Вергилия Коулл
Нагуаль

ПРОЛОГ

День выдался морозным, но ярким и солнечным, и настроение у Фэй было лучше некуда. Стоя на одной ноге, она сделала пируэт вокруг себя – точеная фигурка, смешная желтая шапочка «Твитти» с пушистым помпоном, пестрая куртка, острые лезвия коньков с легким скрежетом режут лед. Лучшая ученица старшей школы, кандидат в мастера спорта и будущее лицо «Элль» и «Харперс Базаар» – вот кем без ложной скромности она являлась.

Озеро лежало между берегов настолько припорошенное снегом, что не всегда удавалось понять, где заканчивается стылая вода и начинается земная твердь, поэтому, разгоняясь и делая флип, Фэй немного опасалась напороться на край и споткнуться. Но прыжок получился непринужденным и изящным, и она улыбнулась, раскинула руки и прогнулась, принимая стойку «ласточка». Озеро находилось в углублении среди холмов, за которыми дремал коттеджный поселок и синел голый лес, а дальше раскинулись просторные поля. Каменистая речка бежала сюда издалека, от самых гор, и даже в такой мороз все равно подавала признаки жизни, влажно поблескивая в слепящем дневном свете.

– Смотрите! – крикнула Фэй и помахала парням, которые топтались поодаль в сугробе, а потом снова пошла в разгон, чтобы сделать тулуп.

– Мы и так знаем, что ты крутая, Фэй! – сложив ладони рупором, заверил ее Фокс, а Хантер только мрачно наблюдал исподлобья, засунув руки в карманы.

Конечно, у них имелись настоящие имена, но в компании они все пользовались кличками. Она была Фэй – сокращение от «фейри», фея, чаровница, легкое воздушное существо, в меру коварное, если того требовала ситуация. Фокс – лис, получил свое прозвище за вечную глумливую улыбочку, не сходящую с губ, гибкую худощавую фигуру и лукавые зеленые глаза на чистом, чуть вытянутом лице. Его брат, Хантер, выглядел настоящей горой мышц и обладал характером упрямого бульдога в тех вопросах, которые считал важными для себя, и бульдожьей квадратной челюстью.

Кличку придумала ему Фэй – он охотился за ней до тех пор, пока не улучил момент, чтобы остаться наедине и пригласить на свидание. Обычно Фэй со смехом убегала от поклонников, которые звали ее в кафе, – ей нравилось оставаться недосягаемой и неуловимой, да и кто-то, по-настоящему достойный ее, пока не встретился, – но в Хантере ее буквально обезоружила и покорила настойчивость, и отказать она не сумела. И потом чуть-чуть жалела, что у Фокса нет такой железобетонной твердости в характере: его солнечная улыбка и извечное чувство юмора избавляли ее от плохого настроения, что бы ни стряслось.

С Хантером Фэй потеряла невинность на третьем свидании, прямо в его «Порше» на стоянке у кинотеатра, подстелив под себя его рубашку, чтобы не испачкать кровью светло-бежевое кожаное сиденье. Его идеальное мускулистое тело сводило ее с ума, и она радовалась, что не пришлось жалеть о смелом поступке. Он завоевал ее и светился от удовольствия, поэтому с легкостью дал обещание, что никто не узнает об их близости. Фэй даже не сомневалась, что он сдержит клятву. «Это же Хантер, – фыркнула бы она, закатив глаза, если бы кто-то вздумал спросить ее об этом, – он слишком упрям, чтобы не выполнять обещания».

Фокс и Фэй долго кружили друг вокруг друга. Их флирт был дразнящим, как аромат хорошего вина, напряжение между ними звенело, как натянутая струна. Хантер мрачно наблюдал за их пикировками и смехом, но упрекнуть Фэй ни в чем не мог: во-первых, такой стиль общения она практиковала со многими знакомыми, во-вторых, отношения они все-таки не афишировали по ее просьбе, скрываясь, якобы, от ее строгих родителей. Наконец, как-то раз Хантер простыл, битых два часа поджидая Фэй под ее окнами на ветру, и свалился с температурой, а она пришла его навестить и захватила с собой в подарок теплый шарф и термос с травяным чаем. Дверь ей открыл Фокс, он же и поведал, сверкая своими заманчивыми зелеными глазами, что Хантер спит под действием лекарств, родители укатили куда-то по делам, а ему самому чертовски скучно в одиночестве. В руке парня виднелась раскрытая книга. «Достоевский, – прочла Фэй на обложке, – «Преступление и наказание». Она презрительно сморщила носик.

А затем с удовольствием развеяла свою и его скуку, занимаясь с Фоксом любовью на диване в гостиной большого, добротного дома. Парень целовался так, что у нее душа в пятки уходила, одними губами мог превратить ее тело в рассыпчатый песок, утекающий сквозь пальцы, нежно отводил волосы от ее раскрасневшегося, мокрого лица и шептал ласковые слова. С него она тоже взяла клятву о неразглашении отношений.

Фэй нравилось представлять, что она – королева, а Хантер и Фокс – ее верные рыцари. Каждый из них по-своему импонировал ей, но больше всего льстило, что они оба в нее влюблены и слепы настолько, что даже не подозревают друг о друге. Конечно, моменты ревности иногда проскакивали между ними, но, гуляя втроем, они все общались как друзья, делая вид, что никому не нужно большего. Фэй так себя поставила и гордилась тем, что ей удается держать ситуацию под контролем.

– Смотрите! – снова закричала она, набирая скорость.

В начале марта воздух пах по-особенному вкусно: солнцем, которое уже начинает теплеть, зелеными клейкими листиками, которые вот-вот проклюнутся на ветках, звенящим ручьем. Разгоняясь по льду, Фэй набрала головокружительно опасную скорость. Этот сложный прыжок они с тренером готовили для ее новой сольной программы, и не все пока получалось гладко, но ей хотелось похвастаться перед парнями тем, что она может. Так высоко и сильно она раньше еще не прыгала. Фэй сделала толчок, разворачиваясь в воздухе и взлетая над толщей замерзшей воды, как будто за спиной у нее вмиг выросли прозрачные, покрытые волшебной пыльцой трепещущие крылья…

– Фэй! – словно издалека услышала она чей-то полный ужаса вопль, когда с громким хрустом обрушилась вниз.

Сначала пришел страх, что это сломалась ее лодыжка, но вместо боли все тело охватил невыносимый холод, а в лицо ударила вода. Она провалилась, поняла Фэй. Видимо, мартовское солнце подтопило лед, а может, виной всему стал ее новый прыжок небывалой силы. Озеро и летом славилось непредсказуемыми подводными течениями. Родители не разрешали купаться здесь никому из них, с тех пор как многими годами ранее одного старшеклассника затянуло на дно и волокло по корягам какое-то время. Тело потом нашли далеко от места утопления.

– Помогите! – закричала она, захлебываясь и пытаясь держаться за края пролома во льду, но снизу словно кто-то уже хватал ее за ноги и тянул, тянул, тянул на себя…

В короткие секунды, когда получалось вынырнуть, Фэй видела, что происходит вокруг. Видела, как побледневший Фокс дрожащими руками тычет в свой мобильник, чтобы вызвать службу спасения. Видела, как побежал Хантер, как упал животом на лед совсем рядом с проломом и протянул ей ладонь с растопыренными пальцами.

Она хотела схватиться, но вместо этого ушла под воду с головой, и тогда Хантер по самое плечо погрузился за ней, не позволяя утонуть окончательно. Когда он вытянул ее голову на поверхность, их глаза встретились.

– Не отпускай меня, – пробормотала Фэй окоченевшими губами.

Хантер сглотнул, молча и напряженно глядя ей в лицо, но его рука, опущенная в ледяную воду, с каждой секундой становилась слабее, пальцы немели и разжимались. Сила же течения, которая тянула снизу, как будто только росла. Фэй ощущала, что утопает все глубже, а парень лишь беспомощно шевелил плечом, упираясь другой рукой в лед, чтобы она его за собой не утащила.

– Ты должен меня спасти, – вымолвила она. – Ты должен за мной прыгнуть. Ты мой рыцарь, черт тебя возьми!

Но Хантер только смотрел на нее широко распахнутыми глазами, и тут его рука окончательно отказала. «Фэй», – простонал он, почувствовав, что сдался. Испуганное лицо Хантера было последним, что увидела Фэй, когда ледяные воды озера окончательно сомкнулись над ее головой.

1

Представьте на минутку, что у вас украли самое дорогое в жизни. Подумайте, что бы это могло быть? Ваше обручальное кольцо, сделанное ювелиром на заказ и стоившее кучу денег? Ваша с таким трудом купленная квартира? Ваш новенький автомобиль? А если не из материальных благ? Ваши старенькие родители? Ваш любимый супруг? Ваши дети? У каждого, пожалуй, ответ будет своим.

А теперь подумайте о том, что, как вы считаете, у вас невозможно украсть. Это само собой разумеется в вашей жизни и является неотъемлемой ее частью. Только вы владеете этим безраздельно и ни у кого больше в мире этого нет. Да-да, у вас в собственности есть неповторимое, уникальное сокровище, даже если вы предпочитаете бродяжничать, отказавшись от всех благ. Кто-то этим гордится, а кто-то, увы, считает дешевой ничтожной безделушкой – мы все разные, с разным уровнем дохода и воспитания, тут уж ничего не поделать. Если бы у вас это украли, вы бы сразу поняли, о чем я говорю.

Я говорю о вас самих.

Ваша личность со всеми ее воспоминаниями, чувствами, переживаниями – во сколько бы вы ее оценили? Дороже или дешевле квартиры и кольца? А если сравнить с кем-то из близких? Сложный вопрос, не торопитесь на него отвечать. Просто представьте, что вашу личность стерли, у вас ее больше нет. Ваш жизненный опыт, ваше прошлое – то, из чего в итоге сформировались вы сами – все уничтожено. У вас в детстве была любимая игрушка, с которой легче удавалось засыпать темными ночами? Стерто. Помните, как мама вела вас за руку в первый класс? Delete. Ваша первая сигарета, какой у нее был вкус? А у первого поцелуя? Вы помните первое предательство близкого человека? Первую потерю, когда бабушка или дедушка ушли в мир иной? А первую зарплату? Здорово ведь было купить что-то на свои собственные деньги? Вы помните, как впервые влюбились? Первый секс… о да, я уверена, вам есть что вспомнить. Как вы узнали о том, что у вас будет ребенок, что чувствовали при этом? Каждый крохотный эпизод в вашей жизни – это частичка вас самих. Вы сейчас – результат того, что вы пережили в прошлом, плод всех взлетов и падений, которые удалось испытать вашей душе. Или сознанию – тут уж кто во что верит.

Представьте, что у вас ничего этого нет или вы потеряли какую-то часть своего сокровища. Кто-то украл его у вас. Украл вашу личность, уникального, неповторимого человека, которого никогда не было до вас и уже не будет после. Представили?

Добро пожаловать в мою историю.

Мой рассказ начнется… с больничной палаты. Именно эта комната со светло-зелеными, приятного свежего оттенка стенами, с такого же цвета жалюзи на единственном, подсвеченном солнцем окне, с тумбочкой, вешалкой и довольно удобной кроватью стала мне полигоном для нового знакомства с окружающим миром. Когда я очнулась, страшно болела голова. Я не могла ни говорить, ни даже приподнять веки, и какое-то время исследовала пространство лишь при помощи слуха, обоняния и тактильных ощущений. Чьи-то руки касались меня, делали процедуры, давали попить. Раздавались чьи-то шаги, резко пахли лекарства. Наконец я сумела открыть глаза и оглядеться.

Первым ощущением было облегчение. Видимо, каким-то образом моей страховки хватило, чтобы покрыть оплату индивидуальной палаты – здесь я находилась одна. Я не помнила, чтобы моих скромных студенческих доходов хватало на подобную роскошь, но, возможно, родители позаботились об этом?

Вопрос был снят, когда медсестра, присев на край кровати и заботливо взяв меня за руку, поинтересовалась, кому из моих родных они могут позвонить. Это показалось мне странным, но я тут же сообразила, что если бы папа и мама знали о моем состоянии, то наверняка кто-нибудь из них неусыпно дежурил бы у постели. Я бы не лежала в полном одиночестве, коротая время от капельницы до укола и от укола до смены постельного белья.

Мне тут же захотелось оставить все как есть – в том смысле, что не уведомлять родителей о беде, в которую я попала. Расценивайте этот жест, как хотите, называйте глупостью, а я просто решила пожалеть их нервы. Они у меня уже в возрасте, живут в пригороде в семидесяти километрах от Карлстауна, папе может стать плохо с сердцем, мама и так едва ходит… а я молодая, здоровая (ну почти, если не считать травм) девица двадцати лет – ну неужели сама в больничке не оклемаюсь? Родители ждут меня в гости только на каникулы – до рождественских праздников еще далеко.

В общем, я сказала, что никому звонить не надо.

Тогда меня спросили, как же меня зовут. Не менее странный вопрос, и мысли мои опять вернулись к оплате страховки, на чью-то фамилию выписанной, но я честно ответила, как есть: Кристина Романоф. Да, у меня замечательная, исковерканная эмиграцией русская фамилия, и вообще я однофамилица знаменитой Наташи Романоф, той самой Черной Вдовы из голливудских «Мстителей». В глазах медсестры промелькнуло что-то непонятное, и тогда я догадалась, что это была проверка.

И предыдущим вопросом, о родных, они тоже меня проверяли.

Следующему вопросу я уже не удивлялась. Помню ли я о том, что случилось со мной? Черт меня возьми, нет. Все, что осталось в памяти – я с учебниками в сумке спешила на занятия в университет. Как обычно, открыла дверь и стала подниматься по ступеням вместе с потоком других студентов.

На этом, собственно, воспоминания заканчивались.

Так как глаза мои к тому моменту уже нормально воспринимали яркий свет, я попросила медсестру раздвинуть жалюзи. Она охотно выполнила просьбу, впуская в палату теплый, радостный солнечный свет, и даже приоткрыла створку для проветривания. В помещение ворвался торжествующий птичий гомон. Шли последние деньки сентября, но день выдался непривычно жарким, видимо, лето не желало уступать свои права осени. Я прикинула, успею ли встать с койки до того, как хорошая погода сменится дождями, но медсестра меня успокоила.

Все лето еще впереди.

Сейчас – май.

Да, вот так я и обнаружила гигантскую дыру, которую кто-то выгрыз в моем прошлом. Я, беззаботная двадцатилетняя студентка, шла на занятия с кипой учебников в сентябре две тысячи тринадцатого года, и я, двадцатичетырехлетняя, лежала в больнице с закрытой черепно-мозговой травмой в мае две тысячи семнадцатого. В своих воспоминаниях я поднималась по ступеням университета – медсестра с сочувствием поведала, что меня вырезали автогеном из покореженного автомобиля на трассе из Карлстауна после жесточайшей аварии. Все бы ничего, если бы не эти четыре года. Четыре года между звонком на урок и выбросом подушки безопасности, спасшей мне жизнь. Господи, и откуда у меня автомобиль-то?! Я, двадцатилетняя, продала свою старушку на металлолом и откладывала потихоньку на новую. Все-таки накопила?! Пожалуй, за четыре года-то.

Вот теперь, похоже, наступила пора позвонить родителям, но в это время пришел доктор. Он утешил меня, сообщив, что анализы и обследования показали довольно оптимистичные прогнозы и в скором времени я отправлюсь домой. Ушиб головного мозга при правильном его лечении не оставит ощутимых последствий для моего здоровья. А потеря памяти… доктор развел руками. При подобных травмах, сказал он, легкая амнезия допустима, но обычно она охватывает последние несколько часов, сам момент катастрофы и все, что случилось после. Почему я не помню, как купила машину (или угнала, а что, тоже вариант), как села за руль, зачем выехала на трассу и каким образом впечаталась в вековое дерево – доктор не знал, но догадывался.

В вашей жизни было травмирующее событие, предположил он. Было что-то, что ваша психика не желает помнить. Возможно, это как-то связано с аварией, но так или иначе ваш организм защищает сам себя от морального краха. Так жертвы изнасилования иногда забывают лицо насильника и не могут его описать, даже если в процессе преступления видели четко. Может, меня на самом деле изнасиловали на лестнице университета прямо перед уроком? Шутки шутками, но смеяться мне не хотелось.

