кроме Саши там были уже и другие. Наставники, мы их называли наставниками. Но это не были лидеры, точно. Скорее, что-то вроде старших товарищей. А кто там был над ними, я не знаю, честно. И был ли вообще кто-то еще.

– Но вы чувствовали какую-то власть над собой? Давление, насилие?

– Пожалуй, что да, чувствовала. Но не от людей. Они были такими же, как и я. Все, я в этом уверена. И Саша этот, и остальные. Власть она…

Светлана замолчала. Затолкала очередной бычок в пепельницу, которая постепенно наполнялась скрюченными трупиками фильтров. Достала еще одну сигарету из опустевшей наполовину пачки.

– Власть она шла как будто извне. Можете считать меня сумасшедшей, мне все равно. Но я говорю так, как понимала это сама. Хотя может я сумасшедшая, не спорю. Только чокнутая дура могла ввязаться в такое. К тому же я знаю, что многие члены секты посходили с ума после всего, что случилось.

– Так что насчет этой власти? Которая извне.

– Мне снились сны.

– Сны?

Дубов встрепенулся, поежился. Светлана это заметила, кисло улыбнулась, затягиваясь сигаретой.

– Вам знакомо это, да?

Он не ответил.

– Сны, кхе, – она закашлялась, – простите, не в то горло пошло, как сказал бы мой муж. Они, сны эти, всегда были такими, в которые проваливаешься весь, будто засасывает тебя что-то. И не проснуться уже как будто. Потом вскакиваешь, смотришь на часы в темноте. Оказывается, ты час поспала только, а там во сне целая вечность прошла. Снова засыпаешь и проваливаешься. И так по несколько раз за ночь. Точно почти ничего не помню. Голоса какие-то постоянно. И люди. Неживые, как манекены. Идут куда-то нога в ногу. Все одинаковые. Голые, бледные, бесполые. Только лица нарисованы. Знаете, как будто ребенок фломастером рисовал. Только глаза – два круга и рот – улыбка от уха до уха. Идут и разваливаются на части, ломаются и дальше идут, ползут. А потом как будто я сама к себе подхожу. Моя копия, словно в зеркало смотрю. Как будто я и не я одновременно. Такая же, как они, неживая. И она начинает меня на части рвать. Живот разрезает, кишки достает, сердце. Я кричу, но тихо-тихо, как писк. И двигаться не могу, знаете, как во сне бывает, будто двигаешься в густом киселе. Но страшно не это. Страшно, когда пустота. Когда летишь куда-то, проваливаешься. Долго-долго и медленно, словно тебя что-то удерживает. Вокруг тебя звезды пролетают, планеты, а ты все падаешь, как будто целую вечность. Я говорила про одиночество. Так вот оно несравнимо с тем, которое испытываешь там, когда падаешь. Я смотрела фильм про космонавтов. Они говорили, что в космосе бывает одиноко. Так вот там, во сне, ты как будто космонавт, но далеко-далеко от Земли. Далеко от всего. А одиночество твое такое… огромное, как будто оно и есть космос. И вот это нами управляло. Мы тянулись друг к другу, к собраниям, к церкви. После наших встреч сны проходили. Становилось легче. Это испытывали все. Я знаю, мы разговаривали об этом. Вот это нами и управляло. Как думаете, что это было?

– Я слышал много разных версий. Гипноз, наркотики, психотропное оружие.

– А вы-то сами что думаете?

Дубов честно пожал плечами.

– Не знаю. Но хочу выяснить.

Теперь они долго молчали. Светлана сидела неподвижно. Смотрела в окно, где догорало, возможно, последнее теплое октябрьское солнце.

– Потом все стало более активно. Мы начали ходить по городу, раздавать эти брошюры. Организовали волонтерские отряды. Помогали бездомным, бомжам. Приводили их на собрания, давали одежду, еду, деньги. У нас появились молельные дома. Их так не называли, но что-то вроде этого. Там проводились собрания и там жили найденные нами бездомные. Почему-то эти люди становились самыми активными нашими членами. Наверное, им было еще более одиноко. Приходили пьяницы, беспризорники, бывшие сироты, детдомовцы, наркоманы, ВИЧ-инфицированные. Это они рассказывали про себя. И оставались с нами. Тогда у нас было много членов. Начались разговоры про конец света, потом уже только про это и говорили. Что праведники спасутся, а мир погибнет. Что отец искупитель обретет плоть и явит себя миру. И будет вечный рай. Что-то такое, уже не помню всех тонкостей.

– Можете рассказать про захват Софийского собора и все, что было потом? Про детей?

Комок пепла сорвался с кончика ее сигареты, упал на подлокотник кресла. Она этого не заметила. Только снова глубоко затянулась.

– Расскажу, конечно. Сейчас только соберусь с мыслями.

С мыслями она собралась спустя одну выкуренную сигарету. Дубов терпеливо ждал.

– Да. Собор…

Она закурила новую, одну из последних в пачке.

– Была осень. Октябрь, почти как сейчас, даже погода похожая. Сыро, пасмурно, только холодно очень. Это я точно помню. К тому времени мы уже действовали более активно, вовсю готовились к… эм-м… концу света. Нами заинтересовались, приезжали какие-то журналисты, снимали нас на камеры. Часто возле наших домов ходила милиция, опрашивали соседей. Видели людей в штатском. За нами следили, это точно. Муж узнал, что я в секте. Мы очень поссорились тогда, сильно. Наверное, в первый раз в жизни. Он приехал к нам и орал на меня. Петя все слышал, плакал. Муж грозился забрать его, я не дала. Он угрожал, что отсудит ребенка и, скорее всего, отсудил бы, но… не успел.

Светлана ладонью быстро смахнула слезинку со щеки. Она сидела в облаке из сигаретного дыма. Дубову было тяжело дышать в прокуренной комнате, но он терпел, слушал.

– Собор, да. Тогда в октябре, пятнадцатого числа, наставники собрали нас в молельном доме и сказали, что конец света будет сегодня. И сегодня же Отец Искупитель обретет плоть и явится нам. Встречать его нужно будет в священном месте. Сказали, что это будет Софийский собор в Полоцке. И мы пошли. Торжественно, с песнями. Зашли внутрь, стояли там и пели, больше ничего. Ждали конца света, ха-ха. Там были туристы, прохожие, много людей. На нас смотрели, фотографировали. Потом приехала милиция, ОМОН, нас хватали и садили в машины. Мы сопротивлялись, нас били. Вот и все. Конца света не случилось.

Пустая пачка смотрела на Дубова нутром из фольги. Светлана ткнула в пепельницу последний окурок.

– А потом я узнала, что сделали с Петей и другими ребятами. Подробностей я не знаю, мне потом рассказали. Но больше я его не видела, даже мертвого. Хоронили в закрытом гробу, сами понимаете. Даже не думаю, что судмедэксперты разбирались, кто там и где. Потом я ездила в Черноозерск, где все это… случилось. Спустилась в тот подвал. Там все черное. Стены, потолок, пол. Даже запах как будто остался. Знаете, как горелое мясо. Меня замутило. Я думаю, с собором это был отвлекающий маневр, чтобы мы, рядовые члены, были подальше. Чтобы не сумели спасти детей. Нам сказали оставить их там, а самих отправили в Полоцк, встречать конец света. Похороны я плохо помню. Муж был убит… боже, я и подумать не могла, что мужчина может так плакать. Больше мы с ним не разговаривали никогда. После похорон он просто стоял и молча смотрел на меня. С осуждением, с укором. Мне хотелось умереть от этого взгляда. С женщиной той у него ничего не получилось. С той, к которой он ушел тогда. Сейчас один живет. Остался там, дома. В Полоцке. Я там жить больше не могла. Вся округа на ушах стояла. Сразу после похорон я на пару месяцев в больницу попала. В психушку, если честно, как и многие из секты. Кто-то с собой кончал. Я на стенку лезла, опять кошмары начались. Да такие, что даже сейчас вспоминать страшно. Как будто наяву. Потом ничего, полегчало. Но жить там дальше было сложно. Соседи знали, кто я. Весь город знал. И Новополоцк, и Черноозерск. Там все рядом, как на ладони. Родители мои меня тоже не простили. Они умерли уже, на похоронах я не была. Мы так и не поговорили. Я сюда уехала, в Минск, у меня тут тетка двоюродная жила, инвалид. У нее удар случился, я за ней лежачей смотрела, квартира эта мне осталась. Сейчас работаю сторожем в школе, уборщицей на полставки. Ничего, на жизнь хватает. Сколько мне тут одной надо. Скоро на пенсию. Кошмары мне больше не снятся. Ничего не снится. Только темнота. Сплю я вообще мало, часа четыре хватает. Потом полночи сижу, читаю или телевизор смотрю. Курю много. Вот и все…

Дубов кивнул.

– Спасибо.

Она горько усмехнулась.

– Пожалуйста.

– А еще, Светлана. Можете вспомнить что-нибудь… странное.

– Странное? А разве до этого было не странно?

– Я имею в виду что-нибудь, что врезалось в память. Такое, – он развел руками, – прямо из ряда вон.

– Ну, – она подняла глаза, – свадьба разве что.

– Свадьба?

– Да. Как-то на собрании к нам вывели мальчика и девочку. Красивенькие такие, помню. Как куколки. Мальчик во фраке, девочка в белом платье с фатой. Кто-то из наставников говорил, что это, мол, жених и невеста. Плоть от плоти Отца Искупителя. Так и сказал, я помню. Что через них он явится в мир. Они ходили туда-сюда, а мы пели и хлопали.

– Что это были за дети?

– Не знаю. Больше я их не видела. Ни до, ни после.

– Еще, позвольте. Вы помните детскую передачу «Страна радости»?

«Страна радости»? – переспросила она, нахмурив лоб. – Это… это… подождите, «Страна радости». Это та, где был тот клоун, который играл на дудочке? Еще имя у него было такое смешное. Как же… э…

– Фунтик, – подсказал Дубов.

– Да, точно, Фунтик. Что-то такое припоминаю. А что?

– Ваш сын, Петя… часто ее смотрел?

– Смотрел, конечно. Часто или нет, сказать уже не могу. Наверное, часто. Старался не пропускать. Все ее смотрели, хорошая передача была. Мультики там, помню, показывали. Еще клоун этот…

– А что вы пели?

– Что? – Светлана не поняла вопроса.

– Вы говорили, что на собраниях вы часто пели. Пели и тогда, в Софийском соборе, когда за вами приехал ОМОН. Вот я и спрашиваю – что. Какие конкретно песни? Хоть строчку не вспомните? Хоть пару слов?

Она затянулась сигаретой, поерзала в кресле, прищурила глаза, вспоминая.

– Ну… знаете, Сергей, – смущенно улыбнулась, – вот честно, не вспомню. Из головы совсем вылетело. За столько-то лет, неудивительно. Помню только, что пели о чем-то таком хорошем, светлом. Вот поешь и свет переполняет тебя. Хорошо так становится, легко, радостно. Как будто… не знаю даже. Как будто солнечный свет пьешь.

