# Тайна Клумбер-холла

Артур Конан Дойл

В поместье Клумбер-холл появляются новые жильцы – семья генерала Хэзерстоуна. Странное поведение главы семейства довольно скоро привлекает внимание всей округи. Нервы генерала взвинчены до предела, он явно чего-то боится. Возведенная вокруг поместья высокая стена, свет, что каждую ночь зажигается во всех помещениях Клумбер-холла, демонстративное нежелание генерала Хэзерстоуна общаться с соседями, – всё это возбуждает любопытство проживающего поблизости Джона Фотергилла Уэста. Кроме того, как оказалось, у генерала есть очаровательная дочь, а значит, у молодого человека появляется еще одна причина, чтобы раскрыть во что бы то ни стало зловещую тайну, окутывающую Клумбер-холл.

## Глава 1. В которой семья Уэстов покидает Эдинбург


Я, Джон Фотергилл Уэст, студент юридического факультета университета Св. Андрея, на предлагаемых вниманию общественности страницах постараюсь в наиболее сжатой и точной форме изложить все известные мне факты.

И вовсе не жажда литературного признания движет мной, потому я не стремлюсь добиться особого изящества стиля повествования, и не собираюсь прибегать при изложении фактов к художественным приемам, – приемам, способным бросить еще более глубокую тень на странные события, о которых я собираюсь поведать. Если всякий, кому хоть что-либо известно об этом деле, после прочтения моего отчета сможет с чистой совестью сказать, что не нашел в рассказе ни единого абзаца, где я прибавил что-то от себя или погрешил против истины, – именно это я и буду полагать величайшим своим достижением.

Добившись такого результата, я буду всецело удовлетворен исходом своей первой и, по всей вероятности, последней авантюры в области литературы.

Сначала я намеревался изложить последовательность событий в должном порядке, опираясь на заслуживающие доверия слухи в тех случаях, когда я буду описывать то, что выходит за пределы моего собственного знания и разумения. Теперь же, посовещавшись с друзьями, я совместно с ними разработал план, который сулит сделать мой труд менее обременительным для меня самого, и в то же время более удовлетворительным для читателя. Это будет не что иное, как подборка различных рукописей, имеющих отношение к делу и являющихся по сути свидетельствами очевидцев из первых рук, любезно предоставленными мне теми, кто имел большую возможность, чем я, узнать кое-что о жизни генерал-майора Дж. Б. Хэзерстоуна.

Чтобы наилучшим образом выполнить эту задачу, я предлагаю вниманию публики свидетельство Израэля Стейкса, служившего кучером в Клумбер-холле, а также Джона Истерлинга, доктора медицины из Эдинбурга, ныне практикующего в Странраре, что в графстве Уигтауншир. К этому я прилагаю отчет, являющийся выдержками из дневника покойного Джона Бертье Хэзерстоуна, где рассказывается о событиях, произошедших в долине Тхал осенью 1841 года, в конце первой Афганской войны, с описанием схватки в Терадском ущелье и смерти человека по имени Гхулаб-Шах.

За собой я оставляю обязанность заполнять все пробелы и корректировать неточности, которые могут обнаружиться в ходе повествования. В этом наведении порядка автору придется опуститься до работы составителя, но, с другой стороны, моя задача в том и заключается, чтобы максимально прояснить связанную с Клумбер-холлом тайну, а для того необходимо время от времени прерывать собственный рассказ и переключаться на приведение в порядок подборки письменных показаний других свидетелей.

Мой отец, Джон Хантер Уэст, был известным ученым, специалистом по восточной культуре и санскриту, и его имя до сих пор имеет вес для людей, интересующихся подобными вещами. Он был первым после сэра Уильяма Джонса, кто обратил внимание на огромную значимость наследия персидской литературы раннего периода, и его переводы Хафиза и Фаридаддина Аттара снискали высочайшую похвалу со стороны как барона фон Хаммер-Пургшталля из Вены, так и других видных критиков континента.

В выпуске «Orientallisches Scienzblatt»[1] за январь 1861 года о нем отзываются следующим образом: «Der berühmte und sehr gelehrte Hunter West von Edinburgh»[2], – эта заметка, как я прекрасно помню, была аккуратно вырезана и со вполне простительным тщеславием присовокуплена к другим бережно хранимым и почитаемым экспонатам из фамильного архива.

Отец служил поверенным, или, как говорят в Шотландии, стряпчим, но ученые занятия отнимали у него так много времени, что своей основной профессии он уделял ничтожно мало внимания.

В то время как клиенты отца безуспешно разыскивали его в апартаментах на Джордж-стрит, он скрывался в недрах Юридической библиотеки, с головой зарывшись в книги, или же сосредоточенно изучал замшелые рукописи, хранившиеся в Институте Философии, и ум его куда больше занимал свод законов Ману[3], составленный за шесть столетий до Рождества Христова, нежели все эти сложные проблемы шотландского права нынешнего, девятнадцатого столетия. Принимая во внимание все эти обстоятельства, едва ли стоит удивляться тому, что отец, поглощенный научными изысканиями, даже не заметил, как постепенно растерял всю свою клиентуру, и в один прекрасный день, когда он достиг зенита своей известности в научных кругах, в делах житейских удача, напротив, от него отвернулась.

Поскольку ни в одном из наших родных университетов не было кафедры санскрита, и все плоды умственной деятельности отца не были востребованы, нам ничего не оставалось, кроме как впасть в благородную нищету, теша себя афоризмами и заповедями Фирдоуси[4], Омара Хайяма и других авторитетных восточных умов; и так и было бы, когда бы не неожиданная доброта и щедрость сводного брата нашего отца, Уильяма Фаринтоша, лэрда[5] Брэнксома, что в Уигтауншире.

Уильям Фаринтош являлся собственником земельных владений, площадь коих в акрах была, к сожалению, несоразмерна их истинной стоимости, поскольку участок был сформирован наиболее бесплодными, лишенными растительности пространствами, какие только могли найтись в этом, в сущности, неплодородном и унылом графстве. Однако Уильям Фаринтош оставался холостяком, и потому расходы его были незначительны, к тому же он исхитрялся получать ренту со своих разбросанных там и сям коттеджей, и имел прибыль от продажи галлоуэйских пони, которых он разводил в своих угодьях, – и всё это, вместе взятое, позволяло ему не только вести образ жизни истинного лэрда, но еще и откладывать приличные суммы для хранения в банке.

В дни нашего относительного процветания мы мало что слышали об этом нашем родственнике, но, едва оказавшись в тупике, мы получили от него письмо, в котором он, подобно доброму ангелу, предлагал нам руку помощи и выражал всяческое сочувствие. Лэрд Брэнксома сообщил нам, что одно из его легких некоторое время назад изрядно ослабело, и что доктор Истерлинг из Странрара настоятельно рекомендовал ему провести оставшиеся несколько лет жизни в стране с более мягким климатом. Уильям Фаринтош решил, таким образом, отправиться на юг Италии, и приглашал нас поселиться в его резиденции в Брэнксоме на время его отсутствия, предлагая отцу занять место управляющего земельными владениями за жалованье, которое должно было развеять все наши страхи перед нуждой.

Отец, я и моя сестра Эстер – наша матушка скончалась за несколько лет до описываемых событий, – посовещались, и нетрудно вообразить, что мы без долгих раздумий согласились принять великодушное предложение лэрда. Отец отправился в Уигтаун той же ночью, а мы с Эстер последовали за ним спустя несколько дней, прихватив с собой два картофельных мешка, битком набитых научными книгами и кое-какими хозяйственными мелочами, ради которых стоило претерпеть немалые хлопоты и изрядные издержки при их перевозке.

## Глава 2. О странных обстоятельствах, при которых в Клумбер-холле появляется новый жилец

В сравнении с особняками зажиточных деревенских сквайров Брэнксом кому-то мог бы показаться скромным пристанищем, но нам, после продолжительного обитания в тесной квартирке, его великолепие казалось сравнимым лишь с великолепием королевской резиденции.

Здание было довольно протяженным и приземистым, с покрытой красной черепицей кровлей, со сверкающими бриллиантовым блеском оконными стеклами, с бессчетным количеством жилых комнат, стены которых были обшиты дубовыми панелями, а потолки черны от копоти. Вдоль главного фасада тянулся небольшой газон, окаймленный дикорастущим кустарником и болезненного вида буками, искривленными, сучковатыми и чахлыми из-за вредного воздействия морских брызг. За домом виднелась деревушка Брэнксом-Бир – около дюжины коттеджей, заселенных преимущественно грубыми, неотесанными рыбаками, которые смотрели на лэрда снизу вверх, как на своего естественного покровителя.

На западе тянулась широкая кайма песчаного пляжа, за которой плескалось Ирландское море. По всем остальным направлениям, насколько хватал глаз, раскинулись безлюдные заболоченные земли, поросшие вереском, имеющие вблизи серовато-зеленый оттенок, а на расстоянии казавшиеся пурпурными. Очень уныло и одиноко было здесь, на Уигтаунском побережье. Можно было пройти много утомительных миль, и не встретить ни единой живой души, за исключением разве что белых исландских морских чаек, неуклюже хлопавших крыльями и пронзительно перекликавшихся друг с другом своими резкими, печальными голосами.

Так одиноко и так уныло! Куда ни кинь взгляд, за Брэнксомом не видно было никаких следов пребывания человека, если не считать высокой белой башни Клумбер-холла, вздымавшейся, подобно надгробию некоей гигантской могилы, между елей и лиственниц, опоясавших ее.

Этот огромный особняк с замшелыми, обветренными стенами, удаленный не менее чем на милю от нашего пристанища, был когда-то построен богатым купцом из Глазго, человеком странных вкусов и привычек, тяготевшим к уединенному образу жизни. Но ко времени нашего прибытия в Брэнксом тот особняк был необитаем, и уже на протяжении многих лет стоял, безучастно взирая пустыми глазницами окон на поросшую вереском холмистую пустошь.