Я попросила свои вещи, телефон, и получила еще одну «приятную» новость – все мои личные вещи забрал муж. Муж, на минуточку. Я посмотрела на руки, но на пальце не было кольца. Это меня тоже удивило. Может, брак гражданский? Нет, с улыбкой «успокоил» врач, брак нормальный, человеческий, по законам государства, и хоть в девичестве я и Кристина Романоф, внучка русской балерины, уехавшей за границу на ПМЖ, но в нынешнем, двадцатичетырехлетнем состоянии я – миссис Джеймс Уорнот.

Джеймс. Я покатала это имя на языке. Господи, хоть бы он не оказался старым уродом!

По всему выходило, что именно этот мифический (пока) Джеймс оплатил мое лечение, он же, видимо, купил мне машину. Или все-таки накопила сама? Мой разум находился в таком шоке, что мысли перескакивали с одной темы на другую, не поддаваясь контролю. Почему тогда мой супруг не приходил? Почему меня вообще никто не навещает?! Ко мне не пускают родных?!

Доктор прекратил мою назревающую истерику успокоительным уколом.

Очухавшись ото сна, я попросила телефон у доброй медсестрички. Она, конечно, не отказала, все-таки лежала я не в психушке и контакты с внешним миром мне никто не запрещал, но затея не выгорела. Телефон моей мамы был выключен, отцовский – не отвечал, а других номеров, например, того же мистера Джеймса Уорнота, я, как ни странно, не знала. Живы ли они еще? Волнение все больше охватывало мою грудь. Я думала о друзьях-студентах, о своей комнатке, которую снимала напополам с подружкой, о нашем коте, которого в тот самый последний, четырехгодичной давности университетский день была моя очередь кормить…

О Джеймсе старалась не думать, но думала все равно. Как я могла выйти замуж, не окончив университет, не построив карьеру? Наверное, это была большая любовь. Любовь с первого взгляда, та, о которой слагают песни и пишут стихи. Любовь на зависть всем. Сбивающая с ног, лишающая разума. Ну ладно, мне просто хотелось в это верить. Я не желала думать, что вышла замуж по залету, из-за внезапно обрушившихся на семью страшных долгов или по глупости. Мне было жутко, что моим мужем окажется пусть не старик, но длинноволосый хипстер, наркоман со стажем или смачно рыгающий толстяк. Я не доверяла себе, двадцатилетней, напрочь забывшей, что с ней случилось после входа в университет.

По моей слезной просьбе доктор заранее предупредил, когда наступит день выписки, чтобы я могла подготовиться. В этот день, как сообщил он, супруг планировал забрать меня отсюда. Человек, который не звонил мне, ни разу не навестил и, кажется, не особо радовался моему присутствию в его жизни, соизволил хотя бы в чем-то меня выручить. Интересно, где бы я взяла деньги на такси и куда поехала бы. В квартирку двадцатилетней Кристины, четыре года творившей непонятно что? Адреса своего мужа ведь я не знала.

Утром я простояла перед зеркалом, наверное, с полчаса. Под глазами залегли глубокие тени – а чего еще можно ожидать после болезни и лекарств? – но губы, веки и брови украшал татуаж. Раньше я не ленилась краситься каждое утро и не нуждалась в перманентной косметике. Кожа выглядела ровной, ухоженной: двадцатичетырехлетняя я совершенно точно не пренебрегала регулярными визитами к косметологу и парикмахеру, на которых у двадцатилетней студентки не всегда хватало денег. Руки украшал аккуратный стойкий маникюр. Я вымыла голову, расчесала красиво подстриженные, явно умащенные чем-то, чтобы всегда лежали ровно и сияли, волосы, поморщилась при виде казенной распашонки: мой муж забрал все мои вещи, здорово, правда? Он не привез мне на замену даже пары трусов.

Я села в кровати, укрыв ноги одеялом, и заставила себя безотрывно смотреть в окно. Размышляя о нашей первой встрече, прикидывала разные варианты своего поведения. Плакать, давить на жалость за то, что все меня бросили и никто не приходил? А если ему плевать на мои слезы? Унижаться не хотелось. Устроить скандал? А я точно имею на это право, учитывая, что даже не помнила его имя и роль в своей судьбе? Броситься на шею, притвориться влюбленной? А была ли я в него влюблена?

В итоге, я выбрала ледяное спокойствие и молчание. Я собиралась быть вежливой и сдержанной несмотря ни на что, не грубить, не выдвигать претензий, не провоцировать ссору. Я решила подождать его объяснений и посмотреть, каков будет его первый шаг.

Когда из открытой двери послышались голоса, меня словно по рукам и ногам сковало. Я слышала, как оглушительно колотится собственное сердце, как пульсирует кровь в моих бедных, отбитых мозгах. Что это было? Страх перед прошлым или будущим? Ужас перед неизвестностью, которая вот-вот готовилась открыться? Хотелось, как маленькой, засунуть голову под подушку, накрыться одеялом – спрятаться в «домике», чтобы не нашли. Молодец я, смелая девушка, что и говорить. Мужчины остановились в коридоре, и я не выдержала – повернулась.

Увидела его.

Ну что сказать? Мне повезло. Кристина Романоф, растеряв где-то всю память, похоже, вытянула-таки счастливый билетик. Мой муж оказался красивым мужчиной. Нет, не так. Он был ослепительным, потому что я зажмурилась, посидела так и снова осторожно приоткрыла глаза. Изображение никуда не делось, не стало витком больной фантазии, я все так же видела его профиль, пока муж стоял боком к двери и лицом к врачу и в нескольких метрах от меня обсуждал подробности моего домашнего восстановления. На меня он пока не взглянул.

Волосы у него темные, лицо мужественное, скульптурно вылепленное, брови прямые, густые. Высокие скулы, крепкая челюсть, слегка выступающий под ней кадык. Приличный рост. Плечи обтягивала серая рубашка с расстегнутым воротником, на бедрах сидели голубые джинсы. Такие мальчики в школе играют в позиции нападающего, я так и представила его в защите и с клюшкой для лакросса в руке, с яростно горящими глазами и искривленными в многообещающей ухмылке губами.

Я понимала теперь, почему вышла замуж. Я верила себе, двадцатилетней, в том, что без ума влюбилась.

Оставалось понять, как относится ко мне он.

Сначала я попыталась определить это по тону голоса Джеймса, односложными вкраплениями разбавлявшего журчащие рекой указания доктора. Раздражают ли его бесконечные условия, которые требуется теперь со мной соблюдать, разные полезности и необходимости, которыми нужно меня обеспечить? Я напрягала слух и так, и эдак, но тщетно, потому что низкий бархатистый мужской голос звучал неизменно мягко. На губах моего мужа играла снисходительная полуулыбка, как у человека, который понимает, что его пытаются уговорить, хотя он уже и так на все согласен, и просто из вежливости не прерывает собеседника.

Ничего странного тут, на первый взгляд, не было. В беседе с лечащим врачом мистер Джеймс Уорнот выглядел и вел себя, как нормальный человек, как любящий мужчина, готовый взять на себя заботы о больной жене. Но эта картинка не вязалась у меня с другим образом: любящие мужья звонят своим супругам и справляются об их здоровье, а не бросают на попечение врачей без личного телефона. Я помнила, как у мамы впервые стала пропадать подвижность ног и как отец суетился возле нее, возил на терапевтические процедуры, вскакивал по поводу и без, стоило ей заикнуться, что дует из окна или хочется чашку чаю. Он начинал названивать ей при малейшей задержке в кабинете врача и сходить с ума от волнения. Нет, я по-прежнему не решила, что из себя представляет мой муж.

Наконец на меня соизволили обратить внимание. Джеймс как-то резко, без предупреждения, повернул голову, перехватил мой взгляд… глаза у него были темные, даже черные почти, и только когда он подошел ближе, ошеломленная этим парализующим впечатлением, я разглядела, что это его зрачки так сильно расширены, что затмевают радужку глаз. Каким-то подспудным чувством я ощутила, что причина реакции во мне. За красивым и спокойным внешне фасадом всколыхнулась и разлилась дикая волна чего-то необъяснимого, стоило Джеймсу Уорноту лишь на секунду встретиться со мной глазами. Любовь ли то была? Ненависть ли? По моему телу побежали мурашки, и нестерпимо захотелось обнять себя руками, чтобы согреться, но он уже говорил мне что-то под понимающую улыбочку врача и наклонялся.

– Привет, дорогая. Как ты себя чувствуешь? – донеслось до меня с катастрофическим опозданием, словно звук неправильно наложили на картинку.

В этот момент он меня уже поцеловал.

На мое лицо обрушилась целая лавина новых ощущений. Я чувствовала тонкий запах древесного мужского парфюма, не ярко-свежий, бьющий в нос, а в финальных нотах, которые остаются на волосах, коже и одежде, когда верхние и центральные выветрятся; легкое покалывание почти незаметной щетины на подбородке; теплое дыхание на своей щеке; бархатное и немного влажное прикосновение самих его губ. Его пальцы больно сжали мое плечо сквозь ткань нелепой больничной распашонки, и только тогда я сообразила, что он хотел бы поцеловать меня глубже, проникнуть в мой рот языком, но не может, потому что мои губы не открыты. Я просто не додумалась открыть рот, когда он ко мне прикоснулся, и так и осталась сидеть, как младшеклассница, со стиснутыми в тонкую полоску губами, пока ослепительный мистер Джеймс Уорнот меня целовал.

Когда он выпрямился, лицо его не выражало недовольства. Впрочем, удовольствия на нем тоже не было. Я лишь беспомощно поморгала, пока в моей голове кипело слишком много всего: много вопросов, много мыслей, много Джеймса.

– Ну вот и славно, – всплеснул руками доктор, будто только что лично нас поженил, – все необходимые документы я оставлю у администратора, мистер Уорнот. Спасибо вам и вашей супруге за благотворительный взнос. Удачи вам, Фэй. Теперь если и окажетесь у нас, то только потому, что просто заглянули в гости, договорились?

Он подмигнул мне и ушел, оставив наедине с неизвестностью, тем мужем, которого за меня нынешнюю выбрала двадцатилетняя я, и непонятным «Фэй», на которое я под действием сильных эмоций не очень-то обратила внимание.

– Прости, – произнесла я, как только вспомнила, что умею говорить.

– За что? – неподдельно удивился мой староиспеченный супруг.

– Я тебя не поцеловала в ответ. Растерялась.

Произнося это, я уже сумела взять себя в руки и вспомнить о намерении «не упрекать, не жаловаться, не скандалить», то есть напустила вид сдержанный и гордый. Джеймс, стоявший у кровати, посмотрел на меня долгим взглядом, и на минуту показалось, что он принял мои слова за шутку и просто ждет, кто рассмеется первым. Но я не собиралась шутить, а выдерживала вежливую оборону, извиняясь за то, что не поцеловала супруга, который на время бросил меня в больнице. Конечно, уже не осталось сомнений, что счет за лечение оплатил именно он, об этом говорили и слова врача о «документах» и даже упоминание о «благотворительном взносе», сделанном якобы от нашего общего имени, и я испытывала благодарность мужу за это, но…

Всегда есть оно, это самое «но», во всех отношениях между мужчиной и женщиной, правда? Он вывалил за меня кучу денег, эфемерную сумму даже, если считать по меркам двадцатилетней студентки, коей, как мне до сих пор еще казалось, я была до вчерашнего дня. А мне хотелось, чтобы он просто хоть раз позвонил и спросил, как я тут без него, чтобы оставил телефон и по утрам бросал мне глупые, нежные, романтичные смски, а я бы на них отвечала сердечками. И эта проклятая, зияющая, черная дыра в моей памяти только все ухудшала, потому что, возможно, когда-то все это между нами было, и он кидал мне смски, и я забрасывала его сердечками, и именно эти теплые, прожитые нами вместе чувства дали бы мне силы сейчас все понять и не обижаться. И я бы обняла его и все простила, и он бы растаял, и мы бы быстрее нашли общий язык.

Но передо мной стоял мужчина, у которого прошлое со мной было – а у меня с ним его не было. И я не знала, почему он готов тратить на меня свои деньги, но не свое время и внимание, я понятия не имела, каков он внутри, в душе, хороший или плохой, злой или добрый. А сидела и судорожно ломала над этими вопросами голову только потому, что испытывала горькую обиду. Мне было обидно, что из-за провала в памяти оказалось так, что я не прожила «нашу» историю с Джеймсом и не могу туда вернуться. Невозможно снова поцеловаться в первый раз. Для меня он, этот самый первый, случился вот только что, буквально пару минут назад, а для моего мужа… когда? Год, два назад? А может, и все четыре? Нельзя повторно сходить на первое свидание, второй раз впервые заняться сексом, замирая от предвкушения и трепета при виде обнаженного тела партнера. Мы словно оказались на разных временных параллелях, он улетел далеко вперед, в будущее, я застряла в прошлом, а параллельные прямые, как известно, не пересекаются.

А мне очень захотелось, чтобы пересекались. Потому что уж не знаю, что творилось в голове у двадцатилетней меня, но сейчас, в нынешнем своем состоянии, я была просто убита мистером Джеймсом Уорнотом. Наповал расстреляна в лучших традициях жестоких боевиков. Его запахом. Его голосом. Его этим непонятным диким взглядом. Его поцелуем, когда он до боли сжал мне плечо, словно требуя очнуться и ответить. Его намерением рассмеяться в ответ на извинения. Всем тем, что я не могла логически себе объяснить, даже если бы пожелала.

– Одевайся, – Джеймс поставил на край постели возле моего бедра большой хрустящий пакет из коричневой бумаги с логотипом известного бренда. Мои извинения он решил никак не комментировать, но, к счастью, все же и не засмеялся.

То, что я до поры даже не заметила, что у него в руках что-то есть, говорило лишь о том, насколько он сам поглотил и занял все мои мысли. Я потянулась к пакету, отогнула краешек и запустила руку, трогая одежду. Пальцы наткнулись на жесткий прямоугольник – бирку. Все новое, только что из магазина. И, насколько я в свои студенческие времена ориентировалась в цене, стоит недешево.

– Это подарок или ты просто сжег всю мою старую одежду? – вырвалось у меня против воли.

Несколько секунд Джеймс смотрел на меня с явным и неприкрытым недоумением, а затем все-таки расхохотался. Смеялся он заразительно, мне даже самой захотелось улыбнуться, и только прежняя обида и удивление на то, что он не приносил и не присылал мне более прозаичных и дешевых, но и более необходимых вещей, будь то нижнее белье, зубная щетка или резинка для волос, не давали мне этого сделать.

– Ну ладно, пошутили и хватит, – бросил он уже серьезно, прекратив смех так же внезапно, как и начал, и хлопнул ладонью по пакету, – здесь все, как ты любишь, одевайся и поехали, у меня нет времени ждать.

В отличие от меня, извиняться он, похоже, вообще ни за что не собирался, как будто считал само собой разумеющимся, что жену не требовалось навещать. Ладно, я пообещала себе, что разберусь с этим позже, в нашем долгом и, как хотелось верить, счастливом совместном будущем. Но тут обозначилась новая проблема. Я понимала, что если у меня есть супруг, то он наверняка уже видел меня голой, но в моем, еще не успевшем переключиться с прошлого на будущее сознании, ослепительный мистер Джеймс Уорнот оставался не очень знакомым мужчиной, с которым у меня ничего, кроме недопоцелуя, толком и не было.

Нет, я не была чертовой скромницей и девственницей, если остатки памяти не подводили, вроде бы даже в двадцать уже не являлась, разве что за четыре года, выпавшие в темный осадок, не решила сделать себе операцию по восстановлению плевы, но все равно мне показалось некомфортным обнажаться перед Джеймсом вот так, здесь и сейчас.

– Можно попросить тебя выйти? – подняла я на него умоляющий взгляд.

– Конечно, без проблем, – к моему великому облегчению сразу же согласился он и вышел, бесшумно притворив за собой дверь.

