Анна – королева франков. Том 1
Лариса Печенежская

© Лариса Печенежская, 2023

ISBN 978-5-0059-5994-2 (т. 1)

ISBN 978-5-0059-5993-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

История Анны – младшей дочери Ярослава Мудрого, ставшей королевой франков, началась для меня с открытия её памятника во французском городе Санлис в 2005 году, и я заинтересовалась судьбой этой женщины.

Однако оказалось, что в интернет-пространстве распространено очень много мифов о её жизни, искажающих реальные события и дублирующих неверные сведения, на основе которых были написаны недостоверные романы.

Пришлось по крупицам изучать архивные данные, исследовать историческое время начала – середины X века, сотканное из тысяч материальных и духовных связей, устанавливать подлинность и истинность событий и фактов. К тому же было важно найти имена реальных людей, которые окружали Анну в родительском доме и в Королевстве франков.

В итоге весь собранный материал лег в основу исторического романа о дочери Ярослава Мудрого, в котором я постаралась создать целостный художественный образ, раскрывающийся не только во времени, но и в условиях социально-экономического, политического и культурного развития классического средневековья Западной Европы.

Анна – не только литературная героиня, но и реальная женщина, сумевшая достойно преодолеть все препятствия незнакомой среды, приспособившись к новым обычаям и нравам, выучив франкский язык, сменив веру и став коронованной и помазанной королевой франков.

Для меня было важно показать внутренний мир Анны во всех его проявлениях, её характер и душевное состояние, сотканное из множества эмоций, чувств и переживаний, а также силу непрошенной и нежданной любви, которая стала для неё источником жизни.

Приятного чтения!

Лариса Печенежская.

Пролог

На обоих берегах нижнего Славутича жили кочевые племена, совершавшие беспрерывные и молниеносные набеги на южные окраины Руси, грабя земли и убивая тех, кто жил на них, а молодых женщин и детей забирая в рабство. Были они темноволосые, невысокого роста, а на их узких лицах блестели жадностью маленькие, будто бусины, беспокойные черные глаза. В результате этого границы Руси были отодвинуты на север – к берегам Стугны. ¹

Их набеги были настолько быстрыми, что опережали молву и не позволяли преследователям догнать себя, несмотря на множество добычи.

Они не имели своих земель, воспринимая мирную жизнь как несчастье, а войну как верх благополучия. Но страшны они были не только своей жестокостью и умением воевать, но и численностью, ибо никто не знал, сколько их. И имя им было печенеги.

Во время одного из летних рассветов среди густых и диких лесов, которые покрывали тогда долину речки Рось, на горе со своим войском поджидал печенегов, которые шли на него приступом, великий князь Ярослав.

И вдруг… будто ветер прошумел между рядами, послышался тихий лязг металла, ударенного об камни. И одновременно страшный визг пронесся в воздухе… Это облако стрел налетело на княжескую дружину.

А по склону горы на небольших, но выносливых лошадях мчались к ее вершине широкоплечие малорослые кочевники с раскосыми глазами, размахивая копьями, арканами, луками и засыпая облаком стрел ряды дружины, которая ожидала первого удара, собравшись вокруг своего князя.

И засвистели в ответ им стрелы дружинников, которые были и сильнее, и прицельнее печенежских. Часть варваров свалилась в густую высокую траву. Как бездыханных, так и раненых давили печенеги копытами своих коней, с криками мчась вперёд, озлобленные и прерывисто дышащие отмщением за смерть своих.

И подал князь знак своей дружине, спрятавшейся среди деревьев на берегу реки, и пустились они бегом позади воинствующих кочевников. Оторопели те, замешкались – и пошли на них с двух сторон дружинники с луками, копьями и мечами.

Княжеских людей было гораздо меньше, а нападающие к тому же были на лошадях. Зато дружинники были сильнее, лучше вооружены и храбры сверх всяких похвал. Никто из них не собирался уступать ни пяди своей земли, зная, что с ними князь, с жизнью и здоровьем которого было связано для них всё: победа, слава, добыча и жизнь.

А печенеги всё шли на приступ, чтобы схватиться с дружиной князя на горе, также отбивая атаки дружинников позади себя. И завязалась жестокая сеча. С обеих сторон густо падали на землю трупы.

Опьяненные кровью, бросались во все стороны в бешеной злобе варвары и сражались, уже никуда не оглядываясь. На расстоянии нескольких шагов и печенеги, и дружинники метали копья и стрелы, рубили мечами или топорами. Даже раненые княжеские воины участвовали в борьбе. Они хватали врагов за ноги руками и, стянув на землю, пороли ножами брюха не только им, но и их коням.

Тяжело было дружинникам противостоять туче злобных степняков, однако ни один из них не думал о бегстве. С воем и стоном умирали воинствующие кочевники, молча и спокойно гибли русы или, выходя на время из боя, перевязывали глубокие раны рубцом рубашки и снова возвращались на поле битвы.

Едва к вечеру одолел лютых врагов князь со своими верными и смелыми воинами. И бросились печенеги бежать во все стороны…

В ознаменование этой победы и для укрепления южных рубежей Руси на скалистом левом берегу реки Рось велел он построить крепость как сердце нового города, который он назвал Юрьев в честь своего христианского имени, а на месте битвы возвести из белой нетесаной берёзы собор Святой Софии.

Но не знал великий князь, что в этот трудный для Руси день свершилось еще одно важное событие, которое в будущем внесет большой вклад в историю и развитие Франции. И связано оно было с тем, что его супруга княгиня Ингигерда родила девочку, впоследствии ставшую первой коронованной королевой франков и основательницей европейских династий Валуа и Бурбонов, вторая из которых продолжала править Испанией спустя почти тысячу лет.

Часть I

Глава 1

Ингиге́рда не спала уже вторую ночь: какое-то предчувствие, словно червь, точило ее душу. Не сказать, чтобы страшное, но беспокоило. Да и ребенок никак не мог улечься в животе: то с одной стороны, то с другой упирался ручками да ножками в его бока.

Её ложница находилась в верхнем этаже терема – части высокого, башнеобразного здания, увенчанного шатровой позолоченной кровлей. ²

Сон не шёл. И княгиня в длинной льняной рубашке подошла к окну. Раскрыла его – и по лицу пробежал шаловливый быстрый ветерок. Она любила ночь за её таинственность, когда мир людей засыпал, а ему на смену приходила тьма – время снов, мечтаний и надежд. Время, когда на небе вспыхивали миллионы звезд, – и оно становилось величественным и непостижимым.

Вот выплыл из-за невидимой тучки полный месяц – и на бархатной синеве небес появились белые прекрасные узоры. Ингиге́рда начала разгадывать их, увидев то человеческий образ, то забавную неведомую зверушку, то волшебный мешок, из которого рассыпались золотистые бусинки…

Звёздное небо всегда дарило ей покой и душевное равновесие, а сейчас еще и было вестником нового дня, который начался слегка мутной дымкой, нависшей над землёй и постепенно рассеивающейся в воздухе.

Вокруг царила тишина, которую нарушали лишь тонкие голоса проснувшихся птиц. Ингиге́рда полной грудью вдыхала запах рассвета, который не сравним ни с чем. Легкая свежесть аккуратно проникала в нос, вызывая приятные ощущения радости и счастья. Где – то высоко в небе несмело пролетела птица, словно разминая крылья после ночного сна. Во дворе раздался лай собак, которые радовались то ли началу нового дня, то ли мискам с едой. Захлопали двери, и засуетилась прислуга, спеша заняться своими повседневными делами.

Любава не раз за ночь подходила к ее двери и, прижавшись, прислушивалась, что происходит в княжеских покоях, но тревожить не решалась. Ингиге́рда слухом ловила приближение девушки по тихим шагам, но окликать ее не хотела. Да и зачем?

Ею владела глубокая тоска по Ярославу. Он ушел на битву с печенегами к южным окраинам государства, чтобы прогнать печенегов, которые истязали их земли своими набегами, грабежами и убийствами.

За дверью что-то стукнуло, но Ингиге́рда не стала окликать Любаву. Ей сейчас не хотелось с нею говорить, выслушивать участливые вопросы, как она себя чувствует, почему у нее в глазах застыла тоска. Не могла же она со служанкой делиться тем, что грусть поселилась в её сердце, что оно тоскует по супругу.

Днём было легче: дела, приказы да распоряжения, которых все ждали, и встречи с людьми заполняли световой день и отвлекали от тяжелых дум. И каждый раз приходилось решать, как поступить и кому поверить. Обычно это не затрудняло, поэтому никто не видел на её лице ни колебания, ни смятения. По-видимому, именно это заставляло всех охотно слушаться и подчиняться. А тому, кто имел смелость не подчиниться, завидовавших не находилось.

Будучи принцессой Швеции, отец выдал её за князя новгородского и великого князя киевского Ярослава, сына Владимира Крестителя. Именно на Руси она перешла в восточный обряд под именем Ирина, которое было созвучно с ее именем, данным ей при рождении. Так она стала христианкой, но до сих пор не привыкла к своему церковному имени. Муж не отказал ей в просьбе и называл Гердой, а когда гневался – Ингигердой. Новым же именем Ирина она пользовалась во время церковных служб. Как и Ярослав, который при крещении был наречён Георгием.

Ингиге́рда не считала себя жестокой, но требовательной была. И неумолимость была ей присуща. А как иначе? Возмездие должно настигать непокорных, в противном случае выйдут смерды из повиновения.

Она умела понимать людей и видеть движения их чувств: как затаенных, так и глубоко спрятанных. Даже Ярослав прислушивался к ее мнению, когда начинал сомневаться в каком-нибудь воеводе. В такие моменты приглашал её к себе и позволял понаблюдать за ним, чтобы потом узнать, хороший он человек или дурной, правду ему говорит или лжёт.

Возможно, это можно было объяснить тем, что Ингиге́рда с детства привыкла докапываться до истины и всегда каким-то шестым чувством, названия которому не знала, ощущала опасность. Вот и сейчас ее что-то тревожило, лишало уверенности и не позволяло заснуть.

Наверное, Ярослав уже вступил в бой с кочевыми варварами, которым всегда несть числа. Они любят нападать на рассвете. Отразит ли он их? Останется ли жив после кровопролитной битвы? Эти окаянные мысли бродили в ее измаявшейся голове, заставляя душу сжиматься.

Между нею и Ярославом была особая связь. Несмотря на то что вышла за него без любви, имея сердечную привязанность к норвежскому королю Олафу II, Ингиге́рда постоянно ощущала, где её муж, что с ним и чувствовала его приближение.

Уже почти четырнадцать лет она была женой Ярослава. За эти годы беды приходили одна за другой, как и враги, с которыми он не переставал бороться, покидая дом на многие месяцы. И она тоже боролась вместе с ним, поддерживая и разделяя все его тревоги, ожидая с походов и залечивая его раны как телесные, так и душевные. Впрочем, ее сила была не только в этом, но и в том, что, сталкиваясь с трудностями и бедами, она не позволяла себе ни жаловаться, ни раскисать, ни стенать, ни напрягать своего князя.

Ингиге́рда оторвалась от своих мыслей и вновь посмотрела в окно. Вот уже пробудилось ото сна и небесное светило, прощупывая своими золотистыми лучами толщу неба. И стало оно играть с природой: его несколько лучиков добралось до земли, весело заглянув в окошко к княгине и озорно пробежав по ее лицу.