Она замолчала, держа сигарету во рту, определенно что-то вспоминая.

– Это мне тогда так казалось, – добавила она тихо.

– А теперь?

– Теперь? Теперь я начала думать об этих песнях и мне кажется, что сегодня я не засну. Давайте закончим на этом.

– Хорошо. Я и так очень благодарен вам за разговор.

– А вот еще, – поспешно сказала она, словно боясь забыть. – Вы спрашивали про странное. Наших детей иногда куда-то уводили, Петю тоже. Возвращался он всегда какой-то заторможенный, вялый. Как будто под гипнозом, или его там накачивали чем-то. Говорили, что Петя особенно приглянулся отцу. Ну, Отцу Искупителю. Я радовалась этому. Петя правда был хорошенький. А потом его и других ребят, кто особенно приглянулся… Больше ничего не было. Не помню. Честно.

Она поспешно закончила фразу. Дубов понял, что она ждет, чтобы он быстрее ушел. Он поднялся.

– Спасибо вам, Светлана. За все. Я, пожалуй, пойду.

– Я провожу.

В прихожей, пока он одевался, она снова заговорила.

– Это вам спасибо. Мне давно надо было выговориться. Особенно такому человеку, как вы. Тоже… – она помялась, – жертве. А вы еще деньги мне предлагали за встречу. Ничего не надо, правда. Просто рассказать. Как звали вашу жену?

Дубов застегнул куртку.

– Таня.

– У нее было как? Похоже на мой случай?

– Да. Точь-в-точь.

– А сын ваш?..

– Николай. Коля…

– Коля, – повторила она ласково, отчего у Дубова все сжалось внутри, горло сдавило, защипало в глазах, – Коленька. Сколько ему было бы сейчас?

– Дв… – голос Дубова дрогнул, он проглотил комок в горле, – Двадцать девять.

– А Пете уже тридцать. У него день рождения был в сентябре. Две недели назад.

Перед его уходом она спросила Дубова тихо, будто стесняясь.

– Как думаете, Сергей, а вдруг это правда? Вдруг наши дети действительно сейчас в каком-нибудь хорошем месте?

Дубов посмотрел на нее в упор. Светлана стояла, едва заметно переминаясь с ноги на ногу, ждала ответа.

– Нет, – сказал он коротко, честно. – Я не думаю, что моему сыну где-то было бы лучше, чем со мной.

Он помолчал секунду, добавил:

– И с мамой.

Она сжала губы и молча кивнула, соглашаясь.

– Мне пора, – сказал он, переступая порог, – Простите.

Он вышел на тускло освещенную лестничную клетку, быстро спустился по лестнице. В ушах звенел женский голос.

Выдохнул он только в трамвае. Редко ездил по Минску на личном транспорте, предпочитал общественный. Не любил местной дорожной суеты, хамства, растущих пробок.

Дубов устроился у окна, покрытого с обратной стороны прозрачными капельками октябрьского дождя. Прущая изнутри пустота комом стояла в горле, сушила. Язык скользнул по губам. Еще раз. Незаметный на первый взгляд, непроизвольный жест много значил для Дубова. Он знал, как можно избавиться от неприятного чувства, залить пустоту. Как назло, снаружи мимо проплыла светящаяся вывеска винного магазина. Неоновые буквы с названием местного алкогольного бренда. Трамвай остановился, двери раскрылись, впуская и выпуская пассажиров. На секунду в голове мелькнула шальная мысль. Выйти на остановке, перейти улицу, открыть заветную дверь, за которой будут стеллажи с рядами бутылок с манящими жидкостями, цветными и прозрачными, послабее и покрепче. Все они ждали только одного, когда их откроют. Жаждали оказаться внутри него. Дубо даже не заметил, как схватился за поручень, намереваясь встать с сиденья.

Нет, одернул он себя, сиди, падла! Двери закрылись. Трамвай прозвенел и плавно двинулся вперед, оставляя позади светящуюся вывеску и подлые мысли. Три тысячи четыреста пятьдесят шесть дней, если считать сегодняшний. Ровно столько он не пил. Ни капли. Девять с половиной лет, скоро юбилей. Тогда в последний раз он напился на день рождения Коли, когда тому исполнилось бы двадцать. Он взрослый ответственный человек с силой воли. Если сорваться сейчас, то все покатится к черту. Он это понимал. Пропадут даром собрания анонимных алкоголиков, все эти их этапы, ступени и кураторы. Пропадет его, Дубова, честное слово, которое он дал после того самого последнего, по-настоящему последнего раза. Дал Коле и Тане, их памяти. Если он сорвется сейчас, это будет значить, что его слово ничего не значит. Улетят в трубу все те остатки самоуважения, которые он так усердно копил эти девять с половиной лет. Снова разверзнется перед ним безостановочная и бездонная алкогольная бездна. Потому что в глубине души Дубов знал, что если сейчас начнет по новой, то остановиться уже не сможет. Тогда выход будет только один – черный пистолет, который хранился в нижнем ящике письменного стола. Без лицензии и разрешения, купленный много лет назад у сомнительного типа с неясной биографией. Тяжелый, приятный в руке, щемяще, до тоски похожий на тот табельный, который был у него на службе. Когда он был следователем, офицером. В скучных пафосных фильмах, которые Дубов иногда смотрел, говорили, что бывших офицеров не бывает. Бывают-бывают, не надо себя обманывать. И он, Дубов, яркое тому подтверждение. Бывший следователь, бывший офицер, бывший муж, бывший отец.

С печальными мыслями он вышел на своей остановке. Парящая в воздухе мокрая водяная пыль превратилась в полноценный дождь. Осенний, холодный, тяжелый и бесконечный, который зарядит на всю ночь, а возможно и на несколько дней. Сутки перевалили за вечер, уверено поползли к ночи, оставляя людям фальшивый свет уличных фонарей.

Дома Дубов первым делом пошел к компьютеру, к рабочему столу, заваленному бумагами, фотографиями и записями. Он просидит за ним до поздней ночи. Будет копаться в файлах, листать блокноты и записные книжки. Отвлекаться на ужин, туалет, музыку и ролики в интернете, чтобы разгрузить голову. Будет отвлекаться на фотографии. Не те, что запечатлели места преступлений, связанные с сектой. И не те, на которых были позорные тайны его теперешних клиентов. Фотографии из папки на компьютере, замаскированные названием «ТиК», Таня и Коля. И там они, все вместе. Вдвоем, втроем и по-отдельности. Самая первая, там одна только Таня. Молодая, маленькая и худенькая, с каштановыми волосами, спадающими на плечи. Стоит на фоне кирпичной стены в легком цветастом платье. Дубов хорошо помнил тот день, ту Таню, то платье, ту улыбку и даже ту стену. Это фото он сделал сам на отцовский пленочный «Кодак», который тот привез в восьмидесятых из командировки в Венгрию.

Они были молоды, Союз еще не развалился, но уже трещал по швам, Дубов только-только начал служить в милиции. Они с Таней приехали в Черноозерск, посмотреть дом, который достался ей от умершей тетки.

Вдвоем они тряслись в душном автобусе из Минска до Полоцка, потом еще битый час пытались узнать, как добраться оттуда до конечного пункта назначения. Дом был кирпичный, низкий, пришибленный к земле, но длинный и узкий, как барак. Внутри была прихожая, кухня и огромная главная комната с полом из потертых крашеных досок. Там пахло сажей и затхлостью, солнечным светом и ушедшим человеческим теплом. Комната казалась бесконечно пустой. Таня говорила, раньше ее разделяли шкафами и перегородками, подробно объясняла, где стояли кровати, где спали дед с бабкой и сама тетка, которая была здесь последней хозяйкой. В день их приезда Дубов увидел там только большую скрипучую кровать на пружинах, стол и стулья в центре и низкий комод у стены. Еще его удивили окна. Огромные, они шли по стенам через каждые полметра. Сам дом стоял на перекрестке в микрорайоне, который местные называли Старым Городом, и поначалу Дубов почувствовал себя неуютно. Он расхаживал по комнате и казалось, что сквозь эти окна на него смотрит весь мир, подглядывает любопытным глазом. Даже сами стены, казалось, становились прозрачными.

– Столько окон, чтобы было светлее, – объяснила потом Таня, – для экономии электричества.

– А мебель где ставили? – спрашивал Дубов.

– Прямо здесь, по центру. Как внутренние стены. Разделяли все на маленькие комнаты. Тут помню шкафы стояли в ряд, сундуки какие-то бабушкины. Дед еще перегородки из досок сбивал. Потом менял их местами. Бывало, идешь между всем этим, как по коридору, лабиринту какому-то, будто в сказке. Тогда не казалось, что здесь так много места. А теперь смотрю, пространство огромное просто. Можно хоть дискотеки устраивать. Давай оставим так, не будем ничего менять. Пусть будет много места. Мне нравится так. Давай?

– Давай, – согласился Дубов.

Он всегда с ней соглашался. Тогда тоже.

Стоял прекрасный солнечный день. Лучи проникали в комнату сквозь окна, застывали на полу и на стенах яркими пятнами. В них плавали пылинки, медленно опускались, переворачивались.

Потом они распаковали вещи и долго гуляли по городу. Таня показала ему Западную Двину, на другом берегу которой высились жилые многоэтажки и трубы заводов соседнего Новополоцка. Показала озеро Черное, давшее название городу, с чистой прозрачной водой и поросшими соснами песчаными берегами. Там они долго стояли, обнявшись, на деревянном причале, доски которого упруго прогибались под ногами. Они гуляли по узким, словно деревенским улицам, изучали руины старинного монастыря, которые Дубов несколько раз щелкнул на отцовский фотоаппарат. Постояли у памятника героям-комсомольцам, погибшим здесь в годы Гражданской войны и у вечного огня, окруженного мраморными плитами с фамилиями земляков, погибших уже на войне Великой. Видели бюст сурового генерала-танкиста Платова у местного краеведческого музея. Генерал родился здесь и погиб в сорок пятом где-то в Германии. Сам краеведческий музей оказался в тот день закрыт. Они с Таней ели мороженное в вазочках в кафе кинотеатра «Беларусь» и смотрели там «АССУ», в которой Виктор Цой пел про перемены. Таня очень любила этот фильм, как и песни «Кино».

Они вернулись домой вечером, когда еще было светло. Тогда Дубов и сделал эту фотографию, которая теперь хранилась на его компьютере, он отсканировал ее и оцифровал. Улыбающаяся Таня на фоне кирпичной стены в легком цветастом платье. Хорошая фотография, хороший день.