Я тут же откинула одеяло и спрыгнула с кровати. Обогнула ее, взяла пакет и вытрясла содержимое на постель. Внутри оказалась красивая шелковая блузка и длинная лента к ней, которую следовало продевать в петли у горла и завязывать на пышный бант. В комплекте шла узкая юбка-карандаш, вполне сочетающаяся по цвету. Ценник, как я и предчувствовала, витал где-то на заоблачной по моим старым меркам высоте. Для верности я засунула руку в пакет и пошарила по пустому дну. Никакого белья. Интересно, мистер Уорнот вообще не в курсе, что женщины носят трусы и лифчик? Этого нет в его картине мироздания?

Впрочем, с размером он угадал, поэтому я не без удовольствия скинула надоевшую больничную одежду и потянулась за юбкой. И тут же сзади ко мне прижалось сильное мужское тело, руки обхватили меня: одна – на шею, не позволяя отстраниться, другая – на бедра, вынуждая прогнуться в талии.

– Думаешь, твой новый образ юной скромницы возбудит меня, Фэй? – яростно зашептал над самым моим ухом голос Джеймса, только на этот раз не было в нем ни капли мягкости, как в разговоре с врачом. Только плохо сдерживаемая сила, злость, даже зубы скрипели, а горячее дыхание обжигало мне шею сквозь пряди волос.

Он с силой выдохнул и вдохнул, пропуская воздух сквозь стиснутые челюсти, а по моей коже сверху вниз потекла невыносимая волна жара. Горло тут же пересохло, язык машинально скользнул по губам. Я все-таки дернулась, пытаясь вырваться, но Джеймс держал крепко, и лишь едва уловимо чувствовалось, что он весь напряжен как струна, а его руки подрагивают на моем теле. Он куснул меня в шею, с силой проводя пальцами по плечу, и я с трудом преодолела желание закрыть глаза и отдаться потоку ощущений.

– Меня не надо специально возбуждать, – продолжил он, зарываясь лицом в мои волосы на затылке. – У меня всегда на тебя стоит. Чувствуешь, дрянь? Стоит на тебя так, что не спрячешь за дверью.

Я, конечно, чувствовала. Трудно было не ощутить ту железобетонную твердость, которую он впечатывал в мои ягодицы, до боли прижимая мои ноги к высокой раме кровати. Теперь я догадалась, почему дверь за Джеймсом закрылась так бесшумно – он не защелкнул ее до конца и распахнул, как только понял, что настал нужный момент. Но смутило меня уже другое. «Фей», повторенное два раза, сначала доктором, теперь уже мужем, наконец достучалось до моего перегруженного информацией сознания.

– Меня зовут Кристина! – прошипела я тоже сквозь зубы, отталкиваясь кончиками пальцев от постели, будто балансируя на краю, где с искусством опытного кукловода удерживал меня вмиг обезумевший Джеймс Уорнот.

Он еще раз выдохнул мне в затылок, и этот выдох почему-то показался мне больше похожим на хрип, словно в горле моего мужа закончился весь воздух, а затем безжалостно сминавшие мое тело пальцы разжались, а давление на бедра ослабло. Условная свобода, потому что горячий, грубый рот Джеймса еще жег кожу за моим ухом, внизу живота плескалась бурлящая река, кровь токами пульсировала под кожей на сдавленном плече – все так же, как и в его объятиях, только уже в моем воображении.

– Конечно Кристина, – тихо произнес муж мне в спину и неловко пригладил взлохмаченные им же самим пряди волос. – Кто же еще.

Он отступил, и когда я, дрожащая и задыхающаяся, решила оглянуться через собственное влажное и холодное от резко выступившего пота плечо, никого в комнате уже не было, а дверь оставалась закрытой. Я обмякла и согнулась над постелью, комкая приятную плотную ткань юбки в пальцах. Мне требовалось немного времени, всего пара секунд, чтобы прийти в себя и обдумать случившееся.

Даже необъяснимая ярость Джеймса, даже его грубое «дрянь», обращенное ко мне, не царапнули так, как чужое, незнакомое моему уху имя. Вкупе с четырехгодичным провалом в памяти это могло бы заставить кого угодно на моем месте вновь покрыться мурашками, задуматься о паранормальных вещах навроде того, что я проснулась в чужом теле, если бы совершенно точно, прихорашиваясь перед зеркалом с утра, я не видела собственное лицо, а принимая душ, не узнавала свои руки и ноги, живот и грудь. У меня имелась вполне узнаваемая родинка на бедре, и еще с детских лет оставался шрамик на предплечье. Но когда два разных человека вскользь называют тебя иначе, чем ты привыкла, это заставляет задуматься волей-неволей. Двадцатилетняя Кристина, куда же ты привела нынешнюю меня?!

Успокоившись, я втиснулась в юбку, накинула на голое тело блузку и повязала перед зеркалом бант. Ощущение красивой, качественно скроенной и сшитой одежды, которая удобно легла по фигуре, было, конечно, непередаваемо приятным, но после атаки Джеймса соски бессовестно пронзали тонкую шелковую ткань, и потому хотелось постоянно держать руки скрещенными на груди. Но вместо этого я подошла к двери, распахнула ее и предстала в таком виде перед мужем, дожидавшемся в коридоре.

– Я готова.

Он смерил меня взглядом с головы до ног, а затем молча отвернулся. Я всунула ноги в туфли, стоявшие тут же, в уголке возле тумбочки. Эти туфли, в отличие от прочих вещей, Джеймс не забирал, и они остались со мной после катастрофы. Я умышленно выбрала глобальное слово «катастрофа», а не более простое «авария», чтобы обозначать то, что разорвало мою жизнь на две неравные части, и решила пользоваться им и впредь – это позволяло мне чувствовать себя героиней непростых событий, а не жертвой.

Туфли на длинной тонкой шпильке, с округлым носом на небольшой платформе и украшенной металлическими шипами пяткой, не очень подходили к моему нынешнему костюму и несли на себе печать той самой катастрофы. Некоторые из шипов помялись, а сбоку по всей длине правой туфли проходила длинная глубокая борозда, взлохматившая тонкую кожу. Но их принесла мне все та же добрая медсестричка, которая, как оказалось, любовно вымыла и натерла обувь средствами по уходу, постаралась загладить царапину, чтобы не так бросалась в глаза, и с таким придыханием все время повторяла «это же Джимми Чу-у-у», что я и сама начала верить, что отказаться от выживших вместе со мной туфель будет по меньшей мере кощунством. По палате я ходила в больничных мягких тапках, поглядывала на идолов моды украдкой и предвкушая час, когда придется их надеть. Кроме того, «предусмотрительный» мистер Уорнот об обуви для меня вовсе не побеспокоился, так что медсестричка поступила мудро.

Почему я столько времени уделила рассказу о каких-то туфлях, спросите вы? Едва ли меньше, чем описанию странного поведения мистера Уорнота. А вот в том-то и дело. Меня цепляло все, что выглядело странным, и даже туфли не стали исключением. Когда я, уже полностью одетая в новое, засунула ноги в высокий подъем, непрошеные мысли снова запрыгали в голове. В таких туфлях, с головокружительным изгибом колодки, с шипами на пятке, с тонкой кожей, нежно, но крепко облегающей пальцы ног, девушки пьют коктейли в ночном клубе, сидя на круглом барном стульчике у стойки. В подобной обуви позируют для фотосессий (желательно стоя на коленях, чтобы снизить нагрузку на ступни). Как я могла сесть в пафосных Джимми Чу за руль и при этом управлять педалью без угрозы вывиха лодыжки? Или, может, именно в них, проклятых, и стоит искать причину катастрофы? Я не справилась с управлением, перепутала газ с тормозом, улетела в кювет? Двадцатилетняя Кристина, вообще-то, была старомодным и достаточно осторожным водителем, чтобы творить подобные безумства.

Конечно, я могла их снять, скинуть на пол при вождении, чтобы после остановки надеть обратно, но тогда они так и остались бы валяться там, в искореженной машине, откуда меня извлекли. Вряд ли сотрудники службы спасения стали бы с придыханием «это же Джимми Чу-у-у» выцарапывать их из-под погнутой рулевой колонки и бережно надевать на ноги мне. Нет, туфли надежно сидели на своей хозяйке и не покинули ее даже в тяжелую минуту.

В отличие от близких людей?..

Джеймс взял меня под локоть, и очень своевременно – без него я бы по коридору на такой шпильке далеко не ушла. Сам он шел ровно и уверенно, и я невольно позволила ему, как главному и сильному в нашей паре, держать меня в вертикальном положении и вести. Встречный персонал нам улыбался, как улыбаются приятной картинке для глаз. Администратор за стойкой выдала документы, и тут ко мне подлетела моя медсестра с журналом в руках.

– Вы не оставите автограф? – улыбнулась она, протягивая мне периодическое издание и ручку.

Я взглянула на обложку и узнала себя. Точнее, свое лицо узнала, потому что женщина, принявшая стандартную модельную позу – одна рука на бедре, корпус на три четверти к объективу – совершенно точно не могла быть мной. Во-первых, я не снималась для обложек модных журналов в прошлом, во-вторых, каким образом на мне держалось это платье? Оно казалось состоящим из единственной тонкой черной полосы ткани, обернувшей бедра и грудь в нужных местах, но открывшей ноги и живот и прилипшей к телу без помощи каких-либо бретелей или застежек. «Фэй: мода начинается с меня!» – гласил броский заголовок среди прочих тем журнала.

Черт, чем мне не угодило собственное имя?!

Тем не менее, я взяла ручку и оставила каракулю на животе разодетой Кристины. Медсестра поблагодарила меня и пожелала на прощание всяческого здоровья, затем рассыпалась перед Джеймсом, который взирал на происходящее с равнодушием и скукой, будто привык к подобным сценам уже давно. Стоп, а его-то за что благодарить? Я понимала радость врача, получившего денежное вливание для своего отделения, а, возможно, и для себя лично, но младший персонал… или ей он тоже за что-то заплатил? Кажется, подобные ощущения называются манией – хорошая же меня ждала перспектива, если все так и пойдет дальше.

– Ты готова? – спросил муж, когда мы спустились вниз, в белое больничное фойе, и пошли от лифта к большим стеклянным дверям выхода, за которыми щебетал, палил жаром и цвел солнечный майский день.

«К чему?» – хотелось удивиться мне, но в этот момент группа людей, поджидавших кого-то на ступенях, бросилась навстречу, защелкали десятки затворов, и зарево множества вспышек больно обожгло глаза.

– Это правда, Фэй? – кричали мне со всех сторон, пока Джеймс подобно ледоходу прокладывал нам путь среди не желающих расступаться глыб и льдин. – Это правда, что вы принимали наркотики? Вы сели за руль в состоянии опьянения? Это вы сбили ту девочку на дороге? Вы поссорились с мужем? Вы намерены продолжать карьеру? Что означает ваше заявление? Фэй? Фэй? Фэй?!

Когда мы добрались до автомобиля, и я рухнула в салон, меня снова трясло.

– Что они говорят? – вцепилась я в мужа, как только тот занял место водителя. – Какая девочка? Какие наркотики? Что произошло на самом деле?

Он нецензурно выругался. По стеклам и крыше автомобиля мелко стучала дробь чужих кулаков, нас фотографировали даже в салоне – меня, испуганно схватившую его за рукав, и его, сердито дергавшего рычаг переключения скорости.

– Не обращай внимания, – процедил Джеймс, сдавая назад с риском подмять кого-нибудь под колеса, – твоя свита просто выполняет свою работу, разве нет? Пиарит тебя на чем свет стоит, даже черным пиаром.

Мы вырвались из оцепления, выехали с больничной стоянки на проезжую часть и понеслись подальше от толпы журналистов. Я оставила рукав мужа в покое и села поудобнее, нервно заламывая пальцы рук. Отрицать очевидное уже бессмысленно. Я стала другой за прошедшие годы. Неузнаваемо другой. Такое бывает?!

– Значит, я теперь Фэй… – произнесла я вполголоса и покосилась на Джеймса в надежде, что тот поддержит разговор, объяснит мне сейчас эту несусветную глупость, и все окажется банальным недопониманием, глупой шуткой, но он упрямо молчал и следил за дорогой. – Знаешь, мне надо кое о чем тебя предупредить…

– Да? – вот теперь он повернулся, наплевав на риск пропустить светофор, а в глазах зажегся неподдельный интерес и, как мне показалось, даже предвкушение, будто он только и ждал этого момента.

– Да, – я пожала плечами, – лечащий врач, наверное, уже сообщил тебе… моя память… я не помню, что случилось.

– Ах, память, – он разочарованно и опять как-то зло ухмыльнулся. – Да, мне сказали. Ты ничего не помнишь. Но это ведь временно, да, Фэй? Ты ведь скоро станешь прежней?

– Кристина, – тихо, но твердо поправила я, глядя ему в глаза. – Я не знаю, когда все вспомню. Но постараюсь.

Джеймс раздраженно дернул головой, возвращая внимание на дорогу. Я сидела рядом с ним, свернувшись на широком удобном сидении в клубок, закусив костяшки пальцев, и разглядывала его мужественный профиль. Не так давно он целовал меня до холодного пота и противной дрожи в ослабевших коленях, этот мужчина, состоящий из противоречий. Он хочет меня – и в то же время отталкивает. Вроде бы заботится – а вроде бы и нет. Я бы засомневалась, что мы на самом деле супруги, если бы не абсолютная, железобетонная уверенность всех окружающих, что мы пара, что мистер Уорнот рядом со мной находится на своем законном месте. Нас узнавали – и персонал больницы, и журналисты – и это убедило меня, что человек, назвавшийся мне супругом, не подставное лицо.

– Ты бы помог мне вспомнить, если бы рассказал немного, – робко предложила я.

– О чем?

– О нас. Как давно мы женаты?

Джеймс выстрелил в меня коротким взглядом, значение которого я не смогла понять.

– Три с половиной года.

Значит, три с половиной… Двадцатилетняя студентка Кристина стала замужней достаточно скоро после того, как поднялась по ступеням университета в последний известный мне день. Может, это все-таки та любовь, о которой мне мечталось?

– Мы хорошо жили? Это был брак по любви?

Уголок губ Джеймса дрогнул, его рот искривился, видимо, обозначая улыбку.

– Любовь с первого взгляда, – заговорил он негромко и вкрадчиво, вглядываясь в дорогу, – с того момента, как мы столкнулись в твоем любимом кафе. Мы были счастливы. Очень. Я каждый день не мог дождаться вечера, когда снова увижу тебя. А твои маленькие сюрпризы? Ты обожала устаивать мне их. В свадебном платье ты была очень красивая.

Конечно, мне хотелось петь от этих слов. Да! Да! Мы любили друг друга! Мы друг без друга жить не могли! Часть меня после катастрофы еще оставалась той двадцатилетней Кристиной, которая обожала сидеть на подоконнике по вечерам с чашкой какао на коленях, смотреть в темноту и грезить о принце.

– А почему я попала в аварию? Мы поссорились из-за чего-то? Я психанула и села за руль, да?

Джеймс помолчал, улыбка, как приклеенная застыла на его лице.

– Я не знаю, – ответил он, наконец, ровным голосом. – Меня в тот вечер не было рядом.

Ладно, невозможно же узнать ответы на все вопросы сразу, здесь и сейчас. Если он не мог или не хотел пока рассказывать мне правду, я решила выведать хоть что-нибудь еще, все, что сумею. Взгляд упал на руки Джеймса, державшие руль: часы на запястье, длинные, сильные пальцы, на безымянном левой руки поблескивает тонкое кольцо из белого золота.

– А где мое обручальное кольцо? Тебе его отдавали вместе с другими моими вещами?

Я надеялась, что этим вопросом убью двух зайцев: получу информацию и плавно подведу-таки мужа к необходимости объясниться за свое поведение. Но Джеймс лишь пожал плечами.

– Нет. Его там не было.

«Так почему же ты вообще их забрал?!» – захотелось вдруг завопить мне, но я сдержалась. Вместо этого коснулась его бедра. От прикосновения Джеймс слегка вздрогнул, и я в который раз подумала, что внутри он далеко не так спокоен, каким хочет казаться.