Опустевший, тронутый плесенью, он долгие годы служил лишь в качестве берегового ориентира для рыбаков. Местные рыбаки по опыту своему знали, что лодку следует править, придерживаясь направления, когда труба лэрдовского особняка и белая башня Клумбер-холла выстраиваются в одну линию, – и тогда, может статься, даже в беспокойных водах незащищенной от ветра бухты избежишь столкновения с коварными рифами, чьи зубчатые гребни притаились под водой, подобно хребту дремлющего сказочного морского чудовища.

Вот в такое безлюдное место и занесла судьба нас троих: моего отца, сестру Эстер и меня. Но нас не пугала эта уединенность. После шума и суеты большого города, после изнурительных потуг соблюдать хотя бы видимость внешних приличий при скудном доходе, здесь, в этих бескрайних просторах, в линии горизонта, где небо сливается с землей, и в прохладном морском воздухе, – во всём этом было что-то успокаивающее, врачующее душу. А кроме того, здесь не было вечно подглядывающих и сплетничающих соседей.

Лэрд оставил нам свой фаэтон и двух пони, и с помощью этого передвижного средства мы с отцом объезжали имение, выполняя не очень обременительные обязанности управляющего, или «управителя», как его здесь называли. А наша милая Эстер взяла на себя ведение домашнего хозяйства, и озарила своим присутствием это мрачное, старое здание.

В таком ключе протекала наша простая, не заполненная серьезными событиями жизнь, вплоть до того летнего вечера, когда случилось непредвиденное происшествие, ставшее провозвестником всех тех странных событий, которые и побудили меня взяться за перо, чтобы описать их.

У меня вошло в привычку отправляться по вечерам в лэрдовском ялике на рыбалку в надежде поймать парочку мерлангов, чтобы скрасить нашу трапезу. В тот приснопамятный вечер ко мне присоединилась моя сестра. Пока я забрасывал в воду леску, находясь на носу лодки, она удобно устроилась с книжкой на корме.

Солнце уже опустилось за линию горизонта, но длинная гряда пробегавших над морем облаков была по-прежнему подсвечена багряными отблесками, образуя над водами Ирландского моря нечто вроде сияющего ореола. Простирающаяся до самого горизонта бескрайняя водная гладь была испещрена бесчисленными темно-красными бликами. Я приподнялся в лодке и огляделся вокруг, в восхищении любуясь широкой панорамой побережья, моря и неба, и тут моя сестра дернула меня за рукав. С губ ее сорвался тихий возглас изумления.

– Посмотри-ка, Джон, – воскликнула она, – там, в башне Клумбер-холла, какой-то свет!

Я повернул голову и вгляделся в высокую белую башню, видневшуюся за полосой деревьев, а вглядевшись, отчетливо увидел, как в одном из окон мелькнул проблеск света. Внезапно исчезнув, он вскоре вновь появился в другом окне, этажом выше. Померцав немного, он по очереди вспыхнул в двух нижних окнах, затемненный листвой окружавших башню деревьев. Было похоже, будто кто-то поднялся по башенной лестнице, неся в руке свечу или лампу, а затем спустился, возвращаясь в главный корпус особняка.

– Но кто бы это мог быть? – вскричал я, адресуя этот вопрос скорее себе, нежели Эстер, поскольку лицо сестры, выражавшее полное изумление, красноречиво свидетельствовало, что у нее нет никаких объяснений происходящему. – Возможно, это кто-то из жителей Брэнксом-Бира незаметно пробрался в дом.

Но сестра отрицательно покачала головой.

– Ни один из них не осмелился бы пройти через главные ворота, – сказала она. – Кроме того, Джон, ключи от дома хранятся у агента по недвижимости в Уигтауне. Как бы ни были любопытны эти люди, ни один из них не смог бы проникнуть в дом.

Когда я вспомнил массивную дверь и громоздкие ставни, защищающие от вторжения незваных гостей нижний этаж Клумбер-холла, я не мог не признать, что в аргументах сестры есть резон. Для того чтобы проникнуть в дом таким путем, несвоевременный посетитель должен был либо обладать недюжинной силой, либо заблаговременно разжиться ключами.

Заинтригованный этой маленькой загадкой, я приткнул лодку к берегу, исполнившись решимости самолично проверить, кто же этот незваный гость, и каковы его намерения. Оставив сестру в Брэнксоме, я пригласил присоединиться ко мне Сета Джемисона, – человека, побывавшего на войне, одного из самых крепких и сильных рыбаков. И мы вдвоем направились через поросшую вереском пустошь, в то время как над нами стремительно сгущались сумерки.

– Не стоит близко подходить к этому дому после наступления темноты, молодой господин, – заметил мой спутник, ощутимо замедляя шаг, стоило мне разъяснить ему цель нашей миссии. – Даже сам владелец обходит это место за милю, – за шотландскую милю, я имею в виду.

– Ну, Сет, нашелся же кое-кто, кого подобные пустяки не смущают, – проговорил я, указывая на высокую белую башню, возвышавшуюся перед нами в полумраке.

Свет, который я прежде наблюдал с моря, перемещался туда-сюда, вспыхивая в окнах нижнего этажа, – в окнах с распахнутыми ставнями. Сейчас я мог разглядеть, что за первым огоньком на расстоянии нескольких шагов следовал другой, немного более тусклый. Очевидно, двое людей, один с лампой, а другой, скажем, со свечой с фитилем из сердцевины ситника, производили тщательный осмотр здания.

– И почему бы старым духам не побродить по своим бывшим владеньям? – упрямо молвил Сет Джемисон, явно не желавший двигаться дальше. – Что если это призраки или болотные духи почтили Клумбер-холл своим присутствием? Вмешиваться в такие дела будет не слишком-то осмотрительно с нашей стороны.

– Эй, старина, – вскричал я, – уж не полагаете ли вы, что привидение подъехало к Клумбер-холлу на двуколке? Что это за огоньки вон там, у главных ворот, как вы думаете?

– Это фонари двуколки, чтоб мне пусто было! – воскликнул мой спутник уже менее мрачным голосом. – Давайте-ка возьмем на них курс, а там и разберемся, что это за штука, и откуда она взялась.

К тому времени ночная мгла уже окутала окрестности, исключение составляла лишь длинная узкая багряная полоска на западе. То и дело спотыкаясь во тьме, мы выбрались из вересковой пустоши на Уигтаун-Роуд, направляясь к высоким каменным колоннам, обрамляющим главные ворота Клумбер-холла. Перед воротами стоял высокий двухколесный экипаж с местом для собак; впряженные в него лошади мирно пощипывали травку, растущую на обочине дороги.

– Ну, так и есть, всё верно! – сказал Джемисон, увидев вблизи это покинутое владельцем средство передвижения. – Я узнал бы его где угодно. Это экипаж мистера Мак-Нейла, агента по недвижимости из Уигтауна, – того самого господина, у которого находятся ключи от этого дома.

– Тогда нам представилась прекрасная возможность пообщаться с ним, раз уж мы здесь, – отозвался я. – Сюда кто-то идет, если я не ошибаюсь.

Едва я произнес эти слова, как мы услышали стук тяжелой двери, а несколько минут спустя мы смогли разглядеть две человеческие фигуры, направлявшиеся прямо к нам. Одна фигура была высокая и худая, а другая – приземистая и плотная. Эти двое так увлеченно обсуждали что-то, что не замечали нас, даже подойдя вплотную к главным воротам.

– Добрый вечер, мистер Мак-Нейл, – проговорил я, выступив вперед и обращаясь к агенту по недвижимости из Уигтауна, с которым я был немного знаком.

Когда я заговорил, тот человек, который был пониже ростом, повернулся ко мне лицом, и я смог убедиться в своем предположении, – это действительно был мистер Мак-Нейл. А его высокий спутник неожиданно отпрянул, выказывая признаки сильнейшего волнения.

– Что это такое, Мак-Нейл? – услышал я его сдавленный, прерывистый шепот. – Так-то вы держите свое обещание? Что всё это значит?

– Не тревожьтесь, генерал! Не тревожьтесь! – успокаивающим тоном произнес маленький толстяк-агент, как если бы он обращался к перепуганному ребенку. – Это юный мистер Фотергилл Уэст из Брэнксома, хотя я и сам не понимаю, каким ветром его занесло сюда в этот поздний час. Однако же, поскольку вам предстоит вскоре стать соседями, мне остается только воспользоваться случаем и представить вас друг другу. Мистер Уэст, позвольте представить вам генерала Хэзерстоуна. Генерал собирается снять Клумбер-холл в аренду.

Я протянул руку высокому мужчине, и тот пожал ее несколько неохотно, словно сомневаясь, стоит ли это делать.

– Я пришел сюда, – пустился я в объяснения, – потому что увидел свет в окнах башни, и решил удостовериться, всё ли в порядке. И я рад, что так поступил, поскольку мне выпала удачная возможность свести знакомство с генералом Хэзерстоуном.

Пока я говорил, я непрестанно ощущал на себе пристальный взгляд нового жильца Клумбер-холла, который, казалось, пытался во тьме хорошенько разглядеть меня. Когда же я закончил говорить, он протянул свою длинную дрожащую руку к одному из фонарей двуколки и повернул его таким образом, чтобы луч света падал на мое лицо.

– Господи помилуй, Мак-Нейл! – вскричал он, приходя в еще большее возбуждение, чем до этого, отчего голос его заметно задрожал. – Этот парень темный, как шоколад. Он не англичанин. Вы же не англичанин… верно, сэр?

– Я шотландец, урожденный и чистокровный, – отвечал я с легким смешком, который только один и был способен развеять явный ужас моего нового знакомого.

– Шотландец, а? – проговорил он со вздохом облегчения. – Нынче это всё едино. Вы должны извинить меня, мистер… мистер Уэст. Я слишком нервный, нервы мои ни к черту не годятся. Пойдемте, Мак-Нейл. Мы должны вернуться в Уигтаун не позднее, чем через час. Доброй ночи, джентльмены, доброй ночи!