Дома Дубов поцеловал Таню и уже не смог остановиться. Схватил ее в охапку и усадил на подоконник прямо напротив одного из этих огромных, всевидящих окон. Она сама ловко стянула с себя белые невесомые трусики. Ткань скользнула по бедрам, по гладким икрам и осталась на полу. Таня послушно обхватила Дубова ногами и задвигалась с ним в такт. Дубов не спешил, делал все медленно, нежно, как она любила. Прижимался щекой к ее каштановым волосам, вдыхал их запах, шептал что-то ей на ухо. Миру было все равно. На улице, за окном ходили люди, проезжали автомобили. За прерывистым Таниным дыханием Дубов слышал чей-то смех, трель велосипедного звонка и шелест листьев на теплом летнем ветру. Таня застонала громче, коротко вскрикнула, ее ножки задрожали и только сильнее обхватили его, не отпуская. Дубов, как завороженный смотрел в окно, прижавшись лбом к горячему стеклу, и продолжал двигаться. Когда все закончилось, он увидел, как совсем рядом, по тротуару возле дома, проехала на велосипеде черноволосая девушка. Она чему-то улыбалась и громко сигналила в звонок на руле.

Дубов вышел из Тани в самый последний момент. Закусил губу, чтобы не закричать. В голове что-то взорвалось, в глазах потемнело, колени подогнулись. Белое и горячее брызнуло на Таню. На ее живот, ноги, темные волосы внизу. На красивое Танино платье, цветастое и легкое, почти воздушное, которое так ей шло и которое так ей нравилось. Купленное в Минском ГУМе после долгого стояния в очереди. Дубов, утирая пот со лба, отошел. Таня хохотнула то ли от удовольствия, то ли над его видом. Ловко спрыгнула с подоконника, подхватила с пола трусики, скомкала, швырнула их в угол к сумкам. Развязала шелковый поясок, расстегнула пуговицы, сняла испачканное платье, осмотрела влажные засыхающие пятна. Поскребла пальцем, поднесла к лицу, понюхала, даже лизнула.

– Отстирается? – спросила она то ли у Дубова, то ли у себя самой, – Ладно, я другие взяла.

Она пожала голыми загорелыми плечиками и швырнула платье к остальным вещам. Расстегнула бюстгальтер и отправила его туда же.

– Раздевайся, – коротко с улыбкой приказала она Дубову, – так и будешь стоять со спущенными штанами?

Он послушался. Потом они доставали из сумок привезенное с собой постельное белье. Ужинали голышом прямо на полу, на расстеленном покрывале. Бутерброды с колбасой и сыром, соленые огурцы и теплый сладкий чай из термоса. Дубов не ел ничего вкуснее ни тогда, ни потом. Они долго занимались много чем на большой скрипучей кровати с пружинами. Было жарко, они не накрывались. Лежали, прижавшись друг к другу потными телами. Дубов почти не спал и не давал спать Тане, ревновал ее ко сну. Будил, переворачивал, целовал, трогал. Ласково, но настойчиво ложился сверху. Она всегда соглашалась, только смеялась, стонала и вскрикивала.

На следующий день после их приезда в Черноозерске начались дожди. И лили всю неделю, до конца их отпуска. Летние дожди, теплые, легкие и ласковые, как руки любящей бабушки. Из-за Двины приходили темные грозовые облака, оглушали грохотом, слепили молниями. Дождь лил стеной, пока тучи не светлели и не рассеивались. Солнце светило несколько часов, пока, не дав земле просохнуть, не появлялась новая туча. И так без конца, изо дня в день.

Дубов думал иногда, что это было подстроено кем-то специально, чтобы они с Таней оставались дома, никуда не выходили. Он не знал, кем именно это было задумано, но был ему искренне благодарен. Каждый день они вставали поздно. Долго спали, валялись на кровати, разговаривали, дурачились. Готовили что-то на старой газовой плите. Вслух читали друг другу книги и журналы, найденные в комоде. Все эти дни они ходили голышом, как были после того вечера. Почему-то им казалось странным и неправильным носить одежду в этом одиноком доме, в этой огромной пустой комнате, внутри, напротив этих огромных открытых окон. Часто они подолгу молча сидели на стульях в центре комнаты, глядя на улицу. Там бурлила вода. Лилась с неба, стекала по стеклам, неслась вниз по улице, кипя пузырями, унося за собой мусор, листья и сорванные с деревьев ветки. Сидеть так, прижавшись друг к другу телами, и смотреть на дождь было здорово, интереснее любого кино. За окнами стеной стояла вода. Целый мир снаружи состоял из воды. Казалось странным, что вода до сих пор не вломилась внутрь, не перетекла через эти огромные окна. Таня иногда вставала, не стыдясь своей наготы, подходила к окнам вплотную, не боясь, что ее кто-то увидит. Трогала рукой стекла, проверяя, сухие ли. Не забрался ли дождь вовнутрь. Ходила от окна к окну, трогала, проверяла. Трогала стены между окнами, подоконники. Этот ритуал продолжался долго. Комната была большой, окон и стен в ней было много.

Не двигаясь, затаив дыхание, только поворачивая голову, Дубов завороженно следил за Таней. За ее стройными ножками и тоненькими ручками, подтянутыми ягодицами и маленькой упругой грудью. Двигаться было нельзя, Дубов боялся спугнуть ее, как маленькую птичку.

Комната погружалась в полутьму. В тусклом оконном свете прыгали по стенам призраки дождевых капель. Был только он, Дубов, и эта большая пустая комната. Только эти окна и стены. И Таня, которая медленно шла по их периметру, с тихим шорохом вела пальцами по выцветшим вздувшимся обоям. Все остальное было неважно. Дождливая погода снаружи, дождливые окна и дождливые стены.

Еще они занимались любовью. До этого Дубов даже представить не мог, что можно получать такое удовольствие от этого. Если подумать и все сопоставить, то именно там и был зачат Коля. Они отдавались процессу целиком, прерываясь только на отдых, сон и еду. Иногда Таня, совсем осмелев, выбегала на улицу, стояла несколько минут на крыльце под дождем и возвращалась обратно к Дубову. Мокрая, игривая, пахнущая дождем и радостью. Сворачивалась под боком теплым комочком. Дубов долго растирал по ее телу дождевые капли. Иногда она набирала воду в ладошки, со смехом плескала ей Дубову в лицо.

Когда у них заканчивались продукты, Дубов, нехотя одевшись и взяв зонт, шел в магазин на соседней улице. Как можно быстрее, боялся оставлять Таню одну. Такую маленькую, голую, смешливую, в этом огромном пустом доме, один на один с окнами и стенами. Однажды он вернулся, кроме хлеба и колбасы взяв еще и бутылку темно-красного армянского портвейна. Предпоследнюю, что стояла на полке. Остальные уже успели разобрать, дефицит. Они выпили ее за вечер, закусывая бутербродами и сваренными по-быстрому макаронами, разговаривая о разном, целуясь, пачкая пальцы маслом, которое плавилось и вытекало между булкой и кусочками колбасы. Портвейн Дубову не понравился – слишком сладкий, аж зубы сводило. И терпкий, вяжущий, ни вкуса, ни запаха. Зато Таня после него стала еще веселее и смелее. Раскраснелась, дурачилась, лезла обниматься. Когда стемнело, взяла Дубова за руку и повела из дома, на крыльцо, где часто стояла под дождем. Кромешная темнота летней ночи шипела и плескалась водой, которая стекала по желобам, разбивалась капельками об асфальтовые дорожки тротуаров. Там Дубов поднял Таню на руки и прижал спиной к холодной кирпичной стене. Небо иногда освещали вспышки молний. В их свете Дубов видел довольное улыбающееся Танино лицо. Он без остановки целовал ее в губы, шею, нос и щеки. В прикрытые веки, под которыми дрожали глазные яблоки.

Вернувшись в дом, Таня растянулась ничком на кровати, почти сразу уснув. Дубов не спал еще долго, разглядывал красные отметины, оставленные кирпичной стеной на ее спине и ягодицах. Задумчиво водил по ним ладонью, чувствуя гладкость и жар девичьей кожи.

Эти дни закончились вместе с дождями. Они уехали из Черноозерска с твердым намерением проводить там каждый отпуск. Закрыли на замок дом, снова оставив его в одиночестве вместе с этими огромными окнами, через которые можно было видеть целый мир. С этими стенами со вздувшимися обоями, которые знали и видели больше, чем казалось.

Они поженились в Минске осенью, когда у Тани уже был заметен округлившийся животик.

Постаревший и одинокий Дубов вышел из ступора воспоминаний, закрыл папку с фотографиями, открыл рабочие файлы по делу о секте. Достал из сумки ежедневник с пометками, которые сделал во время беседы со Светланой. Диктофонные записи он прослушает потом.

Женщина не знала, что Дубов ее записывает. Маленький диктофон, портативный и сверхчувствительный, незаметно лежал в нагрудном кармане его рубашки. Да, в чем-то он поступал неправильно. Но те, с кем он говорил, часто отказывались от записи, а пропускать ни одного слова было нельзя. Даже малейший и второстепенный на первый взгляд факт может оказаться очень важным. Дубов это знал еще со службы. Он листал ежедневник и стучал по кнопкам клавиатуры, вносил слова Светланы в общий файл. Она была последней из свидетелей, прихожан «Церкви Отца Искупителя» (правильно она называлась именно так), на кого он смог выйти. Кто был еще жив и не тронулся умом. Светлана говорила, что после всего попала в сумасшедший дом, из которого вышла через несколько месяцев. Проблемы с психикой были у многих бывших сектантов, но далеко не всем повезло так, как Светлане. Дубов никогда не забудет разговор с Марией Стешенко, одной из тех, кто тоже потерял ребенка. На момент их интервью Мария уже больше десяти лет была пациенткой Полоцкой областной психиатрической больницы, «Задвинья» в простонародье. Этой встречи Дубов добивался долго, писал заявления и прошения, месяцами ждал ответов и дожидался в очередях. Даже переехал на время из Минска, снял в Полоцке квартиру недалеко от больницы. Когда разрешение на встречу дали, Дубов был во всеоружии, с блокнотом, набором ручек и сразу несколькими диктофонами. Основным и двумя портативными. Санитары же оставили ему только простой карандаш и папку с бумагами, не увидев в ней угрозы. Зато попросили снять брючный ремень и вынуть шнурки из обуви. Достать из карманов все вещи, которые показались им опасными. Аппаратура тоже осталась там же. Кроме маленького незаметного диктофона, который Дубов заранее спрятал во внутренних складках одежды. Иногда он с дрожью раз за разом прослушивал запись разговора с сумасшедшей.

– Отец? – не понимая, переспросила она, когда Дубов сказал ей об Отце Искупителе. – Мой отец давно умер…

Дубов положил на стол перед ней одну из брошюр, которые остались у него после Тани.

