Михаил Крикуненко
Хорошие плохие слова

Вот знаешь слово, а как оно попало в твою жизнь, не помнишь. Будто родился с ним. Это, конечно, не так. Все слова люди поделили на хорошие и плохие. С хорошими всё ясно. С плохими же часто возникает путаница. Некоторые из них маскируются под приличные. А среди откровенно неприличных попадаются незаменимые. Получается, вроде плохие слова, но хорошие. С ними бывают связаны разные истории. И многие в этих историях могут узнать себя.

Любые совпадения имён или событий считать случайными.

Автор

Озеро в камышах

Первые плохие слова я узнавал в основном от своего друга Пети Гаврикова. Петин папа работал фрезеровщиком на заводе, всегда был пьян и дома в выражениях не стеснялся. Всё, что слышал, Петя рассказывал мне. В моей семье плохие слова никогда не произносились. Под запретом были даже вполне литературные «жопа» и «говно», поэтому я сильно отставал в этом смысле от ровесников.

Нам с Петей было лет по 5. Мы ходили в одну группу в детском саду, в остальном у нас было мало общего. Гавриков всегда был грязным и неопрятным, у него текло из носа. Его отец работал на заводе, которым руководил мой отец. У меня в кармане отутюженных брюк всегда был чистый носовой платок. У Петиных единственных брюк карманов не было вовсе. Достались они ему, как и все остальные вещи, от старшего брата. Брюки то подгибали, то отпускали снова, когда Петя подрастал. От этого ниже колен они были полосатые, гармошкой. Но классовой вражды мы не испытывали. Напротив, нас тянуло друг к другу. У Гаврикова вызывал уважение мой чистый носовой платок. Меня же восхищал его словарный запас.

– Пошли дразнить Злюку, – сказал Петя. – Я знаю новое слово.

Злюка жила в моём доме, в соседнем подъезде, на первом этаже. Поэтому дразнить её было довольно удобно. Злюке было лет 100. Или 200. Внешне – типичная Баба Яга из сказок. Сгорбленная, с неизменной клюкой. Казалось, она была создана из сухих корней деревьев, мха и ядовитых растений. В любое время года на ней было старое зимнее пальто с облезлым меховым воротником. Лицо её обычно скрывал шерстяной платок, из-под которого корявым длинным сучком торчал нос. Она люто ненавидела детей. Мы отвечали взаимностью. И старались не приближаться к Злюке слишком близко. Наверняка она умела плеваться ядом и испепелять детей одним лишь взглядом. Она всегда торчала в окне. И не важно, лил ли дождь или палило солнце, поднимался ураганный ветер или мела метель, Злюка следила за двором. Когда мороз рисовал на окнах узоры, старуха согревала стекло своим дыханием, и в оттаявших кругах появлялись её немигающие глаза. Разумеется, лучшего объекта для испытаний новых слов, которые Петя узнавал от отца-фрезеровщика или старшего брата, было не найти.

– Что за слово? – поинтересовался я.

– Брат старший, Стёпка сегодня научил, – Петя перешел на шёпот. – Надо подкрасться поближе к какой-нибудь тётке и громко, лучше всего прямо в ухо, крикнуть: «Влагалище!» – при этом Гавриков зачем-то раскинул руки в стороны, как это обычно делают рыбаки, хвастаясь размером пойманной рыбы. – И сразу надо бежать, – добавил он.

– Что? – переспросил я.

– Влагалище, – Петя снова широко раскинул руки, будто пытался обнять невидимое гигантское дерево. Наверное, Стёпка именно так рекомендовал ему презентовать новое слово.

– А что это такое?

Петя пожал плечами. Брат не объяснил, но он был старше нас на год, и ему можно было доверять в таких делах. Слово мне не понравилось. Оно походило на уродливые названия деревень, встречающихся на пути к нашей даче. Омутищи, Бугрищи, Хмелищи, Столбищи, Ямище… сплошные «щи», да «ще»… сразу видно, плохое слово. Некрасивое. От него веяло безнадёгой и покосившимися заборами. Хорошо бы, конечно, на всякий случай узнать, что оно означает. Мы были обыкновенными советскими детьми и росли в атмосфере тотальной сексуальной безграмотности. В стране, где любая продавщица овощного магазина знала не менее пяти нецензурных обозначений женского полового органа, но густо краснела при слове «вагина». Нашим единственным воспитателем во всех деликатных вопросах была улица.

Злюка, как всегда, была на посту и контролировала периметр двора. Её седая башка торчала между кактусом и драной кошкой, сидевшей на подоконнике. Злюка любила кошек так же сильно, как ненавидела детей. Она позволяла жить в своей квартире всем желающим пушистым тварям, и таких набралось десятка три, не меньше, отчего стояла жуткая вонь в подъезде. Взрослые пытались с этим бороться, но каждый раз их атаки вязли в жэковской бюрократии.

Стоял жаркий июль. Мы пробрались прямо под открытое окно Злюкиной кухни, затыкая носы от нестерпимого запаха кошачьей мочи. Присев на корточки, стали шептаться, кто будет кричать первым. Наверху злобно зашипела кошка, видимо, почуяв нас. Из окна показалась клюка, потом седая, растрепанная голова.

– А ну, мерзавцы, вон!!! Пошли отсюда к своему подъезду гулять! – Злюка стала колотить клюкой по подоконнику. Мы отскочили в куст шиповника, расцарапав ноги колючками.

– Влагалище! – громко выкрикнул Петька.

– Что-о-о-о-о? – Злюка застыла, перестав колошматить палкой.

Гавриков выпрямился и от волнения даже слегка поклонился, как если бы на утреннике в детском саду объявлял номер. Глубоко вдохнул и, что было силы, проорал, широко раскидывая руки в стороны:

– Вла-га-ли-ще!!! – в 5 лет у Пети уже был небольшой басок. Наверное, от того, что он курил.

Клюшка, кактус и кошка полетели в нас с интервалом в секунду. Израсходовав боеприпасы, оказавшиеся под рукой, старуха кинулась к двери, чтобы догнать нас и наказать. Цель наша была достигнута! Надо сказать, бегала Злюка довольно быстро. Все её финты мы давно знали. Раньше она пыталась подобраться к детям поближе, еле волоча ноги, опираясь на клюку. В такие моменты она походила на раненую ворону. Но потом старуха внезапно хватала палку в руки и в несколько прыжков настигала жертвы, охаживая их по спинам. После того, как ведьма поняла, что её раскусили, она стала стартовать сразу, как спринтер. Но мы всё-таки давали ей фору. Самым большим удовольствием было подпустить Злюку настолько близко, что от страха начинал холодеть копчик. Я представлял, что удираю от злой ведьмы из какой-то страшной сказки. Её пальто в свалявшейся кошачьей шерсти, клюка, горбатый нос мелькали совсем рядом, и волосы на моей голове начинали шевелиться от ужаса. Казалось, ещё немного – схватит она тебя своими щупальцами и швырнёт на сковородку с шипящим маслом, чтобы хорошенько поджарить. Оказавшись в безопасности, я испытывал ни с чем не сравнимое наслаждение. Всё это было гораздо круче любого фильма жанра хоррор, о котором я узнал чуть позже…

Так долго Злюка ещё никогда за нами не гналась. Отдышавшись, мы решили отправиться в аптеку, которая находилась через дорогу, рядом с детским кинотеатром «Зарница». В аптеке всегда было много тёток. Обычно они выбирали разные пахучие пузырьки и жаловались аптекарше на погоду, мужей и вообще на жизнь. Наше «представление», вне сомнения, должно было иметь у них успех.

По дороге я ещё немного подумал о новом слове. Почему-то теперь влагалище представлялось мне озером. Огромным и глубоким, местами заросшим камышами, в лёгкой туманной дымке, какая бывает на рассвете, когда мы с отцом ловим рыбу в деревне. Возможно даже, во влагалище живет чудовище.

… Мы орали волшебное плохое слово с Петькой по очереди и дуэтом. В аптеке, кинотеатре, на улице, в сквере, гастрономе и даже один раз в библиотеке. Реакция окружающих приводила нас в абсолютный восторг. Даже самых дряхлых старушек мы превращали в отчаянных спортсменок, заставляя вспомнить нормы ГТО.

Силы были почти на исходе, мы устали бегать, но не могли остановиться. Мероприятие превратилось в захватывающий аттракцион. Вконец обнаглевшие и поверившие в свою неуловимость, мы забыли про опасность. Огромный, как медведь, мужик выпрыгнул на нас из-за кустов. Он оказался довольно проворным. Его железные, волосатые пальцы, которыми он крутил нам уши, воняли табаком…

Мы выросли. И давно уже знаем, что означает слово «влагалище». Лично мне оно по-прежнему не нравится и кажется грубым, я им почти не пользуюсь. А вот Пётр Александрович Гавриков стал блестящим гинекологом, защитил докторскую, и теперь произносит это слово часто и с умным видом. И никто ему за это не крутит уши. Ещё и деньги платят!

январь 2012

Карлики, великан и Селиванов

…Было это задолго до эпохи коронавируса, гендерного многообразия полов и каминг-аутов. В те славные времена, когда во всём мире женщин называли женщинами, мужчин – мужчинами, великанов – великанами, а карликов – карликами. И этим никто никого не хотел обидеть…

Как-то мы с оператором Селивановым отправились в Канаду снимать карликов. Поначалу цель была, как всегда, благородной. Накануне у меня состоялся разговор с генеральным продюсером телеканала Тимофеевым.

– Вот ты зачем прёшься в эту Канаду? Что тебе на родине не сидится и не работается? – спрашивал меня Тимофеев.

– На родине мы уже сняли великана. Теперь нам нужны иностранные карлики, для контраста, – отвечал я ему.