Двое мужчин заняли свои места в двуколке; агент щелкнул хлыстом, и высокий двухколесный экипаж покатил прочь во мрак ночи, отбрасывая два ярких снопа света по обе стороны дороги. Эти два снопа света по мере удаления экипажа постепенно тускнели, стук колес становился всё глуше…

– Что вы думаете о нашем новом соседе, Джемисон? – после продолжительного молчания поинтересовался я.

– И правда, мистер Уэст, он кажется, как он и сам сказал, чересчур нервным. Может быть, у него с совестью нелады.

– Или нелады с печенью, что более вероятно, – сказал я. – Он выглядит так, словно изнурял себя голодом. Однако что-то подуло холодом, Сет, старина. Нам обоим пора отправляться по домам.

Пожелав своему спутнику доброй ночи, я зашагал через вересковую пустошь, торопясь к яркому, веселому огоньку, лучащемуся из окон гостиной в Брэнксоме.

## Глава 3. О нашем дальнейшем знакомстве с генерал-майором Дж. Б. Хэзерстоуном

Весть о том, что Клумбер-холл вновь станет обитаемым, как легко можно себе представить, изрядно взбудоражила наше маленькое общество, и мы все гадали, какие они, эти новые жильцы, и строили различные гипотезы, почему они предпочли выбрать в качестве местожительства именно эту часть страны.

В скором времени стало очевидным, что какие бы мотивы ни двигали этими людьми, они определенно решили обосноваться здесь надолго, поскольку из Уигтауна нагрянули бригады водопроводчиков и плотников, которые принялись чинить оборудование и латать прохудившуюся крышу, работая с раннего утра и до позднего вечера.

Оставалось только удивляться, насколько быстро исчезали все следы разрушительной работы, проделанной ветром и дождем; и вот уже высокий, квадратный в плане дом выглядит точно щеголь, одетый с иголочки, и создается впечатление, будто это здание возвели буквально на днях. Всё свидетельствовало о том, что генерал Хэзерстоун отнюдь не стеснен в средствах, и что он не видит причин для экономии, намереваясь поселиться среди нас.

– Быть может, у него тяга к ученым занятиям, – предположил отец, когда мы обсуждали этот вопрос, сидя за столом во время завтрака. – Возможно, он избрал для жилья это уединенное место, чтобы закончить свой magnum opus[6], над которым он сейчас корпит. В таком случае я был бы рад предложить ему воспользоваться моей библиотекой.

Мы с Эстер расхохотались, позабавленные той высокопарной манерой, в которой отец рассуждал о двух картофельных мешках, набитых книгами.

– Возможно, всё обстоит именно так, как вы говорите, – сказал я, – но во время нашего короткого разговора генерал не показался мне человеком, имеющим пристрастие к литературным занятиям. Если вас интересует мое мнение, я бы скорее предположил, что он собирается поселиться здесь по предписанию врача, в надежде, что полный покой и свежий воздух помогут ему восстановить расшатанную нервную систему. Видели бы вы, как свирепо он уставился на меня, и как странно подергивались его пальцы, вы бы тоже подумали, что его нервная система нуждается в лечении.

– Интересно, женат ли он, есть ли у него семья, – сказала сестра. – Бедняжки, как одиноко им здесь будет! Ведь, кроме нас, здесь на семь миль в округе, если не больше, нет ни одной семьи, с которой можно было бы свести знакомство.

– Генерал Хэзерстоун весьма отличился на военном поприще, – заметил отец.

– Но каким образом вам удалось узнать о нем, папа?

– Ах, дорогие мои, – сказал отец, улыбаясь нам поверх кофейной чашки, – вы только что потешались над моей библиотекой, но, как видите, временами она может сослужить добрую службу, – с этими словами он взял с полки томик в красном переплете и быстро перелистал страницы. – Это списки офицеров Индийской армии трехгодичной давности, – пояснил он, – и здесь есть информация о заинтересовавшем нас джентльмене. «Дж. Б. Хэзерстоун, кавалер ордена Бани», вот так-то, мои дорогие, «награжден Крестом Виктории[7]»… подумать только, Крестом Виктории! «Полковник Индийской инфантерии 41-ого Бенгальского пехотного полка, ныне вышедший в отставку в чине генерал-майора». А в другой колонке перечислены все его заслуги: захват Газни и оборона Джелалабада, Собраон в 1848 году, подавление восстания сипаев в 1857 году и участие при захвате провинции Ауд[8]. Пять раз отмечен в официальных донесениях. По-моему, дорогие мои, у нас есть все основания для того, чтобы гордиться нашим новым соседом.

– Полагаю, там не упоминается, женат он или нет? – осведомилась Эстер.

– Не упоминается, – ответил отец, покачивая седой головой, и добавил с характерным для него чувством юмора:

– Почему-то такие вещи не включают в перечень, озаглавленный «героические поступки», хотя вполне могли бы… да, мои дорогие, вполне могли бы.

Все наши сомнения на этот счет в скором времени разрешились. Так случилось, что как раз в тот день, когда ремонтные работы и обустройство Клумбер-холла были завершены, мне понадобилось отправиться верхом в Уигтаун, и по пути мне встретилась карета, в которой генерал Хэзерстоун и его семья ехали по направлению к своему новому дому. Рядом с генералом сидела пожилая дама вида болезненного и утомленного, а напротив него располагались молодой человек моих примерно лет и девушка, выглядевшая года на два моложе.

Я приподнял шляпу, пропуская их, когда генерал велел кучеру остановиться, а затем протянул мне руку. Сейчас, при свете дня, я мог убедиться, что его лицо, обыкновенно грубое и суровое, было способно выражать не только неприязненные чувства.

– Как поживаете, мистер Фотергилл Уэст? – крикнул он. – Я должен извиниться перед вами за то, что той ночью я был слишком резок… вы уж простите старого солдата, который лучшие годы своей жизни провел с оружием в руках. И все-таки вам следует признать, что для шотландца вы уж очень смуглы.

– У нас в жилах течет испанская кровь, – сказал я, удивляясь, что генерал решил вернуться к этой теме.

– Это, конечно же, объясняет всё, – отозвался он. – Дорогая, – обратился он к жене, – позволь тебе представить мистера Фотергилла Уэста. А это мой сын и моя дочь. Мы приехали сюда в надежде обрести покой, мистер Уэст… нам необходим полный покой.

– И вы не смогли бы найти другого места, которое столь же прекрасно подходило бы для этой цели, – сказал я.

– О, вы так думаете? – ответил он. – Я полагаю, здесь и впрямь очень спокойно и очень безлюдно. Пожалуй, можно бродить по этим переулкам целую ночь напролет и не встретить ни души, а?

– Что же, здесь не слишком людно после наступления темноты, – подтвердил я.

– И странствующие бродяги вам не слишком докучают, а? Лудильщики, бродяги и цыгане-мошенники не бродят здесь толпами… и тому подобный сброд?

– По-моему, становится немного прохладно, – сказала миссис Хэзерстоун, кутаясь в теплую накидку из котикового меха. – И к тому же мы задерживаем мистера Уэста.

– Верно, верно, дорогая. Кучер, поехали! Всего вам доброго, мистер Уэст.

Карета стала удаляться в направлении Клумбер-холла, а я, пребывая в глубокой задумчивости, поспешил в центр деловой жизни графства Уигтауншир.

Когда я проезжал по Хай-стрит, мистер Мак-Нейл выбежал из своей конторы и кивком головы призвал меня остановиться.

– Наши новые жильцы сегодня утром отправились в Клумбер-холл, – сообщил он.

– Я встретил их по пути, – ответил я.

Когда я повнимательнее взглянул на маленького агента, то заметил, что лицо его покраснело, и все его манеры выдавали, что нынче утром он хлебнул лишнего.

– Завсегда приятно иметь дело с настоящими джентльменами, – воскликнул он, разражаясь хохотом. – Они меня понимают, а я понимаю их. «Какой цифрой мне это заполнить?» – говорит генерал, доставая из кошелька чистый бланк и кладя его на стол. «Двести», – отвечаю я, накручивая немного за мои хлопоты и потраченное время.

– Я полагал, что лендлорд заплатил вам за это, – заметил я.

– Да, да, но ведь нет ничего плохого в том, чтобы получить небольшую прибыль. Генерал заполнил чек и бросил его мне, как если бы это была обычная старая почтовая марка. Вот такой тип сотрудничества между двумя честнейшими людьми я всецело одобряю… хотя чаще всего ничего подобного не происходит, поскольку одна из сторон бывает склонна заключить сделку, исходя из своей собственной выгоды. Почему бы вам не зайти ко мне, мистер Уэст, и не попробовать моего виски?

– Нет, благодарю вас, – ответил я, – у меня дела.

– Ну что же, дело прежде всего. К тому же с утра лучше не пить. Что касается меня, то за исключением капельки вина перед завтраком для аппетита, и еще, возможно, стаканчика-другого после завтрака для улучшения пищеварения, я до полудня к спиртному даже не прикасаюсь. А что вы думаете о генерале, мистер Уэст?

– Ну, у меня пока еще не было возможности составить свое мнение, – ответил я.

Мистер Мак-Нейл постучал по лбу указательным пальцем.

– Вот что я о нем думаю, – сообщил он доверительным шепотом, энергично тряхнув головой. – Он тронутый, сэр, тронутый, если хотите знать мое мнение. Что, по-вашему, является лучшим доказательством его умственного помешательства, мистер Уэст?

– Пожалуй, вручение незаполненного чека агенту по недвижимости из Уигтауна, – сказал я.

– Ах, вам бы всё шутить. Но, говоря между нами, если человек начнет выпытывать у вас, сколько миль до ближайшего морского порта, и прибывают ли туда корабли с Востока, и не бродят ли здесь по дорогам всякие бродяги, и не будет ли против арендатор, если он возведет вокруг поместья высокую стену ограды, – что бы вы подумали о таком человеке, а?