– Можно я посмотрю твое?

Остановившись на светофоре, он протянул мне руку, тонкий ободок выделялся на загорелой коже. Я провела кончиками пальцев по рельефной поверхности, покрутила вокруг оси – наверх выползли буквы, прежде спрятанные со стороны ладони. «Хантеру от Фэй».

– Мое кольцо похожее? – спросила я.

– Они парные.

– Что написано на моем? – я неохотно подняла взгляд. Дышать одним воздухом в салоне с непонятным мне мистером Уорнотом и не покрываться липким потом не удавалось. – «Фэй от Хантера»?

Джеймс отобрал руку и кивнул, трогаясь с места на зеленый.

– Значит, я – Фэй?

– Угум.

– А ты – Хантер?

Он ядовито усмехнулся моим попыткам корчить из себя Капитана Очевидность.

– Выходит так.

– Кто придумал нам эти дурацкие клички?

Несколько секунд Джеймс занимался тем, что увлеченно следил за дорогой. Пожалуй, даже чересчур сосредоточенно.

– Значит, это правда? Врачи не ошиблись? Ты совсем ничего не помнишь?

Мне стало обидно. Выходит, первому моему признанию он не поверил?!

– Я бы не стала тебе врать, Джеймс, – проворчала я и отвернулась к окну.

– Ну конечно, – снова ровным голосом отозвался он, – само собой, Кристина.

Почему-то мое родное, привычное имя прозвучало в его устах, как издевка. Я уже слышала, как он называет меня «Фэй» – содрогаясь от злости и возбуждения при этом. Фэй волновала его, к ней Джеймс не умел оставаться равнодушным. «Кристина» он произносил, будто обращался к пустому месту, и от этого мне становилось обиднее и больнее вдвойне.

– Можешь дать мне телефон? – не попросила, потребовала я, а когда муж повернулся, даже руку вверх ладонью протянула. – Мой телефон. Верни его.

– У меня нет его с собой, – отмахнулся он.

– Тогда свой. Дай, пожалуйста.

– Зачем?

– Сделать один звонок. Родителям, – я с трудом держала себя в рамках «не жаловаться, не скандалить, не просить», хотя очень мечтала их нарушить. – Дашь?

Он вынул из кармана брюк мобильник и вручил мне. Я разблокировала экран, попутно размышляя, что и в технике за четыре года произошли изменения. Впрочем, с меню справиться удалось, и в трубке зазвучали гудки. Мамин телефон был так же выключен, а вот отец ответил после третьего гудка.

– Джейми, сыночек, рад тебя слышать! – проворковал он таким до боли знакомым мне голосом, выговаривая слова с характерным русским акцентом: все согласные – твердые. Папа родился у бабушки уже здесь, но из-за того, что она активно вращалась в кругах русской общины, с детских лет перенял такую манеру речи и уже не смог, а может, и не захотел разучиться. Да, папин голос я бы узнала из миллиона других.

К моей уже и так двухтонной обиде, добавилась третья тонна. Я была единственным ребенком в семье и на вполне законных основаниях привыкла, что вся родительская любовь, все обожание и вся забота достаются лишь мне. Это меня на протяжении двадцати лет звали «Кристиночкой» и «доченькой», это на мои звонки отвечали с радостью и облегчением, а теперь выяснилось, что мистер Уорнот стал для папы «Джейми» и «сыночком»?! Да, мелкая детская ревность в два счета охватила и сожрала мое нутро, и я бы очень удивилась, если бы у кого-то на моем месте получилось иначе.

– Это не Джейми, папа, – протянула я, – это я.

– А, это ты, Фэй, – возможно, мне под действием обиды лишь почудилось, но пыл в голосе отца поостыл.

– Это я, Кристина! – уже не сдерживая эмоций, возмутилась я. И папа туда же! Зачем он называет меня дурацкой кличкой, которую никто не применял в нашей семье прежде?!

– Да-да, я узнал. Джейми рядом? Передай ему трубочку?

И это тоже было странно, как шипастые туфли и четырехгодичная тьма вместо прожитых дней. Папа предпочитал пообщаться не со мной, а с моим мужем? Неужели и он почему-то решил, что во внимании я не нуждаюсь?!

– Папа, – позвала я, все еще надеясь перетянуть одеяло на себя, – как ты себя чувствуешь? Как мама?

– Все в порядке. Дай мне поговорить с Джейми? Почему ты взяла его телефон?

«Потому что у меня отобрали собственный! – хотелось орать мне. – Потому что я не узнаю этот новый мир и новых людей в нем, а они не узнают меня! И потому что первым делом, как только смогла, я пыталась до вас достучаться! До тебя и мамы! Но, похоже, вы и не собирались ждать вестей от меня…»

Я послушно передала трубку мужу, и тот поднес аппарат к уху, оставив одну руку на руле и поглядывая то на меня, то на дорогу.

– Да, забрал. Да, в порядке, – он засмеялся, обнажая ровные белые зубы, – как обычно, само собой. Я справлюсь. Я позвоню. Обязательно. Всего хорошего, Николай.

– Что хотел от тебя папа? – уныло спросила я, когда беседа закончилась.

Джеймс небрежно сунул телефон в карман.

– Удивлялся, что ты позвонила.

– Чему удивляться? – я шмыгнула носом. – Мне кажется, он знал, что я попала в больницу.

– Знал, – не стал спорить муж, – все знали. Твою аварию широко освещали в прессе.

Широко освещали в прессе, отец знал – и даже не спросил меня о самочувствии перед тем, как попросить передать телефон. Я его спросила, а он меня – нет, словно и не волновался вовсе. Да что же это с ними со всеми происходит? Почему? Почему? Почему?!

Я снова отвернулась к окну, чтобы Джеймс не увидел слезы обиды на моих глазах. И, пожалуй, слезы страха от ощущения, что лечу вниз с огромной высоты, кувыркаясь в воздухе без надежды на спасение или какую-нибудь опору. У каждого есть якоря, которые держат в привычной гавани и дают ощущение безопасности существования. Это родители, друзья, да даже знакомая девчонка за стойкой в ресторане быстрого обслуживания, уже наизусть выучившая, какой сорт кофе наливать вам по утрам, когда вы забегаете к ней перед работой. Это любимые джинсы, прослужившие уже года три, на которые хочется молиться, чтобы не порвались, – ведь они приносят удачу во всех начинаниях. Это еженедельное вечернее пятничное шоу по телику. Примелькавшиеся лица, придуманные для себя приметы, продолжения историй, за которыми надо регулярно следить, звонки от родных и близких с одними и теми же «как дела?» и «когда увидимся?». Крохотные штрихи, едва заметные глазу детали, но вкупе они и составляют огромное полотно под названием простая человеческая жизнь, а у меня их теперь не было, все вокруг казалось непривычным, незнакомым, чужим. И боялась я, что вернуть их обратно не смогу.

– Папа сердится на меня, – высказала я догадку, потому что проговорить мысли вслух означало их упорядочить и это здорово успокаивало. – Те люди у больницы… журналисты… они не придумали, да? Папа сердится на меня за то, что я сделала что-то плохое, вот и не хочет общаться. Я сидела на наркотиках?! Я на самом деле кого-то сбила?! Насмерть? Да?!

– Наркотики? – тут же фыркнул Джеймс. – Фэй, ты слишком любишь себя, чтобы портить наркотиками внешность.

Я могла бы привести ему примеры, когда лучшие девушки из модельного бизнеса заканчивали карьеру в различных клиниках по борьбе с анорексией и наркозависимостью, но в этот момент он весь как-то подобрался, внимательно изучая что-то в зеркале заднего вида.

– Кто-то из твоей свиты не хочет оставлять тебя так просто, да? – процедил Джеймс и резко выкрутил руль, сворачивая в узкий переулок с односторонним движением.

Я уже поняла, что «моей свитой» он называет журналистов, и, приглядевшись в боковое зеркало, заметила, как за нами повернул голубой кадиллак с тонированными стеклами. Человека или людей внутри машины разглядеть не получалось. Все мои непролитые слезы мгновенно высохли.

– Твои знакомые, да? – поинтересовался муж каким-то недобрым голосом, ловко петляя в лабиринтах периферийных улиц. – Знаешь, кто это?

– Нет, – ответила я, так как ничего другого ответить и не могла. Я и себя-то толком теперь не знала.

– Он же был на стоянке перед больницей. Не заметила? – допытывался муж, а затем коварно ухмыльнулся. – Ничего. Сейчас оторвемся.

На миг я почувствовала, что мне и не хочется «отрываться». Возможно, люди в голубом кадиллаке сумели бы пролить свет на недостающие эпизоды моей биографии? Мне же надо знать, из-за чего так сердиты на меня родители! Да, слышать правду будет больно, но она стала бы моим первым якорем среди бушующего моря неизвестности, и, зная о своих ошибках, я могла бы постараться их исправить. Но Джеймс владел рулем ловко и уверенно, он прекрасно ориентировался даже в самых путаных закоулках, где мне и бывать-то прежде не приходилось, и каким-то образом вдруг оказалось, что мы вновь едем по главной улице, а преследователей за нами больше нет.

– Ты как Джеймс Бонд, – сухо заметила я, наблюдая, как муж сияет торжеством, добившись успеха.

Джеймс улыбнулся мне мимоходом и расслабленно теперь уже закурил. Он откинулся на сиденье, держа одну руку на руле, а другую, с сигаретой, опустив за окно, а я смотрела, как дым плавно вытекает между его приоткрытых губ, а легкий ветерок треплет расстегнутый воротник рубашки, и внезапно поняла, что сейчас узнала о нем немного больше.

– Ты любишь, чтобы всегда было по-твоему?

Он бросил на меня короткий взгляд и пожал плечом, но мне и этого хватило. Конечно, чертов ослепительный мистер Уорнот пришел в бешенство от того, что за ним едет кто-то, кому он не давал разрешения на преследование, и поэтому сделал все, чтобы отбросить «хвост». Не потому, что беспокоился о том, что журналисты меня атакуют, хотя мне приходила в голову и такая мысль, а просто потому, что предпочитал сохранять при себе все свои свободы, в том числе и свободу личного передвижения.

Наконец, мы подъехали и припарковались у шестнадцатиэтажного кондоминиума, расположенного в одном из жилых кварталов, и мое сердце снова запрыгало от волнения в груди. Что ждет меня там? Каким окажется мое знакомство с жилищем, привычным, наверное, для двадцатилетней меня и таким чужим для нынешней? Вместе с Джеймсом я поднялась в скоростном лифте с зеркальными стенами на двенадцатый этаж и оказалась перед дверью, которую мой супруг открыл своим ключом. Я с трудом заставила себя перешагнуть порог – колени стали ватными, пришлось сделать вид, что во всем виноваты «Джимми Чу-у-у», а никак не их хозяйка.

Квартира оказалась студией, достаточно просторной, но не огромной. Слева от входа находилась кухонная зона со всем положенным оборудованием и дверь на балкон, посередине шла зона гостиной, а справа вдали – спальная. Мне хватило опыта, чтобы понять, что над интерьером работал дизайнер: оформление выполнили в серых и бежевых тонах, подобрали соответствующую мебель, все выглядело сдержанно и строго и скорее по-мужски, чем по-женски.

– Значит, мы живем здесь? – вымолвила я и прошлась вперед под перестук чудовищных каблуков собственных туфель.

Джеймс молчал, видимо, опять не желая комментировать очевидное, а я просто побоялась, что если так и останусь на пороге, то трусливо сбегу на улицу, поэтому очертя голову ринулась в бой. Добралась до спальной зоны, отодвинула в сторону дверцу шкафа-купе: похоже, то была половина Джеймса, потому что взгляду предстал ровный ряд из нескольких костюмов и чистых сорочек. Повернулась, изучая аккуратно застеленную кровать, установленный перед ней широкоэкранный телевизор, и застыла, заметив, как смотрит на меня муж: словно я превратилась в заблудившуюся в чаще лань, а он – в тигра, готового к броску. Сглотнула, пошатываясь на высоте неудобных туфель.

– Ничего не узнаешь? – вполголоса поинтересовался Джеймс, и я только помотала головой, не находя слов для ответа. Он резко развернулся, будто с усилием отрывал себя от меня, и пошел в сторону кухни. – Тебе надо выпить.

– Врачи не рекомендовали мне пить, – бросила я вдогонку, слушая грохот крови в ушах.

Вот и наступил тот неудобный момент, о котором я старалась не думать по дороге сюда. Мы с Джеймсом наедине в нашей (или только его?) квартире и считаемся супругами, а супругам положено вести вместе общий быт, разговаривать о чем-то и… тут я посмотрела на широкую, какую-то неуютную и холодную кровать. Или она казалась мне таковой из-за неловкости, которую я испытывала к Джеймсу? Меня не отпускало ощущение, что мы с ним – мимолетные знакомцы, притащившиеся домой из ночного клуба после получаса общения: на этой стадии легко залезть в постель, но очень трудно продолжать вести беседы. И, по крайней мере, заваливаясь с мужчиной на одну ночь любви, ты совершенно точно знаешь, что даже если тебе и будет за свое поведение стыдно, это решится просто – завтра утром ты убежишь отсюда и больше никогда его не увидишь.

А мне бежать было некуда.

Джеймс, тем временем, схожих проблем не испытывал. Он вынул из холодильника бутылку шампанского, умело ее открыл и наполнил два бокала. Удерживая их за тонкие высокие ножки, приблизился ко мне. Пузырьки длинными извилистыми струйками бежали со дна наверх, и я, как загипнотизированная, следила за их танцем. Все, что угодно, лишь бы не смотреть в глаза мистеру Уорноту, мужу двадцатилетней Кристины, но не моему.

– Очнись, – тихонько рассмеялся он.

Я послушно подняла взгляд, выбрав очень удобную точку на его слегка небритом подбородке, прямо под нижней губой.

– Доктор говорил, что мне пока не следует…

– Выпей, Кристина, – голос Джеймса звучал мягко, и это тоже заставляло меня дрожать. – Ты вся как комок нервов. Отметим твое выздоровление.

– Почему ты не приходил? – стиснула я кулаки.

Что-то подспудное, интуитивное, пусть небольшой, но все же опыт прошлых лет говорили мне, что когда мужчина говорит так тихо и мягко и подходит к женщине с двумя бокалами шампанского в руках, это может закончиться по-разному. Хорошо или плохо – смотря с какой точки зрения поглядеть. И да, черт возьми, мне нравился Джеймс, нравился с самой первой секунды, как я увидела его через проем больничной двери, сотрясаясь от страха в палате – и именно потому, что он мне нравился, я не хотела представлять, что мы сейчас займемся любовью на одну ночь. Я хотела сначала понять его, проникнуть в его душу, убедиться, что мы сможем сосуществовать бок о бок долгое время – и тогда смело отдаться всем диким фантазиям, которые он рождал в моей голове, когда криво ухмылялся, или темнел глазами, или расслабленно курил за рулем.

Я хотела ощутить себя миссис Джеймс Уорнот в полном смысле этого слова и поэтому решила все-таки отступить от прежнего плана, который составила, еще не понимая нынешнего положения, и заняться любимым делом всех супруг. Я решила выяснить отношения.

– Куда не приходил? – уточнил Джеймс, как показалось моему воспаленному воображению, с легкой издевкой. Наверное, он злился, что я заставляю его стоять в глупой позе с двумя бокалами в руках и не уступаю.

– В больницу. Почему ты не навещал меня? Ни разу за все время!

Я по-прежнему смотрела в точку на его мужественном подбородке, но на секунду все же отвлеклась и заметила, что его брови удивленно ползут вверх.

– Потому что ты бы этого не захотела, Фэй! Ты же не любишь, когда тебя видят больной или усталой! Я был уверен, что ты и сама меня не ждешь.

– Да? – растерянно протянула я. Вот уж никогда бы не подумала! Кристина-Кристина, ты же была нормальной девочкой, которая никогда не отмахивалась близких лишь потому, что тебя, видите ли, узреют больной! – А почему ты забрал все мои вещи?

– Потому что ты любишь все новое. Это же твой пунктик, Фэй! Та одежда была грязной, я выбросил ее, не раздумывая. А ты бы надела ее второй раз?

