Katerina Husser
Болезненный

Болезненный

Болезненный. За островами

В архипелаговой пыли

Покрылся язвами и рвами –

На смерть гнилую обрекли.

Изрезанный. Сто раз избитый

В святой, нетоптаной земле,

Один лишь раз навек забытый

На безымянной глубине.

Корявый. Но ещё с корнями,

Проросшими в сосуд страны,

Той, что топтала сапогами

Сынов, тянущихся к груди.

Обледенелый. Не от вьюги,

Не от мороза и пурги.

От ненависти в крови руки,

Что слово задушить смогли.

Нетленный. Всё-таки нетленный,

Застывший в воздухе мой вдох

Болезненный, но сохранённый

У безымянных берегов.

2015г

Муза

Спасайте свои души.

Не нужно меня слушать.

Я не советчик в Гефсимании в саду.

К свободе, к воле я не проведу.

Меня змий нежно душит,

но, если честно, неуклюже,

ему никак не поддаюсь.

Неправда это.

Не боюсь,

а брезгую.

Стыжусь?

Смеюсь!

К мольбам я равнодушен.

Мой срок давно отсужен,

когда весь год мне музой

каратель ваш служил.

2022г

Куда подевались все гении

Куда подевались все гении?

Сгинули?

Растворились

в сомнении,

во времени?

Кинули

все надежды в топку

и схлынули

за закрытый,

далёкий рубеж.

Хочешь, режь

этим словом меня,

только брешь

не пробьёшь,

всё равно ведь переживёшь

и прочтёшь,

что оттуда так же бьёт по темени,

на родине темень ведь,

не хотеть впредь,

не посметь смотреть,

осталось только постареть,

а хочется немного спеть,

да не жалеть,

да знать, что за родной

за стороной той,

за самой большой,

не вымерли всё же

гении…

Семицветик

Цветик,

цветик-

семицветик.

Ты прекрасней всех на свете!

О таинственный цветок,

как бы нам помочь ты мог.

На одном на лепестке

напишу я «нет войне»,

на втором мать воскрешу

да соседу-пацану

третий по ветру пущу,

чтоб очистил Землю всю,

на четвёртом начертаю…

Что ещё? Кажись, не знаю.

Про седьмой тебе скажу…

Я его себе возьму,

а когда придёт мой срок,

то тихонько, между строк

на листочке напишу –

о покое попрошу.

А оставшийся росток

на могилке пусть цветёт…

Вопли

Слышу вопли

якобы с воли.

Сыпят проклятья,

но скрывают пароли.

Что ж не расскажут,

как побороли

злобного дядьку

на чёрном престоле?

Там, где бороли, -

трон его в поле,

ваши угодья – его,

новосёлы.

Горе народу.

Самодоволен.

Горе уму,

что сомненьем не полон.

Болен, ты. Болен.

Тем недоволен.

Путь твой тяжёл,

и не нужно символик.

Только не мой,

тот король полуголый,

тот король наш -

нами не был уволен,

миром дозволен

под звон колоколен.

И не серчай,

ведь твой брат сердоболен.

Так же его перемололи,

так же скорбна

его вечная доля.

Стынет от страха

иль бьётся от боли,

но не сбежит

от прописанной роли.

Руки в мозолях –

мир новый строить.

Ты подсоби,

чтоб уроки усвоить…

Поэтам

Вот так, старушка.

Мне не статься поэтом России.

Я для местного дна некрасива,

да и слова моего не просили,

оно бьёт по режимным так сильно…

И не вступится батюшка.

Честно,

не жди.

Позади

та эпоха. Всё смыли дожди.

Пропади

хоть сквозь землю,

но укромно цеди

сему.

Прошу. Не следи,

вытри ноги,

когда к поэту входишь.

Своди

все концы воедино.

Мне не кажется.

Знаю, что мимо

тот звериный оскал,

лишь морщина

от него.

Я святыня.

Не бог и не люд.

И в боях

нервы лишь не сдают.

Остальные предатели.

Мерзко.