– Я бы, разумеется, счел его эксцентричным, – сказал я.

– Если бы каждый из нас получал по заслугам, то наш друг вполне мог бы очутиться в доме, огражденном высокой стеной, не заплатив за это ни фартинга, – заявил агент.

– И где же это? – поинтересовался я, позабавленный его шуткой.

– В главной психиатрической больнице графства Уигтауншир, а то где же еще! – вскричал этот маленький человечек, прыснув от смеха. Смеялся он долго, и я пришпорил лошадь, торопясь по своим делам, и оставил агента в крайне восторженном настроении, вызванном его собственным остроумием.

Прибытие новых жильцов в Клумбер-холл внесло заметное разнообразие в монотонное течение жизни нашего уединенного поселения. Но вместо того, чтобы предаваться тем простым радостям, которые может предложить людям жизнь в сельской местности, или хотя бы проявить интерес к нашим попыткам улучшить участь наших бедных арендаторов и рыбаков, Хэзерстоуны, казалось, были склонны вовсе скрыться от глаз людских и едва ли когда-либо отваживались показаться снаружи главных ворот Клумбер-холла.

Довольно скоро мы удостоверились, что слова агента по недвижимости из Уигтауна о намерении генерала оградить свое поместье высокой стеной были основаны не на досужих домыслах, – бригады рабочих, трудясь в поте лица с раннего утра до позднего вечера, возвели вокруг поместья высокий деревянный забор.

Скрывшись за этим высоким забором, щедро утыканным поверху острыми гвоздями, Клумбер-холл превратился в неприступную крепость, проникнуть в которую смог бы разве что отважный альпинист. Было похоже на то, что старого солдата терзала навязчивая идея насчет возможной войны, – то же самое произошло и с моим дядюшкой Тоби, – и даже в мирное время он не мог спать спокойно, пока не принимал всех мер по укреплению своего жилища.

И что еще более странно: он вдоволь запасся провизией, как будто намеревался жить в долгой осаде. Бегби, главный бакалейщик Уигтауна, поведал мне, вне себя от благоговейного восторга и приятного изумления, что генерал отправил ему заказ на десятки сотен банок консервированного мяса и овощей всевозможных сортов.

Легко себе представить, что такое необычное поведение не могло остаться незамеченным и не вызвать злобных пересудов в округе. По всем окрестностям, вплоть до самой границы между Англией и Шотландией, поползли сплетни о новых жильцах Клумбер-холла и о причинах, побудивших их поселиться среди нас, и ничего другого здесь обсуждать не желали.

Однако единственной версией, что могла родиться в головах деревенских жителей, была та, которая уже приходила на ум агенту по недвижимости из Уигтауна мистеру Мак-Нейлу, а именно: старый генерал и его семья все, как один, страдали от умственного помешательства. Выдвигалось и другое предположение: генерал совершил некое страшное преступление и пытался замести следы и скрыться от правосудия.

Оба эти предположения при данных обстоятельствах были вполне естественны, но ни одно из них не казалось мне удовлетворительным, ни одно из них я не мог считать основанным на верном толковании фактов.

Это правда, что поведение генерала Хэзерстоуна во время нашей первой с ним встречи могло навести на подозрение, будто он страдает умственным расстройством, – но когда мы встретились во второй раз, он был само благоразумие и учтивость.

К тому же жена его и дети вели такой же уединенный образ жизни, как и он, что трудно было объяснить единственно проблемами со здоровьем генерала.

Что до версии о его возможном бегстве от правосудия, то эта версия и вовсе никуда не годилась. Уигтауншир был уединенным и безлюдным районом, но он не принадлежал к числу тех затерянных уголков мира, где старый солдат мог бы надеяться укрыться от глаз людских и людской молвы; и уж если на то пошло, то негоже человеку, боящемуся разоблачения, давать своим странным поведением пищу всем местным кумушкам, как это с успехом делал генерал Хэзерстоун.

Я склонен был полагать, исходя из фактов, что самое верное объяснение этому загадочному поведению генерала и его семьи кроется в его собственном упоминании об их стремлении обрести покой. Они укрылись в этих краях, чтобы удовлетворить свою почти болезненную тягу к уединению и покою. И мы довольно скоро на наглядном примере убедились, насколько далеко может зайти человек в своей жажде изоляции от общества.

Как-то утром отец спустился к завтраку со следами глубоких размышлений на челе.

– Надень-ка сегодня свое ярко-розовое платье, Эстер, – сказал он. – И ты, Джон, можешь позволить себе побыть немного щеголем, раз уж я решил, что мы втроем отправимся нынче днем засвидетельствовать свое уважение миссис Хэзерстоун и генералу.

– Визит в Клумбер-холл! – воскликнула Эстер, захлопав в ладоши.

– Я нахожусь здесь не только на правах управляющего поместьем лэрда, – с достоинством продолжал отец, – но и на правах его родственника. И потому я убежден, что лэрд был бы только рад, если бы я навестил новоприбывших и предложил им наши услуги. Сейчас они, должно быть, чувствуют себя одинокими и забытыми. Как это сказал великий Фирдоуси? «Дом человека лучше всего украсят его друзья».

Мы с сестрой по опыту знали, что уж если отец начинает подтверждать свое решение цитатами из сочинений персидских поэтов, то уже ничто не может ослабить его решимость претворить намеченный план в жизнь. И точно: к полудню у дверей стоял фаэтон, в котором отец восседал, облаченный в видавший виды костюм и новенькие перчатки для верховой езды.

– Забирайтесь же сюда скорее, дорогие мои, – воскликнул он, бодро щелкнув хлыстом, – и давайте-ка докажем генералу, что у него нет никаких оснований стыдиться своих соседей!

Увы! Чем дальше забираешься ввысь в своей гордыне, тем болезненнее оказывается падение. Нашим откормленным лошадкам в начищенной до блеска упряжи не суждено было произвести в тот день впечатление на жителей Клумбер-холла, несмотря на все наши честолюбивые устремления.

Мы уже доехали до главных ворот и собирались выйти, чтобы их открыть, когда наше внимание привлек огромный деревянный плакат, прикрепленный к одному из деревьев таким образом, что невозможно было проехать мимо, не заметив его. На светлой поверхности доски очень крупными черными буквами была начертана следующая гостеприимная надпись:


Какое-то время мы сидели в полном молчании, изумленно уставившись на это объявление. Затем мы с Эстер, позабавленные абсурдностью надписи, разразились хохотом. Однако отец наш, разворачивая фаэтон, сурово поджал губы, и на челе его явно сгущались тучи. Я прежде никогда не видел, чтобы этот добрейший человек выходил из себя, и я убежден, что гнев его вовсе не являлся результатом пробуждения такого мелочного чувства, как оскорбленное тщеславие, – нет, скорее его обидело неуважение, выказанное лэрду Брэнксома, чьи интересы он представлял.

## Глава 4. О молодом человеке с седыми волосами

Если я и принял близко к сердцу обиду, нанесенную нашей фамильной гордости, чувство это было преходящее, одно из тех, что довольно скоро изглаживаются из памяти.

Так случилось, что на следующий день после описанного выше эпизода я проезжал тем же путем и остановился, чтобы еще раз взглянуть на этот оскорбительный плакат. Я стоял, разглядывая надпись и гадая, что же могло толкнуть нашего соседа на столь возмутительный поступок, когда почувствовал на себе чей-то взгляд. Я увидел милое девичье личико, с любопытством выглядывающее в просвет между стоек ворот, а затем белая ручка взметнулась вверх, призывая меня приблизиться. Когда я подошел ближе, то обнаружил, что это та самая юная леди, которую я уже видел в экипаже генерала.

– Мистер Уэст, – проговорила она быстрым шепотом, нервно оглядываясь по сторонам, как будто боялась чего-то, – я хотела бы извиниться перед вами за то оскорбление, которое получили вчера вы и ваша семья. Мой брат как раз находился на подъездной аллее и всё видел, но он не волен вмешиваться. Я вас уверяю, мистер Уэст, что если эта омерзительная надпись, – она указала на плакат, – вызывает у вас чувство досады, то нам с братом она куда как более неприятна.

– Ну что вы, мисс Хэзерстоун, – сказал я, пытаясь обратить всё это в шутку, – Британия – свободная страна, и уж если человек предпочитает оградить свой дом от нежелательных посетителей, то я не вижу к этому никаких препятствий.

– Это всё по меньшей мере отвратительно, – вспыхнула она и в раздражении притопнула ногой. – Представляю, как ваша сестра восприняла такое незаслуженное оскорбление. При одной мысли об этом мне хочется провалиться сквозь землю от стыда!

– Прошу вас, не беспокойтесь по этому поводу, – искренне произнес я, глубоко огорченный ее столь явными терзаниями. – Я убежден, что у вашего отца есть какая-то неизвестная нам причина, толкнувшая его на этот шаг.

– Бог свидетель, такая причина есть! – отвечала девушка с невыразимой печалью в голосе. – Хотя я думаю, что было бы гораздо более мужественно с его стороны смотреть опасности прямо в лицо, а не прятаться от нее. Впрочем, ему виднее, и мы не вправе решать за него. Но кто здесь? – вскрикнула она, тревожно вглядываясь во тьму, окутавшую подъездную аллею. – О, это мой брат Мордаунт. Мордаунт, – сказала она, когда молодой человек приблизился к нам, – я принесла мистеру Уэсту извинения за вчерашнее как от своего, так и от твоего имени.

– И всё же я очень рад, что у меня есть возможность сделать это лично, – учтиво произнес он. – Мне только хотелось бы, чтобы здесь присутствовали ваша сестра и ваш отец, и тогда я смог бы сказать также и им, как сильно я сожалею о случившемся. Думаю, малышка, тебе лучше вернуться в дом, да поспеши – подходит время второго завтрака. Нет, не уходите, мистер Уэст, мне нужно с вами поговорить.