Капельки росы на подоконнике засверкали, переливаясь, словно мелкие драгоценные каменья, самые маленькие из которых исчезали прямо у нее на глазах. Прилетела и села напиться или умыться божья коровка. Да и у других насекомых вместе с восходом солнца наступило утро.

Наверное, к солнечному теплу потянулся и ее ребенок, запросившись выйти на свет божий. Сильная боль пронзила живот, и княгиня наклонилась, хватая ртом воздух. Она уперлась руками в подоконник и застонала, закусив нижнюю губу.

Тотчас отозвалась Любава, словно всю ночь под дверями простояла в ожидании движения свой хозяйки.

– Княгиня, – произнесла она тихо, будто проверяя, не во сне ли она застонала.

– Входи, Любава! – громко позвала Ингиге́рда, с трудом выпрямившись и с облегчением осознав, что боль покинула ее тело.

Девушка несмело вошла и ахнула, увидев княгиню перед раскрытым окном, в которое пробиралась утренняя сырость.

– Вы уже на ногах! – воскликнула она. – Вам же лекарь Абеляр запретил до родов вставать с кровати. Вы ведь уже на последних сносях.

– Да не нужны мне его советы, – отмахнулась Ингиге́рда. – Если бы я их слушалась, весь последний месяц пролежала бы кулем в постели, отлеживая бока. Не знаю, зачем князь выписал его из Царьграда. Мы прекрасно обходились своими знахарками и повитухами. ³

– Засвети огонь, – попросила княгиня, – и помоги мне дойти до кровати. Что -то ребенок слишком давит, небось на свет божий торопится.

Став женой Ярослава, она, глядя на него, приучила себя быть сдержанной в проявлении чувств, и это ей удалось. Да и вообще Ингиге́рда многому у него научилась, особенно справедливости и умению не проявлять понапрасну ни своей любви, ни вражды.

Под настырным солнечным лучом на ее руке вспыхнул изумруд в золотом перстне, привнеся в душу толику необъяснимой радости. Княгиня улыбнулась, подумав, что это добрый знак. В ближайшее время ждать Ярослава было еще рано, значит, знак касался ребенка, который мог родиться если не сегодня, то завтра.

Любава бережно довела ее до кровати и помогла лечь в постель.

– Как дети? – спросила её княгиня и улыбнулась. – Чувствую, что скоро у них появится брат или сестра. Хорошо, если бы князь быстрее воротился. Пусть даже ненадолго, как он это делает в последнее время. Не только в государстве, но и в доме нужна мужская рука.

– Так рука у вас тоже крепкая, не надо богов гневить, – сказала Любава, зардевшись от несвойственной ей смелости.

– У нас теперь один бог, – поправила девушку княгиня. – Вон посмотри в нишу, где стоит ромейская икона, поклонись ей и помолись. ⁴

Служанка сразу же выполнила распоряжение, упав перед образом божьим на колени и осеняя себя крестным знамением.

– Вот и славно, – одобрила ее Ингиге́рда, скривившись от боли, которая вновь, словно молния, пронзила ее тело. Она слегка приподнялась, обхватив живот руками.

– Вам плохо? – встрепенулась девушка, склонившись над княгиней. – Может разбавленной с вином воды подать? Так я быстро.

– Не надо, – ответила Ингиге́рда. – Лучше позови повитуху.

– А может лекаря?

– Я сказала повитуху, – повысив голос, недовольно повторила княгиня.

– Агафью или Акулину?

– Агафью. Она всегда у меня детей принимала. И сейчас ничего менять не буду.

– Я мигом, – бросила Любава, крутнувшись на одной ноге и исчезая за дверью.

– Огонь девчонка, – одобрительно подумала княгиня, опять схватившись за живот.

Вскоре явилась Агафья, женщина под пятьдесят. Она окинула княгиню спокойным и твердым взглядом. Небольшие слегка выпуклые губы изогнулись в приятной улыбке, вызывая симпатию. Под белой холщовой рубахой просматривались мягкие очертания шеи и плеч. Голова была покрыта цветным платком.

– Ну что, не терпится пострелёнку явится в этот грешный мир? – мягко спросила она, усаживаясь на стул, стоявший в ногах кровати. – Схватки уже сильные?

– Не скажу, чтобы очень, но весьма болезненные. Словно молния спину пронзает и упирается в затылок. Аж в глазах темнеет. Такого раньше у меня не было.

– А промежуток между ними какой?

– Средний: и не длинный, и не короткий.

Агафья осторожно ощупала живот, определив, как лежит ребенок.

– Что ж, богам угодно, чтобы он головкой вниз уже пошел. Хороший знак. А то в прошлые роды намаялись с Всеволодом Ярославовичем. Ногами шел, еле перевернула. Что ж, пойду распоряжусь, чтобы баню натопили. Да всех предупрежу, чтобы наготове были проститься с вами, княгиня.

Ингигерда уже в седьмой раз собиралась родить, но так и не привыкла к этому обычаю, которого в Швеции не было. А здесь, на Руси, верили, что рождение, как и смерть, нарушает невидимую границу между мирами умерших и живых. Поэтому и дети, и домашние прощались с родильницей, сознавая всю опасность, которой подвергалась ее жизнь во время родов: ведь она могла и умереть, давая жизнь ребенку, а могла перейти в мир иной и вместе с ним.

Вот уже пятые роды принимала у нее Агафья, сменив более старую Акулину. Она была не столько более опытной в сравнении с ней, но значительно проворнее. Прежняя бабушка-повитуха уже потеряла сноровку, а потому присутствовала во время родов как советчица и помощница, если в этом возникала необходимость.

Ингигерда выбрала среди других повитух Агафью потому, что сама она имела десять здоровых детей, восемь из которых были мальчишками. Это было основным условием при выборе.

Что ж, Ярослав пропустит и эти роды. Из семи он присутствовал всего лишь на двоих: когда она рожала первенца Владимира и третьего сына Святослава.

Княгиня улыбнулась своим воспоминаниям, погрузившись мыслями в то далекое время. Тогда Ярослав только вернулся из Новгорода, на который напал Брячислав. Он настиг того на реке Судоме и славно разбил его войско, заставив вероломного племянника бежать, оставив пленных и награбленное. Однако потом продолжил его преследование и заставил в следующем году согласиться на мирные условия, назначив ему в удел два города – Усвят и Витебск.

Но в день рождения их первого ребенка Ярослав успел вернуться ко времени. Акулина заставила его первым принять баню после похода, а когда в неё привели его княгиню, которая должна была вот-вот разродиться от бремени, он уже встречал ее чистый, но сильно уставший.

Обычая, чтобы мужу родильницы отводилась особая роль при родах, в Швеции не было, а потому Ингигерда очень стеснялась своего мужа, со слезами умоляя его покинуть баню и оставить ее с женщинами.

Однако он не захотел нарушать вековые традиции, приказав ей категоричным тоном слушаться его во всём. И она сначала смирилась, а потом, когда схватки стали невыносимыми, и вовсе забыла о своем супруге, вспомнив о его присутствии лишь тогда, когда он стал снимать сапог с ее правой ноги.

В первый раз Ингигерда вообще не понимала, почему ее завели в баню в сапогах, как и того, почему муж снял с нее только один сапог. Но в ту минуту она думала об этом меньше всего, молча выпивая из снятого сапога воду, которую он в нём ей подал, и мечтая, чтобы боль как можно быстрее отпустила ее измученное тело.

Но на этом обычай не закончился. Ярослав развязал на ней пояс и прижал колено к её спине. Как позже ей объяснила Акулина, это делалось для того, чтобы ускорить роды…

Наконец пришла Агафья с Любавой, прервав её воспоминания. Распорядившись, чтобы девушка переодела княгиню в чистую рубаху, подвязав поясом, надела ей новые сапоги и взяла с собой узел с чистой рубахой и простынями, повитуха помогла Ингигерде встать и медленно повела из комнаты.

На первом этаже уже выстроилась прислуга и няньки с детьми, которые стали по очереди с княгиней прощаться, пока она проходила мимо них. Через узкий коридор прошли к бане.

Войдя в дверь, Ингигерда увидела, что в двух углах уже стояли иконы с божьими образами и горели лучины. Баня была натоплена. Она уже было хотела сесть передохнуть, да Агафья не дала, сказав:

– Княгинюшка, начинай ходить, пока потеть не начнешь. Пот ускорит твои роды. Двигайся активно, до полного изнеможения, переступай через короткие бруски, которые я по полу выложила. Не жалей себя. Ребенку не повредишь. Знаешь об этом, уже в седьмой раз рожая.

Ингигерда кивнула головой и стала ходить, до крови кусая губы, когда ее настигали безжалостные схватки. Наконец отошли воды – и повитухи с девками засуетились.

Агафья подвела княгиню к ручке, которая торчала из стены, и сказала ухватиться за неё, а сама присела перед ней на корточки.

– Тужься, – приказала она, наблюдая, как умело Акулина надавливает скрученным полотенцем сверху живот.

Ингигерда почувствовала, что ребенок пошел и стала что есть силы тужиться. Вскоре она почувствовала освобождение, увидев на руках повитухи своё дитя, которая неспешно очистила ему ротик, взяла за ножки и опустила головкой вниз. Раздался громкий детский крик.

– Кто? – тихим голосом спросила княгиня.

– Девочка. Третья дочка, – ответила Агафья, улыбаясь. – Красавицей вырастет.

После этих слов она поднесла малютку к правой босой ноге матери, и Ингигерда осторожно прикоснулась пяткой к ее маленькому рту, приговаривая: «Сама носила, сама приносила, сама починивала. Расти спокойной и здоровой».

Сразу после этого повитуха перерезала пуповину на веретене, чтобы росла рукодельницей, завязала её льняной ниткой, сплетенной с волосами матери и отца и заготовленной заранее. Затем заговорила грыжу, закусив пупок три раза и сплюнув три раза через левое плечо.

– Ну вот и повила я твою красавицу, – сказала Агафья, обмывая малышку.

Управившись с мытьем, она передала ее Акулине, чтобы та запеленала новорожденную, и послала девку положить в зыбку ножницы, а под зыбку – веник, чтобы младенца не украла «нечистая сила», а сама занялась родильницей.

Усадив княгиню на лавку, Агафья дала ей выпить толокна, затем пива и стала парить, правя ей живот и сцеживая первое «плохое» молоко.

Потом взяла чистое ведро и непитую воду, которую намедни набрали по течению реки, и стала лить через свой локоть, заговаривая родившую мать «от укоров и призоров». После этого повитуха собрала воду в туесок, бросила в него три уголька из печи и трижды окатила водой вначале каменку, а потом – дверную скобу, нашептывая при этом заговор-моление.

Заговоренную воду повитуха набрала в рот и обрызгала ею лицо родильницы, еще раз повторяя прежний заговор.

– Ну всё, княгинюшка, с дочкой тебя. Роды быстрые были, так что намучиться не успела. А теперь Любава оденет тебя во все чистое и отведет в твою светлицу да в постель уложит. Тебе хорошо поспать надо, чтобы молоко подошло. Малышку буду периодически к груди прикладывать, чтобы соски рассосала, а кормить ее пока будет Меланья, которая месяц назад родила. Потом ты сама ее месяца три покормишь, чтобы дочка сил от материнского молока набралась, и снова кормилице отдадим.

Ингигерда, уставшая и разомлевшая от пива и тепла, молча кивнула головой и позволила себя отвести на собственную кровать, на которой, как только голова коснулась подушки, тотчас уснула.