Как проклятье

повисла повестка,

как смешно,

то всего лишь отместка,

а я славным поэтом зовусь…

Конвоир

Поступью тяжелы

Горе-ноги мои,

Руки свои разомкни, конвоир.

Не тушуйся. Отстоим.

Строфу свою читаю в глазах,

Но мы-то в разных мирах.

Жалко тебя, что в стенах

Совесть рассыпалась в прах.

Тонут в злорадстве шуты,

В нём же утонут вожди.

Истины в боли просты –

Нет уже сил для мечты.

Легче в назначенный час.

Что ты, угрюмый, припас?

Ложь прочитаешь с листа.

Разве же я не права?

Руки сомкни, конвоир,

Видишь, сломался шарнир.

Ноги мои тяжелы,

Поступью к горю веди.

Бахмут

Самый мёртвый город на Земле.

Он пронизан сотнями разрядов,

Он висит сейчас на фитиле,

Весь избитый тысячей прикладов.

Вслушиваясь дико в тишину…

Не мерещится мне стон дитя в закате.

Плач, который я не оттолкну,

Плач, что вырезан на циферблате.

До сих пор из-под завалов он

Рушит непреступную рутину,

Помнит окровавленный шеврон…

И мне помнить всё, пока не сгину.

Запах тлена всё мешал вдохнуть,

Тот обыденный морозный воздух,

Пепел тяжело с тех глаз стряхнуть,

Что так мило смотрят в безмятежность.

И поля, и головы гниют,

Пули разбивают все надежды,

Мёртвый город в век не погребут…

Крылья из наивности подрежьте.

Без сомнения

Ты можешь усомниться.

Твоё право.

Но я в своих слезах не сомневаюсь.

Я ими уже год как умываюсь.

Каюсь.

На мелкие осколки рассыпаюсь

и от бессилия в глаза ведь не смотрю,

всё лезвием по воздуху веду…

Нет, не могу,

не не хочу,

и не молчу,

физически его не получу,

ни в радости,

ни в горе,

его кровью

вместо слёз я не омою

те руки, что изрытые в бою.

Я их боготворю!

Завою

за глубоким морем

и снова свой вопрос заговорю…

Доколе?

Ну скажи ты мне, доколе

так каждый вечер хоронить семью?

Последний путь

Изба.

Два флага.

Гроб и кнут.

На кладбище пока везут,

между печальных строк прочтут,

да не поймут.

Внутри застрянут

боль и память,

которую перечеркнут

столетним долгом

тянет.

Трясиной вниз утянет,

ты станешь безымянен,

но на душе покой,

омытый той слезой,

что вечною нуждой

народ сей покаянен.

В своей трагедии

он постоянен,

и счастлив жить такой судьбой

сельчанин,

он завсегдатай прихожанин

с сединой,

с покорной головой

безгранен.

Земля пусть пухом,

мы привстанем

и молча замахнём,

помянем,

все мы пройдём его тропой

и в Лету так же канем…

Мама

И звон в ушах моих стоит,

Всё оттого, что ты забыла,

Как малышом его любила.

О, звон монет звучит… звучит…

Когда же сердце ощутит,

Во что ты верность превратила?

Жадностью подвиг подменила,

В предательстве же жизнь дрожит.

Молчит. И разум твой молчит.

Войне ты сына не дарила –

За медяки ведь предложила,

И душу то не тяготит

Сей стыд. Пронзит

Лучом, задушит солнцем,

И не испить воды колодца,

На дне которого лежит,

Всплывать на свет и не спешит

Вся твоя совесть без остатка,

Да и любовь, что стала падкой.

И вот в гробу уж гвоздь торчит.

Колокола

Как ненавижу вас,

колокола,

но вот в деревне

брошенной и дикой,

людьми и богом

начисто забытой,

припорошённой

снегом догола,

мне снятся всё же

два крыла,

что серебрится купол, где

под крышей

меж шаткой дремоты

я голос слышу…

О, прекрати,

он точно не всевышний!