Мисс Хэзерстоун, ослепительно улыбнувшись и помахав мне на прощанье рукой, вприпрыжку побежала по подъездной аллее к дому. Ее брат, открыв ворота, вышел ко мне, а затем снова запер калитку на засов снаружи.

– Если вы не возражаете, я пройдусь с вами по этой дороге. Как насчет манильской сигары? – он вытащил из кармана пару сигар с обрезанными концами и протянул одну из них мне. – Вот увидите, они весьма недурны, – заверил он. – Во время своего пребывания в Индии я стал знатоком по части табака. Надеюсь, я не нарушаю ваши планы, навязывая вам свое общество?

– Вовсе нет, – ответил я. – Я очень рад вашему обществу.

– Открою вам один секрет, – сказал мой спутник. – Я первый раз вышел за пределы поместья с тех пор, как мы приехали сюда.

– А ваша сестра?

– И она тоже ни разу не выходила за ворота, – ответил он. – Сегодня отец позволил мне ускользнуть, но если бы он узнал об этом, то был бы не в восторге. По его прихоти мы вынуждены общаться исключительно друг с другом. По крайней мере, многие назвали бы это именно прихотью; что же до меня, то я склонен считать, что у отца есть веские основания поступать таким образом, хотя, возможно, он несколько перегибает палку.

– Вам, должно быть, очень одиноко здесь, при таких-то обстоятельствах, – заметил я. – Не могли бы вы ускользать из дому время от времени, чтобы покурить со мной? Видите вон тот дом? Это Брэнксом.

– Вы и в самом деле очень добры, – сверкнув глазами, отвечал он. – Я был бы чертовски рад удрать еще разок. Если не считать нашего старого кучера Израэля Стейкса, да еще садовника, в поместье нет никого, с кем я мог бы поговорить.

– А ваша сестра… для нее это всё, должно быть, еще более тягостно, – сказал я, в глубине души полагая, что мой новый знакомый слишком много внимания уделяет своим собственным потребностям, забывая о товарищах по несчастью.

– Да; бедняжка Габриела тяготится этим, вне всякого сомнения, – небрежно обронил он, – но она женщина; для молодого человека моих лет куда как более неестественно пребывать взаперти. Взгляните же на меня! В марте мне исполнится двадцать три, но мне ни разу не приходилось посещать университет, да и в школе я не учился, если уж на то пошло. Я полный невежда, ничем не лучше одного из здешних мужланов. Вам это, без сомнения, покажется странным, но тем не менее это так. Ну как, не считаете ли вы, что я достоин лучшей участи?

Мордаунт замолк и обратил ко мне лицо, протянув вперед ладонь в ожидании ответа.

Когда я взглянул на его лицо, озаренное яркими лучами солнца, он показался мне похожим на странную птицу, которую долгое время держали в клетке. Высокий и мускулистый, с энергичным смуглым лицом и резкими, тонкими чертами, он будто бы сошел с одного из полотен Мурильо[9] или Веласкеса[10]. В четкой линии его твердого рта и широких бровей, в самой позе его подвижной, крепко сколоченной фигуры, – во всём чувствовалась скрытая, дремлющая энергия и жизненная сила.

– Часть наших знаний мы черпаем из книг, а часть – из жизненного опыта, – назидательно произнес я. – И чем меньше мы черпаем из одного источника, тем больше, вероятно, нам приходится прикладываться к другому. Я ни за что не поверю, что вы провели всю свою жизнь в безделье и праздности.

– Праздность! – вскричал он. – Праздность! Взгляните-ка вот на это! – он сорвал с голову шляпу, и я увидел, что его черные волосы в изобилии покрыты проблесками седины. – Как по-вашему, может ли подобное быть плодом праздности? – с горьким смехом вопросил он.

– Вы, должно быть, испытали какой-то страшный удар, – проговорил я, потрясенный увиденным, – или перенесли в юности какую-то ужасную болезнь. Или, возможно, причина кроется в постоянной, изнуряющей душу тревоге. Мне приходилось встречать людей столь же молодых, как и вы, чьи волосы были седыми.

– Бедолаги! – пробормотал он. – Мне жаль их.

– Если вы собираетесь время от времени ускользать из дому и наведываться в Брэнксом, то, возможно, вы могли бы приводить с собой и мисс Хэзерстоун, – сказал я. – Знаю, что отец и сестра будут рады повидаться с ней, а ей перемена обстановки, пусть даже на час-другой, пойдет только на пользу.

– Удрать вдвоем – это будет несколько более затруднительно, – отвечал он. – Однако я приведу сестру с собой, если мне представится такая возможность. Такое вполне возможно устроить в те дни, когда старик предается сиесте.

Мы достигли того места, где от главной дороги ответвляется извилистая тропинка, ведущая к поместью лэрда, и здесь мой спутник остановился.

– Мне пора возвращаться, – произнес он отрывисто, – иначе меня потеряют. Это так любезно с вашей стороны, Уэст, что вы проявили к нам интерес. Я вам весьма признателен, а уж как будет благодарна Габриела, когда узнает о вашем любезном приглашении! Если принять во внимание тот дьявольский плакат, что повесил мой отец, то вы поистине отплатили нам добром за зло.

Он пожал мне руку и зашагал прочь, но вскоре вновь припустил следом за мной, призывая меня остановиться.

– Мне просто подумалось, – сказал он, – что обитатели Клумбер-холла должны были показаться вам величайшей загадкой. Рискну предположить, вы считаете, что Клумбер-холл превратился в некое подобие психиатрической лечебницы, и я вас за это не порицаю. Если вас заинтриговало всё происходящее, не удовлетворить ваше любопытство было бы как-то не по-дружески с моей стороны, но я обещал отцу хранить молчание. К тому же, даже если бы я и рассказал вам всё, что мне известно, вы бы знали не намного больше, чем теперь. Я прошу вас поверить мне на слово, что мой отец находится в здравом уме, так же, как вы или я, и что у него имеются веские причины вести тот образ жизни, который он ведет. Могу еще прибавить, что его жажда уединения отнюдь не вызвана какими-то недостойными, позорящими его имя мотивами, но продиктована вполне естественным инстинктом самосохранения.

– Значит, он находится в опасности? – воскликнул я.

– Да; в постоянной опасности.

– Но почему же он не обратится в городской магистрат за защитой? – спросил я. – Если ваш отец кого-то боится, пусть только назовет его имя, и этого человека призовут к порядку.

– Дорогой мой Уэст, – проговорил юный Хэзерстоун, – опасность, угрожающую моему отцу, невозможно предотвратить никаким человеческим вмешательством. И тем не менее опасность вполне реальна и, возможно, очень близка.

– Уж не хотите ли вы убедить меня в том, что это нечто сверхъестественное? – недоверчиво произнес я.

– Ну, это едва ли, – с некоторым колебанием отвечал мой собеседник. – Однако я и так уже сказал больше, чем намеревался, – продолжал он. – Впрочем, я знаю, что вы не станете злоупотреблять моим доверием. До свидания!

Он развернулся и быстро зашагал прочь, и уже очень скоро оказался вне пределов видимости, скрывшись за поворотом деревенской дороги.

Опасность, близкая и реальная, предотвратить которую было не в силах человеческих, но всё же отнюдь не сверхъестественная… да, это и впрямь была загадка!

Я склонен был считать обитателей Клумбер-холла довольно эксцентричными людьми, но после рассказа юного Мордаунта я уже не сомневался, что за всеми их странными поступками кроется нечто весьма темное и зловещее. Чем больше я размышлял над этой тайной, тем более непостижимой она мне казалась, так что все мои размышления ни к чему не привели.

Одинокий, отгороженный от мира Клумбер-холл, и странная, неумолимо надвигающаяся катастрофа, которая нависла над его обитателями, всецело завладели моим воображением. В тот день я просидел уныло у огня до самой поздней ночи, размышляя над услышанным и прокручивая в памяти различные происшествия и эпизоды, которые могли подкинуть мне ключ к разгадке этой зловещей тайны.

## Глава 5. О том, как тень таинственного проклятья, тяготеющего над Клумбер-холлом, омрачила жизнь четверых людей

Надеюсь, что мои читатели не сочтут меня не в меру любопытным и склонным совать нос в чужие дела, если я скажу, что по мере того, как проходили дни, превращаясь в недели, генерал Хэзерстоун и окружающая его тайна всё более приковывали к себе мое внимание и мысли.

Тщетно я пытался направить свою умственную энергию в другое русло, берясь за тяжелую работу и стараясь уделять больше внимания делам лэрда. Что бы я ни делал, где бы ни находился, – на воде ли, на суше ли, – я неизменно принимался ломать голову над этой загадкой. Занятие это всецело поглощало меня, так что я бывал вынужден признать тщетность своих попыток переключиться на что-либо другое, – во всяком случае, до тех пор, пока я не найду более или менее удовлетворительного объяснения происходящему в Клумбер-холле.

Если мне приходилось проезжать мимо темной линии забора пятифутовой высоты и массивных железных ворот с тяжелыми засовами, я невольно останавливался и принимался мучительно размышлять над непостижимой тайной, скрывающейся за этой преградой. И всё же, несмотря на все мои наблюдения и на множество выдвинутых мной гипотез, я так и не смог прийти к какому-либо определенному выводу, который разом объяснил бы все загадочные факты.

Однажды вечером моя сестра вышла на прогулку, намереваясь навестить больного крестьянина, или, возможно, совершить другой подобный милосердный поступок, – один из тех, что снискали ей всеобщую любовь местных жителей.

– Джон, – обратилась она ко мне по возвращении, – случалось ли тебе видеть Клумбер-холл в ночное время?

– Нет, – отвечал я, откладывая в сторону книгу, которую читал. – Ни разу с того незапамятного вечера, когда генерал и мистер Мак-Нейл наведывались туда, чтобы произвести осмотр здания.

– Что же, Джон, почему бы тебе тогда не надеть свою шляпу и не прогуляться со мной?