Я пожала плечами. Новое, значит. Да уж, пакет со свежекупленными вещами как нельзя лучше вписывался в версию.

– А почему не купил белье?!

Нижняя губа Джеймса, которую я прожигала взглядом, дернулась в ухмылке.

– Ты не носишь нижнего белья.

Черт. Черт, черт, черт! Мне совершенно не нравились мои новые пристрастия. Нет, я не возражала против принципа покупать все новое, раз уж супруг так спокойно этому капризу потакал, и вполне обошлась бы без нижнего белья, устраивая любимому сюрприз только для двоих, но при выписке из больницы, а вдобавок и под обстрелом напавших журналистов я чувствовала себя голой! И сейчас тоже себя такой продолжала ощущать, стоя лицом к лицу с Джеймсом, потому и заставляла его оставаться с шампанским по другую сторону придуманных мной же баррикад. Хотя, судя по ответам, он все-таки заботился обо мне, исходя из моих же собственных привычек, а не отвернулся, как бессовестная скотина, которой – так, на секундочку – я тоже приготовилась его представить.

– Почему ты назвал меня дрянью? – выпалила я последний, самый сокровенный вопрос. – В палате… почему ты… за что?

Джеймс молчал, и я чувствовала его прямой, в отличие от моего, взгляд на своем лице, и воздух между нами снова становился горячим, густым и сахарно-сиропным, и сердце мое колотилось, через силу качая бурлящую кровь, но я тоже сохраняла молчание и ждала ответа. И решила, что буду ждать хоть до старости, но заставлю мистера Уорнота ответить.

– Мы поссорились, – наконец разлепил губы он. – Накануне дня, когда ты попала в аварию. Я пришел к тебе, все еще помня об этой ссоре. А ты?

Я покачала головой и робко подняла взгляд чуть выше, на кончик его прямого носа.

– Из-за чего мы поссорились?

– Из-за чего ссорятся все пары, Фэй? – усмехнулся он и в очередной раз протянул мне бокал. – Кто-то что-то сказал, слово за слово, все вспыхнуло и понеслось под горку. Выпей. У тебя дрожат губы. Ты как напуганный котенок.

Когда я взяла бокал, наши пальцы соприкоснулись.

– Ты мог бы больше не называть меня «Фэй»? – попросила я и осмелела вконец: посмотрела Джеймсу прямо в глаза поверх ободка бокала, делая совсем крохотный глоток, едва смочив спиртным кончик языка. – Спасибо.

Мы продолжали стоять, глядя друг другу в глаза, и по закону жанра теперь, когда некоторые недопонимания развеялись, мне следовало его поцеловать или обнять хотя бы. Но первой вешаться на шею Джеймсу я не желала, а он активных шагов не предпринимал, наслаждаясь лишь тем, что разглядывал меня в упор, словно сверлил взглядом самую душу, и поэтому решать что-то пришлось самой.

– Можно я посмотрю, какой здесь вид? – сжимая во вспотевших пальцах бокал, я обогнула Джеймса и пошла к балкону.

За стеклянной дверью вовсю жарило майское солнце, лучи падали из-под защитного козырька на белоснежный борт балкона и на большую часть выложенного кремовой плиткой пола. Места здесь хватило, чтобы уместился шезлонг, и еще осталось для свободного передвижения от одной до другой боковой стенки. Я отодвинула створку двери, но выходить на солнце не стала, лишь прислонилась спиной к косяку, вдыхая свежий воздух полной грудью. Шезлонг выглядел, как явно «женская» вещь на фоне общего «мужского» декора, и я подумала, что во всей этой квартире он был именно моим. Наверное, именно здесь я любила проводить свободное время, наверняка загорала на солнышке с книжкой в руках каждые выходные. Читать я обожала, глотала книги, почти не прожевывая, как смеялась мама, поэтому уголок для чтения показался мне уютным и привычным местечком из прошлого. Якорем, которого я так ждала.

Здание, стоящее напротив, тоже было жилым, ряд его ровных панорамных окон выглядел одним сплошным зеркалом, отражающим все вокруг. Интересно, не смущало ли меня чувство, что где-то там, за этими зеркалами, за мной наблюдают? Кто-то же наверняка подходит к окну, поглядывает на балконы соседей, а они в кондоминиуме все одинаково не застеклены. Обычно, в минуты отдыха прежняя я все-таки предпочитала уединение, запираясь с книжкой в ванной, например, или удобно устраиваясь в постели, хотя могла читать и в парке на скамье и в кафе, пока ждала подругу. И все-таки нет – в парке или в кафе я обычно зачитывалась конспектами лекций. Учитывая то, как весело мы, студенты, проводили вечера, готовиться к урокам приходилось днем каждую свободную минуту, чтобы не вылететь в конце года.

Задумавшись, я совершенно не слышала, как подошел Джеймс, и опомнилась, только когда он коснулся моего лица. Обе его руки уже были свободны, и я вцепилась в свой бокал с утроенной лихорадочностью, когда Джеймс повернул мое лицо к себе, наклонился и чуть помедлил, будто бы размышляя, стоит ли целовать в губы. На этот раз я приоткрыла рот заранее, не уверенная, что не опозорюсь, как в прошлый. Джеймс мягко ухмыльнулся, вынул уже теплый бокал из моих стиснутых пальцев и отбросил в сторону – только со звоном разлетелось по кремовой плитке стекло и разлилась прозрачная жидкость.

– Помнишь, как я имел тебя двумя пальцами в туалете ночного клуба?

Он говорил это так, будто воспоминание выходило приятным для нас обоих, но я не стала скрывать изумление.

– Нет.

Джеймс помолчал, изучая мое лицо, словно искал там какие-то ответы. Неужели по-прежнему не верит?!

– Положи мне руки на шею.

Впрочем, он сделал это сам. Взял меня за запястье, заставил обвить его руками, прижался всем телом, вдавливая мою спину в жесткий косяк балконной двери. Я запрокинула голову, отдаваясь его губам безраздельно. Не то чтобы вдруг осмелела и передумала, просто поняла, что поздно бежать. Джеймс меня не отпустит. Да у него и есть все права меня не отпускать, он носит на руке кольцо, которое доказывает, что мы принадлежим друг другу, и где-то у меня должно быть второе, парное. Для него это обычный и привычный акт супружеской любви, а для меня – интрижка с мимолетным знакомцем, и как же далеко мы на временных параллелях оказались!

Джеймс уверенно раздвинул мои губы, тронул язык своим языком. У него был божественный вкус. Мне некстати вспомнилось, как врач наставлял моего супруга в правилах домашней адаптации: воздержание от спиртного и резких эмоциональных потрясений шли в том списке не на самых последних ролях. И что же сделал мой муж? Доставив домой, он первым делом откупорил шампанское, а потом начал целовать, зная, наверняка зная, от чего у меня так трясутся колени.

Я вцепилась в плечи Джеймса, задыхаясь. Не прекращая поцелуя, он поднял руку, безошибочно нашел бант у моего горла, потянул за ленту. Шелковая полоска с едва слышным шорохом поехала в петле, как длинная змея, медленно разворачивающая кольца. Казалось, я схожу с ума от головокружения. Развязав бант, Джеймс просунул указательный палец в петлю – я ощущала его прикосновение в ямочке между ключиц – а затем резко дернул на себя и вниз, окончательно освободив от ленты.

– Постой. Подожди, – я с трудом оторвалась от него, облизывая распухшие горячие губы, хватая ртом воздух и снова избегая смотреть куда-нибудь выше его подбородка. – Я не могу так сразу.

– Почему? – одной рукой Джеймс пригладил волосы мне за ухо, его пальцы нежно ласкали пряди, трогали чувствительную кожу так, что уже этим причиняли невыносимое удовольствие, но, скосив глаза, я увидела, как сильно сжалась в кулак другая его рука, с лентой от моей блузки. Костяшки побелели и на тыльной стороне кисти вздулись багровые веревки жил.

– Потому что… – я едва могла собрать мысли в голове, – я тебя не знаю… я тебя не помню…

– Зато я тебя помню.

– Я не могу так сразу!

– А я могу.

В мгновение ока он обмотал ленту вокруг моей шеи в два оборота, оставив концы свободно свисать на груди, и я сглотнула в тугом ошейнике, замирая от ужаса и трепета одновременно. Такого со мной еще не делали раньше. С другой стороны, никого, похожего на Джеймса, со мной рядом тоже раньше не появлялось.

Глядя мне в глаза, он неторопливо расстегнул верхнюю пуговицу на своей рубашке. Я приготовилась к заманчивому зрелищу, но к тому, что увидела, оказалась совершенно не готова. Когда Джеймс вынул все пуговицы из петель и чуть развел в стороны полы рубашки, мой ошеломленный взгляд натолкнулся на грубые, уродливые рубцы на его твердой груди, и все тело прошиб холодный пот. От спиртного я могла отказаться, сделав вид, что пью. К тому же, мой почти полный бокал валялся уже в осколках в углу балкона. Но от эмоциональных потрясений защититься не получалось.

Шрамы шли прямо над крохотным тугим левым соском Джеймса и складывались в причудливый узор. Один из рубцов краем даже заходил на ареолу, и я поморщилась, представив, как больно, наверное, такое терпеть. Нет, это даже не узор, а буквы. Очень символично написанные, прямо над сердцем. «ФЭЙ» – как будто кто-то криво нацарапал мелом на неровной доске. Имя, которое преследовало меня с самого пробуждения, как кошмар наяву.

– Этого ты тоже не помнишь? – прошептал Джеймс, продолжая гладить мое лицо, волосы, плечо, шею и ключицы. Пальцы его подрагивали, глаза снова потемнели, губы кривились: полуулыбка-полуоскал. – Как взяла стекло от разбитой бутылки? Как резала меня по живому? Как слизывала мою кровь? Хотела, чтобы я никогда тебя не забывал, всегда носил вот здесь. Я не забываю.

Шокированная, едва ли я могла даже покачать головой. Я никогда так не делала! Я никогда не резала людей стеклом от разбитой бутылки! Я просто не могла так сделать! Это шло вразрез с моим характером, моими привычками, да самим моим пониманием добра и зла!

– Не помнишь? – продолжал он. – Как мы трахались потом, даже не отмывшись от крови, и так орали, что соседи вызвали полицию. Подумали, что кого-то убивают. Как ты орала, Фэй, – он приблизил лицо к моему почти вплотную, глаза в глаза, – умоляла меня, чтобы я глубже всаживал в тебя член, что тебе все мало. Ты была ненасытной и дикой, такое непросто забыть.

– Кристина, – тихо, но твердо проговорила я, вытянувшись перед ним в струну. – Нет. Не помню.

– Кристина-а-а… – на выдохе повторил Джеймс и провел большим пальцем по моим губам, оттягивая нижнюю, а затем накрыл их своим ртом.

Я закрыла глаза, но под веками продолжало стоять изображение извилистых рубцов. Моя ладонь сама нашла грудь мужа, пальцы скользнули по узловатым шрамам – такие остаются после глубоких ран, плохого лечения, долгого заживления – повторили узор, и Джеймс застонал мне в губы.

– Почему ты не убрал их? – простонала и я, пытаясь оттолкнуть его и отворачиваясь. – Не зашлифовал лазером?

– Зачем? Такое не зашлифуешь. И забыть невозможно.

Я ощутила, как он расстегивает на мне блузку, и прежде чем успела возразить – осталась уже без нее. Джеймс сорвал свою рубашку, прижался ко мне раскаленной кожей, я снова схватилась за его плечи, чувствуя, что тону. Его ладони накрыли мою грудь, пальцы грубо, умело щипали соски, вызывая сладкую боль внизу живота. Он толкался в меня бедрами, больно ударяя поясницей о косяк, а я не могла даже возразить, потребовать свободы. Наверное, потому что не хотела. Шепот Джеймса проник в мое сознание, и перед глазами так и плыли картинки, как он владеет моим телом на широкой кровати под точно такие же стоны и хриплые крики нас двоих.

Под сладкие, лишающие разума поцелуи ладони Джеймса спустились на мою талию, приласкали ее. Я скорее ощутила, чем услышала, как расстегнулась застежка, и юбка упала вниз к моим ногам, оставляя меня полностью обнаженной для мужа. Нижнее белье не носят те, кто готов заняться сексом в любую минуту, всплыло вдруг в памяти. Может, поэтому я перестала носить его? Потому что каждую минуту хотела оказаться в руках Джеймса?

Отбросив последние доводы рассудка, я попыталась избавиться и от каблуков, но муж остановил меня.

– Нет. Пусть будут. Мне нравится, когда ты в них.

Я задохнулась от его взгляда и жесткой ухмылки, сопроводившей приказ. Джеймс взял меня за руку и потянул к шезлонгу. Как во сне я сделала несколько шагов на непослушных ногах, а затем он сам подхватил меня и уложил на тканевое ложе. Солнце ударило мне в лицо, я зажмурилась, ослепленная светом, оглушенная прикосновениями Джеймса. Опустившись рядом на колени, он накрыл влажным жаром рта сосок – я выгнулась, запустив пальцы в его волосы.

– Раздвинь ножки, малыш. Ну же, – пробормотал Джеймс ласково и засмеялся, когда я дернула коленками в стороны быстрее, чем успела сообразить, что делаю.

Его широкая ладонь поползла по моему животу вниз, пока губы терзали сосок, накрыла венерин холм, палец скользнул вверх и вниз по мокрым складкам, дразня, щекоча, раскрывая вход в мое тело, а я заерзала на месте, замотала головой, открыла глаза – и наткнулась взглядом на бесстрастное зеркало соседнего дома.

– Джеймс… не надо здесь… – пожалуй, я пыталась объяснить не очень внятно, но он приподнял голову, оторвавшись от истязания моей груди, и сам все понял. Снова улыбнулся.

– Это же твое любимое место. Для чего еще ты его тут оборудовала? – Джеймс легонько коснулся губами моего живота, сместился еще ниже, я ахнула, цепляясь за его волосы и пытаясь оттянуть от себя. – Чтобы на тебя смотрели.

Его язык затанцевал по моим интимным складкам, а я лежала в удобном шезлонге, поставив ноги в кричаще неудобных туфлях на пол по обе стороны от него, пыталась различить подозрительное движение за стеклами чужих окон и сгорала от стыда, представляя, что мы тут творили.

– Однажды мы занимались любовью тут, – Джеймс указал на борт балкона, – помнишь? Ты так опасно запрыгнула на него, я едва тебя удержал. И потом… все время, пока это длилось, я думал только о том, что если в этот раз упущу тебя, позволю упасть вниз, то сам точно прыгну следом. На этот раз прыгну и даже не задумаюсь.

Он перевел на меня темный бешеный взгляд, дыхание было тяжелым, рваные буквы плясали на вздымающейся груди, и я отвернулась, не в силах вынести зрелища. Двенадцатый этаж… я сидела на краю балкона… он хотел прыгнуть следом…

– На солнце жарко. Мне не нравится здесь.

– Что ж. Пойдем.

Джеймс выпрямился, подал мне руку и помог подняться. Пропустил в дверях вперед, я пошла, все так же цокая каблуками и размышляя, что никогда еще не ходила на таких высоких и голой. Обернулась, Джеймс стоял на пороге, опершись рукой о косяк, и ухмылялся.

– Ходишь, как шлюха. Задом виляешь.

Я разозлилась и демонстративно сбросила многострадальные «Джимми Чу-у-у» так, что они разлетелись в разные стороны. Сорвала с шеи ленту от блузки и тоже отбросила ее.

– Это мне тоже нравилось? – спросила с вызовом, уперев руки в бедра. – Когда ты называл меня шлюхой в постели?

Джеймс просканировал меня глазами с ног до головы, затем плавно двинулся вперед, засунув большие пальцы в петли для ремня на джинсах.

– Да, сладкая. Тебе нравилось. Ты много чего любила. Разного. Не помнишь?

– А как тебе нравилось? – я дернулась и приподняла подбородок, когда Джеймс схватил меня и оторвал от пола, поэтому его губы попали мне лишь в шею. – Как я называла тебя?