Через неделю княгиня полностью оправилась и занялась неотложными делами, кормя в промежутках свою маленькую княжну. Она была очень спокойным ребенком и большую часть суток спала. Её продолговатая после рождения головка стала округляться, морщинистая красная кожа – распрямляться и бледнеть. С личика спал отек и полностью раскрылись голубые глазки, которыми в минуты бодрствования она внимательно следила за лицом матушки и ее движениями. Светлые волосики малышки слегка курчавились, а розовые губки постоянно пребывали в движении.

Имя ей Ингигерда уже подобрала, но хотела согласовать его с мужем. Они изначально договорились с ним, что сыновей называет он, а дочерей – она. Для самой младшей дочери она выбрала из церковного календаря имя Анна, которое было ближайшим ко дню ее рождения. К тому же и то, что с греческого оно переводится, как «сила», «благодать» и «милость Божия», тоже имело большое значение.

Чтобы чем-то занять время после того, как были переделаны все дела по хозяйству, княгиня шила из свежего льняного полотна вместе с девушками-швеями рубашки мужу. В просторной горнице вечерами, как только вносили каганцы, девушки рассаживались по лавкам с юркими веретенами, тянули тонкие нити и запевали песни, а она вместе с мамками садилась к столу и начинала выкраивать из полотна пошиву.

Под песни ловко работали руки швей, а ей хорошо думалось. Ингигерда склонялась над шитьём и представляла, с какими трудностями приходится бороться Ярославу: спать в чистом поле или под деревом, подложив седло под голову, мокнуть под дождем, месить копытами коня грязь на дорогах…

Она встряхнула головой, чувствуя, что к глазам подступили слезы. Негоже перед слугами их лить. Но одна из мамок всё же заметила это и спросила тихо, чтобы другие не слышали:

– Что ты, свет-княгинюшка, пригорюнилась? Иль князя своего вспомнила?

– Вспомнила, – не стала лукавить Ингигерда. – Грустно мне думать о том, где он и как.

Старуха нахмурила густые брови:

– По всем селам течет сейчас черной рекой печаль. Ушли вместе с князем многие мужья, братья и сыновья. Ушли на бой с варварами-кочевниками. Где они там, в глухой дальней стороне, нашли смерть свою, где кровь свою пролили, не ведомо, поскольку нет нам ни весточки, ни слуха от них…

Княгиня не позволила ей дальше продолжать и остановила няньку, воскликнув:

– Ой, что же ты, старая, беду окаянную кличешь!

– Не скажу больше ни слова, княгинюшка, – перекрестилась старая мамка. – Я не о твоём князе сейчас говорила. Наш великий князь Ярослав бесстрашный воин и ни в какой беде не потеряется. Не сомневайся, вернется скоро. Я толкую о других мужиках, его дружинниках. А на нашего князя я сейчас оберег начитаю.

И старуха принялась шептать себе под нос:

– Обойди, беда, порог наш, повисни на хвосте черной кошки!

И так три раза. Опять запели девушки, до этого прислушивавшиеся к их разговору, и принялись они в тихой песне величать княгиню, весело притоптывая о половицы, и посветлело на сердце у Ингигерды.

Вот уже пятнадцать дней прошло, как дочка родилась, о чем она на следующий день послала гонца к супругу, но тот пока не вернулся с известием, когда князя домой ждать.

Сегодняшней ночью Ингигерда по привычке вновь нашла на небе среди звезд ковш с ручкой, по которому определила, что наступила полночь. На Руси его называли «Конь на приколе», поскольку русы увидели в его звездах пасущегося коня, привязанного верёвкой к колышку.

Она нашла среди них самую большую и яркую Прикол – звезду, заметив на горизонте розовое облако. А может, с ней сыграло шутку воображение? Конечно, это было не предвестие, а лишь надежда на зарю, которая через несколько часов всё же вспыхнет после этой жгучей тьмы.

Ей почему-то не спалось. Малышка вела себя беспокойно, ворочала головкой по подушке, постанывала во сне.

Княгиня подошла к дочке и потрогала лобик. Не горячий. Наверное, сны плохие снятся. Она ее перекрестила, прочитав молитву, и снова встала у окна. К утру разгулялся за стенами ветер. И вдруг услышала в отдалении какой-то непонятный раскат, но не грома. Этот легкий гул появился где-то вдали и замер. Сердце Ингигерды сначала ёкнуло, а потом сжалось.

– Ярослав? – отозвалось в его глубине, а потом, словно дятел, застучало в висках.

Она прислушалась, злясь на ветер, который, ударяясь в окна, создавал звуки, мешающие ей определить, что же происходит там, где глаза её не видят.

И снова до ее напряженного слуха донеслось какое-то громкое движение, напоминавшее отдаленный лязг. Он приближался.

– Да, это мой князь, – уже твердо сказала себе Ингигерда, почувствовав босыми ногами холод, хотя и стояла на медвежьей шкуре.

Позвала Любаву и приказала ей себя одеть в праздничную одежду, заплести и уложить на голове русые косы. Опять прислушалась.

Княжеские палаты, еще совсем недавно погруженные в полную темноту и немоту, наполнились жизнью. Все готовились встречать своего князя с дружиной.

– Вот и дождались, княгиня! – прошептала Любава, становясь с ней рядом возле окна и вглядываясь в его посеревшую даль.

– Позаботься, чтобы детей не разбудили! – сказала Ингигерда Любаве, которая тотчас выбежала, чтобы передать повеление княгини.

Свет факелов, ржание и фырканье лошадей, звон оружия… Войско Ярослава было уже близко.

Но княгиня, хорошо зная своего мужа, не могла до конца расчислить, когда он появится перед ней. Даже несмотря на то, что быстрота Ярослава была невероятной, что признавали все – и друзья, и враги. Быстротой он побеждал и покорял, заставлял себя любить и ненавидеть.

Ингигерда услышала, что Ярослав уже спешит наверх, к их покоям, зная, что она ждёт его. Она не захотела сходить вниз, чтобы их встреча после долгой разлуки проходила на глазах у всей челяди. Минуты этой долгожданной встречи принадлежали только им двоим.

– Герда, супруга моя, – услышала она позади себя и обернулась.

В дверях стоял Ярослав, грязный и уставший. Он протянул свои руки – и княгиня бросилась в его объятья. Она прижалась к его груди, слыша, как гулко бьётся в ней его сердце. Княгиня знала, что оно принадлежит ей, хотя князь был скуп на проявление своих чувств и никогда не говорил ей о них.

Он припал к ее устам в жадном поцелуе, прошептав:

– Я истосковался по тебе, моя ясочка.

– А я каждую ночь о тебе думала, княже мой. И вот наконец ты дома. С чем тебя поздравлять? – спросила она, подняв на него свой бирюзовый взгляд.

– С победой!

И тут она увидела, что князь оберегает левую руку.

– Ты ранен? – всполошилась княгиня. – Вот почему мою душу беспокойство не покидало. Сейчас прикажу позвать лекаря.

– Не суетись. Абеляр посмотрит после того, как из бани выйду. А где моя дочь?

– В зыбке. Спит.

Ярослав подошел к малышке. Она, словно почувствовав присутствие отца, посмотрела на него своими голубыми, словно весеннее небо, глазками и улыбнулась, пленив раз и навсегда сердце этого закаленного в сражениях воина.

Ингигерда ахнула, приложив пальцы к губам.

– Надо же, – прошептала она, – дочка подарила свою первую улыбку тебе. Ну как тебе она?

– Красавица. И какое имя ты для нее выбрала?

– Анна. В честь матери Богородицы.

– Хорошее имя. С ним и покрестим, чтобы святая ее оберегала с рождения и до конца её дней.

Глава 2

Пока великий князь и дружинники парились в банях, Ингигерда распорядилась накрыть стол в гриднице, которая являлась отдельно стоящим строением, не связанным с жилым домом. Кровля ее высилась на больших деревянных столбах, а размер был такой, что в ней могло поместиться до четырёхсот гостей. В этой особой парадной палате Ярослав проводил военные советы и дружинные пиры. ⁵

Однако в воскресных пирах за княжеским столом сидели не только дружинники князя, но и бояре, и «нарочитые люди», составлявшие старую патриархальную родовую знать Новгорода, и представители горожан – тысяцкие, сотские и десятские.

Ингигерда подошла к гриднице, при входе в которую стояла стража в панцирях, прикрытых зелеными кафтанами с золотыми поясами. Их секиры, образуя крест, перекрывали вход. Стражники с почестью приветствовали великую княгиню, почтительно распахнув перед ней двери.

Ступив в большую замковую залу, она обежала взглядом окна, остеклённые римским дорогим стеклом в серебряных рамах. Здесь было прохладно. В красном углу от стола Ярослава блестели под иконами Спасителя и Богородицы две дорогие лампы, украшенные жемчугами. В них неярко горели фитили, освещая лики святых.

Ингигерда поклонилась им, перекрестясь, и стала руководить девушками, которые заставляли длинные столы толщиной с ладонь братинами с вином, кубками да большими мисками с различными яствами. Вдоль стен, на которых были прикреплены кованые светильники – хоросы, стояли резные лавки. Огонь для освещения зажигать не стали, так как в окна щедро проливалось пронизанное солнцем утро.

За престолом Ярослава, стоящем в простенке между окнами, висели три красных щита и серебряные топоры, а также были развешаны мечи с дорогими рукоятями в драгоценных каменьях, старинные римские копья и сафьянные тулы со стрелами. А на остальных каменных стенах нашли себе место военные трофеи – посеченные щиты, тускло блестевшие мечи, шлемы и кольчуги. ⁶

Само тронное кресло великого князя состояло из четырёх массивных ножек, украшенных вереницами округлых бусин из самоцветных камней, оправленных в золото. Они соединялись прямоугольным сидением с красной подушкой на нем, обвязку которого также украшали самоцветные ядра, уложенные в линию. На его спинке резчик изобразил тонкие растительные побеги, которые, извиваясь и плотно сжимаясь, обездвижили свирепых зверей, смирившихся и затихших под натиском слабых, но дружных прутиков эластичной лозы. Сам деревянный каркас был обложен листовым золотом, превращая кресло в золотой престол, инкрустированный драгоценными каменьями.

Запах дерева, металла и кожи смешивался в гриднице с ароматом ладана, а солнечные лучи, проникая через витражи, весело играли разноцветной палитрой на грозных львах и симарглах, украшавших воинские щиты… ⁷

Рядом с престолом великого князя с левой стороны стояло золоченое кресло великой княгини.

К Ингигерде, поклонившись, подошла старшая каравайница, которая сообщила, что каравай уже испечён под ритуальные песни и молитвы, чтобы получить божье благословение, и теперь ждут распоряжения княгини принести его в гридницу.

Несмотря на то что Русь приняла христианство, её быт и нравы пронизывали языческие обряды, которые отражали древний культ Земли, близкий по духу Ингигерде, также носившей два имени – языческое и христианское.

Вскоре в гридницу внесли высокий, пышный каравай, на котором переплелись колоски с листочками, расцвели чудо-цветы, как живые трепетали крылышками птицы… Он лежал на рушнике, вышивка которого была весьма символична: на обоих концах вилась виноградная лоза как символ принадлежности к христианству, а выше расположились символы мужского начала – крест, розетка и круг, изображенные в форме Перунового колеса, являвшегося знаком солнечного божества, огня, мужской силы и плодородия.