– А чем же тебе наши отечественные карлики не угодили? – хмурился продюсер. – Или в России карлики перевелись?

– Понимаете, наши карлики, как и наш великан, какие-то… грустные что ли, несчастные. У них полно проблем.

– То есть, ты что же, хочешь показать нашего убогого, всеми брошенного, грустного великана и весёлых канадских карликов? – возмутился Тимофеев.

– Ну, примерно так, – отвечал я.

– Нет, так не пойдёт! Не патриотично. Давай наоборот. Наш счастливый великан и несчастные западные карлики, – сказал Тимофеев.

– Наш великан не может быть счастливым, у него даже ботинок нет, – сказал я. – В магазинах 58-й размер не продают. И на заказ не берутся шить, нет таких колодок. Когда-то немцы подарили ему пару кроссовок, да и те давно порвались. Теперь они великану предлагают деньги, чтобы сделать из него чучело.

– Кто? Немцы?

– Ну, не все немцы, один из них. Учёный.

Продюсер озадачился.

– Но и у карликов на Западе не всё так гладко, – успокоил я начальника.

Продюсер оживился.

– Их периодически угнетают.

– Так-так!

– В качестве развлечения в некоторых барах и стриптиз-клубах их бросают на дальность все желающие. Есть даже такие чемпионаты.

– Совсем охренели буржуи! Вот это совсем другое дело! С этого и надо было начинать! – возбудился генеральный продюсер. – Отличный материал! Снимай!

Идея снять документальный фильм о проблемах людей нестандартного роста возникла после того, как в прессе я наткнулся на заметку о бывшем советском баскетболисте Сазанове. Из-за травмы он ушёл из спорта, а от него ушла жена. Перестали звонить друзья и тренеры, а государству на него и так всегда было наплевать. Он оказался интересен только книге рекордов Гиннеса, которая занесла его на свои страницы за рост 2 метра 46 сантиметров. Да немецкий анатом Гюнтер фон Хагенс, известный скандальными выставками, изъявил желание купить при жизни его тело, чтобы после смерти забальзамировать и выставить в Институте пластинации. Больше никакой выгоды баскетболист извлечь из своего роста не мог. Правда, иногда его ещё приглашали играть великанов в отечественном кино. Сазанов едва помещался в комнате питерской коммуналки. У него не было нормальной обуви, одежды и даже подходящей кровати. Мне захотелось привлечь внимание к судьбе великана. Изучая тему, я выяснил, что и у маленьких людей те же проблемы. Хотя с одеждой им было немного проще. Они могли одеваться в детских магазинах. При этом в мире, созданном для стандартного большинства, всё-таки оказалось немало мест, где большие и маленькие жили полноценной жизнью. Правда, в России таких мест я не нашёл, но зато в Канаде обнаружилось целое сообщество счастливых карликов. У них были маленькие дома с миниатюрной мебелью, огромный выбор одежды, переделанные под их рост автомобили и даже специальные велосипеды. Всё это обеспечивалось государством и профсоюзами. Карлики знакомились, создавали семьи и даже собирались вместе по вечерам, чтобы поиграть на глиняных дудках и потанцевать. Но самое главное, у них была работа!

У нашего российского великана всей этой роскоши и возможностей не было. А был у него только один друг, инвалид – колясочник Дмитрий, которому в Афганистане осколком перебило позвоночник. Он возил баскетболиста по разным нуждам на своей крошечной Оке. Это был подарок от государства за утраченное здоровье и сломанную жизнь. Ещё была смешная пенсия. Больше Дмитрию ничего не полагалось. Афганец был миниатюрным и щуплым. Рядом с баскетболистом, в своей инвалидной коляске, он и вовсе выглядел лилипутом. В остальном они были похожи. Обоих использовало и выплюнуло государство. Оба нищенствовали. Они дружили и приспособились дополнять друг друга, вместе перемещаясь по больницам и магазинам. Однажды в гастрономе им подарили целый ящик мороженого. Они обрадовались ему как дети и съели в один день. А когда оба свалились с ангиной, навещали друг друга с микстурами и раздобытым где-то вареньем. Дарёная Ока больше походила на четырёхколесный мопед с крышей, чем на автомобиль. Но великан умудрялся в ней непонятным образом помещаться, уменьшаясь в размере, как если бы в нём совсем не было костей, и его сложили, как надувную куклу, вчетверо, выпустив весь воздух. Или, если бы он выпил уменьшительную жидкость, чтобы забраться на стрекозу и улететь в лес, в мир насекомых, как герои «Необыкновенных приключений Карика и Вали» Яна Ларри. В этом была магия и отечественного автопрома, и безысходного отчаяния, способного заставить просочиться в маленькую щель даже самого большого человека планеты.

* * *

Сильвия и её муж Маркус, встретили нас возле своего небольшого дома на окраине Монреаля, куда мы с Селивановым добрались на арендованной старенькой мазде из Торонто, отмахав по хайвею 600 км. Всю дорогу нас сильно клонило в сон. Пришлось очень рано встать, к тому же сказывалась разница в часовых поясах. Мы по очереди вели машину, слишком лёгкую для таких скоростных дорог. Каждый раз, когда нас обгоняли гигантские фуры, казалось, мазду вышвырнет на обочину, как щепку, мощными потоками воздуха. Селиванов незлобно ворчал на продюсеров, которые не могли найти подходящих карликов поближе к Торонто, где мы остановились. Звали Селиванова Альбертом. Имя своё он ненавидел, а потому представлялся всегда по фамилии. Селиванов был влюбчив и обожал жениться. Он получал удовольствие от самого процесса и делал предложения всем понравившимся девушкам. Мы были ровесниками. В свои 35 Селиванов успел 4 раза жениться и столько же развестись. Ему удалось подружить троих детей от разных браков и бывших жён, которые впоследствии все как одна удачно вышли замуж. Алиментов от Селиванова никто не требовал, поэтому свои браки он считал вполне благополучными. В общем, человеком он был решительным, лёгким и безответственным. Мне нравилось ездить с ним в командировки. Мы не были друзьями, но с Селивановым было приятно выпивать. Да и оператором он был неплохим.

Похожие на второклассников, Сильвия с Маркусом держались за руки и улыбались, стоя возле крыльца с миниатюрными ступенями. Их дом из тёмно-красного кирпича был словно уменьшенной копией остальных домов квартала, утопающих в зелени. Нас пригласили внутрь.

Пока Селиванов сопел, устанавливая камеру и свет для интервью, я с интересом разглядывал жилище Сильвии и Маркуса, похожее на декорации к фильму про сказочных гномов. Вся мебель была миниатюрной, но не выглядела детской. Маленькие столы, стулья, кресла и диваны. Всё было сделано на заказ и рассчитано на рост хозяев. Особенной гордостью Сильвии была кухня. Она продемонстрировала нам, как пользуется плитой, наливает воду в кастрюлю и заваривает кофе. С кофе, кстати, и начался их роман с Маркусом.

– Мы были на вечеринке маленьких людей, когда в комнату вошёл Маркус, – рассказывала Сильвия. – В руках у него была чашка кофе. Маркус спросил, хочет ли кто-то кофе. Никто не хотел. А я поняла, что это знак и взяла у него чашку. Так с маленькой чашки кофе началась история нашей большой любви!

Маркус во время интервью больше молчал, и лишь рассеянно кивал, соглашаясь во всём с Сильвией. Затем он взял с полки глиняную дудку и сыграл пару мелодий, посвятив их жене.

– Мы хотим донести до мира больших людей, что маленькие люди способны на большие чувства, – воскликнула Сильвия, и они с Маркусом поцеловались.

Во дворе их дома стоял небольшой пежо. Сильвия продемонстрировала, как ловко она управляет машиной, оснащённой специальными педалями и маленьким рулём. Затем мы сняли несколько их проходок по центру Монреаля. Сильвия с Маркусом ходили среди больших людей, держась за руки.

– Всё-таки, в толпе мы чувствуем себя некомфортно, – сказал, наконец, шёпотом, Маркус. – Мы боимся, что нас просто не заметят. Больше всего мы опасаемся крупных собак. Для нас это настоящие монстры.

В тот же день мы посетили офис ассоциации маленьких людей провинции Квебек. Если не обращать внимания на рост сотрудников, это был обычный офис с компьютерами, принтерами, кулерами и полками, забитыми папками с документами. Ассоциация занималась решением бытовых вопросов «маленьких», а также их трудоустройством. Несколько сотрудников дали нам интервью, после чего мы отправились домой к Линде Браун, директору ассоциации. Там повторилась история с миниатюрной мебелью. Линда с удовольствием демонстрировала ванную, оборудованную специальными ручками, и кухню, нашпигованную умной техникой, где всё было продумано до мелочей.

– Маленькие дома, мебель, кресла, кухни, переделка машин – всё разрабатывается специальными врачами и узкими специалистами в каждой области, – говорила Линда.

Я вспомнил нашего питерского великана, у которого не было даже нормальной табуретки. И немецкого учёного, который хотел содрать кожу с русского баскетболиста Сазанова и забальзамировать его на потеху публике. Мне стало обидно сначала за великана, а потом за себя. Моя съёмная московская квартира на фоне роскошных домов канадских карликов выглядела пристанищем бомжа.

– А это моё любимое кресло-качалка, – продолжала хвастаться Линда. – Здесь я люблю получать релакс в конце дня. Каждые 15 дней ко мне приходит уборщица. Разумеется, всё это оплачивается государством.

В конце концов, нас познакомили с человеком-заводом Франсуа Бертраном, велосипедных дел мастером. Он в одиночку каждый месяц производил не менее десятка уникальных велосипедов для маленьких людей. Детские велосипеды им не подходили, а Франсуа делал штучный товар на заказ. Лёгкие и прочные аппараты из специального авиационного материала, самых разных моделей и очень красивые.