Он осторожно поставил меня обратно.

– Хантер.

– Хантер, – ну да, я могла бы и сама догадаться, – я буду называть тебя так, если ты перестанешь звать меня «шлюхой» и «Фэй». Договорились?

– Не договорились, – с провокационным огнем в глазах покачал он головой. – Ты же сама меня попросишь, малыш.

– Не попрошу, – я попыталась выскользнуть из его рук и отбежать, но он оказался проворнее и поймал меня у самой кровати.

– Попросишь, малыш. Как только я войду в тебя.

– Нет!

Я отбивалась, а он толкнул меня на постель, поймал мои запястья, прижал к покрывалу и принялся клеймить шею тягучими сладкими поцелуями. Я уже поняла, что отдамся Джеймсу, давно, еще когда он поцеловал меня у балконной двери, но мысль заниматься с ним сексом в роли Фей претила, поэтому я сопротивлялась. Но не учла одного – того, что видела своими глазами, когда нас преследовал голубой кадиллак. Мистер Уорнот предпочитал, чтобы было по его правилам – и никак иначе.

Он перевернул меня на живот, терзая шею уже сзади и не обращая внимания на возмущенные всхлипывания, которыми я его награждала. Просунув руку под мои бедра, нашел пальцем чувствительное место между нижних губ, жестоко надавил на него, растирая круговыми движениями, вынуждая меня покрываться ознобом и кусать собственные ладони. Кровь прихлынула вниз, оставив мою голову легкой и пустой. Все тело плавилось от неги, которую щедро вливала в мое тело его рука, палец Джеймса то погружался глубже, смачиваясь обильной влагой, то скользил, едва касаясь кожи. Я извивалась под мужем, терлась о его грудь и живот спиной, вымаливая еще немного ласки, потому что интуитивно ощущала – он не закончит, пока не получит от меня все.

Затем звякнула пряжка ремня, и я ощутила, как сильное мускулистое тело приподнялось, избавляясь от одежды, как моей ягодицы коснулся налитой, горячий и твердый мужской член. Замерла, когда Джеймс направил его в меня рукой и толкнулся бедрами, завершая движение. Кажется, воздух полностью вышел из моих легких. Я жалобно заскулила, а Джеймс плотно прижался ко мне всем телом и прошептал над ухом:

– Как ты хочешь, чтобы я называл тебя сейчас?

– Кристина… – пошевелила я губами почти беззвучно.

– Кристина, – Джеймс двинул бедрами, и это было такое чистейшее наслаждение, что на мгновение я выпала в астрал. Он целовал мою шею, затылок и плечи, нашел мою руку и переплел наши пальцы, а я вся расслабилась под ним, растеклась озерцом и просто принимала все, что он желал мне дать. – Ты такая сладкая, такая горячая, Кристина. Такая нежная. Как никогда.

В таком положении, подставив ему бедра и беззащитную спину и не видя его лица, я не видела и букв, белыми рубцами пылающих на его груди, и почти избавилась от дурных мыслей, поэтому доверчиво прошептала в ответ:

– Хантер…

– Да, моя сладкая, – с готовностью откликнулся он, – это я. Я с тобой.

Мне стало так хорошо, так тепло и приятно, что я пошевелилась, извернулась, сама уже целуя его лицо, его твердые жадные губы. Захотела обнять – он позволил, приподнявшись на одной руке, а другой переворачивая меня обратно на спину. Я обхватила его ногами, капризно надула губы.

– Хочу теперь так.

– Хорошо, – засмеялся он, – так.

Джеймс снова скользнул в меня, и я зажмурилась, уплывая от ощущений. Его член находился глубоко у меня внутри, его пальцы ласково перебирали мои волосы, гладили плечи, каждая струнка в моем теле вибрировала и пела свою неповторимую песнь. Что-то такое он делал со мной, раз я сама принялась царапать его ягодицы и спину, облизывать губы, пересыхающие без его поцелуев, позабыв про то, что на временных параллелях мы – неравнозначные партнеры. Наверное, лишившись якорей, я была слишком беззащитной перед реальностью и слишком тянулась к Джеймсу вопреки всему, потому что хотела рядом такого мужчину: красивого, сильного, упрямого, горячего в постели. Я отдавалась ему, доверчиво распахнув сердце, и не стеснялась того, что лежу под ним, широко раскрыв бедра, и выгибаюсь от судорог наслаждения, пока он, приподнявшись на вытянутых руках, изучает мое лицо. Затуманенным взглядом изучает, но все же слишком внимательным.

Свой оргазм он испытал беззвучно, только крепче стиснул меня в объятиях, впился губами в шею – сердце в грудной клетке колотилось, как сумасшедшее, я ощущала его удары в собственных ребрах. Мне было так хорошо, слишком хорошо, чтобы что-то связно понимать, поэтому я лишь провела ладонью по влажному от пота лбу Джеймса, нежно поцеловала в губы, прошептала:

– Хантер…

Мне хотелось порадовать его еще немного. Он устало улыбнулся, коснулся губами моей щеки, затем рывком поднялся с постели, голым через всю квартиру пошел на кухню – хотел пить. Я скрутилась в клубок на нашей развороченной постели и, кажется, глупо хихикала, следя взглядом за его крепкими и чуть волосатыми ягодицами. Джеймс открыл холодильник, достал бутылку воды, повернулся ко мне, демонстративно приложил ко лбу, потом к груди, чтобы охладиться, – белые полоски шрамов исказились за пластиком, как в кривом зеркале, – приподнял бровь, мол, чего смеешься? Я хохотала еще сильнее. Я была счастлива. Я усиленно расставляла якоря, за которые смогла бы цепляться, обустраивая свою новую, пока еще незнакомую жизнь.

– Пить хочешь? – крикнул он мне.

– Да! – закричала я в ответ, приглаживая взлохмаченные волосы. Кричать было не обязательно, мы бы услышали друг друга и так, но почему-то казалось веселее.

Джеймс налил воды в стакан, принес мне, я глотала и смущенно отводила взгляд, потому что он по-прежнему стоял голым, но теперь уже лицом ко мне и очень близко, и мне чертовски нравилось, как он выглядит и с этого ракурса. Потом он забрал наполовину пустой стакан, отставил его на тумбочку и склонился надо мной.

– Ну? Даже теперь ничего не вспомнила?

– Нет! – беззаботно улыбнулась я и тряхнула головой, разметав и без того лохматые волосы по плечам. – Ни капельки!

– Ладно, – Джеймс тоже улыбался, но улыбка эта теперь выглядела искусственной, словно ее приклеили на его лицо. – Этот метод не работает. Попробуем по-другому.

С этими словами он быстро открыл верхний ящик прикроватной тумбочки, вынул оттуда блестящие металлические наручники, с неожиданной силой толкнул меня на спину и пристегнул одну мою руку к фигурной спинке кровати.

Я еще не перестала смеяться, когда он обжег меня уже другим, полным ненависти взглядом и отошел, но в груди понемногу начали осыпаться колючими осколками пару минут назад придуманные хрустальные замки. Как же быстро я построила их! Возвела без посторонней помощи в считанные секунды, представляя себя зачарованной принцессой, которую прекрасный принц соблазнит, затащит в постель, а дальше их будет ждать лишь заслуженное «долго и счастливо».

Умом я понимала, что стала старше на четыре года, но моя личность после катастрофы вернулась к отметке «двадцать лет», а Кристина-студентка, как и многие девочки ее возраста, еще не разучилась верить в сказки. Второй медовый месяц с собственным мужем – вот о чем я грезила, когда шептала ему «Хантер», а он охотно откликался. И даже теперь где-то на краю сознания все происходящее еще казалось мне новой игрой. Игрой для любителей «пожестче» – я не сомневалась, что Джеймс и в этом хорош. Но другая часть разума подсказывала – никакая это не игра больше. Вот то, что творилось на этой кровати между нами – игра, а то, что сейчас началось – истинная реальность.

– Джеймс? – все же позвала я его в глупой, пустой надежде, что сейчас муж рассмеется и вновь накинется на меня с поцелуями.

Отвернувшись, он наклонился, поднял с пола джинсы и влез в них. Я смотрела, как Джеймс застегивает пуговицу и ремень, будто бы полностью сосредоточившись на занятии и забыв обо мне; фигура крепкая, поджарая, отголоски его прикосновений еще гуляли в моем разомлевшем теле. Все веселье между нами как рукой сняло. Свободной рукой я потянула на себя покрывало с измятой, но так и не разобранной постели и, как могла, прикрыла наготу, чтобы хоть в чем-то оставаться в равных условиях – лежать голой и прикованной казалось теперь унизительно.

Джеймс покосился на мою судорожную возню, вынул из кармана пачку сигарет, прикурил, сделал долгую затяжку, не торопясь объяснять что-то, а мне это уже сказало больше, чем любые слова. Не знаю почему, но я каким-то образом за короткое время научилась предугадывать, что творится в его голове: тогда, у балконной двери, он хотел меня, хотел до зубовного скрежета, до намерения идти напролом, если потребуется, взять силой, сейчас – готовился сделать что-то, ему самому неприятное.

– Ты хорошая актриса, Фэй, – произнес он наконец, засунув большой палец в петлю для ремня. Похоже, привычка. – Я почти поверил. Но все-таки ты прокололась.

– Не понимаю, о чем ты, – холодея внутри, ответила я.

Он язвительно усмехнулся. Затянулся еще раз: алый огонек вспыхнул, истекая дымом, глаза прищурились, рука с сигаретой чуть дрожала. От плохо сдерживаемой ярости, догадалась я. Рот Джеймса превратился в твердую линию – моя кожа еще помнила, каким он был мягким, когда целовал.

– Да все ты понимаешь. Уловка с потерей памяти, не спорю, умный ход. Легко уйти от ответственности за свои поступки. Ты талантливо играешь, не знай я тебя, сто процентов бы купился. Эти затравленные влажные глазки. Эти дрожащие коленки. Почти как девственница в свой первый раз. Я все ждал, как далеко ты решишься зайти? А ты зашла очень далеко. Даже в постели играла, делала вид, что наслаждаешься, тварь. А как же твои слова о том, что тебе противно со мной ложиться?

– Я такого не говорила, – покачала я головой, в глубине души понимая, что оправдываться бесполезно: выражение лица Джеймса красноречиво это подтверждало.

– Говорила, – протянул он, поигрывая сигаретой в пальцах, – ты еще и не такое мне говорила. Что, испугалась, что придется отвечать за свои слова?

– Я готова ответить за все свои слова, – отчеканила я, стараясь не показывать дрожи в голосе, – но только за те, которые помню.

Он снова усмехнулся.

– Хочешь знать, в чем твой прокол? Шампанское. Ты не пьешь его, Фэй. Я же знаю твои вкусы, они у тебя очень принципиальные, и так было всегда. Ты вообще очень принципиальная, да, детка? В постель со мной пошла, наступила себе на горло, чтобы задницу прикрыть, а вот шампанского ни глоточка не сделала, не смогла себя пересилить, правда? Я внимательно за тобой наблюдал.

Я прекрасно помнила, как Джеймс стоял с бокалами, как уговаривал меня выпить и тщательно следил за каждым движением, но только теперь поняла истинный смысл его поступка. Не напоить он меня хотел, а проверить. Отсюда и его неоправданное стремление нарушить рекомендации врача – не собирался он заботиться о моем здоровье и заранее это понимал. Стоя в больничном коридоре у палаты кивал и соглашался, ухмыляясь, что доктор впустую сотрясает воздух. Неужели он такой? Или это двадцатилетняя Кристина его довела? Что-то случилось между нами в прошлом, но как доказать, что за свои действия в течение последних лет я нынешняя сейчас не отвечаю?!

– Я не пила шампанское, потому что не хочу осложнений со здоровьем! – попыталась я его образумить.

– Ну да, ну да, – казалось, мои оправдания только больше злят Джеймса, выводят из душевного равновесия, и я запоздало прикусила язык. – Конечно, это из-за здоровья. Конечно, ты ничего не помнишь. Не помнишь, какую одежду любишь, не помнишь, где живешь. Номера своих многочисленных любовников тоже, наверное, забыла? Очень продуманный ход, Фэй. И своевременный. Хотя ты вообще по жизни очень продуманная. Из больницы звонила только папе. Какая послушная девочка. Сбежать не пыталась. Думала, что сбежишь позже, когда обведешь вокруг пальца меня? Да?! Ты так все рассчитала?! Один раз сбежать не смогла, но решила не сдаваться?!

Он не повышал голос, но от этого становилось только хуже: я видела, как стальная пружина внутри него скручивается все туже и со страхом ждала, что случится, если она выстрелит. Откуда он знает, кому я звонила в больнице, если забрал телефон? Чтобы связаться с родными, мне пришлось просить медсестричку… да-да, ту самую, которая потом зачем-то благодарила моего мужа.

– Ты заплатил медсестре, чтобы она следила за мной, – озвучила я догадку, и то, как Джеймс улыбнулся, уже послужило ответом. – Значит, и одежду не привозил не просто так? Я в той дурацкой распашонке дальше туалета выйти стеснялась… И это ты специально организовал? Да с чего ты взял, что я стала бы куда-то убегать?

И тут же захлебнулась дыханием: он запрыгнул на постель, схватил меня за горло, в глазах стояло дикое, звериное желание уничтожить, разорвать, непонятно еще, как сдерживался. А я, глупая, все вспоминала, как соблазнял, двулично, лицемерно, с рассказами, как мы были счастливы вместе. И ведь я же попыталась устроить разбор полетов, спрашивала, почему не приходил, а он отвечал ровно и гладко, даже глазом не моргнул. Ни разу не обмолвился ни о чем, упомянул, правда, ссору, но так мимолетно и равнодушно, будто пустяк давно забытый. И этот его порыв, когда переодевалась в больничной палате, теперь стал выглядеть иначе. Вот тогда в Джеймсе, возможно, и проявилась хоть капелька искренности. Тогда, а не в момент, когда на балконе меня терзал или в постели этой самой со мной валялся.

– Все верно, умная девочка, – смакуя каждое слово, произнес он мне в лицо. – И медсестре заплатил, дорогая. И другому персоналу. Чтобы глаз с тебя не спускали, чтобы о каждом твоем чихе докладывали. Как зубы чистишь, какие процедуры принимаешь, на что в окошко глядишь. – Он тонко улыбнулся. – С кем пытаешься связаться. А ты даже Фоксу сдержалась, не позвонила. Очень, очень продуманная малышка Фэй.

Мне стало противно – не от него, от самой себя. От того, как хохотала с ним после секса, когда интуиция, убаюканная на волнах телесной нирваны, спала, как сытая кошка в уютном уголке, воздушные замки в голове подпирали шпилями облака, эндорфины в крови шкалили сверх предела. Вот Джеймс молодец, каждый его шаг, каждое действие вели к намеченной цели, и эта цель, похоже, заключалась в том, чтобы полностью раздавить меня, отомстить за былые обиды. Даже в сексе он не потерял контроль над ситуацией и над собой. В отличие от меня.

Внутри что-то оборвалось: он смотрел мне в лицо, сжимал пальцы на горле, а мои губы все еще горели от его поцелуев.

– Джеймс, прекрати! – прохрипела я через силу. – Остынь! Ты задушишь меня!

– Тебя давно следует задушить, Фэй, – он закрыл глаза, провел носом по моей щеке, втягивая запах. Поглощенный страстью любовник. Бешеный псих. – Ты же, сука, меня самого главного лишила. Мой бизнес задумала развалить, да? Компанию, которая досталась мне от отца… ты же знала, как я дорожу этим делом. Зачем? Я же для тебя ничего не жалел, никаких денег! Чего тебе не хватало?! Кому ты сливала информацию весь последний год? Кому, отвечай? Кто стоит за рейдерами, которые теперь скупили все мои активы и долги по займам? А?!