То шёпот мой,

сквозь сон он тихо вышел,

зовёт он тех,

кого ты вознесла,

да ждёт тепла…

Иди. Я не обижу.

О, проходящий,

когда же я лгала?

И поклянусь,

мне ненавистны

здесь колокола,

и в каждом пролетевшем

мимо звуке,

не опустивши язвенные руки,

иные смыслы

заплела,

и в каждом проходящем

мимо лике –

Иисус распятый,

уж навеки,

все на своём

божественном кресте.

Кто и кого взял

всё же на поруки?

Кто захлебнулся

всё же в немоте,

признался в глухоте

и омыл руки?

Ты язв не залечил,

вот, погляди,

хотя бы и от скуки.

Вы все в Христе,

вы все рабы и слуги,

а я не выношу

колокола…

Барышня

Смотришь, барышня, на меня,

На чумазого, на небритого,

Я стою и, под нос бубня,

Вспоминаю друга убитого.

Того Ваньку, что твой отец

Бросил в поле для живота сытого,

Того Ваньку, что твой стервец

Не отправил домой накрытого.

Он оставил его сгнивать

На чужбине. В крови. Немытого.

Не простится с Ваняткой мать…

Командира боится сердитого.

Не учились в заморских Лондонах,

Отца видели насквозь пропитого,

Что ж теперь нам ходить в виновниках

Вдоль окопа, руками изрытого?

Погляди на меня, барышня,

И запомни, как пса побитого.

Я приснюсь тебе с вечера завтрашня,

Свечку в церкви проси с панихидою.

Прощание

Я больше не мечтаю,

не пою,

мне солнце ясным днём

уже не светит,

привыкла…

Равнодушна к бытию,

и неба разного мой взгляд

уж не заметит,

ну как же приколочена

к кресту

и как сойти с него –

Христос ведь

не ответит,

воскреснуть в этой жизни

не смогу,

а в следующей некому и встретить.

Мой рабский дом занозой,

что в мозгу

гниёт, так надоедливо

и больно,

пульсирует,

и опухоль мою

он горячит

практически мгновенно.

Проститься с ним?

Не только старику

грозит быть непременно

убиенным,

но и младой душе

в покое не уплыть…

Как выжить

вместе с именем нетленным?

Молчит мой дед

Молчит мой дед на полустанке

И не ликует за толпой,

Не улыбнётся партизанке,

Пока галдят наперебой,

Меж оживлёнными телами

Пройдёт насквозь за пустыри

И побредёт к домам степями,

Где встретить мать с отцом должны.

Где жёнка с сыном вечерами

Таращились на свод луны,

Где дочка горькими слезами

Молила Бога со спины.

Идёт мой дед, шурша ботинком,

Вздымая пыль пустой тропы,

И вспоминает, как ребёнком

Мечтал солдатом здесь пройти.

Теперь сторо́жится желаний,

Теперь запеленали в страх.

Не от врага, не от писаний,

А от любимых в миражах.

Дойдя до пепелища в поле

И подбежав к родной избе,

Едва закрыв глаза до боли

И принявшись взывать в мольбе,

Он вдруг на миг остановился

Шаркунку видя в полутьме,

За голову свою схватился

И лёг тихонько на земле.

Может, завистники продали,

Может, предатели в бреду,

Словом, семью войной сломали,

В его дом привели беду.

Живьём похоронили брата,

Жену и дочку. Всю родню.

И лишь губа до крови сжата.

И взгляд прикован лишь к огню.

И что есть жизнь? Какой в ней смысл?

Он проводил свою черту.

Но пятилетний мальчик вышел,

Ему совсем невмоготу,

Он слишком хилый, еле дышит,

Его шатает и трясет,

Мой дед чуть слабый шёпот слышит,

Ребёнка на руки берёт.

И нить оборвана с тем миром,

И с небесами рвётся нить,

Он проклят собственным мундиром,

Осталось смерть поторопить,

Но этот мальчик чудом ожил,

Пригретый на чужих руках,

И сердце деду растревожил,

И задержал его в полях.