И каравай, и рушник были олицетворением богини Земли, которая дала людям два великих дара – хлеб и полотно, колосья хлебные и растения для прядения.

Ингигерда окинула себя взглядом с высоты своего роста и осталась довольна великолепным багряным платьем, унизанном жемчугом и перетянутом серебряным поясом, которое ладно сидело на ее стройной фигуре. Низ его широких свободных рукавов и подола был вышит узором из серебряных нитей.

Любава помогла ей надеть на волосы, заплетенные в две косы и уложенные на голове, шелковый платок – повой, а сверху парчовую шапку, отороченную куницей. Великая княгиня была уже готова встречать Ярослава с его дружинниками.

Ждать их долго не пришлось. Открылась дверь – и в неё вошел великий князь, одетый в темно-фиолетовый кафтан с нижней красной каймой и облегающими рукавами, заканчивающимися цельнозолотным алтабасом, на который поверх была надета барма – цепь из пяти золотых медальонов, покрытых эмалевым покрытием, три из которых по центру были с ликами святых. Сверху была накинута темно-синяя мантия с широкой золотой каймой – корзно, застегнутая рубиновой пряжкой. На ногах красовались сапоги из красного сафьяна, фигурный верх которых был украшен самоцветами, а голову венчала соболья шапка с низкой тульей из золоченой ткани. ⁸ ⁹ ¹⁰ ¹¹ ¹² ¹³

Ярослав сделал несколько шагов, прихрамывая на правую ногу, которая была длиннее левой из-за повреждения тазобедренного и коленного суставов вследствие наследственной болезни. Однако Ингигерда знала, что, будучи человеком недюжинной силы воли, ему удалось этот физический недостаток, делавший его неидеальным князем, преодолеть благодаря тому, что он был неотделим от своего коня, проводя большую часть жизни в седле, из-за чего люди забывали о его недуге.

Красавцем назвать его было трудно. Удлиненное сухощавое лицо имело относительно неширокие тонко очерченные скулы, резко выпяченный нос с горбинкой и узкие губы, которые прикрывали длинные густые усы, расправленные в разные стороны. Темные прямые волосы, посеребренные сединой, обрамляя лицо, достигали подбородка. Несмотря на худощавую фигуру среднего роста, его телосложение было крепким, а мускулы сильными. Но более всего обращал на себя внимание смелый и дерзкий взгляд его блестящих желто-карих глаз.

Ингигерда ждала великого князя посередине зала, держа на руках рушник с караваем и солью. Ярослав был растроган таким приёмом, что отразилось во взгляде, которым он посмотрел на свою супругу. Встав на колено, он поцеловал край полотенца, в то время как две девушки обмахивали его только что сорванными свежими березовыми ветками, которые олицетворяли силу и крепость.

Затем Ярослав отломил от каравая кусочек и, обмакнув в соль, съел. Все присутствовавшие были довольны, что их великий князь соблюдает древний обычай, не отказавшись от него в угоду новой вере. Ингигерда залюбовалась его движениями, уверенными и в тоже время плавными.

Ярослав распрямился и улыбнулся своей княгине, которой уже пошел тридцать второй год. И несмотря на то что уже в седьмой раз стала матерью, она выглядела свежо и молодо. Светло русых волос еще не коснулась седина, а прозрачной розовой кожи – морщины. Разве только мелкие наметились в уголках глаз. Точеный нос, тонкие черты лица и прямая гордая осанка с первого взгляда выдавали в ней высокое происхождение. Но более всего красивой ее делали большие светящиеся серо-голубые глаза, в которых полыхал огонь жизни. Ярослав с первых минут был покорен красотой своей невесты, когда ее привезли в Новгород.

Ингигерда передала каравай девушке, стоящей рядом, и подала руку своему князю, который повёл ее во главу стола. И начался пир, на котором дружинники вместе со своим князем праздновали очередную победу над печенегами.

Стол ломился от яств. Были на нем крупные куски баранины, тушеные в печи с травами; свинина, жареная на углях; утки верченые с простым зваром из хрена, чеснока и горчицы; зайцы на вертеле; куры в лапше; языки верченые с шафраном; жареные зяблики с солеными лимонами; тетерева со сливами; пироги с оленьим, куриным, говяжьим и заячьим мясом, с рубленой рыбой и рыжиками; кислая капуста с сельдями и блины с мясными и рыбными начинками, ¹⁴

В качестве закусок стояла икра в разных видах: белая свежесоленая, красная мало-просоленная и черная крепкого посола с перцем и изрубленным луком, сдобренная по вкусу уксусом и прованским маслом. Икру дополняли рыбные балыки и провесная рыба: лососина, белорыбица, осетрина и белужина.

Ингигерда осматривала сидящих за столом и ее взгляд остановился на Харальде Сигударссоне, который год назад после проигранной битвы и смерти единоутробного брата короля Норвегии Олафа II, погибшего на поле сражения при защите трона от Кнуда Великого, был вынужден скрыться. Раненый и изможденный, он перебрался в Швецию. Там пятнадцатилетний наследник норвежского трона после выздоровления сформировал военный отряд из тех, кто, как и он, вынужден был покинуть страну, и вместе с ним прибыл в Новгород, где поступил на службу к великому князю Киевскому. Ярослав, учитывая его королевское происхождение, дал ему одну из младших командирских должностей в своей дружине. ¹⁵

– Как Харальд? – спросила она своего супруга. – Не пожалел, что приютил его в своём дворе?

– Славный воин. Несмотря на королевские корни, сдружился с дружинниками более низкого, чем он происхождения, упорно учился у них боевым искусствам, участвовал в турнирах и пирах, успешно ходил в поход с дружиной по завоеванию чудей и собирал дань с кривичей полоцких, безжалостно подавлял бунты в волжских племенах, отличился храбростью как со-руководитель войска на землях Червонной Руси в боях с поляками при взятии Перемышля и Червена. ¹⁶

– Это не тогда вы вернулись с большим полоном?

– Да, когда мы завоевали Лядскую землю. ¹⁷

– Значит, Харальд тебе по душе? А что его занимает больше всего?

– Как и любого молодого дружинника – битвы, добыча, золото, побратимы-дружинники, полоненные женщины, слава и еще раз слава, – ответил, смеясь, Ярослав. – И еще он сочиняет стихи. А почему такие вопросы?

– Да я заметила, что Харальд с интересом поглядывает на нашу Лизу.

– Так ей всего семь лет, да и не отдам я ее чужестранцу, у которого нет государства для управления и который к тому же недостаточно богат движимым имуществом.

– Так -то оно так, но тебе, Ярослав, пора отвести свои взоры от Империи восточных римлян, Балкан и Востока. Нашим детям нужно будет подыскать жен и мужей в Европе, дав тем самым толчок к развитию Руси именно в её направлении. ¹⁸

– Твоя мудрость, моя княгиня, зрит в глубокое завтра. Я прислушаюсь к ней.

Этот разговор вспомнится Ингигерде через одиннадцать лет, а сейчас она продолжила вместе с мужем праздновать одну из его побед.

Ярослава уже в который раз удивляла своим умом и рассудительностью его супруга. Великий князь вспомнил события одиннадцатилетней давности, когда его племянник, полоцкий князь Брячислав Изяславич, повторно напал на Новгород, не усвоив прежний урок после того, как был разбит на реке Судоме самим Ярославом.

В тот раз он послал во главе войска Ингигерду, которая не только нанесла поражение Брячиславу, но и сама приехала к нему в ставку, не боясь попасть в плен. Именно она примирила его и Брячислава, уговорив передать ему Витебск, после чего полоцкий князь больше не нападал на Новгород.

Выступила Ингигерда также посредницей между ним и возмутившейся наёмной норвежской стражей, предупредив бунтовщиков, что будет защищать интересы супруга. И примирила обе стороны без серьезных последствий.

Оставив дружинников пировать дальше, великий князь с супругой спустились к Волхову, на правобережье которого на окраине славенского Холма ближе к Торгу находился княжий двор. Прогуливаясь по берегу, они вели неспешный разговор.

– Ты уже тринадцать лет как бессменный великий князь Киевский, а мы продолжаем жить в Новгороде. Не пора ли нам перебраться в Киев? – спросила Ингигерда.

– Я предпочитаю Новгород, потому что не люблю Киев, – ответил Ярослав, любуясь водной гладью реки, отражавшей молодой полумесяц и узоры далёких звёзд. – Сколько себя помню, на южных окраинах было всегда опасно: постоянные военные конфликты и войны за престол. К тому же местное боярство и богатые общины греков и евреев, обладающие большим влиянием в городе, враждебно настроены ко мне. Они продолжают чтить память моего отца. Для них он до сих пор Владимир Святой и Владимир Красно Солнышко. Я же в их глазах остался строптивым сыном, который пошёл против отца, отказавшись выплачивать ежегодную новгородскую дань Киеву.

– Но ведь ты на законном основании занял Киевский престол, а значит, они должны тебя уважать и почитать.

– На момент смерти отца всё было слишком сложно. Накануне своей болезни он узнал, что Святополк был одним из соучастников заговора против него, и бросил его с женой и духовником в темницу. Потом отец заболел и умер, хотя я склоняюсь к тому, что его отравили сторонники Святополка.

– Почему ты так думаешь?

– А как по-другому можно объяснить то, что кто-то выпустил Святополка из темницы незадолго до кончины отца? – вопросом на вопрос ответил Ярослав. – Всё было подготовлено, чтобы он, находясь в Киеве, мог легко захватить власть.

– Но ведь Святополк младше тебя на два года, а потому законным престолонаследником после смерти отца должен быть ты.

– Да, если исходить из того, что мы оба сыновья князя Владимира.

– А разве это не так? – удивилась Ингигерда.

– Нет, не так, поскольку Святополка отец усыновил. Правда, об этом не принято говорить.

– Что ж, это хорошо скрывают, раз тайну эту я до сих пор не узнала. Может, ты мне её сам расскажешь?

Ярослав кивнул головой и какое-то время молчал, собираясь с мыслями.

– До того, как киевский престол занял мой отец, на нем шесть лет правил Ярополк, старший сын князя Святослава Игоревича, – наконец произнёс он. – Женой Ярополка была греческая монахиня, захваченная в плен его отцом Святославом во время одного из походов. Когда два варяга по приказу новгородского князя Владимира закололи его мечами, он взял беременную жену брата себе в жены, поскольку в то время еще не принял христианства, которое запретило многоженство, а родившегося вскоре Святополка усыновил. Поэтому он, как наследник своего отца Ярополка, имел не меньшие права на киевский престол, чем я.

– Теперь мне много открылось, – сказала Ингигерда. – Поэтому у Святополка конец имени перекликается с именем отца, а вы, сыновья и дочери великого князя Владимира, все Славичи. Выходит, Святополк, оказавшись на свободе, ждал, когда великий князь Киевский умрет, чтобы занять его престол?

– Конечно, ждал, а потому и не уезжал из Киева, чтобы быть ближе остальных к трону. Но окружение отца знало, что он собирался оставить киевский стол Борису, сыну от своей второй жены Анны, к которому благоволил больше остальных. Однако тот находился далеко от Киева, уйдя с походом на печенегов.

Умер великий князь в Берестове. Боясь, чтобы Святополк первым не узнал о смерти князя Владимира и не попытался захватить власть до того, как вернется Борис, его тело, обернутое ковром, тайно спустили ночью между разобранными клетьми здания и на санях привезли в Киевскую Десятинную церковь, где он и был похоронен. ¹⁹

– И как же Святополк узнал о его смерти?