Велосипеды произвели на Селиванова самое сильное впечатление. Он был подавлен.

– Вот ведь, бл*ть! – хмуро сказал он, когда мы грузили технику в багажник машины. – Чтоб я так жил!

Всю обратную дорогу до Торонто лил дождь. И снова нашу машину швыряло в стороны, только теперь проносящиеся фуры, похожие на гигантских железных червяков, создавали водяные ураганы и смерчи. Они обрушивали их на нашу «лодчонку», будто пытались её утопить. Мы решили не оставаться на ночлег в Монреале, через день нам предстояли съёмки в Уинсоре, а туда было удобнее добираться из Торонто. Рулили мы с Селивановым по очереди, пытаясь не уснуть. Но стоило мне занять пассажирское сиденье и прикрыть глаза, как сразу возникали то карлица Линда в своем особняке, раскачивающаяся в кресле, то великан Сазанов, пытающийся залезть в крошечную Оку через дыру в крыше, то генеральный продюсер Тимофеев, горестно качающий головой: «Не патриотично всё это! Ты за кого вообще? За красных или белых? Домработницы для карликов за счёт государства? Не свисти! Никто в эту чушь не поверит! Даже у меня такой нет!». Жужжала назойливо стрекоза. Громко, как боинг. Это великан Сазанов, выпивший уменьшительную жидкость, летел в лес, к насекомым.

Открыв глаза, я увидел, что Селиванов спит за рулём. На спидометре 140 км/ч. По-прежнему лил дождь, и за лобовым стеклом не было видно ничего, кроме красных огней впереди идущих машин. Громко ревела сигнальная полоса, предупреждающая о том, что мы вот-вот врежемся в отбойник. Я потянул руль вправо и ударил Селиванова в плечо. Полоса перестала орать, но Селиванов не проснулся. Я ударил ещё, он открыл глаза и залепетал:

– Чего ещё? Ты чего? Я нормально! Чего тебе?

– Прижимайся вправо, останавливайся, ты заснул.

– Я? Я вообще не сплю. Нормально!

Остановились, поменялись местами. Но ситуация повторялась. Мы пытались разговаривать, громко включали музыку, умывались водой, открывали окна дождю, но всё равно засыпали за рулём. Будили друг друга и снова отключались. К утру кое-как добрались до мотеля и целый день проспали в своих номерах.

* * *

– Нет запретам на кидания гномов! Нет запретам на кидания! – кричал молодой парень в белой футболке и сильно нагеленными волосами. Сразу было ясно, что он главный. Группа человек из 10 вяло подхватывала:

– Нет запретам! Каждый гном имеет право на то, чтобы его кидали! Долой нарушение свободы выбора и прав на кидание!

Прямо на асфальте лежало несколько спортивных матов. На одном из них сидел улыбающийся карлик в клоунском гриме и ядовито-зелёном парике.

– Я Жан-Луи, – представился он. – Скоро меня будут кидать. Это вы русские журналисты?

Канадский Уинсор расположился на самой границе с американским Детройтом. Между собой города соединены мостом и тоннелем. Детройт известен автомобильными заводами и знаменитым хоккейным клубом. Уинсор – также центр автомобильной промышленности. Но всё это нас с Селивановым на тот момент не интересовало. Не интересны были нам ни Арт-галлерея Уинсора, ни его сады Coventry, ни сады Dieppe, ни даже Devonshire Mall, с его прекрасными магазинами одежды, где можно было купить замечательные джинсы. А интересовал нас небольшой стриптиз-бар на окраине города. Именно в нём таилась ложка дёгтя, доказывающая, что не всё так гладко в карликовом раю. Мы собирались осветить тему со всех сторон, и аттракцион по метанию карликов на дальность мог стать противовесом сказке, которую нам показали в Монреале.

Парня в белой футболке звали Патриком. Вместе со своими друзьями, такими же балбесами, как и он сам, Патрик организовал небольшую акцию. Парни называли себя борцами за права летающих гномов. Я обратил внимание, что местные использовали это слово чаще более грубого «карлики», но реже толерантного «маленькие люди». Стрип-бар, где подвыпившие здоровяки соревновались в метании карликов на дальность, располагался прямо напротив офиса местной либеральной партии, борющейся за запрет «этого варварского развлечения». Акцию устроили прямо на узкой улочке, между двумя враждующими сторонами.

– Он получает за один час больше, чем многие получают за целую неделю! Ему это нравится! – Патрик говорил про Жана-Луи, готовящегося к полёту. Тот поправлял свой зелёный взъерошенный парик. Чтобы было, за что ухватиться, на карлика надели альпинистское снаряжение. Всё это Жан называл своим сценическим образом. Теперь он был похож на Карлсона в исполнении Спартака Мишулина. Не хватало только пропеллера сзади.

Кроме нас, на акции присутствовала съёмочная группа местного телеканала. Из окон офиса либеральной партии, ради которой всё и затевалось, выглядывали две испуганные тётушки. От комментариев они отказались. Позже оттуда вышел мужчина в синей бейсболке и стал с интересом наблюдать за происходящим. Патрик с друзьями расправили маты и сверху положили резиновую надувную женщину из секс-шопа, обозначающую цель приземления. Жана-Луи должны были бросать не только на дальность, но и на точность. Надувная женщина заодно смягчала падение. Когда всё было готово, появились несколько накачанных парней. Толпа расступилась. Качки по очереди хватали Жана-Луи за снаряжение, слегка трясли, словно взвешивая «снаряд», разбегались и швыряли карлика на маты. Чем-то всё это напоминало боулинг, только вместо шара – небольшой мужчина. Растопырив руки и ноги, Жан-Луи, под свист, улюлюканье и аплодисменты, плюхался на надувную женщину. Тётушки – либералки в окнах осуждающе качали головами. Дальность полёта была небольшой, метра два. Хотя точно её никто не замерял, всё-таки это не было соревнованием. Ещё немного пошумев, Патрик с друзьями затащили маты и надувную женщину в стрип-бар. Акция закончилась. Местные журналисты уехали, а мы, наконец, получили возможность записать необходимые интервью. Несмотря на ранний день, бар работал. За стойкой наливали напитки, а вокруг шестов извивались стриптизёрши. Зрителей, правда, ещё не было, если не считать мужчину в синей бейсболке из офиса либералов. Он взял пиво, подсел к самому краю танцпола и стал внимательно наблюдать за девушками.

– Иногда мы устраиваем такие акции в знак протеста, – говорил Патрик. – Мне нравится злить этих ведьм из офиса напротив. Канада – свободная страна, где ты можешь делать всё, что хочешь. Они нас пытаются остановить. Они считают, что карлику больно и это дискриминация. Но почему его самого никто не спросит? Это его право, чтобы его бросали. И наше право тоже. Мы хотим его бросать, а нам не дают!

– Мне нравится эта работа. Она даёт мне зарабатывать неплохие деньги. Хорошо, что у меня есть такие друзья, которые организовывают эти шоу, – сказал Жан-Луи, видимо, имея в виду Патрика и компанию. – Мы разъезжаем по многим местам в Мичигане. Сейчас планируем тур по университетам и колледжам Америки и Канады. Мне нравятся девчонки, деньги и моя свобода, – он говорил заученной скороговоркой. Видимо, Жан-Луи частенько раздавал интервью.

– Ты знаешь, что этот гном сказочно богат? Ты вообще в курсе, что некоторые гномы, которых метают, зарабатывают шестизначные суммы в год? – спросил меня Патрик, а Жан-Луи засмеялся.

Я ничего не знал о богатствах летающих гномов. Но, готовясь к съёмкам, прочитал, что в 1986-м в Австралии состоялся первый и единственный чемпионат мира по метанию карликов на дальность. Это было состязание вышибал. Победила тогда команда из Великобритании. С тех пор это развлечение превратилось в реальный барный спорт, который много раз безуспешно пытались запретить. Споры дошли до ООН. Одни считали метание издевательством и дискриминацией. Другие утверждали, что запрет таких мероприятий будет нарушением прав и свобод маленьких людей, потому что он лишает их возможности заработка. Больше всех отстаивали право на метание сами метаемые. Возможно, это действительно приносило неплохие деньги.

В какой-то момент мне показалось, что все эти люди – актёры одного спектакля. И Патрик со своими приятелями, и Жан-Луи, и тётушки из либеральной партии, и мужик в синей бейсболке, перед которым лежала пачка мятых однодолларовых купюр. Он засовывал их стриптизёршам в подвязки, осматривая девушек с внимательностью гинеколога. Каждый здесь играл свою партию. И вроде все были довольны. Во всяком случае, Жан-Луи не выглядел униженным и оскорблённым. Тем временем, подошли два его маленьких приятеля. Патрик объявил, что теперь начнётся настоящее шоу. В баре стали собираться суровые мужики с лицами лесорубов и дальнобойщиков. На Жана-Луи и его друзей, помимо альпинистского снаряжения, надели каски, налокотники и наколенники, а на глаза ещё и очки, отчего карлики стали похожи на команду маленьких парашютистов. Теперь в метании появился смысл. Победитель получал ящик пива. Длинноногая брюнетка в очень коротких шортах замеряла рулеткой результаты бросков и громко оглашала их под крики толпы.

К нам подошли Патрик с Жаном-Луи и предложили поучаствовать в турнире. Я видел, что Селиванову хочется попробовать. Не ради пива, он был азартным. Пару мгновений он колебался, а потом сказал:

– Всё-таки, нехорошо получится, если мы тоже будем в этом участвовать? – это был сразу и вопрос и утверждение.

Я пожал плечами. Мне было всё равно. Карлики явно были не против, чтобы их кидали.