– Ах, этот Отец? Отец Искупитель, Отец Похититель, Отец Душитель, Отец Расчленитель, Отец Поджигатель, Отец Отбиратель… Я расскажу тебе об Отце. Говорит он сладко, да делает гадко… Ему нельзя верить… Говорит он о любви, но лучше от него беги. Делает он тела, делает он новых людей, которые не люди. Пустота у них внутри. Кромешная звенящая пустота, которая прячется в темных углах, которая приходит во снах. Люди-куклы, люди-манекены, ненастоящие, пустые. Они доберутся до меня… разрежут на куски, расчленят… доберутся до всех, кто связан, кто помнит… гнев Отца страшен, никому он не простит… конец света, говорили они, принесет радость, новую плоть для Отца, возродится он да будет счастье, обретем мы новые тела и будем вместе… люди сойдут с ума и будут убивать людей… машины будут убивать людей… а мы спасемся… да вот только наши тела забрали наших детей и плоть их не стала плотью Отца… ждет он часа, когда найдет беглецов… жениха и невесту, тили-тили тесто… будем мы петь песни пустоты и жрать наших детей… так говорил Отец, а мы слушали… слушали-слушали-слушали-слушали и ничего не сделали… а он… он… знаешь кто он?.. плащ его из звезд, головой он подпирает небо… небо… приходит он, когда холодно и сыро… плохо ему… гложет его скука и одиночество… хочет он любви, да не знает, что это…

Динамик рвал ее высокий хриплый голос, который скатывался до совсем уж бессмысленного бреда и бессвязного монотонного бормотания. Женщина бубнила что-то еще несколько минут и только потом замолкала. После этого Дубов всегда выключал запись. Больше он ничего не смог из нее вытянуть, женщина впала в ступор, сидела, опустив глаза, уставившись в одну точку в полу.

За девять с половиной лет трезвости Дубов разговаривал с тридцатью двумя бывшими членами секты, всеми, кто был еще жив, кого он смог найти и кто согласился на встречу. Кто был вменяем и в своем уме. Во всех их историях было много общего. Чувство одиночества и покинутости на момент вступления, тяжелые личные проблемы и неудачи в жизни. Потом появление на пороге волонтеров с брошюрами, красивых молодых людей, похожих на кукол или манекенов. Об этом говорили не все опрошенные, но многие. Дубов тщательно отмечал все сходства и странности. Собрания и песни, слова которых странным образом никто не помнит. Все те, с кем разговаривал Дубов, были рядовыми членами секты, как несчастная Светлана, как сумасшедшая Мария, как его Таня. Дубов пытался выйти на кого-то из так называемых наставников, но не смог. Все они оказались мертвы. Точнее убиты. Тела бывших сектантов находили в канавах и реках, в темных подворотнях и собственных домах. Один был убит в тюремной одиночной камере. Убийство осталось загадкой, как и многое в этом деле. Дубов долго собирал кровавый след из трупов в номерах газет, в сети, используя знакомства, оставшиеся со службы. Почерк похож, всех их зарезали. В пору говорить о серийности. Но что именно это было? Еще один странный ритуал или кто-то убирал тех, кто слишком много знал? Кто-то из высшего руководства, кого никогда не видели рядовые члены.

Как гласила статья в электронной энциклопедии «Церковь Отца Искупителя – тоталитарная деструктивная секта, действовавшая в середине и конце 90-х годов на территории Беларуси и в некоторых регионах России. По некоторым данным террористическая организация. Центром религиозного течения был город Черноозерск на севере Беларуси. Секта получила печальную известность в 1999-м году из-за ритуального убийства…». Дальше Дубов не читал. Он и так знал статью наизусть, участвовал в ее написании. «По некоторым данным террористическая организация» – его теория и его догадка. Когда-то это стало его идеей-фикс. Через месяц после случая с детьми (Дубов не мог заставить себя думать об этом, как об убийстве, бойне, сожжении, только случай), был убит человек из Новополоцкой городской администрации, важная шишка в городе. Бывшая важная шишка, если точно. На тот момент его ждал суд по делу о связях с криминалом и торговле оружием. Кто-то зарезал его на кухне собственной квартиры. Ни следов взлома, ни улик, ни зацепок, ни свидетелей. Еще один громкий «висяк». В конце концов следствие списало этот случай на бандитские разборки. Однако Дубов не зря обратил внимание на это дело. Слишком уж было похоже на убийства бывших наставников. Связи с криминалом, оружие. Один из опрошенных Дубовым, ветеран Афгана, вступивший в церковь в девяносто шестом, рассказывал, что мужчин-сектантов несколько раз возили на полигон за городом, учили стрелять. Он сам выступал в качестве инструктора. На вопрос Дубова, откуда поступали приказы и указания, тот только разводил руками, ссылаясь на наставников. У секты так и не просматривалось ни четкой организации, ни явного лидера.

Накануне захвата Софийского собора в Черноозерск, Полоцк и Новополоцк съезжались «маргинальные элементы». Пьяницы, бомжи, наркоманы, беспризорники, сбежавшие из тюрем заключенные. Об этом пестрели местные газеты того времени. Жалобы жителей, милицейские рейды, забитые до отказа обезьянники и КПЗ. Что это? Случайное стечение обстоятельств или секта вербовала новых членов? Солдат? Бойцов? Все они подходили. Несчастные люди, обиженные жизнью, брошенные, одинокие, забытые. Дубов покопался, как смог в биографии убитого «большого человека». Неблагополучная семья, детский дом. Тоже подходит. Он был уверен, что во всем этом есть связь. Оружие, уроки стрельбы. Что готовила секта? Переворот, теракт, захват власти? Для чего и для кого? Кто их лидер? Этот вопрос был подчеркнут жирным и обведен в рамку в блокноте Дубова.

Одиночество. Его чувствовали все сектанты на момент вступления. Там с их слов они нашли счастье. Нужность, востребованность. Была ли одинока Таня? Дубов много думал над этим. Была ли Таня с ним несчастна? Он не знал. Надо было спросить у нее. Много о чем надо было спросить. Вместо этого он пропадал на службе днями и ночами. «Твой сын без тебя вырастет», – говорила она, качая на руках маленького Колю. Поначалу говорила это с шутливым ласковым укором, потом укор стал жалящим. Дубов обещал жене каждый год ездить вместе в Черноозерск, в пустой дом, оставшийся ей от родных. В итоге после того самого первого отпуска он был там всего три раза. Два из них он возвращался раньше, оставляя там Таню с Колей. Срочные дела по службе звали, тянули из отпуска, из каждого жаркого душного лета. Остальные его визиты в город не оставляли после себя ничего хорошего.

Дубов никогда не изменял Тане. Хоть в этом он был перед ней чист. Был ли он с ней честен? Нет. Светлана говорила, что ее муж никогда ей не врал. Сразу рассказал, когда у него появилась другая женщина. У Дубова не было никого на стороне в плане физической близости, но от этого было только хуже. Про Ингу Таня узнала сама. Инга, стажерка, помощница следователя. Только-только закончившая академию МВД. Улыбчивая, длинноногая, черноволосая, с ярко-красным вечно напомаженным ртом. Дубов увлекся ей, как и большинство мужиков в отделении, чего уж. Но взаимность она проявила только к нему, Дубову это льстило. Они подолгу засиживались вдвоем на работе. Ничего такого – смеялись, разговаривали, пересматривая старые дела. Иногда наклонялась к нему, давая рассмотреть пышный бюст в расстегнутых пуговичках форменной блузки, как будто случайно касалась его лица длинными, сильно надушенными волосами. Если бы Дубов тогда проявил настойчивость, Инга точно бы ему не отказала. Но он был верен жене и относился к этому, как к развлечению, легкомысленной интрижке, которая никуда не приведет. На самом деле он завирался все больше. Дошло до того, что с Ингой они ходили в кино и рестораны. Она писала ему записки, наполненные пошлой, почти детской любовной чепухой. Одну из таких записок однажды нашла Таня. После ссоры и слез она забрала Колю и месяц жила у матери. Потом взяла отпуск и вместе с сыном уехала в Черноозерск.

Дубов к ним не поехал. Он был горд и чувствовал себя оскорбленным. Ничего же не было? В чем он виноват? Но с Ингой он после этого держался холодно, считал ее виноватой. И работы было невпроворот. Тем летом кто-то повадился резать проституток на трассе Минск-Брест. Убийца действовал грязно, неосторожно. Его нашли быстро и зимой уже расстреляли. Но тем летом Дубов почти не думал о том, как вернуть жену. Ночевал на работе, разговаривал только с сыном, который через день по вечерам звонил ему на службу из почтового отделения Черноозерска. Усталым голосом Дубов отвечал на наивные детские вопросы Коли, спрашивал, как у него дела, желал спокойной ночи и вешал трубку. На вопрос «Как мама?» Коля отвечал, что сердится, молчит или вчера плакала. Ничего, думал Дубов, вернутся.

И она вернулась. Но другая, странно счастливая, с непонятным блеском в глазах. На его вопросы она отмалчивалась и только загадочно улыбалась.

– Мы с мамой на собрания ходили, – однажды, как будто по секрету, в тайне от матери сказал ему Коля, – они там долго разговаривали и пели.

– Что пели? – Дубов тогда наклонился к сыну, стал на колено.

– Не знаю, я не понял.

Потом Таня начала часто ездить в Черноозерск. Одна или вместе с Колей, на выходные и праздники. Потом стала брать на работе дни за свой счет. Мальчику там нравилось, он говорил, что у него появилось много друзей, а люди на собраниях очень добрые. Забеспокоился Дубов только тогда, когда Таня, ни слова ему не говоря, однажды забрала Колю из школы и уехала вместе с ним. Потом Дубов узнал, что она уволилась, в тайне от него нашла работу бухгалтера где-то в Полоцке и даже подала на развод. Ошеломленный и униженный, он сел в машину и силой привез их обратно. Всю дорогу оттуда Дубов орал на жену благим матом, брызгал слюной и бил кулаками по рулю. Таня тихо сидела рядом и смотрела в окно. Коля на заднем сидении плакал и только просил его не кричать на маму.

Потом они сбежали опять, Дубов не досмотрел. Теперь он запирал жену в квартире, а сам каждый день отвозил Колю в школу и забирал его оттуда. Но однажды Тани дома не оказалось, как и сына в школе. Каким-то образом дверь оказалась открытой, в квартире было пусто, хотя ключ был только у него. Дубов снова поехал в Черноозерск, тогда он был так зол, что готов был убить жену. И, наверное, убил бы, если бы увидел. Но не успел.

Стоял октябрь, тот самый октябрь девяносто девятого. Когда он приехал, Таню и остальных сектантов вязал в Софийском соборе Полоцкий ОМОН. Следующие полгода она провела в психиатрической больнице, том самом Задвинье. А Коля… сына он больше не видел. Дубов стоял на коленях возле заброшенного здания универмага и горько рыдал, вдавив лицо в мягкую влажную землю, чтобы заглушить свои крики. Рядом с ним убивались другие родители и родственники, которые не досмотрели своих жен, мужей, детей. Здание было оцеплено милицией, Дубова не пустили внутрь, даже когда он махал своим удостоверением. Оставалось только рыдать и смотреть, как из выбитых окон подвала поднимаются струйки дыма.

Вокруг толпились зеваки и горожане. Кричали, громко разговаривали, возмущались и жадно смотрели за происходящим. Когда из универмага выводили захваченных сектантов, толпа ломанулась вперед. Люди готовы были растерзать их. Полетели камни, палки и пустые бутылки. ОМОНу пришлось выставить стену щитов, чтобы отбить арестованных, иначе все закончилось бы самосудом и линчеванием.