– Слух разнесся по Киеву, и горожане повалили в церковь прощаться со своим Красно Солнышком. Дошел он и до Святополка, который, раздав горожанам подарки, заручился не только их поддержкой, но и бояр, составлявших его окружение в Вышгороде под Киевом. Поэтому без особых затруднений вступил на Киевский престол. И чтобы удержаться на нём, убил своих сводных братьев – Бориса, Глеба и Святослава.

– За что и получил прозвище Окаянный, – закончила вместо супруга Ингигерда.

На что Ярослав ей ничего не ответил. Какое-то время они молчали, каждый думая о своём, потом она нарушила установившуюся между ними тишину:

– Но я слышала, что ты разбил войско Святополка на реке Альте. Разве ты его не убил?

– Нет, ему удалось убежать к печенегам.

– И ты считаешь, что он вновь войдет в сговор с ними и пойдет на Киев?

– Не исключаю такую возможность, хотя мне спустя пять лет после битвы донесли, что братоубийца был наказан Всевышним параличом и безумием.

– Выходит, что причин и дальше находиться в Новгороде, будучи великим князем всея Руси, у тебя нет?

– Несмотря на то что я нахожусь на великокняжеском престоле уже тринадцать лет, в тамошнем княжеском дворе по-прежнему плетутся интриги и заговоры. Поэтому, приезжая туда на время, я держу при себе верную стражу из новгородцев. К тому же не исключаю, что меня там может убить мой брат Мстислав, который девять лет назад уже пытался захватить Киев. И поскольку город не сдался, он закрепился в Чернигове.

А восемь лет назад, как ты помнишь, он разбил мое войско возле Листвена, и мне пришлось бежать в Новгород. Два года я был вынужден править Киевом через наместников, пока не пришел с новым войском и не заключил с твоей помощью мир с Мстиславом в Городце, по которому ему досталась левая сторона Славутича с Черниговом и Переяславлем, а мне отошла левая с Киевом.

– Да, – улыбнулась Ингигерда, – тогда я предложила ему решить спор военным поединком со мной, но Мстислав ответил, что с женщинами он бороться не привык, – и уступил тебе.

Ты считаешь, что от него для тебя до сих пор сохраняется угроза? Тем не менее, в прошлом году он принял участие в твоем победоносном походе в Полонию.

– Но не из-за братской любви, а ради богатой добычи. В том походе он захватил и пригнал на свои земли очень много пленных поляков, значительно увеличив число своих рабов.

– Что ж, думаю, Мстислава тебе бояться нечего. Если бы он хотел, уже не раз бы попытался захватить киевский престол. Не случайно же его все кличут Храбрым. Поэтому подумай, не пора ли нам перебираться в Киев. А то не гоже великому князю в Новгороде отсиживаться.

Заметив, что последние слова Ярославу не понравились и у него от злости заходили желваки на скулах, Ингигерда постаралась отвлечь мужа, положив свою руку на его, и спросила, не опуская глаз:

– А что ты думаешь по нашему первенцу? Ему уже тринадцатый год пошел.

– Да тут и думать нечего. Как четырнадцать лет исполнится, посажу на княжение в Новгороде.

– А не слишком ли мал он будет для этого?

– Так ведь он не сам управлять княжеством будет. Пока не подрастёт, ему будут помогать воевода Вышата и епископ Лука Жидята. Из Владимира выйдет отважный воин и благочестивый христианин, а также достойный преемник киевского престола.

– Долго дома пробудешь? – тихо спросила Ингигерда, припав к груди супруга.

Ярослав прижал ее к себе и, поцеловав в голову, ответил не сразу.

– Отдохну немного, – наконец сказал он, – и, добавив поляков к местным жителям и дав им в подмогу бойцов из своей дружины, начну ставить новые города в Поросье, чтобы защитить юго-западные границы Киевского княжества от набегов кочевников. Может, придется принять бой от печенегов. Никто не знает, когда и где они нападут. А ещё нужно ещё закончить в Новгороде Поморонь двор для скандинавских наёмников и Двор для северных купцов. ²⁰

– Да, надо разрастаться городу, – согласилась Ингигерда. – Вон уже рядом с нашим Княжим двором появились дворы-усадьбы огнищан, дружинников и княжих мужей.

– А я для тебя пять новых рубашек пошила, – продолжила она, неожиданно перейдя на другую тему. – И дети по тебе скучали, особенно мальчишки.

– Ты меня хоть немного полюбила? – неожиданно спросил Ярослав. – Или по-прежнему сохнешь по Олафу Харальдссону?

– Да за столько лет я уж и забыла, что была влюблена в него. А вот к тебе привыкла и сроднилась с тобой. Скучаю, когда тебя нет, а иногда по ночам и тоскую. Так что не знаю, какие чувства к тебе испытываю.

– Ну хотя бы так. А ты мне очень дорога, моя голубка. Я постоянно о тебе в походах думаю, спешу домой, чтобы быстрее обнять тебя, насладиться твоим белым и мягким телом. Да и твоего ума, бывает, мне не достает: ведь знаю, что твои советы мне не раз помогали.

И красавица ты у меня, каких мало. Вот сидел за столом и тобой незаметно любовался. Ты мне семерых детей родила, а осталась такой же тонкой, гибкой веточкой, как в тот день, когда я тебя впервые увидел. Вот сейчас схватил бы тебя на руки и унес в свои покои.

– Да нельзя нам этого делать. Две недели только, как разродилась.

– Знаю. Но я тебе желание своё высказал.

– Если чресла беспокоят, возьми себе на ночь кого-то из дворовых девок. Никто из них князю не откажет.

– Наверное, так и сделаю. Завтра. А сегодня спать лягу. Трудными были последние дни. Немолодой уже, уставать стал. Как-никак, а пятьдесят четыре года уже.

– Не жалуйся. Ты всё ещё крепкий и выносливый. А на коне сидишь и управляешь им не хуже молодого. Вот и дочка только родилась.

– И я рад этому. Дай бог, еще дети будут. До сегодняшнего дня из всех своих чад я больше других Всеволода любил, а теперь чувствую, что моим сердцем завладела Анна. Как улыбнулась мне – так и вспыхнула в нём, как пламя, любовь к ней. Научу ее ездить на лошади, стрелять из лука и охотиться. А чтобы обучилась чтению, письму, арифметике, греческому и латинскому языкам, лучших учителей к ней приставлю.

– А я шведскому научу. Должна же она знать язык своего народа по матери.

– Что -то мы разговорились, – сказал Ярослав с улыбкой, широко зевнув. – Пора бы нам идти в свои покои.

– А к дружинникам зайдёшь?

– Пусть без меня гуляют. Заслужили. Да и не на кого там сейчас смотреть: упились, наверное, уже все.

И, обняв Ингигерду за плечи, повёл её на женскую половину.

Глава 3

Ингигерда любила малую княжескую горницу, где принимала избранных людей для беседы. Уже больше года прошло, как родилась Анна. За окнами лютовала поздняя осень, то рыдая студёными непрерывными дождями, то выкидывая из закромов горсти мокрых снежинок, налипавших на стёкла окон и загораживавших белый свет.

– Как там дети? – спросила она молоденькую веселую боярышню, приставленную к ней. – Я сегодня еще не заходила на их половину.

Росава вскинула на нее черноволосую голову и посмотрела серыми глазами, в которых промелькнул испуг.

– Я сейчас узнаю, княгиня, ведь сразу после заутрока поспешила сюда, чтобы вы меня не искали. ²¹

– Тогда иди быстрее и принеси мне все новости. И скажи, чтобы Грий еще поленьев принес и придал огню силы в очаге.

Когда Росава скрылась за дверью, Ингигерда повернулась к огню, который весело потрескивал в очаге, то озорно вспыхивая мелкими оранжевыми языками, то зализывая обуглившиеся дрова.

Еще не избавившись от языческих представлений о жизни, впитанных с молоком матери, она считала, что огонь придаёт силу и уносит дурные помыслы. Несмотря на то что отец и Ярослав приняли христианскую веру, они всегда заключали договора со своими врагами, разжигая рядом огонь.

Да и сама она, став христианкой, продолжала с уважением относиться к огню, испытывая в его присутствии чувство защиты и уверенности, что он ее не подведёт. Как не подведет ее и Грий, немой раб, которому давно отрезали язык печенеги и бросили истекать кровью на поле боя. Тогда он был еще совсем молодой.

Дружинники Ярослава подобрали его, а сам князь пожалел бедолагу и оставил при себе. Так он стал рабом, которого князь везде возил с собой, пока однажды тот не заслонил собой своего хозяина от вражеской стрелы. Еле выходили его, но после ранения Грий стал волочить левую ногу, оказавшись бесполезным рабом на поле брани. И тогда в благодарность за спасенную жизнь Ярослав подарил его своей супруге, чтобы с ней рядом был верный человек, когда он сам будет в походах.

Но Грий поначалу сильно убивался, что князь отказался от него, горевал так, что есть перестал. Видать, умереть хотел. И дрогнуло сердце у Ингигерды. Она сама приходила к нему и кормила, поскольку только из ее рук он брал пищу, боясь отказать великой княгине.

С тех пор он стал ей благодарным и верным, как цепной пёс. Без слов старался исполнить ее любое желание, заботился о ней, присматривал, чтобы никто не сделал ей чего худого.

Благодаря ему в ее покоях в каменном очаге всегда горел огонь, а пол был застелен волчьими шкурами, которыми он заменил медвежьи, ибо, по его верованию, они спасали от дурного сглаза и плохих людей.

Она не стала противоречить этому, так как и у нее на родине к волкам относились по-особому, считая, что они могут в полную луну в особые дни превращаться в людей. Поэтому верили, что волки понимают людские помыслы и намерения: ведь из всех зверей именно они остались жить возле людей собаками, защищая их от злых и жестоких врагов, которых чуяли своим звериным духом на расстоянии.

В это продолжали верить все, в том числе и она. Поэтому душой принимала осмотрительность Грия, которую он проявлял на каждом шагу, чтобы не гневить злые силы. И хотя Ингигерда верила теперь в одного Бога, она знала, что он один не сможет защитить всех от злых сил, поскольку их много. К тому же много и людей, которые жаждут и молят его о защите, поэтому его одного на всех страждущих и просящих не хватит.

Открылась дверь, и, прервав размышления княгини, в неё тихо вошел Грий, неся в руках охапку поленьев. Он стал подкидывать в очаг и дубовое полено, и березовое, и сосновое, а в конце даже веточку можжевельника положил. Ингигерда благодарно улыбнулась, понимая, что он по-своему пытался уберечь её.

Серый дождливый день навевал грусть, а теплый дух огня красил жизнь. Глядя на него, Ингигерда чувствовала, как у нее согревается всё внутри, прогоняя тоскливое настроение, которому она стала подвержена в последние дни.

Вот уже больше месяца, как Ярослав ушел со своей дружиной отбивать очередной набег печенегов в Поросье. На обоих берегах реки уже выросли небольшие поселения, которые и пытались грабить варвары. В последнее же время нападения участились, и оставленные в них дружинники сами не справлялись с воинствующими злобными кочевниками.

Каждый раз, когда супруг отправлялся в такие походы, Ингигерда с опаской считала дни до его возвращения, зная, что шальная стрела или взмах вражеского меча может в одночасье лишить его жизни, – и тогда на золотой киевский стол ринутся, как голодные стервятники, все, кому не лень, зная, что княжич Владимир слишком мал, чтобы постоять за него.