Я взглянул на сестру и не мог не отметить, что весь вид ее выдает крайнее возбуждение и испуг.

– Господь с тобой, девочка! – громко вскричал я. – Что случилось-то? Надеюсь, старый Холл не пылает в огне пожара? Ты выглядишь такой мрачной, словно весь Уигтаун охвачен огнем.

– Так далеко дело еще не зашло, – улыбнувшись, промолвила она. – Но пойдем же, Джон! Мне очень хочется, чтобы ты это увидел.

В присутствии сестры я всегда остерегался говорить о Клумбер-холле что-либо, что могло бы ее встревожить, поэтому она даже и не подозревала о том интересе, который вызывали у меня наши соседи. Уступая ее просьбе, я надел шляпу и последовал за Эстер в темноту ночи. Она вела меня по тропинке, пересекающей вересковую пустошь и поднимающейся на небольшой холм, с вершины которого мы могли без помех обозреть Клумбер-холл. Здесь он являлся нашему взору во всем своем великолепии, не заслоненный окружающими его елями.

– Взгляни на это! – сказала сестра, останавливаясь на вершине маленькой возвышенности.

Клумбер-холл предстал перед нами в сверкании огней. На нижнем этаже свет был скрыт ставнями, но зато выше, от широких окон второго этажа до узеньких бойниц на вершине башни, не было ни одной щели, ни одного отверстия, откуда щедро не лучился бы яркий, струящийся свет. И столь ослепительным был этот свет, что на какое-то мгновение я проникся убеждением, что дом действительно охвачен пламенем, но равномерная яркость огней вскоре развеяла мои опасения. Несомненно, ослепительный свет из окон струился из-за того, что в доме зажгли все лампы, расположенные в определенном порядке.

Странное впечатление от созерцания ярко освещенных комнат, по-видимому, усиливалось тем, что все эти комнаты были необитаемые, а некоторые из них, насколько мы могли судить, даже не были обставлены мебелью. Во всём огромном доме не наблюдалось ни единого движения и вообще каких-либо признаков жизни – ничего, кроме чистого, немигающего потока желтого света.

Я стоял, застыв в изумлении, когда услышал неподалеку от себя короткое, отрывистое всхлипывание.

– Что с тобой, Эстер, дорогая? – спросил я, бросив взгляд на свою спутницу.

– Я чувствую какой-то необъяснимый страх. О, Джон, Джон, отведи меня домой, я так боюсь!

Она вцепилась в мой рукав и чуть не стянула с меня пальто, совершенно обезумев от ужаса.

– Всё в порядке, дорогая, – успокаивающе произнес я. – Здесь нет ничего страшного. Что тебя так расстроило?

– Я просто боюсь их, Джон; я боюсь Хэзерстоунов. Почему их дом каждую ночь освещается подобным образом? Я слышала, как люди говорили, что так бывает каждую ночь. И что заставило этого пожилого джентльмена бежать в наши края, подобно испуганному зайцу, которого преследует хищник? Что-то здесь не так, Джон, и это меня пугает.

Я успокаивал ее, как мог, проводил ее до дому и проследил, чтобы она выпила немного горячего портового глинтвейна перед отходом ко сну. Я избегал всяких рассуждений о Хэзерстоунах, опасаясь, что это может взволновать сестру еще больше, да и сама она не склонна была возвращаться к этой теме. Однако, исходя из того, что я услышал от Эстер, я пришел к выводу, что она посвятила некоторое время, чтобы лично понаблюдать за нашими соседями, и это самым печальным образом сказалось на состоянии ее нервов.

Я прекрасно понимал: тот единственный факт, что в Клумбер-холле по ночам зажигают свет во всех помещениях, сам по себе еще не является достаточной причиной для крайнего возбуждения, охватившего мою сестру; факт этот, должно быть, приобрел особую значимость в ее глазах, явившись связующим звеном в целой цепи событий, каждое из которых произвело на Эстер неизгладимое и тягостное впечатление.

Вот к какому выводу я пришел в то время, а сейчас у меня есть все основания полагать, что я был прав, и у моей сестры имелись куда более веские причины, чем у меня самого, чтобы верить в злой рок, нависший над обитателями Клумбер-холла.

Наш с сестрой интерес к происходящему вначале подогревался лишь любопытством, и ничем больше, но вскоре дело приняло такой оборот, что наши судьбы оказались более тесно связаны с судьбой семьи Хэзерстоунов.

Мордаунт воспользовался моим приглашением и стал наведываться в особняк лэрда, а несколько раз при удобном случае приводил с собой и свою прелестную сестру. Мы вчетвером бродили по вересковым пустошам, а в хорошую погоду отправлялись в плавание на нашем маленьком ялике, бороздя просторы Ирландского моря.

Во время этих вылазок брат и сестра Хэзерстоуны веселились и радовались, как дети. Для них было несказанным удовольствием сбежать хотя бы на несколько часов из этой мрачной крепости и увидеть подле себя дружеские, сочувствующие лица.

Когда четверо молодых людей коротают вместе сладостные часы запретных прогулок, результат легко предсказуем. Знакомство вскоре переросло в дружбу, а дружба внезапно переродилась в любовь.

Сейчас, когда я пишу эти строки, Габриела сидит рядом со мной, и она полностью согласна с тем, что история возникновения нашей взаимной привязанности, столь дорогая нашим сердцам, имеет характер слишком личный, чтобы подробно останавливаться на ней в этих записках. Достаточно будет сказать, что спустя несколько недель после нашей первой встречи Мордаунт Хэзерстоун сумел покорить сердце моей милой сестры, а Габриела дала мне обещание, против которого бессильна даже смерть.

Я лишь вкратце упоминаю о двойных узах, связавших наши семьи, поскольку не имею ни малейшего желания, чтобы мой рассказ превратился в некое подобие романтической любовной истории, а также не хочу потерять нить повествования, предпочитая придерживаться темы, заданной мной в начале. Это летопись о генерале Хэзерстоуне и о событиях, непосредственно связанных с его личной историей.

Достаточно будет упомянуть, что после нашей помолвки визиты юных Хэзерстоунов в Брэнксом стали более частыми, и что порой наши друзья могли проводить с нами целые дни напролет, – когда дела призывали генерала в Уигтаун, или приступ подагры вынуждал его оставаться весь день взаперти в своей комнате.

Что до нашего доброго батюшки, то он встречал нас с неизменным радушием, осыпая множеством шуток и избитых фраз, почерпнутых из восточной поэзии и написанных специально для таких случаев. От него у нас не было тайн, и он уже считал юных Хэзерстоунов своими детьми.

Был период, когда в течение нескольких недель ни Габриела, ни Мордаунт не могли покинуть свое поместье из-за того, что генерал находился в особенно странном и беспокойном настроении. Старик мог часами стоять на карауле у главных ворот, подобно мрачному безмолвному стражу, или метаться взад и вперед по подъездной аллее, как будто подозревал, что могут быть предприняты попытки нарушить его уединение. Проезжая вечерами мимо ворот, я замечал зловещий темный силуэт генерала, маячивший в тени деревьев, а иногда видел мельком его худое смуглое лицо с резкими чертами, с подозрением взиравшее на меня из-за железных стоек ворот.

Сердце мое сжималось от беспокойства за него, когда я замечал его дикие, нервные движения, его пугливые взгляды и подергивающееся лицо. Кто бы мог подумать, что это крадущееся, съежившееся от страха создание некогда было блистательным офицером, сражавшимся в жестоких битвах во имя славы своей страны, – офицером, с которым по части отваги не мог сравниться ни один из бравых солдат, окружавших его?

Несмотря на неусыпную бдительность старого солдата, мы всё же сумели восстановить связь с нашими друзьями. Непосредственно за Клумбер-холлом обнаружилось местечко, где рабочие, соорудившие забор, допустили небрежность, и две доски без труда отодвигались в сторону, образуя широкую щель и предоставляя нам прекрасную возможность для множества тайных встреч. Правда, эти встречи неизбежно оставались краткими, поскольку перемещения генерала по поместью были слишком хаотичны и непредсказуемы, и он в любую минуту мог нагрянуть в эту часть поместья.

Одна из наших торопливых встреч так живо предстала сейчас перед моим мысленным взором! Она стоит особняком, словно светлый, чистый и мирный островок посреди бушующего океана таинственных событий, которые привели в конце концов к ужасной катастрофе, омрачившей наши жизни.

Мне вспоминается, как ноги мои утопали в траве, еще влажной после прошедшего утром дождя, а в воздухе царил запах свежевспаханной земли. Габриела, проникнув наружу через брешь в заборе, поджидала меня у куста боярышника. Мы стояли, держась за руки и созерцая простор земли, поросшей вереском, и широкую голубую кайму, обрамляющую вересковую пустошь.

Далеко на северо-западе солнце подсвечивало вершину высокой горы Тростон. С того места, где стояли мы с Габриелой, можно было видеть дымок пароходов, что рассекали воды оживленного судоходного пути, направляясь в Белфаст.

– Ну разве это не великолепно? – воскликнула Габриела, сжав мою руку. – Ах, Джон, почему мы не вольны вместе пуститься в плавание под парусами, оставив все наши заботы на берегу?

– А что это за заботы, которые вы хотите оставить на берегу, дорогая? – спросил я. – Не могу ли я узнать о них и помочь вам с ними справиться?

– У меня нет секретов от вас, Джон, – отвечала она. – Наша основная забота, как вы, наверное, догадываетесь, – странное поведение нашего бедного отца. Разве это не печально, если человек, игравший некогда такую значительную роль в мире, прячется, перебираясь из одного уголка страны в другой, огораживается заборами, запирается на все запоры и засовы, словно он какой-нибудь заурядный воришка, скрывающийся от правосудия? Вот такая у меня забота, Джон, и разрешить ее не в вашей власти.

– Но почему он так себя ведет, Габриела? – спросил я.