– Мы же делаем материал, осуждающий такие вещи, так?

– Так, – ответил я.

– Тогда нам точно нельзя, – Селиванов вздохнул. – Неудобно как-то.

Мы отказались. Патрик настаивал, но потом отстал. Мне показалось, что Жан-Луи на нас даже немного обиделся. Либерал в синей бейсболке, видимо, насытившись стриптизом, теперь толкался между здоровяками и карликами. Одного из них он даже невысоко приподнял за снаряжение, как бы примеряясь, и с виноватой улыбкой опустил на пол. Мы с Селивановым выпили по бокалу пива, и я отправил его снимать происходящее. Нужно было набрать побольше картинки. Сам я планировал выпить ещё пива, но тут подошла длинноволосая блондинка, одна из стриптизёрш. На ней было короткое красное платье с глубоким вырезом.

– Привет! Мне сказали, вы из России. Меня зовут Кэт, Катя, – сказала она на чистом русском.

Мы поговорили. Катя рассказала, что ей 25, и она приехала в Канаду из Питера учиться в университете, но вылетела. Родителям сначала говорила, что устроилась работать в хорошую фирму. Со временем пришлось рассказать про танцы. Спустя ещё какое-то время – о том, что танцует она обнажённой. Родители поняли Катю и простили. Всё-таки, питерская интеллигенция. Теперь у неё есть бойфренд, канадец, и он тоже с пониманием относится к её работе. Кстати, скоро за ней заедет. Она любит бойфренда. И любит свою работу. В общем, Канада ей тоже нравится, и она собирается тут жить дальше. Может, даже всегда.

Катя замолчала. К нам направлялся весёлый Селиванов с камерой на плече. Судя по его довольному лицу, он пропустил ещё пару бокалов пива, пока снимал. Я не успел представить Катю, и предупредить Альберта, что она русская.

– Хелло! – сказал Селиванов Кате. – Мордашка на любителя, а вот сиськи и фигура классные! Готов жениться на тебе прямо сегодня! – одним из любимых развлечений Селиванова было говорить с иностранцами на русском, когда его не понимали.

– Привет! Это вряд ли, – как ни в чём не бывало, ответила Катя. – Ты не в моём вкусе.

– А, так ты русская? – ничуть не смутившись, сказал Селиванов. – Я так сразу и подумал.

Катя согласилась дать интервью. Я решил развить сюжет про метание карликов и вставить в него историю интеллигентной русской стриптизёрши. Девушка села рядом с барной стойкой, на высокий стул, я сел напротив, а Селиванов пристроился сбоку, поставив камеру на штатив. Он долго возился, цепляя к Катиному платью «петлю» – радиомикрофон, пытаясь заглянуть в вырез. Только Селиванов был способен пялиться тайком на грудь стриптизёрши, которая ещё несколько минут назад танцевала полностью голой. А тут ещё её трусы. Собравшееся в складки ультракороткое платье продемонстрировало, что трусов нет вовсе. В принципе, на это можно было бы не обращать внимания. Но мы обращали. Катю это никак не смущало, всё-таки она на работе. А вот Селиванов разволновался. Я попросил его брать Катю покрупнее, чтобы не вошла нижняя часть. Мы начали работать. Я задавал вопросы, стараясь не опускать глаза. Девушка повторила то, что мне уже было известно, только более подробно. Незаметно для себя, она постоянно переходила с русского на английский, тогда мне приходилось прерывать съёмку, и просить повторить фразу на русском. Минут через 40 мы закончили, Кате нужно было возвращаться к работе.

– Вот, что значит профессионализм, – восхищённо сказал Селиванов, когда она удалялась от нас в сторону шеста. – Совершенно никакого стыда!

Метания карликов закончились. Мы записали ещё несколько интервью. С друзьями Жана-Луи, барменом, зрителями, либералом в синей бейсболке, здоровяками-участниками турнира и с победителем, которому достался ящик пива. Им оказался некто Дэвид, рыжеволосый вышибала из соседнего бара. Затем к нам снова подошёл Патрик и позвал за стол, отметить хороший день. Селиванов забеспокоился.

– Теперь отказываться точно нельзя, – сказал он. – Нехорошо получится, некрасиво.

Я согласился. Очень хотелось есть. Кроме Патрика и его друзей, за длинным столом были Жан-Луи с двумя другими карликами и пара вышибал. Патрик угощал. Мы выпили пива. Потом ещё. Однако еды в баре не оказалось. Я обратил внимание, что Жан-Луи с друзьями налегают на виски. Мне стало любопытно, сколько карликам нужно выпить, чтобы опьянеть. Все кричали и что-то шумно обсуждали, перебивая друг друга. Мы с Селивановым почти ничего не понимали. Очень скоро нам стало скучно. К тому же, от пива на голодный желудок потянуло в сон, а надо было ещё добираться до мотеля. В этот раз мы решили переночевать в Уинсоре, а в Торонто вернуться следующим утром.

Минут через 30, когда мы складывали аппаратуру в багажник, из бара вышла Катя. Теперь на ней были синие джинсы и белая футболка. Светлые волосы забраны в хвост. Сама скромность. Я подумал о том, как ловко женщины умеют обманывать мужчин.

– Жан-Луи сильно напился. Пил виски со своими друзьями наперегонки и отключился, – сказала она. – Вы в какую сторону едете?

Я назвал мотель.

– Не могли бы вы довезти его домой? Все друзья Жана почти в таком же состоянии, им за руль лучше не садиться. Кажется, его дом недалеко от вашего мотеля, – она протянула записку с адресом. – Он живёт с подругой, она откроет вам дверь.

Селиванов вздохнул. Мы собирались поесть. Но отказать было неловко.

Процессией по выносу тела Жана-Луи из бара руководил Патрик. Победитель шоу, Дэвид, сильно шатаясь, нёс спящего карлика на руках. Патрик шёл впереди и шипел, как змея, то и дело прикладывая указательный палец к губам, давая понять, что никто не должен шуметь, дабы не разбудить спящего. По бокам плелись друзья Патрика – борцы за права летающих гномов. Замыкали шествие два карлика, коллеги Жана-Луи по приземлениям на надувных женщин. Все были сильно пьяны. Я даже подумал, когда они успели так нажраться? Жана-Луи нежно положили на заднее сиденье нашей машины. После чего компания засеменила обратно в бар. За Катей приехал бойфренд на мотоцикле, обычный парень лет тридцати. Мы обменялись телефонами, пообещали доставить Жана-Луи домой целым и невредимым, и Катя укатила. Селиванов снова вздохнул. Он был влюбчивым.

День казался резиновым и никак не заканчивался. Был только час дня, но мы с Селивановым встали в 4 утра, чтобы отправиться из Торонто в Уинсор. С того момента мы почти ничего не ели.

– Давай его пристегнём, что ли? – сказал я про Жана-Луи.

– Давай, – согласился Селиванов.

Мы попытались посадить карлика на сиденье, но он каждый раз заваливался на бок или норовил сползти на пол. Его короткие ноги неудобно торчали, а ремень безопасности то впивался ему в шею, то бестолково болтался. Нам никак не удавалось зафиксировать Жана-Луи.

– Так мы его не довезём, – сказал Селиванов. – Надо раздобыть детское кресло. Наверняка карликов здесь разрешено перевозить только в детских креслах.

– Где ж его взять? – спросил я.

– Не знаю, но без него оштрафуют. Знаешь, какие у них тут штрафы! Без штанов оставят, – сказал Селиванов и закурил.

Я достал карту и стал искать улицу Уэст Уайандотт, которую Катя указала в записке. Она оказалась в другом конце города от нашего мотеля, почти на границе с американским Детройтом.

– Придумал! – воскликнул Селиванов. – Давай его положим в багажник!

– А если задохнётся? Или испугается, когда проснётся?

– Во всех фильмах людей возят в багажниках, – сказал Селиванов. И никто ещё не задохнулся. К тому же, он маленький, много воздуха ему не нужно. Заодно проспится. Да тут дело-то минут на 20!

Идея Селиванова мне не понравилась, но я не видел другого выхода. Оставить Жана-Луи на улице мы не могли. К тому же, хотелось быстрее со всем этим закончить.

Часть оборудования мы переложили в салон, оставив в багажнике только сумку с аккумуляторами и световыми приборами. Жан-Луи оказался неожиданно тяжёлым. Всё-таки, для такого спорта, как метание карликов, нужно обладать немалой силой. Мы положили его на бок и зафиксировали тяжёлой сумкой, чтобы не перекатывался во время движения. Под голову сунули свои куртки. Со стороны всё выглядело как похищение человека. Селиванов остался доволен.

– Совсем другое дело! Теперь никуда не денется!

Почти сразу мы заблудились. Навигаторы в то время ещё не были популярны. А бумажная карта заводила нас в тупики и лабиринты Уинсора. От раздражения я затормозил на одном из перекрёстков слишком резко, взвизгнули покрышки, и стайка канадских бабушек испуганно отпрыгнула от края тротуара.

– Не могу больше, надо поесть, – сказал я.

– Давай! – обрадовался Селиванов. – Жан-Луи всё равно спит, а мы по-быстрому!

Как назло, по пути не попадалось ни ресторанов, ни кафе, ни магазинов. Зато стрип-бары были на каждом углу. Все они были открыты, несмотря на то, что до вечера было ещё далеко.

– Давай в стриптиз зайдём, может, хоть хлеба купим, если у них нет нормальной кухни! А зрелищ нам на сегодня достаточно! – взмолился Селиванов.

Мы остановились у одного из баров с неоновыми девицами на фасаде. Я открыл багажник. Жан-Луи лежал всё в том же положении и посапывал.

– Спит! – констатировал Селиванов.