Уже потом, годы спустя, Дубов вышел на одного из оперов, что работали в тот день на месте. Непосредственно в том самом подвале. Бибиков Алексей Петрович, отставной капитан милиции, охотно согласился поговорить, словно хотел облегчить душу или исповедаться. Дубов приехал к нему в маленький домик в дачном поселке в Могилевской области, где тот выращивал цветы и разводил пчел. Они сидели на просторной деревянной террасе в плетеных креслах.

– Ничего покрепче не предложу, – сказал Бибиков, разливая по стаканам и протягивая Дубову смородиновый морс, – Сам не пью. Уже пять лет, как жена умерла. Ничего?

– В самый раз, спасибо, – Дубов с благодарностью принял прохладный напиток.

– Вы, извиняюсь, по званию кто? Вы не говорили, но я сразу понял. Профессиональное.

– Майор.

– Товарищ майор, вы уж простите, но мне так проще, привычка. Сам-то я в операх всю службу старлеем проходил. Только перед самой отставкой капитана дали, за выслугу. Не было у меня карьерного роста. Да и с начальством проблемы случались. Полковник Марушевич, он у нас главным был. Вот не сошлись с ним характерами. Не был я у него в любимчиках. Он был скользкий, изворотливый, а я прямой. Чуть что, напролом шел. Жена еще ворчала, мол, до пенсии в лейтенантах проходишь. А я не мог по-другому, понимаете? Марушевича потом взяли за превышение полномочий. Может помните, громкое дело было по наркотикам в две тысячи пятом? Ну да ладно, это я так. О своем…

Он залпом осушил стакан, налил себе еще из стеклянного графина.

– Вы хотели поговорить насчет секты. Пятнадцатое октября девяносто девятого, как сейчас помню. И вряд ли когда забуду. Мы приехали сразу, как только узнали, что в Черноозерске чэпэ. До этого было сообщение о беспорядках в Полоцке. Что сектанты захватили Софийский собор. За этим их братством… или как их там?..

– Церковь, – подсказал Дубов, – они называли себя церковью.

– Да, точно. Еще про отца там что-то. Так вот, следили мы за ними уже давно. Как только стали поступать сведения о собраниях их, листовки эти по городу, брошюры. Я тогда служил в Новополоцком ГОВД. Работали мы в тесном контакте с Полоцкими, города рядом, так сподручней. В самом Черноозерске отдела не было, расформировали. Только участковые тамошние. В те времена очень серьезно стоял вопрос насчет влияния всех этих новомодных течений, как их называли. Секты, короче. Свидетели Иеговы, адвентисты, баптисты, пятидесятники. Сейчас их вроде даже официально признали у нас. Хотя не знаю точно, не интересовался вопросом. Тогда еще в девяностых пугали нас сатанистами. По Новополоцку, помню, повадился кто-то кресты малевать перевернутые. Еще звезды эти, чертей всяких. Ночью в церковь вломились как-то, тоже изгадили все там, разрисовали. Собак повешенных находили в подъездах, кошек. Потом мы словили какого-то психа, который во всем признался. После этого вроде как утихло. Но вообще время было… странное. Помните насчет белых братьев в Киеве, что они там творили? А в России все эти новые пророки? Каждый год что-то новое. Да и во всем мире что делалось.

Бибиков поудобнее устроился в кресле.

– Девяносто девятый значит… В Черноозерск мы прибыли с группой захвата. Звонок поступил от местных, которые видели сектантов на дороге из города. Что-то они там кричали, волосы рвали, по земле катались. Как будто… не знаю, потеряли что-то… так вот, первыми на штурм пошли спецы, вызывали отряд из области. Мы пока в оцеплении стояли. После боя…

– Боя? – Дубов оживился. – Был бой? У сектантов было оружие?

– Ну да. Двустволки, обрезы. В общем, потом зашли мы, опергруппа. Это было в здании универмага. Тогда он заброшенный стоял уже несколько лет. Спецы там уже вовсю работали. Орали, стреляли, вязали этих. Нам еще маски выдали, против газа. И тут помню крик «Сюда, сюда!». Снизу, значит. Я пошел. Первое, что увидел – дверь в подвал. Здоровенная такая и черная, как пасть. И дым оттуда валит. А перед дверью один из группы захвата на коленях стоит. В броне, шлеме, с автоматом. И плачет, рыдает так, по-детски. Они ребята крепкие, выносливые, всякое видели, многие Афган прошли, а тут такое. Меня это поразило. Я подошел, а он глаза поднял и шепчет мне, там дети, мол, дети. Тут мне сразу не по себе стало. И дрожь по телу, аж затрясло всего. Я внутрь вошел. Хорошо, что в этом противогазе был, а не то в обморок бы грохнулся. Напарник мой, Витек Карельский, пацан-стажер, через минуту выбежал. Рвало его долго.

Он помолчал, явно собираясь с мыслями.

– Этот подвал в лучшие времена был складом. Пространство огромное и темное. Света нет, не видно ничего. Только колонны. А так пустота. И окошки на улицу под самым потолком, тусклые такие, едва заметные. Через них дым выходил. Внутри стояли спецы, светили фонариками. Тихо, молчали все. Тела… – налил себе еще морса, сделал большой глоток, – лежали грудой в центре. Черная куча, здоровенная такая. Дымилась еще вовсю, тлела. Знаете, когда костер тухнет, угольки еще красным тлеют, вот так было и там. И в стороны торчали… ну… где ручка, где ножка, где голова. Я, помню, смотрел и глаз отвести не мог. Товарищ майор? Что с вами?

Бибиков поднялся с кресла. Заметил, наверное, как Дубов побледнел. Тому и правда сделалось дурно, трясло. Он допил оставшийся в стакане морс, показавшийся ему слишком сладким, приторным. Сейчас Дубов действительно с удовольствием выпил бы чего покрепче.

– Продолжайте, капитан, – он махнул рукой, неосознанно обращаясь к собеседнику так же, по званию, – ничего. Продолжайте, пожалуйста…

Бибиков снова сел. Теперь он говорил медленнее, аккуратно, явно подбирая слова.

– Следующие дня три мы там работали безвылазно. Днем и ночью. Криминалисты, судмедэксперты, медики. Все здание универмага, три этажа и подвал с подсобками пестрело флажками. Мы отмечали улики. Странное дело, знаете. Снаружи универмаг казался не особо большим, а внутри… он был огромным. Сейчас вспоминаю и как-то не по себе прямо. Бывало, пойдешь куда-то, а вернуться обратно тем же маршрутом не получалось. Потом бродишь, блудишь, как дурак. Как будто… будто здание изменялось у тебя за спиной. Появлялись новые лестницы, коридоры, комнаты. Не смотрите так, товарищ майор, я понимаю, как это звучит, но я вам не вру. И не у одного меня такое было, у многих. Мы даже стали метки на стенах малевать, чтобы не заблудиться. Нервы, наверное, перенапряжение. Вот. Подвал… насчитали шестнадцать тел. Ну вам это известно, должно быть. Дети от шести до двенадцати лет. У всех родители – члены секты. Чаще матери, но были и отцы, а то и оба. Тела выносили из подвала и в мешках раскладывали в коридоре в ряд. На улицу не несли, боялись утечки. Журналисты лезли вперед, не глядя на оцепление. Трупики обгоревшие, сморщенные, черные. Некоторые по кускам, руки-ноги отдельно. Потом установили, что они были уже мертвы до… до сожжения. Всех сначала задушили, потом каждому выпустили кровь. Пол в подвале был липким, красным. Только потом их свалили в кучу, облили бензином и…

Они сидели молча. Дубов предложил закурить. Приятно пахли Бибиковские цветы возле террасы, в них гудели медленные мохнатые пчелы.

– Некоторые тела были изуродованы, – продолжил Бибиков, – черепа раздавлены, грудные клетки переломаны, оторваны конечности. Будто кто-то по ним топтался, рвал, как кукол. Хрен знает, какие у человека тогда силы должны быть.

– Вы замечали там что-то странное, капитан? Кроме изменяющегося здания.

– Темнота.

– Темнота?

– Угу. Не темнота даже. Тьма. Так правильнее. Как будто живая. Тьма такая, как будто она и есть настоящая тьма, будто и нет ничего больше, – Бибиков помолчал, подбирая слово. – Космическая, что ли. Она пряталась по углам здания. В том подвале была постоянно. Под потолком. Хотелось лечь на пол, втянуть голову. Лишь бы она тебя не достала. Иначе засосет и все, без возврата. Так и случилось, в общем-то.

– В каком смысле?

– Я потом месяц при свете спал. Не мог темноты переносить. Кошмары снились. Такие, что не приведи Господь. В кровать ссался, простите за подробности, ходил во сне, кричал, а проснуться не мог. Жена думала, что уже все, – он покрутил пальцем у виска.

– Что именно вам снилось?

– Уже не помню точно. Но помню, что страшно до жути. Люди, сломанные, как куклы. Все бежали за мной. Они и…, – Бибиков описал в воздухе круг зажженной сигаретой, – и тьма.

– Что потом?

– Потом уголовное дело на сто томов. Мы под архив даже отдельную комнату освободили. Допросы не дали ничего. Следственные эксперименты все впустую. Они только про бога своего и голосили, сектанты сраные. Про отца этого. Мозги им промыли знатно. Но психологическая экспертиза ничего не дала – большинство вменяемые, отдавали отчет. Может выгораживали кого-то еще, не знаю. Из тех, кто участвовал в этом, посадили всех. Одному дали вышку, семерым пожизненное, остальным от десяти до двадцати пяти.

– Вы слышали про убийства сектантов?

– Да, кто-то повадился их резать. В две тысячи девятом к нам один вернулся в город после отсидки. Мы пасли его. Потом соседи жаловались на вонь из квартиры. Дверь взломали, нашли его в ванной. Выпотрошенного, как свинью. Кишки вокруг шеи обмотаны.

– Что об этом думаете?

– Мое мнение, мстили им. На зоне понятно – зэка не любят таких, кто детей обижал. Может и подговорил кто из заинтересованных. А на свободе могли родственники добраться. Хотя слышал я всякое. Что своих резали, покрывали кого-то. Не знаю, может…

– Еще что-нибудь?

– Да что еще? После всего у меня нервы сдали конкретно. Я пить начал. Страшно, по-черному. Чуть семью не потерял, еле-еле выполз. Потом так, только шампанское на Новый год. А как жена померла вообще ни капли, пять лет уже. У вас как с этим делом?

Дубов невольно ухмыльнулся. Ему нравился Бибиков. Хороший опер, наблюдательный.

– Семь лет сухой.

Бибиков уважительно кивнул.