– Я не могу сказать, – искренне ответила она. – Знаю только: он полагает, что находится в смертельной опасности, какая-то страшная угроза висит над ним, словно дамоклов меч, и эту угрозу он навлек на себя во время своего пребывания в Индии. Какого характера эта опасность, я не имею понятия точно так же, как и вы.

– Зато ваш брат знает, – заметил я. – Однажды он сказал мне, что знает, в чем дело, и по тону, с каким это было сказано, я понял, что он считает эту угрозу вполне реальной.

– Да, он знает, и моя матушка тоже знает, – ответила Габриела, – но они оба держат всё в секрете от меня. Нынче мой бедный отец невероятно взволнован. Дни и ночи напролет он мечется в мучительном беспокойстве, но пятое октября уже скоро, и когда минет этот день, отец успокоится.

– Откуда вы это знаете? – в изумлении спросил я.

– Знаю по опыту, – печально ответила она. – Пятого октября все эти страсти достигают апогея. Еще несколько лет назад у отца вошло в привычку в этот день запирать меня и Мордаунта в наших комнатах, так что мы не имели ни малейшего понятия, что происходит. Но зато потом мы находили, что ему гораздо лучше, и наша жизнь становилась относительно спокойной до следующего года, пока эта дата не приближалась вновь.

– Тогда вам осталось подождать всего лишь около десяти дней, – заметил я, так как сентябрь уже близился к концу. – Кстати, дорогая, почему у вас по ночам освещаются все комнаты в доме?

– Так вы заметили это? – сказала она. – Это тоже связано со страхами моего отца. Он не может допустить, чтобы в доме оставался хотя бы один темный угол. Он сам лично обходит вечером весь дом и проверяет все помещения от чердака до подвала. Он повесил огромные светильники во всех комнатах и коридорах, даже в нежилых помещениях, и приказал слугам зажигать везде свет, как только начинают сгущаться сумерки.

– Удивляюсь я, как вам еще удается удерживать при себе слуг, – смеясь, заметил я. – Девушки в этих краях – народ суеверный, и всякая вещь, которую они не в состоянии понять, легко может взволновать их воображение.

– Кухарка и обе горничные из Лондона, они уже привыкли к нашим причудам. Мы платим им очень высокое жалованье, чтобы компенсировать возможное беспокойство, которое мы им причиняем. Израэль Стейкс, кучер, единственный из слуг, кто родом из этой части страны, честнейший и абсолютно бесстрастный малый, которого не так-то легко испугать.

– Бедная девочка, – воскликнул я, взглянув на изящную стройную фигурку Габриелы, – негоже вам жить в такой атмосфере. Почему вы не позволите избавить вас от всего этого? Почему не разрешаете мне отправиться прямиком к генералу, чтобы попросить вашей руки? Самое худшее, что он может сделать, – это отказать.

От одной мысли об этом она стала еще более бледной и показалась мне совершенно измученной.

– Ради всего святого, Джон, – горячо воскликнула она, – не делайте ничего подобного! Не пройдет и недели, как он разбудит нас глубокой ночью, мы опять сорвемся с места и осядем в какой-нибудь глуши, где я даже не буду иметь возможности передать вам весточку, и мы никогда больше не увидимся. К тому же, он не простит нам с братом того, что мы осмелились покинуть территорию поместья.

– Не думаю, что он такой уж жестокосердный человек, – заметил я. – У него суровое лицо, но в его взгляде я заметил доброту.

– Он способен быть добрейшим из отцов, – отозвалась Габриела, – но когда ему начинают возражать или перечить, он становится страшен. Вы его таким никогда не видели, и от всей души надеюсь, что не увидите. Именно его сила воли и нетерпимость к сопротивлению сделали его таким блестящим офицером. Уверяю вас, что в Индии каждый считался с его мнением. Солдаты боялись его, но готовы были следовать за ним и в огонь, и в воду.

– А тогда он был подвержен этим нервным приступам?

– Время от времени они бывали, но далеко не такие сильные, как теперь. Кажется, он полагает, что опасность, в чем бы она ни заключалась, с каждым годом становится всё ближе. О, Джон, как это ужасно – жить с висящим над головой дамокловым мечом; а для меня всё это ужасно вдвойне, поскольку я даже не имею понятия, откуда ветер дует.

– Дорогая Габриела, – проговорил я, беря ее за руку и привлекая к себе, – только взгляните на этот милый деревенский пейзаж и на бескрайнее синее море. Разве это не прелестно, разве всё здесь не дышит умиротворением? В этих домиках под черепичной кровлей, чьи окна глядят на серую вересковую пустошь, живут простые богобоязненные люди, которые трудятся в поте лица, возделывая свои маленькие участки земли, и ни к кому на свете не питают они вражды. В семи милях от нас находится огромный город, где есть все доступные в цивилизованном мире средства для поддержания порядка. Десятью милями далее располагается гарнизон; стоит только отправить телеграмму – и сюда примчится целая рота солдат. А теперь ответьте мне, дорогая, не отступая от здравого смысла, какая мыслимая опасность может подстерегать вас в этом уединенном месте, где к тому же так близко расположены все средства для защиты? Вы будете уверять меня, что опасность не связана с расстроенными нервами вашего отца?

– Не связана, в этом я уверена. Это правда, что доктор Истерлинг из Странрара пару раз навещал отца, но его вызывали по причине обычного легкого недомогания. Я уверяю вас, что причину опасности следует искать в другом направлении.

– Тогда я осмелюсь заявить, – со смехом проговорил я, – что опасности не существует вовсе. Это, должно быть, такая немного странная навязчивая идея, или же галлюцинация. Других гипотез, которые объясняли бы происходящее, просто нет.

– Согласуется ли гипотеза о навязчивой идее, преследующей моего отца, с тем фактом, что у моего брата волосы стали седыми, и с тем фактом, что моя мать чахнет на глазах, превращаясь в собственную тень?

– Несомненно, – ответил я, – продолжительная тревога по поводу беспокойного и раздражительного состояния генерала вполне способна оказать такое воздействие на чувствительные натуры.

– Нет, нет! – сказала Габриела, печально покачав головой. – Ведь и я страдаю от его беспокойства и раздражительности, но на меня они не оказали такого воздействия. Разница заключается в том, что мать и брат знают ужасную тайну, а я – нет.

– Моя дорогая девочка, – произнес я, – времена фамильных привидений и прочей нечисти давно минули. В наши дни призраки уже никого не преследуют, так что мы можем смело отвергнуть такое предположение. И что тогда останется? Нет абсолютно никаких других версий, которые мы могли бы выдвинуть. Поверьте мне, разгадка тайны кроется в адской жаре, которой славится Индия, и которая оказала пагубное воздействие на мозг вашего бедного отца.

Габриела не успела ничего ответить, ибо в этот момент она насторожилась, как если бы ушей ее достиг какой-то посторонний шум. Она с беспокойством огляделась вокруг, и я вдруг увидел, что лицо ее словно окаменело, а глаза стали неподвижны и расширились от испуга. Проследив за ее взглядом, я и сам невольно ощутил, как по мне проходит волна ужаса, поскольку я увидел человеческое лицо, глядящее на нас из-за дерева, – человеческое лицо, все черты которого были искажены злобной ненавистью и гневом. Поняв, что он замечен, человек этот покинул свой пост и бросился к нам, – тогда-то я и разглядел, что это не кто иной, как генерал Хэзерстоун собственной персоной. Его волосы были взъерошены, а глубоко посаженные глаза грозно сверкали из-под испещренных лиловыми прожилками век, горя зловещим демоническим огнем.

## Глава 6. Как я поступил на службу в гарнизон Клумбер-холла

– Марш в свою комнату, девчонка! – резким, хриплым голосом вскричал генерал, встав между нами и повелительно указав рукой в сторону дома.

Он выжидал, пока Габриела, бросив на меня последний испуганный взгляд, пролезла через брешь в заборе, а затем повернулся ко мне с таким кровожадным выражением лица, что я невольно отступил на шаг-другой и крепко сжал набалдашник моей деревянной трости.

– Вы… вы… – брызжа слюной, проговорил он и дернул рукой воротник рубашки, как будто ярость душила его. – Вы осмелились вторгнуться в мои владения! Или вы думаете, что я построил этот забор для того, чтобы все местные бродяги околачивались вокруг него? О, а вы были весьма близки к гибели, мой милый приятель! Близки как никогда! Взгляните-ка вот на это! – и он вынул из-за пазухи короткий и толстый пистолет. – Стоило вам пролезть в эту дыру в заборе и ступить на мою землю, как я бы показал вам, где раки зимуют! Я не потерплю здесь никаких бродяг. Уж я знаю, как обращаться с людишками такого сорта, независимо от того, белые они или черномазые.

– Сэр, – сказал я, – я пришел сюда вовсе не с дурными намерениями, и не понимаю, чем навлек на себя ваш необычайный гнев. Позвольте заметить, однако, что вы по-прежнему держите меня под прицелом вашего пистолета, и что рука ваша слегка дрожит, и более чем вероятно, что пистолет может выстрелить. Если вы не опустите его дуло вниз, то в целях самозащиты я буду вынужден ударить вас по запястью своей тростью.

– Какого черта вы сюда притащились в таком случае? – вопросил он уже более спокойным голосом, засунув оружие обратно за пазуху. – Разве джентльмен не может жить спокойно, без того, чтобы посторонние подглядывали за ним и вмешивались в его дела? Разве у вас нет своих дел, а? А моя дочь? Вы явились, чтобы что-то у нее выведать? О чем вы ее расспрашивали? Вы не случайно оказались здесь.

– Да, – дерзко произнес я, – я не случайно оказался здесь. Я имел возможность несколько раз встретиться с вашей дочерью и оценить ее бесчисленные достоинства. Мы с ней помолвлены, и я пришел сюда с естественным намерением повидать ее.

Я ожидал очередной вспышки ярости, но вместо этого генерал издал долгий изумленный свист, а затем прислонился к ограждению, тихо посмеиваясь.