Мы заплатили за вход по одному канадскому доллару.

– Вот это я понимаю, демократия! У нас бы за это три шкуры содрали! – сказал Селиванов. Он любил сравнивать цены.

Людей в баре почти не было. Несмотря на это, у шестов заводными белками крутились девушки. Причём в зале горел довольно яркий свет, никакого интима. На наше счастье, можно было заказать салаты и даже несколько видов мяса. Редкие посетители потягивали пиво, почти не обращая внимания на стриптиз. Однако танцовщицы не халтурили, исполняли номера с огоньком. Мы сели к сцене спиной, хотелось просто поесть. Я заметил, что также сидят многие мужчины, целыми компаниями. Видимо, стрип-бары были удобным местом, чтобы просто выпить пива и поболтать.

Заказали по мясному стейку с рисом и салаты.

– Я где-то читал, что в Канаде за рулём можно немного выпивать. Только не помню сколько. Пиво, конечно, не считается, – робко начал Селиванов.

Мы заказали бутылку коньяка.

– За двумя зайцами погонишься, ни одного не трахнешь! Чтобы мы всегда выбирали в жизни правильные цели! – произнёс Селиванов первый тост. Он любил переделывать пословицы и поговорки.

Еда оказалась вполне сносной. Примерно через час мы заказали ещё по мясу с овощами и мороженое. Селиванов осоловел. Ему захотелось выговориться. Он стал философствовать на общие темы, затем вспоминать своих жён и детей, путаясь в именах. Наконец, озираясь на стриптизёрш, вспомнил о Кате. Он даже хотел позвонить ей по номеру, который она оставила, но я не дал. В баре становилось всё многолюднее, музыка звучала громче, свет начинал тускнеть. Мне захотелось на улицу.

Иногда из-за смены часовых поясов и насыщенности событий, чувствуешь себя попавшим в другое измерение. День продолжал неспешно тянуться. Мягкое сентябрьское солнце освещало неизвестную нам с Селивановым улицу, заваленную красными кленовыми листьями. Было только 4 часа дня, но очень хотелось спать. Мы нашли на карте наш мотель и проложили к нему маршрут.

Выехав на дорогу Уэст Риверсайд, мы стали двигаться вдоль реки Детройт, за которой на солнце сверкал одноимённый город.

– Америка! – воскликнул Селиванов. – Смотри, это же Штаты! Просто рукой подать!

– Да, Америка, – сказал я.

– Я никогда там не был. Может, уже никогда и не буду! – в голосе Селиванова зазвучали трагические нотки.

– Съездишь ещё! – отмахнулся я, не понимая масштаба проблемы.

– Откуда тебе знать? Жизнь коротка и непредсказуема! – стал ныть Селиванов. – А тут рукой подать! Слушай, как человека прошу. Давай заедем в Америку на полчаса! Я только одним глазом посмотрю, одной ногой ступлю на неё и большего мне не надо!

– Да как мы заедем? У тебя даже визы американской нет! Только канадская!

– Зато у тебя есть.

У меня американская виза действительно была, я недавно вернулся из США со съёмок очередного фильма.

– По моей визе нас двоих не пустят, что ты несёшь! – я не воспринимал всерьёз слова Селиванова, но он не унимался.

– Ну, пожалуйста! Мы ненадолго! Мне для галочки, что я был на американской земле! Давай хотя бы подъедем ближе!

Тем временем мы уже были на дороге Герон Чёрч, которая привела нас к погранпереходу у моста Амбассадор, на котором выстроились машины в сторону США. Мы снова сбились с пути.

– Вот видишь! – радовался Селиванов. – Это знак! Ну, раз уж мы здесь, ну давай хотя бы попробуем!

– Да чёрт с тобой! В конце концов, это у тебя нет визы, сам будешь разбираться! – сказал я.

– Спасибо! – Селиванов светился.

Однако перед самым мостом обнаружилась пограничная будка, перед которой тормозили все машины. В окошко водители протягивали паспорта.

– Ничего не получится, – вздохнул Селиванов. – Дальше этой будки нас не пустят, как только увидят, что у меня нет американской визы.

Я заметил, что за пограничной будкой достаточно места, чтобы проехала машина, и оно никак не огорожено. А пограничник, проверяющий документы, сидит внутри и не видит, что происходит за его спиной. То ли мне стало жалко Селиванова, то ли коньяк, выпитый в стрип-баре, перемешавшись с утренним пивом, лишил меня возможности мыслить разумно, но попасть на американскую сторону стало вдруг делом принципа.

– Ладно, не ной. Попробуем доставить тебя в Америку, – сказал я. – Если что, мы заблудились.

Совершенно спокойно, не встретив никаких препятствий, мы объехали пограничную будку и выехали на мост Амбассадор, ведущий в американский Детройт, пристроившись в хвост другим машинам. Селиванов ликовал.

– Спасибо! Ну, ты даёшь! Как это мы всё провернули! Трахнули буржуев! Вот это да! Вот они тупые! Вот дебилы! Никакой смекалки и находчивости! Ещё и в очереди стоят, ждут! А погранцы? Им даже в голову не приходит, что кто-то может эту будку тупо объехать! У нас в России за этой будкой ещё бы одна очередь образовалась! Ааааа-ха-ха!!!

За нами стали скапливаться машины. Поток через мост двигался медленно. Через какое-то время мы миновали середину моста. Это стало ещё одним поводом для радости Селиванова.

– Ура! Я в Америке! Я был в Америке! Скажи, ведь был же? Ведь эта половина моста уже американская, значит, считается, что был!

– Был, был! Точно, теперь ты был в Америке! – соглашался я.

– Как мы их всех сделали! И без всякой визы! Только русские могут до такого додуматься! Остальные тупые! – не унимался Селиванов.

Впереди показались посты американских пограничников. Неожиданно Селиванов загрустил.

– А как же мы дальше? Что мы им скажем? У меня же нет визы!

Американцы шутить не любят. Мне сразу вспомнилось, как однажды в аэропорту Нью-Йорка я спросил у полицейской, афроамериканки, как пройти к стоянке такси. Это был мой первый визит в Нью-Йорк, и у меня было прекрасное настроение. Им хотелось делиться с окружающими. Я излучал дружелюбие. Но, то ли полицейской не понравилась моя светящаяся физиономия, то ли мой ужасный английский. Возможно, ей вообще не нравились люди. Она только строго спросила:

– Везёте что-нибудь запрещённое? – и, не дожидаясь ответа: – Следуйте за мной!

Около получаса мой чемодан потрошили полицейские в очень тесной комнате с серыми стенами. Меня заставили вывернуть все карманы, тщательно обшмонали. К счастью, обошлось без проктолога.

– Надо возвращаться, – сказал я Селиванову. – Побывал в Америке, и хватит!

Прямо на мосту, через все сплошные полосы, я стал разворачивать машину в сторону Канады, надеясь, что на американской стороне этого манёвра не заметят. Теперь надо было вклиниться в такой же плотный поток, который двигался из Детройта в Уинсор. Из встречных машин высовывались удивлённые, вытянутые лица. Одни разводили руками, кто-то показывал на нас пальцем или крутил им у виска. Другие раздражённо сигналили, видимо, пытаясь привлечь внимание пограничников. Кто-то притормаживал, пропуская. Наконец, нам удалось втиснуться.

– Ну, тупые! – снова развеселился Селиванов. – Это они в Москве по пробкам не ездили! Смотри, они даже не знали, что так тоже можно делать! А мы их научили!

Теперь мы приближались к канадскому пограничному пункту. И объехать его уже было нельзя. Когда подошла наша очередь, мы, тупо улыбаясь, стали смотреть в квадратное окошко, притворяясь, что не понимаем, чего от нас хотят, пока не показалось лицо пограничника. Это был афроамериканец.

– Ваши паспорта! – сказал он.

Мы переглянулись с Селивановым.

– Паспорта? Зачем? – спросил я.

– Предъявите ваши паспорта! – повторил офицер.

Пожав плечами, мы протянули документы. Пограничник долго их изучал, листая снова и снова. Видимо, искал в паспорте Селиванова американскую визу и не находил. Наконец, вышел из будки, наклонился к машине.

– Где ваша американская виза? – спросил он Селиванова. – Как вы попали в Америку?

– Привет! – махнул рукой Селиванов. – Как тут у вас дела с преступностью? У нас с собой полно наркоты и оружия! – сказал он на русском. К счастью, канадский пограничник русского не знал.

– Вы едете из Соединённых Штатов Америки, – обратился он уже ко мне. У вас есть американская виза. А у вашего товарища нет. Как вы попали в Америку? – в его голосе слышалось раздражение.

– Америка? – переспросил я с идиотским выражением лица, на какое только был способен. – Какая Америка?

– Там – Америка! – пограничник ткнул пальцем в сторону Детройта. – Вы – здесь! Вы приехали оттуда! Но у него, – он показал на Селиванова, – у него нет визы! – пограничник начинал выходить из себя. – Как вы оказались в Америке?

– Нет, нет! В Америку нам не надо, сэр! – сказал я.

– Вы были в Америке! Вы оттуда едете! Вы что, совсем ни черта не понимаете? – он стал срываться на крик. В этот момент что-то слабо стукнуло. Как мне показалось, со стороны багажника. Селиванов вздрогнул. Жан-Луи! Мы совсем о нём забыли! Всё это время он спал в багажнике нашей машины, и, наверное, проснулся, что вполне логично. У меня перед глазами пронеслись картинки, как нас с Селивановым заковывают в наручники и фотографируют в фас и профиль. Заголовки газет пестрили: «Русские журналисты похитили канадского карлика и пытались вывезти его в Америку!» «Пьяный карлик в багажнике у пьяных русских!» Я представил Селиванова в оранжевой робе, после нескольких пожизненных сроков. Но пограничник, кажется, не услышал подозрительный стук. Он оглядел скопившуюся за нами очередь из машин и приказал припарковаться на площадке для досмотра.