И опять я шестым чувством догадалась: Джеймс наконец-то открыл мне самое больное. Вот теперь он закричал, оглушая меня так, что я невольно зажмурилась, встряхнул, что есть силы, продолжая орать в лицо обвинения, не зная, а может, не желая признавать, что в моей голове – только черная дыра вместо ответов на его вопросы. Сыпал терминами, не всегда знакомыми, и все, что удалось понять: его компанию кто-то перекупил подпольно, и такие дела невозможно сделать в один момент, так же как нельзя просто прийти с улицы и украсть бизнес. Кто-то долгое время изучал состояние внутренних бизнес-процессов, примерялся, а потом совершил захват. И Джеймс считал, что это я впустила врага в его родовое гнездо. Пружина напряжения, которая сворачивалась в нем все туже, безудержно выстрелила, как я и боялась.

– Ты копалась в моем домашнем лэптопе! – шипел он мне, сжимая до синяков шею. – Куда ты пересылала все копии документов, мою переписку с инвесторами, с кредиторами?! Отвечай быстро!

Я молчала, болтаясь в его руках, как кукла, и борясь за каждый глоток воздуха. Мои замки рухнули без какой-либо надежды на воскрешение. Зачем кричать в ответ, зачем оправдываться, умолять, пытаться доказать, что я не такая, что девочка Кристина, которой я оставалась до недавних пор, ни за что не стала бы так поступать? Кто-то же вырезал на груди Джеймса эти буквы, кто-то слил его бизнес, кто-то довел его до состояния белой пелены перед глазами, и как я, беспомощная, лишенная якорей из прошлого и огромного куска собственной личности, могла ему обратное доказать? Как я вообще могу кому-то доказать, что ничего не помню? Отсутствие памяти не определишь по показаниям приборов, память не сдашь на анализ и не получишь врачебную справку о том, что ты теперь ущербная. Шизофрению, вот, можно получить как диагноз, пройдя медицинские тесты, говорят, притворщиков они вычисляют на ура. А какой тест подтвердит, что я не вру, что ничего не помню?

Да и за помощью тоже обратиться не к кому. Даже собственный отец предпочел общаться с мистером Уорнотом, а не со мной. Может, поэтому папа так злился? Это на самом деле сделала я? Все, в чем меня Джеймс обвиняет? И если я все-таки вырвусь отсюда, если приеду к родителям, прибегу за утешением, дадут ли они его мне?

Но хуже всего было то, что наше «долго и счастливо» проклятое, такое коротенькое, такое ничем не обоснованное, адским огнем прожигало мне грудь. Я ведь поверила. Я ведь на минутку представила, как все могло бы быть. Я ведь хотела этого и поддалась Джеймсу, запретила себе думать о плохом. Наше «долго и счастливо» протянуло недолго и сгорело, как папиросная бумага на ветру, развеялось ничтожным пеплом, будто и не было. Потому что после такой ненависти, какую обрушил на меня муж, никаких «долго и счастливо» уже не бывает. Не случается в жизни сказок. Не происходит попросту. Джеймса трясло и скручивало от прошлой Кристины, а меня нынешнюю трясло и скручивало от разбитого им сердца, от того, как он мои мечты о браке на корню все вырубил, как нежным любовником притворялся, а сам лишь планировал вывести на чистую воду, и плевать, кто из нас теперь виноват, кто сделал опрометчивый шаг, не разобравшись для начала в поведении другого. Отличный секс – не повод для любви, не правда ли?

– Молчишь? Не признаешься? – Джеймс поднес уже крохотный окурок, который так и держал в руке, очень близко к моему лицу, жар уголька покусывал мне кожу. – А что, если я тоже кое-что твое испорчу, Фэй? Мордашку, которой ты так гордишься? Чтобы ни в один журнал больше такую красоту не взяли. Чтобы люди вообще на тебя без содрогания смотреть не смогли. А? Карьера за карьеру – это будет справедливо.

Видимо, мои глаза в тот момент расширились от ужаса, потому что он рассмеялся, зло и хрипло.

– Да. Да, вот оно, Фэй! Ты же самая большая для себя драгоценность. Захочет ли тебя твой обожаемый Фокс, если я выжгу тебе глаза? Что ты станешь делать, уродливая и никому не нужная?

Внутри меня настолько все оцепенело, что я просто потеряла контроль над собой. Я даже не думала, о каких любовниках, о каком Фоксе он твердит мне так остервенело. Страх накрыл, но не по той причине, о которой думал мой муж. Не из себялюбия, а по простому человеческому желанию остаться живой и здоровой. Но у Джеймса к тому времени совсем съехала планка, он принимал желаемое за действительное и не замечал, как топчет меня, и топчет, и топчет, а я уже и не сопротивляюсь.

– Ты совершаешь большую ошибку, Джеймс, – процедила я в его перекошенное лицо, – и ты ее уже не исправишь.

Как ни странно, мой холодный тон его отрезвил. Джеймс посмотрел недоверчиво, затем отстранился, разжал пальцы и спустился с кровати. Прошел в гостиную зону, затушил окурок в пепельнице, стоявшей на низеньком журнальном столе у дивана. Взъерошил темные волосы. Повернулся.

– Я заставлю тебя признаться.

– Нет, – ответила я ему в тон, – мне не в чем признаваться.

– Посмотрим, как ты запоешь через пару дней, – кивком головы он указал на мою прикованную руку. – Посидишь на голодном пайке, на особенной диете, – Джеймс саркастично подчеркнул слово «особенной», – поймешь, что никто из твоих поклонников тебя не спасет, и все мне расскажешь. Да, малыш? Ты же такая послушная девочка.

– Если память вернется, расскажу. Если нет… – я пожала плечами, не закончив фразу. Глухое, тупое, мягкое, как ватное одеяло, оцепенение продолжало сковывать мои мозги. И безразличие к собственному будущему. Если таковое, конечно, еще у меня имелось.

В кармане у Джеймса запел телефон. Он ответил, поглядывая на меня и выцеживая короткие «да» и «нет» сквозь зубы, убрал мобильник обратно. Вздохнул устало.

– Я все равно спасу компанию, Фэй. Мои люди землю носом роют. Но если ты скажешь, где искать, мы сделаем это быстрее. И я тебя отпущу.

Я смотрела на него и молчала, и Джеймс поморщился, махнул рукой, пошел за рубашкой. Одевшись, он напоследок еще раз подошел к кровати. Наверное, так он тешил уязвленное самолюбие: растерзанная, лохматая, голая, прикованная я и полностью в его власти. Мое горло саднило после его рук, в груди саднило еще сильнее, слезы подкатывали к глазам, но я выдержала его взгляд с теми остатками достоинства, которые удалось собрать через силу.

Джеймс отвернулся первым, он снова полез в карман за сигаретами и закурил. От терпкого дыма в квартире уже нечем было дышать, приоткрытая дверь на балкон спасала мало, но я не упрекнула его за это. Пусть курит, пусть злорадствует, пусть наслаждается моим жалким видом. Я все равно не могу ему помешать.

– Что же ты наделала, Фэй, – произнес он тихо и задумчиво, словно разговаривал вслух сам с собой. – Я же любил тебя.

– А я хотела тебя полюбить, – призналась я, полностью им опустошенная. – Но ты не дал мне и шанса.

Уж не знаю, как Джеймс воспринял мои слова, то ли решил, что я его дразню, то ли уже остыл и сам пожалел, что набросился на меня так резко, но когда он докурил и ушел, хлопнув дверью, по моему лицу потекли слезы. Все частички информационной мозаики, все несправедливые (мне хотелось в это верить) обвинения вихрем закрутились в голове. Чтобы не сойти с ума, я начала так и эдак примерять на себя различные варианты, как прикидывают по фигуре разные фасоны платья.

Была ли я жестокой и бессердечной сукой, испортившей мужу жизнь? Была ли я невинной жертвой, которую подставили в глазах Джеймса, спровоцировав в нашей семье скандал? Была ли я мстительницей, строившей козни лишь в отместку за нечто более ужасное, сделанное им самим? Была ли я слепым орудием чьей-то мести?

Я не могла с уверенностью ответить «нет» ни на один вопрос. Ведь училась же в младшей школе толстая и очкастая Мейбл, которую мы с упоением дразнили всем классом. Может, уже тогда мой будущий сволочной характер проявлял себя? Но в старшей школе, чуть-чуть поднабравшись ума, я ту же самую Мейбл уже жалела и даже защищала от нападок мальчиков – ведь стала понимать, что дурнушка не виновата во внешности, которой ее наградила природа. А когда мой первый парень мне изменил, я узнала об этом случайно и не сказала ему ни слова, просто подошла на студенческой вечеринке, куда мы оба были приглашены, и вылила при всех на голову стакан пива, а потом молча ушла. Разве не месть двигала мной в том поступке? Мелкая, детская, но все же. Но с тех пор и до того дня, когда я в последний раз в ясной памяти поднялась по ступеням университета, ничего большего, чем та мелкая месть, не совершила – разве это не доказывает мою неспособность на масштабное коварство?

Устав от размышлений и рыданий, я пробовала освободиться, дергала рукой, тянула кисть из металлического браслета, сдирая кожу, но тщетно: наручники у Джеймса были не какими-то игрушечными, из секс-шопа, а самыми настоящими, крепкими, рассчитанными на удержание матерых бандитов. Из фильмов я помнила, что особые смельчаки ломали себе большой палец, чтобы легче вынуть ладонь, но решила, что не дошла еще до той степени отчаяния.

Джеймс забрал ключ от наручников с собой, но я все равно порылась в ящиках прикроватной тумбочки, до которых смогла достать. Правда, обнаружила лишь презервативы, таблетки от головной боли, стопку чистой бумаги для письма и пульт от телевизора, установленного неподалеку от кровати. В критических ситуациях люди способны на разные, не всегда поддающиеся логике поступки, и я схватила этот пульт и принялась бездумно переключать каналы. Если мне придется просидеть взаперти, нужно с пользой провести время, хотя бы понять, что творится в мире, вооружиться хотя бы какой-то информацией взамен потерянных лет.

По одному из каналов шли местные новости, сияющий от счастья молодой парень сжимал в руке кубок, рядом стояла его гордая семья. Я сделала погромче, слушая речь диктора. Оказалось, репортаж посвятили победителю шахматного тура, простому работяге с консервного завода, который с детства и шахмат-то в руках не держал, а в последний год заинтересовался, загорелся, начал заниматься по самоучителю, анализировать уже состоявшиеся партии игроков с мировым именем, изучать их коронные гамбиты и теперь достиг таких высот, что его наставник без ложной скромности заявил, что они будут претендовать на чемпионат страны, а потом – и мира. Репортер за кадром не уставала восхищаться самородком и хвалить его на все лады. Нынешнюю победу парень посвятил бывшему чемпиону, из-за несчастного случая провалившемуся в кому около полутора лет назад, а семья, которую я поначалу приняла за родственников парня, оказалась родней того самого, бывшего чемпиона. Им победитель и вручил торжественно под бурные аплодисменты свой кубок, а также положенный к нему денежный приз.

«Вот так, Кристина, – уныло сказала я сама себе, переключая и этот канал, – никому не известный работяга задумал круто повернуть свою жизнь и стал победителем, умным человеком, который избежал звездной болезни, сделал доброе дело для семьи предшественника, его теперь все любят и уважают. А ты вышла замуж не за того мужчину и стала Фэй».

Еще долго, почти до самой темноты, я перескакивала по сетке телевещания, ловила и жадно смотрела новости и предавалась отнюдь не светлым мыслям о собственных перспективах.

Пока в замочной скважине не заворочался ключ.

2

Прежде чем мой рассказ продолжится, справедливости ради стоит отметить, что Джеймс не только безжалостно обрушил меня с небес на землю и морально втоптал в грязь, но и преподал хороший урок. Я поняла это, пока бездействовала в кандалах. Своим примером он лишний раз доказал мне то, о чем и так подозревала еще со времени нахождения в больничной палате.

Без куска памяти я – умственный инвалид, беспомощный и беззащитный, и окружающие люди начнут с удовольствием пользоваться этой моей беспомощностью и беззащитностью. Кто знает, не решит ли очередной «добрый знакомый» заявить, что ссудил мне огромную сумму в долг и потребовать немедленной выплаты да еще и с процентами? Как я смогу определить, действительно ли занимала деньги или меня «разводят», если ничего не помню? Кто знает, не появились ли за последние четыре года у меня коварные враги, и когда они узнают, что я забыла наши ссоры, станут улыбаться в лицо и продолжать вредить втихую, и их будет очень трудно вывести на чистую воду? Соблазн воспользоваться чужой слабостью всегда очень велик, особенно, если приносит ощутимый профит.

Информация, которой мы владеем, порой даже не задумываясь над ее ценностью, защищает нас в огромном и непростом мире, как надежная броня. Вот почему я так сетовала на потерю части личности – и из-за неповторимых переживаний, словно прожитых вместо меня кем-то другим, и из-за утраты ощущения собственной безопасности.

Поэтому я и пришла к решению, которое определило все дальнейшие события, происходившие со мной, а возможно, и всю мою дальнейшую судьбу. Я поняла, что желаю того или нет, но мне придется стать Фэй. Той Фэй, которую окружающие знали последние четыре года. Я должна натянуть на себя ее личину, как броню, хотя бы до тех пор, пока не определюсь с друзьями и врагами. На миг я представила себя воином, потерявшим собственный щит и ползущим по полю боя до тела павшего соратника, чтобы забрать чужой и прикрыться им – странное сравнение для девушки, но больше всего под мою ситуацию подходящее.

Больше никому нельзя признаваться, что из памяти вырван кусок, но в то же время самой придется постоянно оставаться начеку и наблюдать за окружающими, выуживая по крупице информацию из каждой беседы. Конечно, я не обольщалась и подозревала, что это будет чертовски сложно. Но моя милая двадцатилетняя Кристина как-то ведь сумела превратиться в Фэй! Почему я нынешняя не смогу сделать того же? Нужно подумать, каким должен быть человек, чье лицо стало брендом с обложки. Уж явно не тихоней, не безобидной студенточкой. Фэй любит только новую одежду и внимание журналистов вокруг себя, значит, она наверняка уверена, что всего этого заслуживает. И она очень продуманная, как сказал Джеймс. Мне следует лишь держать на себе этот образ.

Когда в дверном замке заворочался ключ, я тут же приготовилась к очередному раунду баталий с собственным мужем, но это оказался не он. Очередное незнакомое для меня мужское лицо, а вот я, похоже, была ему прекрасно знакома.

– Господи, Фэй! – простонал новый гость с порога, захлопнул за собой дверь и бросился ко мне. – Я так и знал, что Хантер тебя сюда потащит!

Хантер. А я-то считала, что этой кличкой мы с Джеймсом пользовались только между собой и в постели! У каждой пары, пожалуй, есть какие-то прозвища, известные лишь двоим. Малыш, зайка, киска, тигреночек, а одну мою подругу из студенческих времен ее парень называл в постели «дырочкой». Ну, нравилось ему шептать ей «дырочка моя любимая», а она не возражала. «Хантера» я приняла как должное, не особо задумываясь и не видя в прозвище ничего ужасного, но если оно выходит за рамки постели, это уже о чем-то говорит. Хантер – второе «я» Джеймса, так же как Фэй – второе «я» моей потерянной Кристины.

– Он приковал меня, – пожаловалась я и красноречиво подергала рукой в железном браслете, исподтишка изучая собеседника.

Как бы так скорее понять, кто он такой? Спросить напрямую исключалось, потому что последует вполне ожидаемый вопрос: «а ты что, забыла?», и тогда придется признать, что да, забыла напрочь. Друг он мне или так, псевдодоброжелатель по примеру Хантера? На лице, вроде бы, написано искреннее сопереживание. Молодой, примерно одного возраста с Джеймсом, симпатичный, волосы густые с каштановым отливом, глаза ласковые. И одет не по-студенчески: хорошие джинсы с кожаным ремнем, в проеме расстегнутой рубашки виднеется золотая цепочка, на запястье – часы.

– Все будет хорошо, раз я пришел. Сейчас мы тебя отсюда вытащим, – улыбнулся он, по щеке меня погладил, а улыбка такая светлая, солнечная, даже зажмуриться захотелось.

Но я уже зажмуривалась при первой встрече с Джеймсом, и к чему это привело? Нет уж, всю романтичность, всю веру в сказки о добрых принцах адским огнем внутри меня выжгло, напалмом уничтожило, поэтому я не стала закрывать глаза, а вместо этого уткнулась в крепкое плечо собеседника и заплакала.