– Потом я работал тяжело. Как будто сломался, не мог больше. В одиннадцатом году в Новополоцке серийник объявился. Залез как-то ночью в женскую общагу, девочку придушил, всю ночь мучил. Потом голову ей утюгом проломил. Его по горячим следам нашли, да при задержании я его в упор наповал. Списали на сопротивление. У меня самого дочь, понимаете? Под шумок в отставку подал. Никто не держал, видели какой я. Вот так. Потом с женой сюда уехали, тут родина наша. Дача вот, я тут постоянно живу. Печка, собака, кот, хорошо. Дочка отучилась в Новополоцке, уехала в Витебск, замуж там вышла, скоро дедом буду. Ипэ открыл, с деревом работаю. Беседки, бани, мебель под заказ. У меня к этому страсть, душа лежит. Пчелы вот еще, цветы. Если бы не жена, было бы совсем хорошо.

Они разговаривали о разном до позднего вечера. В основном теперь говорил Дубов. О Тане, Коле, о пустом доме с большими окнами. Бибиков слушал и молча кивал. Предлагал остаться переночевать, когда совсем стемнело. Дубов отказался.

– Берегите себя, товарищ майор. – сказал на прощание Бибиков, крепко пожимая руку.

Дубов улыбнулся.

– И вы.

Воспоминания нахлынули потоком. Дубов отодвинул в сторону стопку материалов по основной работе. Последние годы он был кем-то вроде частного детектива. Из-под полы. Официально он был честным и свободным милицейским пенсионером. Старые служебные связи и хорошее сарафанное радио о его услугах помогали оставаться на плаву и находить новых клиентов. В основном занимался слежкой. Неверные супруги и любовницы, тайные связи и ненадежные партнеры по бизнесу. Отсюда фотоаппараты, камеры и скрытые диктофоны, опыт. Всего-то и нужно, что не высовываться, быть незаметным и держать язык за зубами. Это Дубов умел.

Теперешний заказчик, успешный строительный инвестор, дал ориентировку на собственного зятя, заподозрил его в неверности к дочери. Дал два месяца и солидный аванс. Дубов справился за три недели. Материалы сдаст в срок, еще больше месяца свободы. Зять, как и ожидалось, оказался полным мудаком, но смазливым. Бабам такие нравятся. Еще со школы не преуспевал нигде и не в чем. Повезло соблазнить наивную богатую дурочку, жениться и получить должность под боком тестя. Сейчас он занимался тем, что навещал элитных девушек. Из тех, что принимают на дому и берут не меньше сотни «нерублей» за час. Настоящие модели. Дубов даже восхищенно присвистнул, разглядывая их фотографии и контакты в сети. Еще теперешний счастливый зять и будущий безработный занимался тем, что развлекал студентку архитектурного колледжа, снимая ей квартиру в центре Минска. Она в свою очередь развлекала его на заднем сидении внедорожника. Встречаться они начали, когда девчонке было еще шестнадцать. Дубов даже пожалел неудачливого и неосторожного ловеласа, тот просто ходил по краю. У Дубова было достаточно улик: фотографии, видео и записи телефонных разговоров, не подкопаешься. Один экземпляр отправится заказчику, другие будут храниться у него. В сейфе в шкафу, в запароленных архивах, в папках на компьютере и флэш-картах.

Дубов еще раз быстро пролистал документы по секте. Щелкнул мышкой по видеофайлу. Фрагмент детской передачи «Страна радости», которая была популярна в конце девяностых и начале нулевых. Он спрашивал о ней у Светланы и других родителей. Все отвечали, что дети смотрели ее. Коля тоже смотрел, не пропускал ни выпуска. На мониторе шел финал, которым обычно заканчивалась каждая серия. Белолицый клоун Фунтик в разноцветном костюме, с копной рыжих волос играл на флейте и вел за собой улыбающихся поющих детей. Взявшись за руки, они маршировали за ним по желтой дорожке, совсем как в «Изумрудном городе». Вместе они видимо шли в ту самую Страну радости. Да вот только нельзя было понять, что именно дети поют. Их голоса заглушало шипение и статические помехи. Файл был поврежден и как Дубов не старался он не смог найти фрагмента с нормальным звуком. Это создавало жуткий эффект, будто из детских ртов доносилось шипение и треск, а их улыбки больше походили на гримасы сумасшедших. Незадолго до убийства, когда Дубов силой привез жену с сыном из Черноозерска, Коля сказал отцу, будто по секрету, что ему обещали показать настоящую Страну радости. На другие вопросы мальчик не отвечал, сказал только, что это большой секрет. Дубов зацепился за это, сопоставил испорченный звук детской передачи и песни сектантов. Все, с кем он говорил, кто смотрел «Страну радости» по телевизору, не могли вспомнить слов песенки. Передачу закрыли в две тысячи втором после громкого скандала. Клоуна Фунтика, точнее актера, который его играл, Андрея Макрецкого, обвинили в домогательствах к детям, участвовавшим в съемках. Дубов не нашел контактов Макрецкого, вышел только на сценариста передачи и второго ведущего, который тогда играл Пана Знайку. В «Стране радости» он занимался тем, что осаживал расшалившегося Фунтика и отвечал на детские вопросы, объясняя малышам все так, чтобы им было интересно и понятно. Когда на него вышел Дубов, бывший Пан Знайка занимался организацией детских праздников и готовил к публикации сборник собственных сказок.

– Кто дал вам номер? – услышал Дубов в трубке злой уставший голос. – Я думал все уже закончилось, успокоились все, но видимо нет. Что вам всем от меня надо? Хватит! «Страна радости» была хорошей передачей, отличной! Мы делали ее с душой. Посмотрите на детский контент сейчас. Сплошная пошлость и недалекость. Детей держат за идиотов, балуют, учат деградировать, быть эгоистами и приспособленцами. Неудивительно, что они грубят родителям и стреляют в школах. Про Андрея ничего плохого не скажу. Он был хорошим человеком! И любил детей, это сразу было видно. Я никогда верил в эти ужасные обвинения и не поверю в них никогда. У нас было много завистников. И у меня душа болит каждый раз, когда я слышу ужасную клевету о нашей связи с теми больными сектантами, которые убивали детей где-то под Витебском. Что за чушь? Не было ни дня, чтобы я не оплакивал тех несчастных малышей. И всех детей. Это плохой и больной мир. И ваши звонки это только подтверждают! Все! Отстаньте!..

Пан Знайка говорил про связь с сектой? Это только укрепило подозрения Дубова. Потом он узнал о городской легенде, связанной с этими испорченными звуковыми дорожками в видеофайлах. В интернете гуляла байка, что среди марширующих за клоуном ребят можно узнать убитых. Предлагалось даже сделать стоп-кадр и сопоставить лица на видео и фотографии. Дубов долго искал Колю, но не нашел. Глупость, ругал он потом себя, чья-то жестокая шутка. Но подозрение осталось. Люди все равно все забыли: и секту, и убитых детей, и Страну радости. Не забыл только Дубов. И другие родственники.

Таня вышла из больницы весной две тысячи первого. Без нее Дубов похоронил Колю (закрытый гроб, о содержимом которого не хотелось думать), встретил новый век и новое тысячелетие. Таня сидела дома, в их большой внезапно опустевшей квартире, пустой молчаливой выцветшей оболочкой. Дубов взял на службе бессрочный отпуск, чтобы быть с ней. Окружал заботой, постоянно держал на виду. Он не злился на нее, не ругал и не винил. Ответственным за все случившееся считал только себя. Не досмотрел, упустил, не понял, опоздал. Кого еще винить?

Он разговаривал с Таней, готовил ее любимые блюда, даже переодевал и мыл в ванной. Сама она утратила всякую инициативу во всем. Сделалась безразличной ко всему, апатичной. Купая Таню в ванной, он видел, что на ее спине и ягодицах проступают отметки, оставшиеся от кирпичной стены дома с окнами. Дом, а может и сам город, пометил ее, клеймил, изуродовав тело и душу, как делают вампиры, оставляя следы укусов на шее жертвы.

Дубов водил жену на улицу, подышать воздухом, развеяться. Они подолгу бродили по Минским проспектам и тихим паркам. Таня еле плелась, держа мужа за руку, опустив глаза, молча. Днями они просто сидели дома, смотрели телевизор, чаще просто молчали. Дубов обнимал Таню, она не сопротивлялась, не двигалась даже. На все вопросы отвечала коротко и односложно. Чаще просто кивала или качала головой. О Коле не вспоминала, забыла как будто. Однажды Дубов заметил, как она стоит перед шкафом, на полке которого он поставил большую Колину фотографию в рамке. Таня молча водила пальцем по улыбающемуся лицу сына, а потом отошла и села на диван, снова замерла, как статуя.

Начала боятся темноты, чего раньше не было. В первую ночь после приезда домой, когда Дубов выключил свет, переодев жену и уложив в постель, она истошно завопила:

– Включи! Включи!

С того раза они всегда спали с включенным ночником. До тех пор, когда Дубов снова не остался один.

Кошмары. Никто из опрошенных мог бы и не рассказывать о них. Дубов помнил все сам. Кошмары пришли вместе с вернувшейся из больницы Таней, словно были заразными. Никогда он не забудет липкие тягучие образы, из которых он вырывался в холодном поту, а через минуту снова проваливался во тьму. Там он стоял на улице пустого ночного города, окруженный причудливыми зданиями. Навстречу ему шел Длинный Человек, как он сам его прозвал. Безликий и бесполый, в одежде из звезд, макушкой он доставал почти до самого темного неба. Он срывал крыши домов, наклонялся к земле, заглядывал в окна, словно искал что-то или кого-то. Когда Длинный подходил ближе, Дубов понимал, что на нем не одежда. Он сам состоял из тысяч звезд. Бледных, холодных, мертвых. Иногда его тело складывалось из детских тел, сотен, тысяч. Голых, переплетенных между собой. Безволосые младенцы пытались вырваться, но не могли. Их плач эхом разносился по пустым улицам города-сна. Иногда Длинный вытягивался над домами, становясь в полный рост так, что голова его сливалась со звездным небом или наоборот, это космос падал на землю. В руках исполина появлялась громадная труба, в которую он начинал дуть, что есть силы. Громкие утробные звуки растекались по пространству, наполняя его собой. Дубов просыпался, падал с кровати и катался по полу, путаясь в одеяле, не понимая, кто он и где.

Часто Дубов видел во сне искусственных людей. Людей-манекенов с протезами вместо конечностей. Точная копия его самого подходила вплотную, руками разрывала живот и вываливала дымящиеся кишки в грязный ржавый таз. Дубов просыпался, под боком кричала и ворочалась Таня. Плакала и никак не могла проснуться. Даже когда он тряс ее за плечи, хлопал по щекам.

Во сне шевелились стены дома. Стонали от натуги, скрипели деревом и ржавыми гвоздями. Старые выцветшие обои вздувались, шли пузырями, отклеивались, мокрыми комками сползали вниз. Сквозь стены сочилась вода, грязная и холодная, пахнущая гнилью, плесенью и застоялой сыростью. Ручейками текла вдоль плинтусов, скапливалась на полу большими лужами, в которых отражалось что-то, покрытое рябью. В окна снаружи смотрели глаза, при взгляде в которые Дубову хотелось бежать. Но он не мог. Воздух во сне становился густым и тяжелым, в нем вязли ноги, а рвущийся изнутри крик опускался до еле слышного писка.