– Вот ведь, как чувствовал, что не надо мне в эту Америку! – причитал Селиванов. – Не был никогда, и не надо! Они же теперь решат, что мы его похитили!

Пограничник снова подошёл к нам, приказал выйти из машины.

– Не дыши на него, – шепнул мне Селиванов. – То, что в Канаде за рулём можно выпивать, это не точно. Я давно читал про это. То ли в Канаде, то ли в Уругвае.

Я достал из кармана мятую записку с адресом Жана-Луи.

– Мы заблудились, сэр! Мы ищем улицу Уэст Уайандотт. Не подскажете, как проехать?

– Это граница Канады! Вы едете из Соединённых Штатов Америки! Но там вашу машину не пропускали, я только что с ними связался! Как вы здесь оказались? – несчастного трясло от неразрешимой головоломки, он был на грани помешательства.

– Мы искали улицу Уэст Уайандотт, – снова повторил я. – А на мост проехали вот за этой будкой. Потом мы поняли, что заблудились и развернулись. Мы не знали, что это граница, – сказал я, сохраняя идиотское выражение лица.

Пограничник долго смотрел на дыру за его постом, сквозь которую проехал бы и танк. Было видно, что он анализировал информацию, но что-то в его голове никак не сходилось. Неожиданно он успокоился и посмотрел на нас с любопытством, как если бы перед ним стояли инопланетяне.

– Откройте багажник, – сказал он.

Вереница газетных заголовков снова побежала у меня перед глазами. Мы с Селивановым, теряя равновесие, подошли к багажнику, и я медленно открыл его. Жана-Луи там не было…

– Ух, ёпт! – вырвалось у Селиванова.

– Убирайтесь отсюда! – бросил нам офицер и зашагал в сторону поста. – Stupid Russians! – буркнул он себе под нос.

* * *

Мы вернулись к стриптиз-бару с неоновыми девицами на фасаде, где, предположительно, потеряли Жана-Луи, когда пошли есть. Теперь предстояло его найти.

– Это же надо! Вот так взять и просрать карлика! – переживал Селиванов. – Катя теперь подумает, что нам вообще ничего доверить нельзя!

Мы обошли несколько баров, но Жана-Луи нигде не было. Начинало темнеть. На улицах стали появляться проститутки.

– Как думаешь, сколько они тут стоят? Чисто теоретически? – спросил Селиванов. И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Наверняка, он уже дома. Они всегда возвращаются домой. Давай уже найдём эту улицу Уэст Уайандотт, – он не пояснил, кто такие «они» и почему они всегда возвращаются.

… Дверь открыла маленькая девушка, видимо, подруга Жана-Луи. А потом на пороге появился и он сам. Нас он поначалу даже не узнал, поэтому пришлось напоминать, кто мы такие.

– А здесь вы зачем? – хмуро спросил Жан-Луи. Выглядел он неважно.

– Твои друзья дали адрес и просили тебя проведать, – соврал Селиванов. – Наш мотель по пути.

– Друзья? Чего это вдруг? Такое первый раз. Ни до кого из них дозвониться не могу. Перепились, как черти. Какие-то дебилы меня сегодня похитили. Наверное, хотели вывезти из страны и продать в какой-нибудь цирк.

– У него паранойя, – вступила в разговор девушка. – Кому ты нужен? Каждый раз придумываешь разные истории!

– Говорю же тебе, очнулся в багажнике машины! Хорошо, что не связали, и я смог открыть его изнутри! Еле ноги унёс!

Мы пожелали Жану-Луи и его подруге спокойной ночи.

Когда мы добрались, наконец, до своего мотеля, позвонила стриптизёрша Катя. Она спросила про Жана-Луи. Я сказал, что всё хорошо, и он давно дома. Катя поинтересовалась, можно ли сделать копию её интервью, чтобы порадовать родителей в Питере. Я пообещал. Уже перед сном решил проверить качество отснятого за день. Дошло дело и до Катиного интервью. Звук записался хорошо. Катя рассказывала про родителей, Питер, Канаду, бойфренда и свою работу. Вот только Селиванов, вместо того, чтобы по моей просьбе снимать лицо Кати, сделал всё наоборот. В кадре была нижняя часть стриптизёрши, на которой отсутствовали трусы. На протяжении всей съёмки оператор делал «наезды» и «отъезды» объективом. Короче, это было интервью с говорящей вагиной. Ругаться с Селивановым сил уже не было. К тому же, он давно спал в своём номере.

Уже в Торонто, накануне вылета, мы набрели на магазин для больших людей. В нём оказались кроссовки 58 размера. Правда, они были выставлены в витрине как реклама. Мы с Селивановым уговорили продать нам их для одного грустного, одинокого великана из России.

июнь 2021

Трусы для «Авроры»

В детстве отец часто называл меня лодырем и тунеядцем. Он говорил, что из меня ничего не выйдет, потому что я не умею и не люблю трудиться. В школе учусь так себе – на тройки, на дачу в выходные выезжаю без задорного огонька, с «кислой физиономией», и вообще не хожу ни в какие кружки и спортивные секции. Далее, как правило, следовали рассказы о его голодном детстве, пережитой оккупации и бедном студенчестве. Несмотря на всё это, он стал не только человеком, но и директором крупного предприятия.

– Вот ты о чем в жизни мечтаешь? Кем хочешь стать? – строго спрашивал отец, затягиваясь «Герцеговиной Флор», любимыми папиросами Сталина.

– Ну, я хочу стать настоящим человеком, – уклончиво отвечал я.

– А что для тебя значит – стать настоящим человеком?

– Это значит, получить хорошее образование и устроиться на интересную работу.

– А какое образование ты хочешь получить? Кем ты хочешь стать? – снова спрашивал отец, начиная выходить из себя. – Тебе что-нибудь вообще интересно?!

Этого я не знал. Отец безнадежно махал на меня рукой сквозь сизый папиросный дым, и на этом разговор заканчивался.

– Вырастила лодыря, – бубнил он маме на кухне, – целый день шляется со своими друзьями по улице, ничем не интересуется, вот посмотришь, до чего это доведет! Столько кружков, секций всяких вокруг, все дети куда-то ходят, музыкой занимаются, языки изучают, а ему лишь бы гулять! Собаку завел – так даже не занимается ей! Хотя бы дрессировал, что ли!

Пёс, которого я подобрал на улице, был хромой помесью дворняги с овчаркой и дрессироваться не желал. Бегал везде хвостом за мной и моими приятелями. Я назвал его Вулканом, но Вулкан оказался сукой во всех смыслах этого слова и через полгода предательски ощенился (даже не знаю, когда успел, то есть успела залететь). Это послужило мне еще одним укором:

– Мало того, что ты пол собаки не можешь правильно определить, ты за ней даже не следишь! Полная безответственность! – гневно выговаривал мне отец, отправляя пристраивать в «добрые руки» подросших щенков. А я думал, каким образом я должен следить за Вулканкой, которую так и не стал переименовывать.

Однажды, когда отец в очередной раз называл меня лодырем и тунеядцем, я неожиданно для себя заявил, что записался в судомодельный кружок. Вырвалось это случайно, видимо, хотелось хоть чем-то угодить отцу, заслужить одобрения. Новость произвела на отца такое же впечатление, как на японцев, если бы они услышали, что Россия собирается наконец-то отдать им Курильские острова. Отец оторвался от передовицы «Правды» и недоверчиво посмотрел на меня поверх газеты так, что я тут же пожалел о сказанном. Мокрой, холодной толпой побежали противные мурашки снизу вверх по моему позвоночному столбу.

– Это правда? – отец прищурился и длинно затянулся сталинской «Герцеговиной», испепелив папиросу до середины.

– Правда, – как можно спокойнее ответил я и почувствовал, что теряю сознание. О том, что такой кружок существует и даже находится в соседнем дворе, в клубе «Юный техник», я знал. К нам в школу приходил агитировать заниматься там плешивый старик в драповом пальто с каракулевым воротником.

– И почему ты решил заняться судомодельным делом? – отцу нужен был мотив.

– Мне всегда были интересны корабли, – врал я, и ноги мои подкашивались, а в глазах темнело. – Как знать, поступлю потом в Водный институт, буду строить настоящие суда, – такой наглости я и сам от себя не ожидал, но было уже поздно.

Отец отложил газету в сторону, и какое-то время смотрел на меня молча, как коллекционер бабочек на какую-нибудь редкую чешуекрылую мадагаскарскую уранию, за которой охотился полжизни, а обнаружил у себя дома в пыльном шкафу. Недоверие, какое обычно возникает по отношению к вокзальным цыганам, еще плескалось в отцовских глазах, но вместе с тем в его взгляде зародилось и что-то новое для меня. Я видел, как здравый смысл борется с родительскими чувствами. Наконец, победили последние. Глаза отца увлажнились, а голос потеплел:

– Молодец! Надо сказать, ты меня удивил. И очень порадовал! Труд, как известно, сделал из обезьяны человека. Каждый человек должен заниматься делом! – видимо, от накатившего волнения, отец заговорил лозунгами.

Я еще не представлял, когда произойдет реинкарнация, и из обезьяны я превращусь в человека, но точно знал, что возмездие меня настигнет гораздо раньше. И избежать его можно лишь одним способом – реально записавшись в судомодельный кружок.