– Английские терьеры любят вынюхивать червей, – отсмеявшись наконец, заметил он. – Когда мы привезли их с собой в Индию, они помчались в джунгли и принялись вынюхивать то, что полагали червями. Но черви неожиданно оказались ядовитыми змеями – и вот песенка бедной собачки спета. Думаю, и вы однажды обнаружите, что очутились в аналогичном положении, если не станете поосторожнее.

– Вы, разумеется, не собираетесь клеветать на собственную дочь? – вспыхнув от негодования, сказал я.

– О, с Габриелой всё в порядке, – небрежно обронил он. – Однако наша семья не относится к числу тех, с которыми я мог бы порекомендовать молодому парню породниться через брак. И весьма любопытно, как это я не был поставлен в известность о вашей обоюдной маленькой договоренности?

– Мы боялись, сэр, что вы можете нас разлучить, – ответил я, чувствуя, что в данных обстоятельствах честность – лучшая политика. – Возможно, мы ошибались. Перед тем, как вы придете к окончательному решению, я заклинаю вас вспомнить, что на карту поставлено счастье нас обоих. В вашей власти разлучить наши тела, но наши души едины навеки.

– Мой добрый мальчик, – сказал генерал, и в тоне его не чувствовалось неприязни, – вы и сами не знаете, о чем просите. Между вами и Габриелой пропасть, которую никто, в чьих жилах течет кровь Хэзерстоунов, не в состоянии преодолеть.

Все следы гнева совершенно исчезли из его манер, уступив место некоей высокомерной снисходительности.

Моя фамильная гордость вспыхнула при этих словах генерала.

– Пропасть может быть не такой огромной, как вы себе представляете, – холодно произнес я. – Не надо думать, что мы неотесанные деревенщины, только потому, что живем в расположенном в стороне от дороги месте. У меня в родне были знатные особы, а моя матушка была урожденной Бучен из рода Бученов. Уверяю вас, между нами нет вопиющего социального неравенства, как вы, кажется, полагаете.

– Вы меня не поняли, – отозвался генерал. – Это мы вам не ровня. Именно в этом причина того, что моя дочь Габриела будет жить одна и умрет в одиночестве. Для вас это был бы невыгодный брак.

– Но позвольте, сэр, – запротестовал я, – мне лучше судить о своих собственных интересах и выгодах. Раз уж вы затронули эту тему, то я могу уверить вас, что всё очень просто, ибо мой главный интерес, затмевающий все остальные, заключается в том, что я люблю женщину, на которой собираюсь жениться. Если это ваше единственное возражение против нашего союза, вы можете уверенно дать нам свое согласие, ибо любую опасность и любое испытание, которому судьбе будет угодно подвергнуть меня в супружестве с Габриелой, я с легкостью вынесу.

– Вот молодой петушок! – воскликнул старый солдат, позабавленный моей горячностью. – Легко бросать вызов опасности, когда не знаешь, в чем она заключается.

– Ну, так в чем же? – нетерпеливо спросил я. – Не существует на свете такой опасности, которая смогла бы отвратить меня от Габриелы. Позвольте мне узнать, в чем она заключается, и испытайте меня.

– Нет, нет! Уж это – никогда! – ответил он со вздохом. И добавил задумчиво, словно размышляя вслух:

– Парень он рослый, развитой, и мужества ему достанет. Воспользоваться этим – не самая худшая идея.

Он продолжал бормотать что-то про себя с отсутствующим взглядом, как будто напрочь забыл о моем присутствии.

– Послушайте-ка, Уэст, – заявил он вскоре, – вы должны простить меня за то, что я вот только что в сердцах наговорил вам всяких обидных вещей. Это уже второй раз, когда мне приходится извиняться перед вами за один и тот же проступок. Этого больше не повторится. Я, без сомнения, в своем стремлении к полному уединению выказываю чрезмерную привередливость в знакомствах, но у меня для этого имеются веские причины. Не знаю, прав я или нет, но я забрал себе в голову, что на мои владения в ближайшем будущем может быть предпринят организованный налет. Полагаю, я могу рассчитывать на вашу помощь, дабы предотвратить такой поворот событий?

– От всей души буду рад помочь.

– Тогда, если вы вдруг получите записку, в которой будет начертано «Приходите», а то и просто «Клумбер-холл», знайте, что это – призыв о помощи. Поспешите ли вы сюда, не теряя ни секунды, даже если будет глубокая ночь?

– Разумеется, можете не сомневаться, – ответил я. – Но могу я узнать, какого рода опасности вы остерегаетесь?

– От вашей осведомленности не будет никакой пользы. В самом деле, даже если я расскажу вам, то вы едва ли поймете. А сейчас я вынужден откланяться и пожелать вам доброго дня, поскольку я и так слишком долго оставался здесь с вами. Помните, что вы отныне включены в состав гарнизона, охраняющего Клумбер-холл.

– Вот еще что, сэр, – торопливо проговорил я, ибо генерал уже повернулся, чтобы уйти. – Я надеюсь, вы не станете гневаться на вашу дочь из-за того, что я вам поведал. Это по моей вине она держала всё в секрете от вас.

– Всё в порядке, – отозвался он, улыбнувшись холодной, загадочной улыбкой. – В лоне семьи я вовсе не такой уж лютый великан-людоед, каким вы меня, кажется, считаете. Что до вопроса о браке, то я бы по-дружески посоветовал вам отречься от этой затеи, но коль скоро это невозможно, я должен со всей настойчивостью требовать пока оставить этот вопрос открытым. Нельзя предсказать заранее, какой поворот может принять дело. До свидания!

Он шагнул за деревья и вскоре скрылся из виду за густой растительностью.

Так завершилась эта необычайная беседа, которая началась с того, что этот странный человек приставил к моей груди пистолет, а закончилась частичным признанием меня как возможного кандидата на роль будущего зятя. Я не знал, ликовать мне или впасть в отчаяние.

С одной стороны, генерал теперь, вероятно, будет строже присматривать за своей дочерью, не позволяя нам общаться так же свободно, как прежде. С другой стороны, я получил условное согласие, дающее мне право еще раз обратиться с моей просьбой когда-нибудь в будущем. В задумчивости возвращаясь домой, я склонялся к выводу, что в целом мое положение даже улучшилось, и всё благодаря счастливой случайности.

Но эта опасность… эта неясная, мрачная, необъяснимая опасность, неотвратимо нависшая над башнями Клумбер-холла и, казалось, возрастающая с каждым днем! Сколько бы я ни ломал себе голову, я не мог додуматься до разгадки тайны, которая была бы подходящей и удовлетворительной.

В особенности поразил меня вот какой малозначительный факт. И генерал, и его сын оба независимо друг от друга уверяли меня, что даже если бы они мне рассказали, какого рода опасность им угрожает, я всё равно едва ли понял бы ее суть. Каким странным и причудливым должен быть этот ужас, если его даже трудно объяснить понятными словами!

Перед тем, как отправиться спать той ночью, я простер во тьму свою руку и поклялся, что ни человек, ни дьявол не в силах будут ослабить мою любовь к женщине, чье чистое сердце мне посчастливилось завоевать.

## Глава 7. О капрале Руфусе Смите и его прибытии в Клумбер-холл

Составляя свой отчет, я нарочно старался излагать события простым, даже примитивным языком, дабы избежать обвинения в том, что я в своем рассказе сгущаю краски, стремясь к созданию особого эффекта. Если, однако, я рассказываю свою повесть с некоторым приближением к реализму, читатель поймет меня, когда я скажу, что в то время происходящие в Клумбер-холле драматические события приковали к себе мое внимание и взбудоражили мое воображение, исключив из поля зрения всякие другие, менее значительные предметы.

Как мог я погрузиться в скучную рутину, которую представляет собой работа управляющего, или интересоваться соломенными кровлями обитателей поселка, парусами на лодке и тому подобными обыденными вещами, когда ум мой всецело занимала цепь описанных выше событий, коим я по-прежнему пытался найти разумное объяснение?

В какое бы местечко в округе я ни направился, я отовсюду мог лицезреть квадратную белую башню, вздымающуюся ввысь средь деревьев, и неизменно вспоминал о живущей под сенью этой башни несчастной семье, где затаились и ждут, ждут, – а чего, собственно, ждут? Этот вопрос по-прежнему оставался непреодолимым барьером, неизменно стоящим в конце любой цепи рассуждений о тайне Клумбер-холла.

# Примечания

1

«Восточной научной газеты» (нем.)

2

«Знаменитый и высокоэрудированный Хантер Вест из Эдинбурга» (нем.)

3

Наиболее известная из Дхармашастр – сборников предписаний и правил, регламентирующих поведение индийца в частной и общественной жизни в соответствии с религиозными догматами брахманизма. Содержит также наставления об управлении государством и судопроизводству. Приписывается мифическому прародителю людей – Ману.

4

Фирдоуси Абулькасим (ок. 940 – 1020 или 1030) – персидский и таджикский поэт.

5

Лэрд – звание помещика в Шотландии.

6

Главный труд (лат.)

7

Крест Виктории – высшая военная награда в Великобритании.

8

Ауд – историческая область в Индии (современный штат Уттар-Прадеш). В XVIII- нач. XIX вв. Ауд – одно из значительных индийских княжеств, активно боровшихся против экспансии английской Ост-Индской компании; было захвачено ею в 1856 г.

9

Мурильо Бартоломе Эстебан (1618-1682) – испанский живописец. Президент Академии Художеств в Севилье (1660). Идеализированные и сентиментальные образы Мурильо проникнуты мягким лиризмом.

10

Веласкес (Родригес де Сильва Веласкес) Диего (1599-1660) – испанский живописец. Придворный живописец Филиппа IV (с 1623). Живопись Веласкеса отличается смелостью реалистических наблюдений, умением проникнуть в характер модели, обостренным чувством гармонии, тонкостью и насыщенностью колорита.