Один раз, лежа в кровати, он прижался к Тане, обнял, задрал ночнушку, принялся целовать грудь и живот. Она не сопротивлялась, только лежала, глядя в потолок, вытянув руки вдоль тела. Дубов стыдливо отпрянул. Поправил на ней одежду, отвернулся.

В конце лета две тысячи первого он решил свозить жену в Черноозерск, в пустой дом с большими окнами. Одновременно хотел и боялся этой поездки. Там они были действительно счастливы. Там же ждало еще больше тяжелых воспоминаний. В последнюю неделю августа загрузил сумками багажник, усадил Таню на переднее сиденье, пристегнул. Сам сел рядом, поцеловал в щеку. Она повернулась, удивленно посмотрела, словно заметила его только что.

– Едем? – спросила Таня тихо.

– Да, – он кивнул, проглатывая ком в горле.

В тот раз дом изнутри показался еще больше. В темных углах прятались тени, шевелились там, беззвучно открывали рты, тянулись к людям. Шаги в пустой комнате гулким эхом отражались от потолка. Стоял пасмурный летний день. Еще в дороге лобовое стекло машины покрывалось маленькими прозрачными капельками, которые катались туда-сюда по прозрачной поверхности, смахивались мельтешащими щетками дворников. Когда добрались до Черноозерска, уже вовсю зарядил дождь. Серый, холодный, тяжелый. Предвестник наступающей осени. Не тот, легкий и теплый, под которым приятно стоять на крыльце.

Таня сидела на стуле в центре комнаты. Прямо, откинувшись на спинку, положив руки на колени. Смотрела прямо в окно напротив. Видела что-то, известное только ей. Дубов стоял за ней у двери, молча смотрел на неподвижную жену. Темный силуэт на фоне окон, в которых бушевала непогода. Казалось, что женщина сидела прямо в стене дождя и сразу где-то в другом месте, за чертой. Там ветер бросал в стекла пригоршни воды, рвал с деревьев подвявшую листву. Здесь было тихо и спокойно, сыро, темно и прохладно. Дубов взял стул, сел рядом с Таней. Она повернулась к нему.

– Ты на меня злишься?

– Нет, – честно ответил он.

Она кивнула, снова стала смотреть в окно. Заговорила опять.

– А помнишь, Сережа, как нам здесь было хорошо? В самый первый раз, летом. Жара стояла, солнце. Только потом дожди пошли, мы из дома почти не выходили. Это какой был год? Восемьдесят восьмой?

– Восемьдесят девятый.

– Да, точно. Хорошо ведь было, правда?

– Да.

Он опустился перед ней на колени. Вжался лицом в ее бедра, пах, мягкий низ живота. Дышал.

Почувствовал ее руки на своем затылке. Они гладили, ласкали. От этих прикосновений внутри что-то сломалось. Слезы хлынули градом. Ткань ее джинсов стала мокрой. Он плакал, не сдерживаясь. Ее маленькие руки продолжали гладить.

– Не плачь, Сереженька. Теперь уже все равно. Как же нам было хорошо тогда. Никогда больше так не было. Но еще в тот раз я почувствовала.

Он поднял заплаканные глаза. Из-за слез все казалось размытым, нечетким. Таким, как за окнами снаружи.

– Что ты почувствовала?

Она говорила долго. Дубов слушал и не слышал, не разбирал слова. Что-то отвлекло внимание. Какое-то движение в дальнем углу комнаты. Дубов смотрел туда и не мог отвести взгляд. Стена как будто исчезла. Вместо нее открылось темно-звездное ничто. Бледные огоньки висели в абсолютной черноте. Мерцали, гасли и снова появлялись, будто были чьими-то мигающими глазами. Шевелились, двигались вместе с темнотой, в которой горели. Танин голос проникал сквозь уши внутрь, растворялся, плыл по телу, оседая везде, от головы до кончиков пальцев. Без слов. Он просто был.

– … как будто сама тьма, – расслышал он только конец фразы.

Наваждение исчезло. Стена снова стала стеной. Дубов отвел глаза, в упор посмотрел на жену.

– Что?

Она улыбнулась уголками губ. Ласково погладила по щеке.

– Ты устал, милый. Давай отдохнем.

Он поймал ее руку, поцеловал в ладонь.

– Помнишь, Сережа, что мы пили? Вино такое красное или портвейн. Очень мне понравилось тогда. Как думаешь, оно еще где-нибудь продается? Хотелось бы попробовать. Вспомнить, совсем как тогда.

– Точно такое уже вряд ли найдешь. Можно другое попробовать.

– Давай другое, – разрешила она.

Это был их самый долгий разговор за последний год. Дубов, счастливый и окрыленный, принялся целовать Таню. Лицо, щеки, губы, шею. Она шутливо отмахивалась. Он ловил ее руки, целовал снова и снова.

– Я сейчас, Танюша, – приговаривал он, собираясь, – сейчас сбегаю. Ты соскучиться не успеешь.

Он накинул куртку, взял зонт, вышел. Оставил ее одну в полумраке.

В голове молотом стучало ее «совсем как тогда».

Магазин стоял на прежнем месте. Внешне даже почти не изменился за все время. Помятая вывеска, решетки на окнах, только внутри некое подобие евроремонта. Дубов, не разбирая, схватил с полки первую попавшуюся бутылку вина, дрожащей рукой сунул продавщице крупную купюру и, не дожидаясь сдачи, помчался обратно. Домой, к ней.

Дом встретил абсолютной тишиной. Только выл снаружи ветер и барабанил по крыше дождь. Нездешние потусторонние звуки. Дом был другим миром. Здесь царили свои правила. Дубов стоял в дверном проеме, не в силах совладать с дрожью в руках. Купленная бутылка выскользнула, звонко разбилась об пол. Темная жидкость растеклась уродливой кляксой.

Таня висела у самого окна, под подоконником. Голова опустилась на грудь, худые ноги вытянулись на полу. Один конец чего-то длинного был привязан к оконной ручке, другой обмотан вокруг тонкой Таниной шеи. Только бросившись к неподвижной жене, Дубов узнал шелковый поясок от ее цветастого летнего платья. Того самого, которое навсегда осталось в бесконечном летнем дне. В тот момент звуки исчезли вообще. Дубов не слышал ни своих слов, ни криков. Дом поглотил все.

На похоронах был только он. Все друзья и родственники открестились от сумасшедшей сектантки. Потом был длительный алкогольный период, изредка прерываемый моментами просветления. Дубов с головой ушел в работу и пил, пил, пил.

Забытье закончилось в тот год, когда он увидел объявление об экстрасенсе, звезде телешоу, который может общаться с умершими людьми. По предварительной записи и за немалые деньги. Верил ли он во всю эту чепуху? Конечно, нет. Но в этом ему отчего-то увиделся спасательный круг.

Квартира экстрасенса утопала в приятной полутьме, подсвеченной ароматическими свечами, расставленными на шкафах и книжных полках. Между ними виднелись книги с заумными названиями. Отовсюду свешивались амулеты и обереги. На стенах красовались в рамках дипломы скорее всего несуществующих зарубежных университетов.

– Проходите, присаживайтесь.

Дубов послушался. Экстрасенс, немолодой полноватый мужик, чуть заметно поморщился, учуяв запах алкоголя. Дубов уже принял «для храбрости». Он никогда не пил на работе, начинал дома. С вечера и до поздней ночи. Каждое утро полоскал рот освежителем дыхания, приходил на службу злой и с тяжелым похмельем.

– С кем вы хотите поговорить?

Экстрасенс принялся греметь на столе какими-то полированными деревяшками, складывая их в фигуры, собирая и снова разбрасывая.

– С сыном. С женой, – коротко ответил Дубов.

Экстрасенс долго шептал что-то, водил над столом руками. Наконец, поднял глаза.

– Они любят вас.

Дубов подался вперед, стул под ним скрипнул.

– И все?

Он улыбнулся. Улыбка получилась неприятной, он это знал.

– Ну, – экстрасенс стушевался, – понимаете, сегодня плохая связь…

– Угу, связь плохая значит. Как телефон, типа? А чего так, магнитные бури? Или не заплатил?

– Мне кажется, вам лучше уйти.

Дубов сплюнул на пол.

– А мне кажется, тебе лучше заткнуться. Хули ты тут сидишь? Людям мозги пудришь. Они вас любят, бля! Я это и так знаю.

Экстрасенс примирительно поднял короткие пухлые руки.

– Не кричите, пожалуйста. Я не знаю, почему так получилось. Связи нет. Я не знаю…

– Да что ты заладил? – Дубов схватил со стола и швырнул в стену какую-то глиняную фигурку, она разбилась в дребезги. – Связи нет, не знаю. Что ты знаешь вообще? Ты вообще знаешь, как их звали? Хоть что-нибудь? Знаешь, какую музыку моя жена слушала? Какие книги мой сын любил?

– Я… я…

Экстрасенс только беспомощно разводил руками, не зная, что сказать. Это разозлило Дубова еще больше. Он вскочил, рывком перевернул стол. На пол посыпались деревяшки, свечи, книги, четки и амулеты. Экстрасенс испуганно пискнул. Дубов ударом ноги опрокинул его вместе со стулом на спину. Ударил лежачего ногой еще раз. Тот закричал, перевернулся, пополз. Дубов продолжал бить, экстрасенс тонко вскрикивал от каждого удара.

– Знаешь? – приговаривал Дубов, – Знаешь, сука? Знаешь, я спрашиваю? Знаешь, а?

Вспышка гнева прошла так же стремительно, как и началась. Дубов тяжело опустился в кресло, достал бумажник, порылся в нем. Потом подумал, вытянул все деньги и швырнул их экстрасенсу, который корчился на полу и сплевывал кровь. Тот снова вскрикнул, ожидая нового удара.

– Вот, держи. За молчание тебе. Если вякнешь кому, я твою богадельню прикрою. К ментам даже не суйся, я сам мент.

Он ушел, только бросил напоследок:

– И работу нормальную найди.

С того дня Дубов не пил. Тогда он решил докопаться до правды самому. Девять с половиной лет. Пенсия, слежка за незнакомыми людьми, встречи с бывшими сектантами и одинокие вечера перед компьютером.

Подсознательно он понимал, что скоро поедет в Черноозерск, как каждый год в октябре. Может даже завтра или через пару дней. Никакого результата эта поездка не принесет, но его туда тянуло. Только не в дом с окнами. С Таниной смерти он там не появлялся. Как обычно снимет на пару дней квартиру в Полоцке или Новополоцке. Там видно будет.

Дубов выключил компьютер. Ночью снов не было. Их не было уже очень давно. Они ушли вместе с Колей и Таней.