– Вытащи меня отсюда, пожалуйста, – всхлипывала я, – Хантер как с цепи сорвался… посмотри, что он сделал со мной…

Все объяснялось просто: мне надо было выбраться, а еще спровоцировать неожиданного спасителя на разговор, чтобы как можно скорее определить его имя и место в моей жизни. А что может лучше обезоружить мужчину, чем женские слезы?

Он охотно откликнулся на мой порыв, обнял в знак утешения и поддержки, ладонью осторожно прошелся по моей спине вверх, потом вниз. Руки у него были крепкие, прикосновения приятные, но… Я только успела подумать, что это совсем не дружеские объятия, как незнакомец откинул меня обратно на подушки, навис сверху, пытливо заглянул в лицо.

– Ну что ты за упрямица, Фэй? – шепнул он, без тени смущения играя пальцами в моих волосах. – Сколько раз можно повторять: бросай Хантера, выходи за меня.

Он тронул кончиком пальца мои губы, и пока я лихорадочно соображала, как лучше поступить, не выбиваясь из образа, – оттолкнуть или бездействовать – наклонился и поцеловал. Честно говоря, к такому повороту я не готовилась. Обвинения в многочисленных любовниках, которые бросал мне Джеймс, тут же воскресли в памяти. Так неужели это все-таки правда? У меня вспыхнул роман с кем-то еще? Зачем? Та часть меня, которая еще осталась прежней, искренне недоумевала. Что такого произошло между мной и мужем, что мне захотелось найти кого-то еще? Я буквально умерла от счастья в постели с ним, рассыпалась на осколки, испытала то, что никогда не ощущала ни с кем прежде, и до сих пор не могла представить на его месте другого. Впрочем, постель – еще не залог счастливого брака, не стоит, Кристиночка, обольщаться после того, как тебя ткнули лицом в грязь.

Но не только это меня поразило. Мужчина, который меня теперь целовал, симпатичный, улыбчивый, со ртом, пахнущим мятной жвачкой, а не табаком, как у Джеймса, не мог не догадаться, что тут до него происходило. Ну не совсем же он идиот! Увидеть прикованную к кровати девушку с заплаканным лицом, со взлохмаченными волосами, голыми плечами, ниже которых все закутано в покрывало, содранное с развороченной постели, – и не догадаться, что у нее не так давно случился здесь секс? Ни за что не поверю. И тем не менее, он меня поцеловал. Без чувства брезгливости, без тени сомнений, без спроса. Уверенно, словно и ему мое тело принадлежало в какой-то мере. Как любовник, который давно привык к мысли, что помимо него у возлюбленной еще существует муж.

И эти его слова: «бросай Хантера, выходи за меня». Да я невеста нарасхват, что тут скажешь! То есть не я, не Кристина, а Фэй, конечно же. Продуманная, требовательная, ухоженная, ядовитая Фэй.

– Подумаю, – я собралась с силами и оттолкнула мужчину, тряхнула прикованной рукой, – а ты, может, сначала подумаешь, как снять браслетик? Или решил, как Хантер, воспользоваться тем, что я – слабая девочка и отпор дать не могу?

Конечно, я рисковала. Шла по минному полю, опасаясь подорваться в любой момент. К такому ли стилю общения привык мой собеседник? Не удивится ли он, что Фэй начала капризничать и дерзить? Но, похоже, расчет вышел верным: мужчина лишь ухмыльнулся и встал.

– Сейчас-сейчас, моя госпожа, – с иронией чуть поклонился он и, насвистывая, пошел в сторону кухни, где принялся выдвигать все подряд ящики и рыться в их содержимом. Я смотрела в его широкую, обтянутую клетчатой рубашкой спину и кусала губы.

– Ключа нет! – напомнила на всякий случай. – Хантер забрал его.

– Еще бы, – не оборачиваясь, хохотнул он. – Мой брат не был бы самим собой, если бы не усложнил тебе жизнь по максимуму. Не волнуйся, я ищу не ключ.

«Мой брат». Я мысленно присвистнула. Ну и попала же ты, дорогая. Между двух братьев, как между двух огней – врагу не пожелаешь. Интересно, Фэй нравилось такое положение дел? Я вдруг поняла, что совершенно ничего не знаю о Джеймсе. То есть, я, конечно, не знала ничего с самого пробуждения в больничной палате, но только теперь сообразила, что даже не догадалась узнать. Мне сообщили о том, что есть муж, я приняла новость, как должное, но почему не задумалась, какова его семья? Есть ли у него родители? Братья? Сестры? Какое у него образование? Что за бизнес, в сливе которого меня обвиняют? Нет, мистер Уорнот настолько ослепил и оглушил меня с первой секунды, что я даже и мысли не допустила о том, чтобы интересоваться чем-либо, кроме его драгоценной персоны. Что ж, пора исправлять ситуацию.

– А как ты меня нашел? – запустила я пробный шар в собеседника.

– Мать сказала, – отозвался он таким тоном, будто прикидывал что-то в уме и не желал отвлекаться.

Мать. Если они братья, то наверное это и мать Джеймса тоже. Я оглядела квартиру. Не похоже, что тут обитает целая семья, значит, родители живут где-то в другом месте.

– А как она узнала, что Хантер повез меня сюда?

Он задвинул последний ящик и повернулся, нахмурив лоб.

– Она не узнала. Ты, случайно, не подскажешь, где тут хранится что-нибудь гибкое, типа проволоки?

Ха-ха, хотела бы я сама знать, где и что тут хранится! Но выходить из образа было нельзя, поэтому пришлось равнодушно пожать плечами.

– В гостиной зоне посмотри.

– Точно, – мой собеседник переместился туда. – Хантер давно меня беспокоит, я говорил тебе это. Когда мы узнали про аварию, он как цербер встал над нами, сделал так, что никого не пускали, чтобы тебя навестить. Даже день выписки скрывал. Сразу понятно, что рыльце в пушку. Только сегодня матери проговорился по телефону, а она мне сообщила. Я сразу помчался в больницу, Фэй, честное слово, но опоздал. Вы уже уехали. Дома так и не появились, и тогда я сообразил, что надо ехать сюда.

Он поднял голову и посмотрел на меня с тревогой.

– Я боялся, что Хантер уже убил тебя.

«Дома». Вообще-то я считала, что здесь мой дом. Или брат Джеймса имел в виду, что мужу следовало привезти меня к родителям, чтобы показать – со мной все в порядке? Одни сплошные вопросы.

– Не убил, но был к тому близок, – я пожала плечами. И рискнула добавить еще: – Не понимаю, за что он так на меня напустился? В больницу никого не пускал, сюда приволок грубо. Я и не подозревала, что Хантер способен так возненавидеть меня!

В глубине души, смирившись с ролью Фэй, я ждала, что брат моего мужа сейчас рассмеется, вскинет бровь и скажет: «Как за что? Не ты ли подложила ему свинью? Не со мной ли ты крутила романы за его спиной? Не об тебя ли он истрепал все нервы?»

Но человек, любое слово которого я так жадно ждала и ловила, не стал смеяться, подкалывать меня или упрекать в том, что вины своей не помню. Он подошел, ловко скручивая в пальцах найденную канцелярскую скрепку, и спокойно заметил:

– А что ты хотела? Ему нужен новый брак, а ты не даешь ему развода, вот он и готов уже на убийство, лишь бы освободиться. Сначала напридумывал всяких липовых обвинений, чтобы адвокатам было проще решить дело через суд. Супружеская неверность, непримиримые противоречия и все такое. Ты же помнишь, как я помогал тебе защищаться? Хантер понял, что так просто не справится с нами, но мы-то с тобой знаем, он очень упрямый и не привык отступать до последнего. Чем больше препятствий на его пути, тем сильнее он о них бьется. Мать умоляла меня молчать, чтобы не доводить дело до тюрьмы, но между собой-то можно признаться, правда? Ты же и сама понимаешь, что это Хантер виноват в аварии, где ты чуть не погибла. Он подстроил ее, чтобы убрать тебя с дороги.

– Так уж и подстроил! – фыркнула я, стараясь сделать это презрительно и недоверчиво, – да у него кишка на убийство тонка!

На самом деле внутри меня в тот момент все оборвалось. Ужасно не хотелось верить, что мое положение совсем плохо, что я переоценила собственное умение разбираться в людях и не только не распознала в Джеймсе притворство до момента, когда он открылся сам, но и после не почувствовала за обидой и ненавистью хладнокровие настоящего убийцы. И снова перед глазами картинки, как на эту самую постель меня уронил, как целовал чувственно, душу вынимал, а потом так и оставил. Мечтал ли он в тот момент видеть меня не выгибающейся под ним от ласк, а мертвой? Что творилось в его голове?

– Не веришь? – уточнил его брат, деловито склоняясь с отмычкой, сделанной из скрепки, над моими кандалами. Просунул ее в отверстие замка и принялся осторожно поворачивать, полностью сосредоточившись на работе. – Ну конечно, ты же не в курсе, что после аварии было. Когда ты из дома выбежала и за руль села, Хантер же следом за тобой в другую тачку прыгнул и помчался. Потом вернулся один, злой весь, и сказал, что не догнал.

Значит, мои предположения в некотором роде оправдались. Перед катастрофой я действительно вела машину в расстроенном или очень нервном состоянии, ведь просто так люди «из дома не выбегают» и за руль не садятся. Только Джеймс… он же говорил, что не находился рядом в момент, когда я решила уехать, утверждал, что поссорились мы накануне… а его брат уверен, что было наоборот… где здесь правда?

В замке наручников что-то щелкнуло, и я почувствовала, что свободна. Тут же вынула руку, машинально потерла саднящую кожу запястья, а мой собеседник продолжал:

– Только странно, что он эту машину потом не в домашний гараж, а ко мне у мастерской поставил. Ты ведь на черном мерсе уезжала?

– Ну, вроде бы… – неуверенно протянула я и пожала плечами, так как не придумала ничего лучше. В больнице мне рассказывали про подушку безопасности и разбитый автомобиль, вот только цвет и марку не упоминали.

– Ну вот, – с торжеством в голосе выпрямился он, – а Хантер взял «Порше», тот же светлый, и я когда у себя в гараже тачку обнаружил, сразу заметил, что бампер погнут и черная краска на светлой хорошо видна. Что еще это могло означать? Он явно за тобой гнался, на ходу в кювет столкнул, где ты и разбилась, а потом преспокойно уехал и вместе с нами оставался, пока из экстренной службы не позвонили после установления твоей личности. По твою душу, кстати, даже коп приходил. Я ему, конечно, ничего тогда не сказал, но с матерью догадками поделился, а она такой крик подняла! Слышала бы ты, как она меня молчать умоляла! «Кевин, пожалуйста»! Только если коп снова придет, спроси аккуратно у него про эту версию, сама все поймешь.

– Не боишься, что сдам брата?! – удивилась я.

Он задумчиво отложил отмычку на край тумбочки, присел рядом со мной на кровать, взял за подбородок, заглядывая в глаза, и мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы оставаться на одном месте, не прижимать крепче покрывало к голой груди и не отстраняться. В конце концов, между ним и Фэй что-то есть, и о том, что творится в моей голове на самом деле, он ничего не знает.

– Если бы Хантер убил тебя, я бы никогда его не простил, – произнес вкрадчиво и как-то очень серьезно. – Если придется выбирать, выберу тебя, Фэй. Как ты можешь в этом сомневаться?

Что-то было такое то ли в его взгляде, то ли в тоне голоса… странное… после провала с Джеймсом я уже не доверяла даже своей интуиции, но в тот момент она навязчиво шептала мне: «Посмотри… не видишь ничего схожего? Не замечаешь эту внутреннюю дрожь? Подлинные эмоции, которые он прячет? Почему он зовет тебя замуж? Почему целует после брата? Он не врет. Он верит в каждое свое слово».

Мне невыносимо захотелось в тот момент расстегнуть его рубашку и проверить, нет ли на груди плохо заживших рубцов – так сильно вдруг охватила мысль, что они там будут. Что же такое научилась я вытворять в роли Фэй, что оба мужчины испытывали ко мне не просто желание – притяжение на грани маниакальности? Что если между гремучей ненавистью одного и спокойной лояльностью другого есть нечто общее – это страсть за гранью добра и зла, когда ничего больше не имеет значения? Разве не она заставила Джеймса когда-то позволить написать на себе чужое имя, да не просто написать – врезать прямо в кожу, в плоть, навечно? Разве не ею руководствуется его брат, утверждающий, что интересы любимой ему всего дороже?

– Ты бы прыгнул за мной? – спросила я прежде, чем успела последить за языком.

– Что?

– Ты бы прыгнул за мной? С балкона? С двенадцатого этажа?

Он посмотрел в сторону балконной двери, губы медленно растянулись в ленивую улыбку, будто я предлагала ему невинную шалость: розу, например, с городской клумбы сорвать или стих прочесть любовный. Он мог бы и не отвечать, у меня уже пробежал по спине холодок.

– А ты-то сама как думаешь, Фэй?

– Сейчас речь не обо мне, – я перехватила на груди покрывало, вскочила с постели, обернув его вокруг себя, и огляделась, – убраться отсюда хочу поскорее.

В поисках свежей одежды подошла к платяному шкафу, стараясь выглядеть хозяйкой, уверенно отодвинула створку, только не ту, за которой видела рубашки мужа, а другую. Странно, но там оказались ящики для белья и аксессуаров, точно так же наполненные мужскими вещами. Хорошо, что я стояла спиной к кровати, и выражение удивления и растерянности удалось оставить при себе.

– Что там ищешь? – поинтересовался мой спаситель.

– Да так… – пробормотала я, – почему-то была уверена, что здесь есть кое-какая моя одежда…

– А Хантер разрешил тебе сюда что-то привезти? Насколько помню, он вечно трясся над своей холостяцкой берлогой, да и ты раньше не горела желанием сюда переезжать. Сама же мне говорила, что он наверняка баб водит, когда говорит, что остался здесь ночевать, чтобы утром не ехать в офис из-за города.

Холостяцкая берлога? То-то в первую секунду появления мне показалось, что вид у квартиры какой-то не обжитой. Даже дизайнерские интерьеры не могли придать жилищу настоящего уюта. От досады я поморщилась, вспомнив, как мой муж, сложив руки на груди, преспокойненько молчал и не торопился развеивать мое убеждение, что мы живем тут вместе. Его признание о нашем якобы страстном сексе на этой самой кровати только добавило правдоподобности версии.

Ну почему, почему я так увлеклась ослепительным мистером Уорнотом, что отбросила правду, которая сразу колола глаза! Не чувствуется здесь женская рука, никаких вещей нет, ни милых вазочек, ни косметики, ни даже мало-мальски приличного туалетного стола. Джеймс упомянул, что шезлонг поставила я, и вот, пожалуйста, моя интуиция сразу уснула. Конечно, это могло оказаться правдой, если мы использовали квартиру для сексуальных утех, чтобы нам никто не мешал, но жить, похоже, меня сюда не пускали. «Ехать в офис из-за города»? Уж не там ли, за городом, располагается настоящее семейное гнездо?

– Может, и говорила, – выкрутилась я, – но все равно казалось, что несколько нераспакованных пакетов оставляла. Ненавижу старую одежду.

Судя по ухмылке собеседника, эта привычка Фэй ни у кого не вызывала удивления. Я пошлепала босиком по полу в поисках вещей. Пока собирала с пола свою кофточку и юбку, еще держалась, а как зашла в ванную, чтобы переодеться, так все самообладание меня покинуло. Без лишних свидетелей я имела право снять бронезащитную личину Фэй и отдохнуть немного – очень уж ее ношение утомляло. Я бросила дорогие тряпки на держатель для полотенец, подошла к зеркалу, столкнувшись лицом к лицу с собой. Видок у меня был тот еще. Глаза перепуганные, никуда это не годится, по таким глазам меня сразу вычислят. Как там Джеймс сказал? «Затравленные влажные глазки?» Я болезненно скривилась. Внимательно он смотрел, даже очень, в душу самую, а я ничего и не подозревала.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.