Да, у неё есть своя дружина, к которой она может добавить дружину Ярослава, оставшуюся без князя, и пойти на защиту престола, принадлежащего ее сыну, но в бою и она сама не застрахована от гибели. Если её убьют, что будет с ее малолетними детьми? Кому будут нужны сироты, хоть и княжьего рода? Эти и подобные им мысли не оставляли ее в покое, когда она находилась одна, особенно, если на дворе продолжал квасить грудень, который обычно к этому времени уже должен был сковать морозом землю. ²²

Анне, самой малой из них и тоненькой, как тростинка, было уже на четыре месяца больше года. Золотистые волосы вились колечками вокруг её все еще по-детски круглого личика со светлой, словно фарфор, кожей. Глядя на малышку, взгляд привлекали окруженные густыми темными ресницами пытливые бирюзовые глазки, в которых даже в этом малолетнем возрасте проглядывали природный ум, смекалка и доброта, румяные щечки, задорно вздернутый носик и пухлые розовые губки, которые часто кривились в капризном изломе.

Анна чувствовала себя особенной. Наверное, потому, что отец выделял ее своим отношением из всех других детей. Она рано заговорила и самостоятельно пошла, чем привела его в восторг. Была подчас строптивой и рано научилась настаивать на своем, добиваясь желаемого. И это тоже находило отклик в его восторженном сердце.

Елизавета и Анастасия тоже были красивыми девочками, но другими. У Елизаветы, которой уже исполнилось восемь лет, были рыжеватые, слегка волнистые волосы, обрамлявшие овальное личико, с которого внимательно и задумчиво смотрели на мир глаза, похожие на темный, с легкой зеленцой янтарь. Прямой носик, четко очерченные губы и скандинавские скулы делали ее очень привлекательной. И, глядя на нее в этом возрасте, можно было с уверенностью предсказать, что она вырастет в высокую статную красавицу. Ей было присуще особое очарование, поэтому не удивительно, что она привлекла внимание Харальда.

Не менее красивой была и десятилетняя Анастасия, но она больше пошла в род отца, взяв от него темный цвет волос и желто-карие глаза. Её удлиненное лицо, лишенное явно выраженных щек и скул, производило впечатление холодной, немного отстраненной красоты. И в то же время ему были присущи утонченность и нежность. Возможно, это достигалось благодаря светлому цвету кожи и заостренным чертам.

Её мысли о дочерях были прерваны возвратившейся Росавой.

– Княжичей Владимира и Изяслава уже отвели в школу, – начала она докладывать прямо с порога. – С княжнами Анастасией и Елизаветой занимается грамматик Венедикт и учит их чистописанию. Княжича Святослава грек Аетий обучает арифметике. Княжич Всеволод играет деревяными фигурками, которых ему вырезал Макарей, а княжну Анну нянька учит завязывать ленточки. ²³

Ингигерда, выслушав Росаву, отпустила ее на кухню, чтобы принесла ей чашу теплого узвара. Но не успела та еще вернуться, как раздался стук в дверь.

– Кто там? – спросила Ингигерда недовольно, не желая никого видеть, но в приоткрытую дверь увидела Харальда, который не решался переступить порог.

– Заходи, – пригласила она его, указав рукой на кресло, стоявшее напротив неё.

– Что привело тебя в мои покои? – спросила княгиня.

Харальд смело посмотрел на неё, но заговорил не сразу, по-видимому, подбирая нужные слова.

– Я знаю, что должен сначала поговорить с великим князем Ярославом, но он не взял меня в поход, оставив охранять и защищать княжий двор до его возвращения. Вот я и решился сначала поговорить с вами, зная ваше отношение к Олафу, который был мне единоутробным братом. Надеюсь, что смогу найти в вашем лице своего союзника.

– Ты хочешь поговорить со мной о Лизе? – оборвала его Ингигерда, догадавшись, с чем пришел к ней молодой дружинник.

– Да, о ней, – подтвердил Харальд, покрывшись легким румянцем стеснения. – Я знаю, что она еще слишком мала, чтобы обсуждать её замужество, но я хотел бы, чтобы ее пообещали мне, и тогда я буду спокойно ждать, когда она вырастет.

– Ты же знаешь, Харальд, что такие вопросы я единолично не решаю. К тому же обещания не всегда выполняются. Наверное, ты помнишь, что я была обещана отцом твоему брату, бывшему в то время королем Норвегии, которому в знак своего расположения и согласия послала в подарок шёлковый плащ с золотым шитьём и серебряный пояс. Однако по воле отца вышла замуж за того, кто был, по его словам, достоин его дружбы, – великого князя Киевского.

– Я знаю эту историю от брата, – подтвердил Харальд, – но все же очень просил бы вас, высокочтимая княгиня, замолвить за меня слово перед своим суровым супругом. Ведь знатностью своего происхождения я не уступаю вашей дочери, и наступит время, когда стану королем Норвегии.

– Буду с тобой откровенна, юноша. Все, что ты говоришь, я опровергать не стану. Возможно, именно таким и будет твое будущее, но до этого ты всего лишь простой дружинник, не имеющий недвижимости и богатства, достойного нашей дочери. Ты отважный и бесстрашный воин, великий князь Киевский доволен тобой, но Елизавету за тебя не отдаст, пока ты не добудешь воинскую славу и богатство. И обещать тебе ее не станет, не зная, что в итоге из тебя получится.

– Но пока я буду дружинником великого князя Киевского, я не скоплю столько золота.

– И я о том же. Если хочешь взять в жены Лизу, отправляйся на подвиги в далекие страны и поступи на службу в императорскую гвардию Империи римлян. Вместе со славой к тебе придёт и богатство. У тебя в запасе есть десять лет, в течение которых необходимо добиться всего, что сделает тебя достойным женихом нашей дочери. И молись, чтобы к этому времени отец не нашел ей другого жениха. Как видишь, больше ничем, кроме совета, я помочь тебе не могу.

Харальд встал и низко поклонился великой княгине Киевской.

– Я поступлю так, как вы мне посоветовали, – сказал он, – и, как только вернется князь Ярослав, отправлюсь в Империю римлян искать славы и богатства. А все приобретенные во время службы в императорской гвардии драгоценности и золото буду отправлять ему на хранение в Хольмгард, чтобы он знал, чем я располагаю, когда попрошу его выдать за меня Елизавету. ²⁴

– В Новгород, – поправила его Ингигерда. – Отвыкай от скандинавского названия этого города.

На этом они закончили свой разговор и, попрощавшись, Харальд покинул малую горницу княгини.

В новгородской школе, созданной Ярославом, обучалось триста мальчиков из семей священнослужителей, бояр и избиравшихся из нижних сословий старост. Сюда же определил своих сыновей по настоянию своей супруги и великий князь.

Ингигерда взяла школу под личный контроль и систематически приезжала, чтобы убедиться, что все ученики получают хорошие знания, а не только её сыновья. Она понимала, как важно подготовить грамотных и объединенных новой верой княжьих, боярских, сельских и ратайных тиунов, а также священников, поскольку их деятельность будет проходить в сложной борьбе с сильными традициями языческой религии среди самих новгородцев и угро-финских племен, которыми он был окружен. К тому же обучение княжичей вместе с другими детьми более низкого сословия позволит им в будущем лучше управлять своими княжествами и холопами. ²⁵ ²⁶

Сегодня, когда она приехала в церковь, ученики выполняли упражнения по письму, списывая псалмы на липовые дощечки, залитые воском. Они пользовались костяными писалами, с одной стороны заостренными, а с другой снабженными плоской лопаточкой для стирания.

Ингигерда остановилась возле триптиха с текстами псалмов. И хотя писать по воску было сложно, она отдала должное учителю, который подготовил образец каллиграфического мастерства, написанный безупречно твёрдой рукой: ведь каждая буква текста имела чрезвычайной устойчивое начертание. Дети старательно списывали одну часть псалтыри за другой, читая вслух и отрабатывая каллиграфию.

Грамматик Агапит показал великой княгине берестяные грамоты с текстами из священного писания, написанные учениками. Затем выбранные ею ученики прочитали по отрывку из исторических сказаний о Владимире Святом и показали свои умения в арифметике. Она осталась довольна результатами и, оставив пожертвование, отправилась домой, где, проверив успехи старших дочек в каллиграфии и чтении, продолжила с ними изучение шведского языка.

Ингигерда управляла княжим двором и обучением детей, тратя на это почти весь световой день. Полная занятость не позволяла ей думать о Ярославе, но вот одинокими вечерами она размышляла о многом. И прежде всего о том, как неустойчива и сильно подвержена неожиданным поворотам судьбы участь киевских князей и их детей.

Сегодня они сильны и твёрдой рукой управляли своими княжествами, а завтра удача неожиданно отворачивалась от них. За свою недолгую жизнь она успела убедиться, что везение не может быть вечным, и невозможно предсказать, кто обретет удачу, а кого постигнет разочарование.

Вот и сегодняшним вечером Ингигерда, размышляя о везении и невезении, вдруг вспомнила, какова судьба постигла Бориса, сводного брата Ярослава.

Будучи любимым сыном Владимира Святого, он был обласкан жизнью, готовился после смерти отца занять киевский княжий стол, был любим окружением великого князя и горожанами престольного града, но судьба распорядилась его жизнью по-другому.

Мало того, что Борис был убит по приказу своего двоюродного брата, но и тело его, привезенное к Киеву, киевляне не приняли, потому что он проиграл в борьбе за престол и выпустил удачу из рук. Словом, проигравший князь им оказался не нужен.

А поскольку выиграл Святополк, кияне поспешили избавиться не только от всяких воспоминаний о несчастном князе, но и заодно от воспоминаний о своих обязательствах перед ним и его великим отцом.

Не зная, что делать с телом убиенного Бориса, его в конце концов привезли в Вышгород, город Святополка, и похоронили в простом деревянном гробу возле церкви святого Василия, построенной еще самим князем Владимиром Крестителем. Причём, похоронили даже не в самой церкви, как обычно хоронили князей, а вне ее стен, словно какого-то отступника или злодея. Так Борис обрел покой в городе своего убийцы. Ну разве это не было насмешкой судьбы?

Ярослав, став великим князем Киевским, попытался восстановить справедливость и послал своих людей найти мощи второго убитого по приказу Святополка князя Глеба на Смядыни. Их нашли неподалеку от Смоленска, откуда по Славутичу перевезли в Киев, а затем положили в Вышгороде у храма святого Василия Великого, где находилось тело князя Бориса. ²⁷

Вскоре место погребения прославилось чудотворениями. И тогда мощи святых братьев Бориса и Глеба в мае того же года были извлечены по распоряжению Ярослава из земли и положены в специально устроенной часовне. И сейчас в Вышгороде строится пятиглавый Борисоглебский храм, который Ярослав нарёк семейным храмом Ярославичей – святилищем их братской любви и совместного служения родной земле.

Так что удача – особа капризная. Пока у князя твёрдая рука и безжалостное сердце, его все боятся и уважают, но стоит ему споткнуться, проявить слабость или проиграть, на нем ставят крест – и не церковный, а могильный.