Глава 3
Забытые люди, забытые вещи

– Жена умерла…

– Давно?

– Два года уже.

Оксана отвернулась от окна, где на темном фоне отражался ее размытый силуэт. Посмотрела на мужчину, сидящего на кровати. Голого и лысеющего, все тело которого, кроме головы, казалось, состояло почти полностью из черных курчавых волос. Руки, грудь, живот, плечи, спина – все было покрыто ими. Он сидел сгорбившись, тяжело опустив локти на колени. Длинные жилистые ноги спускались с кровати на выцветший ковер на полу. Теперь, после всего и при свете, Оксану даже передернуло от брезгливости. Какой же урод. Жалкий угрюмый урод.

– И ты здесь, со мной? Горе забываешь?

Он пожал плечами.

– А где мне быть? У меня здесь работа, командировка, – он поднял глаза, добавил смущенно, – и ты…

– Не начинай.

Она снова отвернулась к окну. Рассматривала темноту за стеклом, подсвеченную редкими огнями Черноозерска. Дыра. Унылая деревня на задворках всего. Половина города заброшена, во второй живут не уехавшие и не умершие еще старики. Даже соседний Новополоцк через реку с его заводской вонью и серыми одинаковыми улицами казался мегаполисом. Светящимся, горящим, живым.

Оксана перевела взгляд на свое размытое отражение. Она стояла голышом прямо возле незашторенного окна, не заботясь о том, видит ее кто-то снаружи или нет. Пусть смотрят, плевать. Оксана горько улыбнулась. Матери бы понравилось, она у нее в проститутках с семнадцати лет ходила. Надо же хоть как-то соответствовать ожиданиям.

За ней в окне по-прежнему отражался сидящий на кровати мужчина. Повернув голову, смотрел ей в спину. Брезгливость Оксаны потихоньку проходила, но она все еще до конца не понимала, как разрешила ему делать с собой то, что он делал только что, совсем недавно. И в прошлый его приезд, и до этого. Этому плешивому, волосатому, молчаливому, с шершавыми руками и колючим животом.

А все-таки он был не так уж и плох. Не пытался произвести впечатление, не болтал без толку, как остальные. Если бы Оксана сама не подошла тогда в кафе, он ни за что не решился бы.

– Ты идешь? – позвал он робко.

Оксана развернулась, посмотрела на него.

– Я больше не хочу, – пожала плечами, – пока.

– Да просто полежим вместе, – он глупо улыбнулся, – пообнимаемся.

Пообнимаемся, надо же. Оксана хохотнула. Дурацкое слово. Отошла от окна, юркнула под одеяло. Он выключил свет, поднял ноги с пола. Лег рядом. Горячий, колючий, почти родной. Теперь Оксана думала о нем с какой-то теплотой. Дура, отругала себя, переменчивая дура. Позволила настойчивой руке обнять, проскользнуть под мышкой, взять за грудь. Закрыла глаза, уснула.

Утро было таким же, как и всегда. Серым, стыдливым, с неприятным осознанием того, что нужно вставать и куда-то идти. Оксана выскользнула из теплых объятий одеяла и мужчины, начала одеваться. Он остался в кровати, зашевелился, поднял голову, посмотрел на нее.

– Уходишь?

– Понедельник, – ответила Оксана многозначительно. – Тебе самому на работу не надо?

– Я уезжаю сегодня. Работу сдал, пора.

– Хорошо.

– И все?

Она натянула через голову свитер.

– А чего ты еще ждешь? Ну счастливого пути, что ли. Приезжай еще, было прикольно.

– Прикольно?

– Ну хорошо было, ладно.

– А ты не заметила, что я сюда приезжаю уже третий раз за последние полгода?

– И что это должно значить?

– Я начальника сам прошу, чтобы меня сюда отправил. Хорошо, что Новополоцк рядом, заводы, хоть вопросов нет. А так всегда в этой гостинице останавливаюсь. Каждое утро встаю в пять, жду автобуса, чтобы не опоздать, еду с пересадками.

– Бедный. Чего ж ты так себя не жалеешь?

Он сел в кровати. Посмотрел на нее в упор.

– Из-за тебя.

Оксана поправила волосы, взяла сумку.

– И что теперь? Мне тебе в ноги упасть? Три раза за полгода, надо же. Герой просто. Я с посетителями в музее общаюсь больше.

– Приезжай ко мне.

– Слушай, – она прошла в прихожую номера, стала обуваться, – давай потом, ладно? Мы взрослые люди. Потрахались и разбежались.

Она хотела сказать что-то еще, но замолчала. Мужчина стоял уже рядом. Голый, только трусы натянул, пахнущий теплом и самой Оксаной. Молча смотрел на нее. Она подошла ближе, погладила ладонью по небритой щеке.

– Какой же ты страшный. Волосатый, как обезьяна.

Он улыбнулся.

– Эволюция.

Она легонько толкнула его. Обняла, зарылась лицом в колючие волосы на груди.

– Как твою жену звали?

– Катя.

– Хорошая?

– Да, очень. Но на тебя совсем непохожа.

– Изменял ей? – она шутливо дернула его за волоски на спине.

Он ответил серьезно.

– Нет, никогда. У меня вообще кроме нее никого не было. Ну и тебя теперь.

– Дети есть?

– Нет. Не получалось, а потом уже поздно было.

Она подняла глаза.

– Плохо тебе?

– Ну так, – он пожал плечами, – уже полегче. Благодаря тебе.

– Все, – Оксана отстранилась, – мне правда пора. Пока.

– Так ты приедешь?

Она махнула рукой.

– Потом. Сам-то когда опять?

– Как командировка подвернется.

– Ладно.

Оксана почти выбежала в гостиничный коридор, устланный выцветшими ковровыми дорожками. Быстро пошла к лестнице. Нет, не этого она искала. Не надо привыкать к этому угрюмому мужику. Свободная женщина, хозяйка своей судьбы.

На вахте никого не было. За прозрачным окошком дежурного была прилеплена бумажка с трафаретной надписью: «Буду через 15». Оксана прошла мимо и выскочила в сырое октябрьское утро.

Гостиница стояла на главной площади Черноозерска, в центре которой возвышался памятник не вездесущему Ленину, а почему-то Калинину. Он с добродушной улыбкой смотрел куда-то вдаль. Напротив гостиницы расположилось здание местной администрации. С двух других противоположных сторон площади стояли православная церковь и католический костел. Последний не был виден из-за закрывавшей его трехэтажной конторы строительного треста. В первозданном виде костел сохранился только на старых городских фотографиях, величественное здание в стиле классической готики. При Хрущеве центральный фасад с высокими шпилями, арками и витражом снесли и пристроили к храму здание треста. Сохранившуюся часть костела отдали под мастерские, склады и производственные помещения. В девяностых там снова начались службы, что создавало неудобство – верующие вынуждены были проходить в храм через строительное управление. Сейчас правда, из-за долгов и экономического кризиса, трест был на грани банкротства и местные католики были в предвкушении того, когда городская администрация даст добро на снос ненавистной конторы, чтобы воссоздать и отреставрировать костел девятнадцатого века. Благо, говорили даже, что в Польше нашлись для этого спонсоры, потомки архитектора, по работам которого и был построен храм. Сторонники реставрации делали упор на практическую выгоду – восстановленный архитектурный памятник может приманить в Черноозерск туристов, в чем он нуждался, как никогда. Еще с восьмидесятых годов население города неумолимо сокращалось. В Черноозерске не было крупных предприятий, большинство жителей работали на заводах Полоцка и Новополоцка – «Нафтане», «Полимире», «Стекловолокне», «БВК» и других. А добираться до места работы приходилось долго и с пересадками, как описывал мужчина в номере. Ближайший мост через Двину находился в Новополоцке, и местным приходилось делать большой крюк.

Пик переселения пришелся на девяностые, когда черноозерцы переезжали в соседние города целыми семьями. Тогда же расформировали стоящую здесь воинскую часть, в результате чего целые кварталы бывшего военного городка превратились в пустующий заброшенный микрорайон, который зарастал бурьяном и мусором. Оставленные пятиэтажки огораживали колючей проволокой, грозились снести, но у местной власти все не доходили руки. В заброшках селились бездомные, устраивали притоны наркоманы и веселилась пьяная молодежь. Каждый год кто-то разбивался насмерть, выпадая из окон или обветшавшая конструкция придавливала собой кого-то из временных постояльцев, словно здания, как живые, мстили за нарушенный покой.

Теперь в Черноозерске жило около полутора тысяч человек, и он спорил за звание самого маленького города Беларуси с Дисной в двадцати километрах отсюда.

Оксана, как заведующая местным краеведческим музеем, вошла в комитет по реконструкции города. Тот самый, который предлагал снести ветшающее здание треста и восстановить фасад костела. Вообще любое предложение комитета начиналось с того, что нужно что-то снести. Калинина на площади (вместо него предлагался фонтан), памятник комсомольцам, погибшим в Гражданскую войну (здесь варианты разделялись – либо еще один фонтан, либо памятник жертвам немецкого лагеря), бюст генерала Платова, местного уроженца (тут уже воспротивилась сама Оксана, это личное), заброшенные здания бывшего военного городка (насчет проекта застройки единого мнения не было).

Оксана прошла мимо площади, свернула к реке. Если была возможность, она всегда старалась пройти по набережной. Пешеходная дорожка с потрескавшимся асфальтовым покрытием, ржавые перила ограждения, за которым Западная Двина несла свои холодные мутные воды. Сколько Оксана себя помнила, река всегда казалась ей медленной и ленивой. Злая река, говорила бабушка, которая гуляла здесь с маленькой Оксаной. Тогда она не понимала бабушкиных слов. А сейчас… злая река. Пожалуй, лучше и не скажешь. Она обманывала людей мелями и ровными лесистыми берегами, заманивая в водовороты и подводные ямы. Каждый год из Двины вылавливали утопленников. Подвыпивших жителей окрестных городов, неудачливых купальщиков и самоубийц, которые прыгали в воду с Новополоцкого моста.

Оксана попыталась отогнать плохие мысли. Сегодня понедельник, новая неделя, старая работа. Прошедшая ночь была хорошей. А этот, волосатый… он даже начинал нравится ей. Весь такой угрюмый, молчаливый и навязчивый. Она посмотрела на противоположный берег. В утренних сумерках желтели деревья Новополоцкого парка. За ними из тумана поднимались массивные силуэты городских высоток. Впереди – «старый город» Черноозерска, нагромождение малоэтажных домов разных эпох и стилей.

Оксана знала историю города почти наизусть, профессиональное. Не один десяток раз она водила по этим улицам экскурсии. Вот приземистое кирпичное здание девятнадцатого века с табличкой на стене, говорившей о статусе памятника архитектуры – дом купца Афанасьева. В начале двадцатого века здесь была швейная мастерская, после Революции – столярная. Сейчас там располагался закрытый ныне музей ремесел. Еще несколько стоящих рядом архитектурных памятников. В одном пустующее кафе, в другом – магазин стройматериалов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.