В клубе Юных техников пахло свежей стружкой, краской и эпоксидной смолой. Поэтому, едва переступив порог, мне захотелось развернуться и удрать. Я очень хорошо разбирался в этих запахах. Так пахнет тяжелый, адский, эксплуататорский труд. Так пахло у нас на даче, куда отец вывозил семью в полном составе каждые выходные с ранней весны до поздней осени. Помню, в фильме «Подкидыш» героиня Раневской спрашивает девочку: «Скажи, маленькая, что ты хочешь? Что б тебе оторвали голову или ехать на дачу?» Так вот у меня был примерно такой же выбор. Мы никогда не жарили шашлыков на даче и не принимали там гостей. На даче мы пахали, сеяли, пропалывали и постоянно что-то перестраивали. Отцу, выросшему на селе и пережившему голод, все время хотелось вырастить своими руками что-нибудь съестное. Это успокаивало. Мама, моя старшая сестра и я обязаны были в этом ему помогать. Каждый раз отец устанавливал план и распределял работу между членами семьи. Если план выполнен, а еще лучше – перевыполнен, у отца было хорошее настроение. Если сделать что-то не успевали, все обвинялись в саботаже.

– Лодыри! – пыхтел отец «Герцеговиной» и зло сплёвывал в траву. – Вам лишь бы ничего не делать! Лишь бы всё танцы-шманцы, погулять да поспать подольше! А что зимой жрать будете?!

Жрать, в принципе, было что, но осенью погреб в гараже забивался под завязку картошкой, морковью, кабачками, огурцами, помидорами, которые удалось вырастить «своими руками». Что-то солилось и мариновалось, что-то хранилось так. Съесть все к весне не успевали. Половина картошки прорастала, и ее выбрасывали, банки с солениями пучились и взрывались, но весной все начиналось снова. Однажды я взял на себя смелость и подсчитал, во что обходится семейному бюджету «выращенное своими руками». Бензин, саженцы, семена и удобрения вышли гораздо дороже, чем стоило бы купленное на рынке, даже без учета моего бесплатного рабского труда и времени, которое можно было употребить, например, на футбол. Показав расчеты отцу, сильно пожалел:

– Лодырь! Тунеядец! – кричал он. – По математике больше трояка никогда не было у него, а вот не поленился, подсчитал! Ты бы лучше трудился, чем придумывать всякие поводы, как отлынивать от работы!

* * *

– Вы пришли записаться в кружок, молодой человек? – раздался голос откуда-то сверху. Задрав голову, я увидел того самого старика, что приходил к нам в школу. Только теперь вместо драпового пальто на нем был синий промасленный халат. Старик неуклюже балансировал руками, стоя под самым потолком на высоченной стремянке. В одной руке у него была длинная деревянная линейка, а в другой карандаш. Рискуя свалиться вниз и сломать шею, он делал какие-то метки на стене. Со стороны казалось, что старик дирижирует невидимым оркестром.

– Да, мне бы записаться, – обречёно сказал я. – В кружок.

Звали старика Евгений Михалыч. За глаза ученики называли его Металыч. Трое пацанов, один моего возраста, лет двенадцати, с белым, как у Буратино, чубом, и двое чуть старше, уныло шкурили настоящий небольшой бот. Металыч рассказал, что занятия проходят по вторникам и субботам, что теперь вместе со мной в кружке числится девятнадцать человек, и поведал, что через месяц пройдут соревнования по малым моделям судов на резиновых моторах. Это когда винт корабля приводится в действие резиновым жгутом из многочисленных тонких резинок, известных в народе как «авиационки». Накрутил винт по часовой стрелке, положил кораблик в ванну или бассейн, отпустил – и он плывет. В конце Металыч сказал, что если я успею за месяц что-нибудь соорудить, смогу даже участвовать в соревнованиях. Я кивал головой и обещал участвовать, а уже в субботу прийти шкурить бот вместе с мальчиком-Буратино и его грустными друзьями. На том и расстались.

Разумеется, в субботу я никуда не пошел. Не пошел и во вторник. Вскоре я вовсе забыл и про клуб «Юный техник», и про Металыча, и про малые суда на резиновых моторах.

Какое-то время я не слышал от отца слов «лодырь» и «тунеядец», и жил вполне себе безмятежно. Но однажды, за вечерним чаем, отец спросил, заговорщицки подмигнув:

– Ну, как успехи? Скоро что-нибудь продемонстрируешь?

Отец редко бывал дома в хорошем настроении. И мне очень не хотелось его портить, поэтому я стал лихорадочно соображать, что он имеет в виду и чего такого я должен продемонстрировать. Пытаясь выиграть время, на всякий случай ответил неопределенно:

– Думаю, скоро.

– Над чем же сейчас работаешь? Тебе уже дали первое задание? – не унимался отец и подмигнул мне вторым глазом. Мама с сестрой заинтриговано молчали. А я, вспотев от напряжения, вглядывался в отца, пытаясь прочитать его мысли, и не мог. Наконец, придав голосу торжественность, отец объявил семье:

– Думал, так и будет по улицам шлындать, а вот, каким-никаким делом занялся. В кружок записался, судомодельный.

Как обычно в таких случаях, мурашки размерами со слонов в панике забегали по моей спине вверх и вниз. Сестра с мамой отставили в сторону чашки с чаем и посмотрели на меня весьма подозрительно.

От страха я как всегда начал врать. Я долго что-то нёс про запах свежей стружки, краски и эпоксидной смолы – совсем, как у нас на даче! Про фантастические новые ощущения, когда делаешь что-то своими руками, про Металыча и маленькие модели кораблей на резиновых моторах – почти как настоящие. Наконец, войдя в раж, как всегда, неожиданно для самого себя, выпалил про соревнования, до которых оставалось меньше двух недель, и в которых я мог бы участвовать. На словах о соревнованиях взор отца затуманился, и я испугался, что сейчас он прослезится. Лучше бы уж называл меня лодырем и тунеядцем.

– Неожиданно! – сказала мама. Корабли тебя раньше никогда не интересовали.

– И с чем же ты будешь выступать? – взяв себя в руки от внезапно накатившей гордости за сына, спросил отец.

– Нам сказали, что нужно сдать по пять рублей на заготовки, из которых мы будем делать свои корабли. Это что-то вроде специальных наборов-конструкторов, – у меня оставалась последняя надежда, что кто-то из домашних возмутится дороговизной проекта. Происходило всё в то советское время, когда буханка чёрного хлеба стоила восемнадцать копеек, а билет на взрослый иностранный фильм, где иногда мелькали женские сиськи – пятьдесят.

– Так что же ты молчал? Времени-то совсем не остаётся! Стеснялся?

Я скромно кивнул. Отец потянулся к портмоне. Торжественно достав оттуда красненькую десятку, вручил мне со словами: «Сдачу оставь себе». От стыда я готов был провалиться сквозь землю, а точнее, прямо в квартиру старого еврея Купермана, который жил под нами и по ночам играл на трубе, не давая никому спать. Но ничего такого не произошло. Вместо того, чтобы провалиться к Куперману, я понуро взял десятку и вышел из-за стола, поблагодарив сразу и за ужин и за деньги.

– А какой корабль ты собираешься строить? – поинтересовался отец мне вслед.

– Крейсер «Аврора», – не задумываясь, ответил я, вспомнив строки из известной песни.

Червонец был истрачен быстро. Со своими приятелями – одноклассниками Вовкой Удаловым и Вадиком Бешевым, которого все называли Бешеным за хулиганские выходки, мы целую неделю не знали нужды. Деньги шли на сигареты, кино, аттракционы, пару раз сходили в кафе. К концу недели от десяти рублей осталось семьдесят пять копеек. Вадик предложил купить пачку сигарет «Космос» за семьдесят копеек, на «чёрный день», что и было сделано. Тем более, приближение этого дня я уже чувствовал. Я надеялся, отец не вспомнит про соревнования, но за четыре дня до них он, пожелав мне спокойной ночи, спросил, снова подмигивая одним глазом:

– Ну, что тебе снится, крейсер «Аврора»?

– Доделываю, – стараясь не смотреть отцу в глаза, но давая понять, что намек понял, грустно ответил я и вяло подмигнул в ответ.

– Ты хотя бы показал, что получается…

Показывать было, конечно, нечего. На следующий день с Вадиком и Вовкой стали думать, как быть. Выходило, что корабль строить придется, как ни крути. Расположившись в гараже отца Вовки Удалова, принялись листать разные технические журналы, которые его родители еще не успели сдать в макулатуру. Из разнообразия предложенных моделей единодушно выбрали самую простую. Корабль представлял из себя лишь контур, выпиленный из фанеры и приделанный перпендикулярно к доске, которая должна быть его палубой и днищем. Под днищем крепился резиновый мотор из «авиационной» резинки, жестяной винт и такие же жестяные кили. Разложив чертежи из журнала, принялись за работу. Самым сложным было нарисовать контур, так как рисовать никто не умел вовсе. Долго спорили, сколько труб и пушек у «Авроры». Наконец, фломастером на фанерной крышке от одной из посылок, в которых бабушка Вовки присылала внуку из Украины вязаные носки, грецкие орехи и сушеные абрикосы, был выведен неровный контур мятежного крейсера. Получилось не очень, а после того, как контур был выпилен общими усилиями лобзиком, он вообще стал походить на профиль крокодила. Кроме того, на трубах и корме остались обрывки украинского адреса Вовкиной бабушки – половина почтового индекса и название деревни: «дер. Хмур…» «Респ… ина Евдокия Иль…», значилось на самом видном месте, что означало «деревня Хмурая, Республика Украина, Евдокия Ильинична – это Вовкина бабушка.

– Не поверят, что в магазине набор покупали, – озвучил Вадик то, что и так было ясно.