Подобные мысли все чаще стали появляться у Ингигерды, и она не раз радовалась тому, что перед тем, как выйти замуж за Ярослава, потребовала от него отписать ей город Альдейгаборг с близлежащими землями, который был равен её приданому. Сейчас там правит ее родственник по материнской линии. Если что случится с Ярославом, ведь от смерти в бою никто не застрахован, она не окажется с детьми на улице, не признанная новым великим князем, а отправится в свою Ингерманландию. Драгоценностей и золота у нее достаточно, чтобы сыновей и дочерей удачно женить и выдать замуж.

Ингигерда привыкла управлять собой, и, может быть, поэтому ей так охотно подчинялись. И хотя в ее душе часто все бушевало, людям от нее передавалось ощущение уверенности, ибо видели в её глазах разум и покой, которых так недоставало в обыденной жизни.

За это её ценил и Ярослав, с каждым годом, прожитым вместе, проникаясь к ней полным доверием. Он прислушивался к её мнению и часто поступал так, как она советовала. За четырнадцать лет они с ним поистине сроднились. Супруг стал с ней более откровенным, поверял ей свои тайные мысли, зная, что она его поймет, не осудит и не предаст.

Ярослав так недавно ей и сказал: «Голубка моя сизокрылая, ближе тебя в этом мире человека для меня нет». И она восприняла его слова как должное, ибо чувствовала тоже самое и к нему.

Прошло то время, когда он ревновал её к Олафу, подозревая в измене. Даже пытался его убить, вызвав на поединок. Однако Олаф поступил разумно, сказав ему прямо в лицо: «Я принимаю твой вызов, великий князь Киевский, но не потому, что сплю с твоей женой, являясь твоим обидчиком и человеком, поправшим твою супружескую честь. А потому, что хочу защитить честное имя женщины, которую ты оклеветал в измене. Если бы она дала мне хоть малейший намек, что хочет быть моей, я бы ее уже давно увез от тебя, не унижая прелюбодеянием. А теперь подними свой меч и померься со мной силой. Бог справедлив и накажет виновного. Я отдаю себя в его суд, будучи уверенным в своей честности».

И Ярослав не поднял меч. Правда, он не нашел в себе силы извиниться перед ней за свои подозрения, но то, что он взял на воспитание Магнуса, сына Олафа, после смерти его отца, сказало ей о многом и значило больше, чем словесное извинение супруга.

Ингигерда признала, глядя на огонь в очаге, что Ярослав за последние годы стал ей намного ближе, открывая ей многое из своей жизни, о которой она ничего раньше не знала. С горечью в голосе поведал он ей о несчастной судьбе своей матери, которую очень любил, о том, как жестоко поступил с ней её муж – великий князь Владимир, занявший золотой киевский стол через убийство брата.

Глубоко потряс ее рассказ Ярослава. Не раз вот так, сидя в темной горнице, освещенной огнём полыхающих поленьев, Ингигерда вспоминала о нем, представляя все произошедшее, как наяву.

И хотя она не знала половецкую княжну Рогнеду, со слов своего супруга слух о её неземной красоте достиг ушей обоих братьев – Ярополка и Владимира.

Владимир послал к ней своих сватов первый, но был назван Рогнедой сыном рабыни, а не жены и получил унизительный отказ, поскольку княжна считала недопустимым выйти замуж за сына наложницы, коим он был. И он затаил на неё лютую обиду и злобу.

Позже Рогнеда была объявлена невестой Ярополка, великого князя киевского, чью сторону занял ее отец, князь полоцкий, в борьбе между сводными братьями. Это также усилило злобу Владимира вплоть до ненависти.

И решился он на месть жестокую. Когда Рогнеду уже собирались везти к Ярополку, Владимир с войском из новгородцев, варягов, чуди и кривичей пришёл под стены Полоцка. Отец княжны не смог одержать над ним победу, и город был взят войском Владимира.

Подогревая в нем желание отомстить семье князя Полоцкого, Добрыня, дядя и наставник Владимира, посоветовал ему унизить и обесчестить род Рогнеды. И Владимир изнасиловал Рогнеду на глазах её родителей, после чего убил и самого князя, и его жену, и сыновей, а обесчещенную девушку взял себе второй женой. Это произошло во время его похода на Киев, в результате которого Ярополк погиб, а он стал великим князем киевским.

Рогнеда была очень близка по духу самой Ингигерде, а потому она часто расспрашивала о ней Ярослава. Ей нравились ее сила духа, несгибаемая воля и гордость, достойная восхищения. Эти качества вызывали большое уважение и у Ярослава, которого он не испытывал к отцу и о котором говорить вообще не любил. Только однажды он как-то вскользь в одном из разговоров сказал: «Если бы отец не умер в Берестове, я бы сам убил его и занял киевский стол».

Неприятие отца, как он сам вспоминал, проявилось в нём еще в детские годы, когда тот насмехался над его немощью. Ведь в том, что он родился калечным, была не его вина, а беда. В течение долгого времени он не мог вставать на ноги, из-за чего отец хотел от него избавиться, но мать не дала. Она носила его сначала на руках, а потом, когда подрос, носили рабы. И мать всегда была рядом с ним, проявляя ласку и нежность к своему несчастному сыну.

«Мне было десять лет, – рассказал как-то Ярослав, – когда меня принесли крестить. Мать пошла со мной, ибо побоялась оставить одного. Так нас вдвоём и крестили. А через неделю я чудесным образом встал на ноги свои и пошёл. И с той поры стал ходить, свято уверовав в силу Господа, которому поклялся служить верой и правдой. И эту клятву держу денно и нощно».

Однажды Ингигерда, слушая супруга и сочувствуя его матери, сказала, что не смогла бы терпеть в постели убийцу своей семьи и отплатила бы ему за всё смертью от собственной руки. На что, горько улыбнувшись, Ярослав сказал:

– Так и она решилась отомстить за содеянное и убить его. Мне тогда было девять лет и жили мы с матерью в селе Лыбеди. Отец не часто приезжал к нам в это время. Но в один из его приездов, когда он опять изнасиловал её и заснул, мать взяла кинжал и чуть было не пронзила ему сердце, но он проснулся и успел отвести удар. За покушение на великого князя матери грозила смертная казнь. Отец приказал ей нарядно одеться и взял в руки меч, чтобы снести ей голову, но на его крик прибежал Изяслав с мечом и встал на защиту матери. ²⁸

– И сколько ему было лет? – спросила Ингигерда, не скрывая волнения.

– Десять. Он на год старше меня. Если бы я в то время мог ходить, тоже бы схватил меч и стал между ней и отцом, не дав мать в обиду.

И столько боли было в его голосе, что она взяла его за руку и сжала пальцы, чтобы он чувствовал ее поддержку. Пусть и опоздавшую на много лет.

– И чем все закончилось? – поинтересовалась она.

– Отец не смог у него на глазах убить мать. Он отправился в Киев и созвал бояр, которые, восхитившись поступком малого княжича, посоветовали отправить мать и всех ее детей в Полоцк, бывшую вотчину её отца. Там мы и жили, пока не выросли и отец не поставил нас княжить самостоятельно.

– И тогда мать постриглась в монахини?

– Да, сыновья выросли, стали самостоятельно княжить, а дочерей выдали замуж. К тому же к этому времени отец женился на Анне Ромейской и предложил Рогнеде самой устраивать свою жизнь, так как она уже не могла быть его женой. И мать выбрала себе участь Невесты Христа. Правда, вскоре она умерла от неизлечимой болезни, и я долго в сердце оплакивал её, взращивая в душе ненависть к отцу. ²⁹

Этот разговор не раз всплывал в памяти Ингигерды, заставляя удивляться, как, имея перед своими глазами отца, не питавшего уважения к женщинам, мстительного и жестокого, он не стал таким в свой семье. Единственный раз за четырнадцать лет их совместной жизни Ярослав ударил ее по щеке, да и то по ее вине, поскольку своей строптивостью она вынудила его это сделать. Она уже хотела было покинуть Ярослава из-за этого унижения и вернуться в отчий дом, но он упросил ее остаться, пообещав, что больше никогда не тронет даже пальцем и не оскорбит ни единым словом. И с тех пор держал свою клятву.

Почувствовав, что её клонит в сон, Ингигерда зашла в детские покои и, убедившись, что все дети спят, и сама отошла на покой.

Утром прибыл гонец-отрок от Ярослава, привезя ей свиток за его печатью. Став возле окна, она начала читать его: «Ясочка моя, разбил я печенегов окаянных, а те, которых не успел, разбежались в разные стороны. Добро награбленное вернул поросчанам, которые славили мою дружину великим костром, песнями да плясками. На обратном пути заехал в Юрьев, уже похожий на крепость. Церковь из белой нетесаной березы еще возводить не закончили, так что в конце весны поедем ее освящать и наречем в честь святой Софии. Через седмицу отправлюсь домой. Так что жди меня, краса моя». ³⁰

Великая княгиня прочитала письмо супруга еще раз и положила в берестяную шкатулку, которая стояла в стенной нише её спальных покоев. Позвав Росаву, чтобы помогла ей одеться, Ингигерда после заутрока отправилась проверить кладовые, зерновые ямы, амбары, ледники, погреба и медуши, где хранились зерно, мясо, мёд, вино, овощи и другие продукты. Их было нельзя оставлять без присмотра, а потому она ежедневно делала обход сделанных на зиму запасов, не доверяя вороватой прислуге. ³¹

Затем поднялась в детские покои, чтобы побыть с детьми и поиграть с ними, пока не начались занятия. Это были самые лучшие часы в течение дня, которыми Ингигерда очень дорожила.

Глава 4

Шел 5545год. Старший сын князя Ярослава уже два года, как правил Новгородом, а сам великий князь наездами бывал в Киеве, чтобы посадники не расслаблялись. И в этот раз он уже больше двух месяцев находился в стольном граде. Червень за половину перевалил, как пришло от него горестное известие. В своем свитке, привезенном дружинником, он писал: «Герда, супруга моя, спешу поделиться с тобой новостью о Мстиславе, брате моём младшем, князе Черниговском и Тмутараканском. Намедни достигло меня известие, что он погиб, отправившись на охоту за дикими кабанами в свои черниговские владения. Взбеленившаяся лошадь понесла его через лес, не разбирая дороги, и скинула, зацепив за ветку, которая свернула ему шею. ³² ³³

Мне пришлось спешно собираться и ехать в Чернигов, чтобы похоронить его достойно, по-княжески. Тело поместили в саркофаг, который установили в каменном соборе Спаса-Преображенского, построенного им недавно. Поскольку его единственный сын Евстафий умер тремя годами раньше отца, прямых наследников у него не оказалось. Поэтому Чернигово-Северская земля и Тмутараканское княжество отошли под мою верховную власть. Из-за этого мне придется еще задержаться, поскольку объединение земель Руси требует моего времени и присутствия. Так что жди меня через шесть недель. К концу липня думаю дома быть. Напиши, как управляешься с княжим двором, как княжит Владимир в Новгороде и какие успехи остальных детей в учении. Написанное передай тем же дружинником, что и мой свиток тебе доставил». ³⁴

Ингигерда приказала накормить отрока, приехавшего от Ярослава, и спать уложить, а сама села за письмо. Ей надо было о многом поведать супругу за время его отсутствия.

Она была опять непраздной вот уж больше трех месяцев и плохо переносила свое состояние. Тошнота изводила ее нещадно, часто тело охватывала слабость. Лекарь пару раз пускал кровь, но от этого ей становилось еще хуже, и Ингигерда запретила ему лечить себя. Ей приходилось больше лежать, так как сил во второй половине дня уже не было. Но об этом она и не думала писать супругу, чтобы не беспокоить его. Это её женские дела, и с ними ей надо справляться самой. Так что Ингигерда не собиралась сообщать ему о том, что снова ждет ребенка, в письме.