Вот зацепились эти двое

За жизнь, а может, за мечту.

Дед древо вырастил кривое,

Оно как в северном кругу:

И бездыханно, непростое,

Непостижимое уму,

Но стало для него родное,

Как будто сын пришёл к нему,

И словно воздалось за чудо,

Что потерял в чужой войне,

Теперь же, поразивший спрута,

Он утопил грехи в воде.

Очищенный, умиротворённый,

Спустя года он вновь молчит.

Своим поступком освещённый…

Но разве Бог его простит?

Прощенье лишнее. Не скрою.

Он с Богом в ссоре. Счёт закрыт.

Вопрос иной здесь пред тобою:

«А дед мой Бога ли простит?»

2010г

Смирение

Мне надоели стерильные тексты,

взбухшие, будто тесто,

скисшие, как и вы сами

с чересчур напыщенными усами.

Ломаными пальцами листаю

книги, что я не читаю,

их не советую вместо

искреннего протеста.

Умерло всё. Да, знаю.

Прозорливых уже не считаю,

неправильных вспоминаю,

помаюсь, чуток поскучаю,

на скользких годами меняем,

приторно-сладких не запиваем.

Теперь вне коробки

на узенькой тропке

жать некому руку.

И опять всё по кругу…

За ширмой стерильных текстов

в душе не осталось протестов!

Ставленнику

Только если любишь – отпусти,

Отпусти багровые закаты,

Отпусти зелёные холмы,

Не держи подол, слегка измятый,

Не держи великие дубы,

Небеса, что так голубоваты,

Разведи шершавые мосты,

Те, что на изгибе чуть горбаты.

Знаешь, что уже пора уйти.

Её голос не был грубоватым,

Ношу больше вместе не нести,

Можно и не быть же виноватым.

Целый мир мог в дружбу обрести –

Мысли только снова мрачноваты…

Не живётся, милый, без любви,

Оттого и сон в руку проклятый.

Долг перед честны́ми оплати,

Хоть они в сей час уже распяты,

Даже этот лист перелистни

Или вырви с чёртовой тетради.

Неужель не любишь? Отпусти.

Ведь её земля и совесть святы,

Дай ей ещё сотню лет цвести

В бело-алом праздничном наряде.

Можно без обиды и тоски

Красотой любимой любоваться,

Только если любишь… Ну, а ты

Так не любишь без войны сдаваться…

Томление

Я два года томилась в плену.

Гробовой гвоздь всё ныл неустанно.

Вот и будущее стало туманно.

От греха лучше главы пригнуть,

А ещё лучше вон прочь шмыгнуть!

Как в том детстве, в мурашках, в потёмках,

Потеряться сначала в позёмках,

А потом так серьёзно шагнуть!

И зажмуриться, да со всей силы,

Чтобы дрожь разлилась по квартире

Да тревога, чтоб стала пошире

И презреньем заполнились жилы…

Обязательно. Я уплыву.

Но сперва нацарапаю строчку,

Чем прибавлю себе два годочка,

Чтоб томиться с гвоздикой в гробу…

На том брегу

На том брегу

За косогором,

В том поле,

Где ромашек рой,

Мы познакомились с тобой.

И в том лесу

За нашим домом,

Опушка там,

Где детский смех,

Что сберегали ото всех.

В ту тишину

За облаками,

По той тропе,

Где за мечтой

Мы шли с не покорёженной судьбой.

На ту реку

За переправой,

В посёлок наш,

Где дом родной,

Пришла беда, нас скрыло мглой.

На берегу,

Да за холмами,

В том поле,

Где курган из тел,

Когда-то здесь ты жить хотел.

На месте том,

Под той травою,

Под полыньёю,

Где был бой,

Теперь лежим и мы с тобой.

И на беду,

Да с перебором,

Наполнилось здесь кровью поле,

Что раньше берегло покой,

Где мы знакомились с тобой…

2010г

Смеркалось. Всё сижу.

Смеркалось. Всё сижу. Пишу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.