Обрывки адреса попытались зашкурить, но Вовкина бабушка, видимо, слишком старательно слюнявила химический карандаш – фанеру проело почти насквозь. Пришлось буквы зашпаклевать перед покраской. С днищем было легче – оно было выпилено из толстой доски и по форме напоминало утюг. Клеем ПВА «утюг» был приклеен к «крокодилу». Из найденных на помойке консервных банок соорудили винт и кили. Краска в гараже оказалась только зелёная и теперь то, что должно было гордо называться крейсером «Аврора», еще больше стало походить на злобную плавучую рептилию. Но тут возникла проблема с мотором, а точнее, с резинками для него. Их целыми мотками продавали в магазинах, но последние семьдесят копеек были истрачены на сигареты «Космос».

– Остаются трусы, – задумчиво произнес Вадик.

– Какие еще трусы? – не поняли мы с Вовкой.

– Семейные, да любые. Ведь у твоего отца есть трусы?

Трусы, конечно, у моего отца были. Но только Бешеному Вадику могло прийти в голову использовать резинки от них для того, чтобы привести в действие похожий на крокодила крейсер «Аврора».

– Во всех таких моделях, – Бешеный показал на безжизненную деревянную рептилию, одиноко досыхающую на верстаке, – точно такие резинки используют, как в трусах, это я точно знаю. Только в трусах они ещё сшиты по несколько штук в ряд, придется вырезать.

– А зачем у отца-то брать?

– А у кого же? – не понял на этот раз Бешеный. – Наши же маленькие, а у него большие!

В принципе, это был аргумент. За оставшиеся до соревнований два дня, из гардероба отца исчезли двое синих и четверо чёрных трусов отечественного производства, красные и зелёные, привезенные из дружественной Болгарии, и одни из Америки, с Микки – Маусом на причинном месте, которые ему подарили коллеги на день рождения, но носить их он стеснялся.

– Куда подевались все мои трусы? – негодовал отец. – Даже с этой поганой мышью нигде найти не могу!

– Сам следи за своими трусами, – резонно отвечала мама. – Разбрасываешь по всему дому.

А в это время трусы моего отца нещадно потрошились бритвами в гараже. В Микки-Маусе были самые толстые «авиационки», американские.

– Всех сделаем! – маниакально кричал Бешеный. – Первыми придем!

Нам с Вовкой, правда, казалось, что пучок из резинок все-таки маловат. На картинках в журнале он выглядел гораздо толще. Но оставить родного отца совсем без трусов я не мог.

Наконец, настал день соревнований. Для меня это был день расплаты, позора, возмездия на пути превращения из обезьяны в человека. Ещё накануне отец заявил, что на мое «выступление» пойдет смотреть вся семья. Была суббота. По «Маяку» задорно пел Бюльбюль оглы. Отец погладил белую рубашку, начистил гуталином туфли, умылся французским одеколоном. Мама с сестрой тоже собирались. Я улизнул в клуб «Юный техник» пораньше, чтобы избежать расспросов. Металыч был предупрежден, что я участвую с крейсером «Аврора».

Разноцветные субмарины, катера, авианосцы, шхуны и бригантины, чего только не было на том состязании! Мальчик-Буратино с большим белым чубом принес пограничный катер, где даже фигурки матросов выглядели, как настоящие. Запускали суда в большом бассейне. Мальчики накручивали винты и опускали свои поделки в воду. Оценивались дальность и внешний вид. Из зрителей была только моя семья. Отец выглядел торжественно. Временами, подбадривая, он поднимал правую руку и подмигивал мне, и тогда мой копчик холодел. Вовка с Вадиком жались где-то в углу, как нашкодившие коты. Бешеный был вроде моего секунданта, он прижимал к груди завернутую в газету крокодилоподобную «Аврору». И чем больше он видел плоды трудов других участников, тем плотнее прижимал к себе наше общее детище. Металыч производил замеры дальности и объявлял результаты. Я выступал последним, девятнадцатым номером. Когда меня, наконец, объявили, Бешеный прижал «Аврору» так, что порвалась газета, когда я вырывал у него корабль.

– Крейсер «Аврора»! Номер девятнадцать! – словно на аукционе, гаркнул Металыч.

У меня было ощущение, что плыву я сам. Смутно помню, как снял с модели обрывки газеты, как ахнули все вокруг, и нахмурился отец. Как Метылыч застыл в недоумении, а затем пробормотал: «Какая же это Аврора? Это крокодил какой-то!». Помню, как накручивал винт, как опускал в холодную воду зеленую рептилию, которая, сделав несколько судорожных рывков, похожих на агонию застреленного зверя, застыла, проплыв метра полтора. Помню спины убегающих Бешеного с Вовкой и Металыча с рулеткой, размахивающего руками:

– Японская нефть! – ругался он. – Грот-Бом-Брамсель! Ласты мне в панцырь и кошку в пятки! Моллюски пресноводные!!!

Мне дали грамоту. Там говорилось, что в соревнованиях по малым моделям судов на резиновых моторах, я занял почетное девятнадцатое место. Отец с тех пор не называл меня лодырем и тунеядцем. И вообще больше ничего не просил делать своими руками.

сентябрь 2011

Клёпа

– Ах, ты ж, скордатура такая! Обглодала все ноги циммерману! – накидывалась на Клёпу Генриетта Рудольфовна. Она даже ругалась интеллигентно. Поначалу я был убеждён, что скордатура – что-то вроде скотины, пока Володя мне не объяснил, что это какой-то музыкальный термин. Но, обо всём по порядку.

Это было в середине 90-х в Нижнем Новгороде. Моему знакомому, Володе Знаменосцеву, приятели подарили на день рождения уссурийского тигрёнка. Парни занимались контрабандой редких животных. Оказавшийся под рукой маленький хищник был перевязан алым бантом и вручен имениннику. При этом полосатый шипел, вырывался и царапался.

Пили в тот день много. За каждую тигриную лапу, хвост, и особенно, почему-то, усы. Самому тигренку периодически подносили бутылку с молоком, которое тот жадно выпивал через соску.

Подарок Володе понравился. Всё-таки, необычный. И от братвы. Уважают. О том, что будет через год, когда зверь вырастет, никто не думал. В 90-е вообще так далеко наперёд жизнь не планировали.

– Мы построим для него зоопарк! – заявил в конце вечера мужик в малиновом пиджаке и уставшим, помятым лицом – чиновник из городской администрации, с которым Володю связывали какие-то общие дела. – Это будет началом…, – после этих слов малиновый пиджак опустил голову на стол и заснул. Про зоопарк ему никто, конечно, не поверил.

Новость о поселившемся в спальном районе настоящем тигре привела горожан в восторг. Стали обсуждать, когда же хищник сожрёт хозяев. Делали ставки. Выдвигали версии. Володя и его родственники замелькали на местном телевидении, на котором я в то время работал репортёром. На правах знакомого семьи я снимал цикл сюжетов «о тигрёнке, попавшем в каменные джунгли».

Тигрёнок оказался девочкой. Нарекли её Клеопатрой, а называли Клёпой. Размером она поначалу была с маленького щенка, по квартире ходила смешно – боком, натыкаясь на углы. При этом уже рычала басом и шипела, демонстрируя отрастающие клыки. К Знаменосцевым повалили гости – всем хотелось потискать Клёпу, сфотографироваться с ней на полароид. Особым гостям Володя разрешал поить тигрицу молоком из бутылки. Соски приходилось менять через раз, они рвались о маленькие, но острые как бритва клыки.

Спать Клёпа стала с первых дней в супружеской кровати Володи и его жены Ирины. Расталкивая молодоженов, она укладывалась между ними, ревнуя обоих и требуя своей порции ласки и внимания, на которые отзывалась громким, как у трансформатора, урчанием.

В другой комнате, с массивными алыми шторами, жила Володина бабушка по отцовской линии, Генриетта Рудольфовна. А в гостиной никто не жил, там собирались на ужин и принимали гостей. Интеллигентность бабушки читалась во всем – в её имени, стати, в занятии. Генриетта Рудольфовна преподавала в городской консерватории музыку по классу фортепиано. Дома у Знаменосцевых стоял дорогой рояль «Циммерман», занимавший половину гостиной. Мне всегда было интересно, как его смогли затащить в квартиру. Исполняла Генриетта Рудольфовна исключительно классику, и делала это с упоением. Когда-то она пыталась привить внуку любовь к музыке, но не вышло. Володя окончил политех, а про своё место работы объяснял туманно. Друзья и «коллеги» внука бабушке не нравились, она находила их вульгарными. Володины родители в то время трудились по контракту в Болгарии. Я никогда их не видел.

Мне нравилось играть с Клёпой. Она узнавала меня и иногда позволяла немного больше, чем остальным. Во всяком случае, так мне казалось. Её толстые лапы с каждым днём наливались силой, походка становилась всё увереннее, а движения – плавными. Под полосатой шелковистой шерстью уже тогда ощущалась скрытая мощь. Вела она себя поначалу, как обыкновенный, только очень крупный котёнок, хотя на руки шла неохотно. Каждый раз тигрица извивалась, норовя укусить или оцарапать. Однажды, во время съёмок очередного репортажа, заигравшись, Клёпа вцепилась зубами в кисть моей руки, и когда я попытался выдернуть её, понял, насколько сильны Клёпины челюсти. Как железные тиски, они давили всё сильнее, клыки уже прокусили мякоть между указательным и большим пальцами, а челюсти продолжали сжиматься. Разжать их свободной рукой у меня не получалось. Было видно, что это новое для Клёпы ощущение. Она замерла, почуяв живую плоть, и жёлтые глаза её помутнели от удовольствия, стали наливаться красным. Я не останавливал съёмку, пытаясь улыбаться в камеру. Не хотелось портить дубль. И только когда Клеопатра попыталась перехватить «добычу» поудобнее, на долю секунды ослабив хватку, я вырвал кисть из её пасти.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.