Поэтому она больше писала ему о Владимире, который несмотря на свое малолетство, хорошо управлялся с делами на новгородском столе, о том, что воевода Вышата и епископ Лука Жидята довольны им. Написала понемногу о каждом из детей и закончила делами, которые ей приходилось решать в его отсутствие.

Только Ингигерда дописала письмо, как в ее малую горницу ворвалась Лиза с радостной улыбкой на лице и в руке со свитком.

– Матушка, – закричала она, бросаясь к ней. – Прибыл гонец от Харальда и привез мне весточку от него. Пишет, что постоянно думает обо мне и сочиняет стихи, которые называет «Висы радости», и в каждом припеве вспоминает меня, называя Нанной – скандинавской богиней радости, покоя и луны.

– Я знаю, кто такая Нанна, – с улыбкой сказала Ингигерда, любуясь восторженным лицом дочери. Обычно сдержанная, она сейчас сияла, словно солнышко.

– Скучаешь по Харальду? – спросила она Лизу.

– Очень. Прошло только два года, как он уехал, а впереди еще целых восемь. Пока они пройдут, я совсем состарюсь, и он не захочет брать меня в жены.

Ингигерда рассмеялась и обняла дочь, тихо увещевая её:

– Девочка моя, через восемь лет ты войдешь в самую лучшую пору цветения для девушки. В восемнадцать лет ты расцветешь, как красивый цветок, и Харальд, увидев тебя, совсем потеряет голову от любви. Еще бы! Уезжал – ты была еще гадким утёнком, а приедет – ты уже прекрасная лебедь.

Эти слова успокоили Лизу, и она со свойственной ее возрасту беспечностью умчалась на детскую половину.

Да, вот уже скоро два года, как уехал в Константинополь Харальд искать славы и богатства, взяв с собой пятьсот воинов, пожелавших служить под его началом. Большая часть из них была норвежцами, воевавшими под флагом Олафа II вместе с ним, а потому они не захотели расставаться со своим командиром.

Великий князь Киевский отпустил его, но Елизаветы не пообещал. Однако и надежды не лишил, понимая, что в случае возвращения себе короны короля Норвегии он будет хорошей партией для дочки. Поэтому дал ему десять лет, после окончания которых будет искать для нее мужа в других странах.

Харальда охотно приняли на службу в императорскую гвардию Восточной Империи римлян и сразу отправили сражался с арабами на Средиземном море, где он проявил себя геройски. Он постоянно напоминал о себе Лизе, присылая ей письма, в которых рассказывал о своей любви к ней и службе на чужбине. Она давала читать их матери, поэтому Ингигерда знала всё об успехах молодого норвежца и втайне надеялась, что ему удастся заработать необходимое количество золота и драгоценностей. Они исправно поступали в течение последнего года к Ярославу в Новгород, который выделил для них специальный тайник, опечатанный одной печатью.

Супруг её благоверный прибыл со своей дружиной в Новгород, как и обещал. Известие, что жена ждет ребенка, обрадовало Ярослава, но видя, как она похудела и побледнела, разволновался. Он не позволял ей заниматься обычными делами, заставлял отдыхать и сытно питаться. Виделись они только вечерами, когда Ярослав заходил на половину супруги, чтобы узнать о ее самочувствии, а весь день он занимался дружиной и помогал Владимиру княжить в Новгороде.

Но не довелось ему надолго отвлечься от трудов ратных и государственных. Спустя седмицу прискакал гонец из Киева со страшной вестью: печенеги окружили Киев и пытаются взять его, воспользовавшись отсутствием великого князя.

Узнав о начале осады Киева степными варварами, Ярослав собрал большое войско, добавив к наёмникам – варягам еще новгородцев и словенов, и сразу же отправился на юг на защиту столицы Руси.

Киев держался до прихода своего князя, уступив злобным кочевникам лишь предместья, где печенегам удалось сжечь только посады. Сами же местные жители успели уйти в город, унеся своё имущество и загнав скот в овраги.

Подойдя к осаждённой столице, князь киевопрестольный прорвался с боем внутрь крепостных стен, и, объединившись с местными дружинниками, предпринял общую вылазку.

Его многочисленная дружина, укрепленная еще и киянами, пожелавшими стать на защиту своего родного города, сошлась с войском печенежским на широком поле перед самой крепостной стеной. ³⁵

Ярослав решил применить боевой порядок, использованный Мстиславом Храбрым во время их битвы у Листвена, где сам князь Киевский потерпел от брата сокрушительное поражение. Это было военное новшество, благодаря которому Мстислав разбил единый строй его воинов. И теперь Ярослав воспользовался им.

Он разделил своих воинов, поставив по центру полк, состоявший из наёмников- варягов, киян определил на правом фланге, а новгородцев – на левом, а также оставил в резерве небольшую дружину из словенов. Печенеги же построили свои силы одним полком, что было на руку Ярославу.

Князь нанес мощный удар по центру печенежского войска силами варягов, тем временем его полки левой и правой руки из новгородцев и киян давили неприятеля с флангов. И началась невиданная сеча. Кровь лилась рекой, валялись на земле отрубленные головы и руки… Крик стоял над полем, в котором страх, отчаяние, боль и радость от наметившейся победы переплетались друг с другом.

Несмотря на то что орда печенегов имела значительное количественное преимущество, благодаря стремительным конным атакам, меткому обстрелу из луков и устрашающему действию оглушительных криков, к вечеру дрогнули печенежские ряды с флангов, а следом за ними варяги проломили и печенежский центр.

И когда взошли первые звезды на небе, воинствующие варвары бросились врассыпную. Множество их утонуло в Сетомли и других реках, куда их погнала ярославова конница. Поле боя осталось за великим князем – и в Киев возвратился мир.

После возвращения Ярослава в Новгород он дал распоряжение переехать всем двором в стольный град в середине вересня, пока княгине позволяла беременность. К тому же дороги в это время должны быть еще проездными, да и погода, по всей вероятности, позволит преодолеть неблизкий путь без особых препятствий и трудностей.

Они прибыли в Киев уже под осенними дождями, которые, вопреки ожиданиям, безжалостно зачастили в последние дни. Дорога измотала, и хотелось найти приют в теплой горнице.

Въехали в стольный град через северные ворота.

– Это одни из ворот, – сказал Ингигерде Ярослав. – Есть ещё восточные, которые выходят на спуск к устью реки Почайна, где располагается киевская гавань, и южные, за которыми на поле вне города высятся курганы старого некрополя.

А сейчас мы направляемся в город Владимира, где находится его каменный детинец. Но ты, моя ясочка, не сильно привыкай к этому дворцу. Мы обоснуемся в нем временно, так как я хочу построить Город Ярослава на том поле под Киевом, где разгромил печенегов. И в центре возведу каменный пятинефный крестово-купольный храм с тринадцатью главами. Центральный, самый высокий из них, будет напоминать нам о Христе – Главе церкви, а двенадцать меньших – его апостолов. И строить его приедут царьградские зодчие. А для нас с детьми построят роскошные залитые светом хоры, где мы будем находиться во время службы. ³⁶

Рядом же возведу дворец белокаменный, где мы будем жить с тобой и детьми. И будет он получше отцовского.

Вскоре они въехали во Владимирский двор, по центру которого возвышался большой детинец, состоявший из множества красивых каменных зданий, которые кольцом окружали трёхнефный крестово-купольный храм Пресвятой Богородицы, прозванный в народе Десятинной церковью. Перед западным входом на двух пилонах красовались бронзовые кони.

Напротив церкви с запада стоял большой каменный дворец. Центральную его часть составляла башня, которая служила укреплением. Слева и справа от неё находились боковые стороны дворца, в которых располагались парадные и жилые помещения.

Каменная постройка с юга являлась парадным залом – гридницей. Она была даже больше, чем в детинце Ярослава в Новгороде. Помимо неё, было еще много каменных дворцовых построек, окружавших храм.

Челядь встретила их с низкими поклонами. В тереме было чисто и тепло, а в горницах весело потрескивали, вспыхивая огненными языками, поленья в очагах. Определив детей в выделенной для них детской половине и оставив с ними нянек, Ингигерда направилась в свои покои на женской половине, находившейся в высоких хоромах, которые внутри были украшены резными карнизами и расписаны разноцветными красками. Наверху вдоль кнеса шел гребень, золотившийся витиеватыми узорами. ³⁷

Полы были покрыты восточными коврами. На большом роскошном ложе, застеленном парчовым покрывалом, высились от велика до мала вышитые подушки с кружевами.

В одном из углов висели образа, подсвеченные лампадкой, в другом стоял небольшой дубовый стол, украшенный камнями и разными пестрыми кусочками. На нём стояли два глиняных светильника, а рядом квадратное кресло, искусно облагороженное резьбой.

В малой княжеской горнице стоял больший стол, бока и ножки которого украшала богатая узорами резьба. Вокруг него расположились четырехугольные стольцы, на которых лежали круглые набитые пухом красные подушки, отороченные золотой тесьмой, а перед ними были поставлены для ног квадратные скамейки. Для княгини возле очага стояло деревянное разукрашенное золотом и самоцветами кресло с высокой спинкой. Как и в спальне, в углу висели образа, а на полу лежал толстый ковер. ³⁸

Покои Ингигерде понравились. Они были просторнее и наряднее, нежели в Новгороде. После того, как семья устроилась на новом месте, она занялась своими привычными делами.

За две седьмицы до Рождества Христова родила великая княгиня двойняшек, которых нарекли Вячеславом и Игорем. Малыши были худосочные, слабенькие, и Агафья, которую Ингигерда взяла с собой в Киев, «допекала их», трижды помещая на лопате внутрь остывающей печи. ³⁹

Затем обмыла их в особой воде, приготовленной с использованием соли, куриного яйца и серебряной монеты, от болезней и для богатства, наговаривая заговор, а на девятый день младших сыновей покрестили в Десятинной церкви.

Она являлась самым большим храмом в Киеве, который кияне называли мраморным. Внутри была украшена мозаичными картинами и фресками, мраморными резными плитами и колоннами, а также рельефом с изображением Богоматери с Христом. Детали убранства церкви и мощи св. Климента I были доставлены из Империи римлян, а иконы, кресты, драгоценные сосуды и церковная утварь киевопрестольный Владимир привёз из Корсуня.

Весной следующего года великий князь Киевский начал большое строительство города Ярослава на том поле, где разгромил печенегов. Он всю зиму продумывал план возведения главных каменных построек и остановился на том, что ими станут митрополия, собор Святой Софии, Золотые ворота с церковью святой Богородицы Благовещенья наверху, а также церкви святого Георгия и святой Ирины, посвященные небесным покровителям самого правящего князя Ярослава и его супруги Ингигерды.

Эти четыре церковные каменные постройки по его задумке были расположены так, что образовывали как бы крест, который брал начало от церкви на Золотых воротах. По краям же располагались Ирининская и Георгиевская церкви, а вершиной креста становился Софийский Собор, который был заложен еще его отцом Владимиром, но не достроен. Теперь Ярослав решил сделать его главным церковным сооружением в Киеве. Так что с началом тепла было согнано народу невиданно и началось грандиозное строительство. Правда, для Золотых Ворот заложили только основание, а само строительство отложили, пока не будут воздвигнуты основные церкви.

Сам постоянно воевавший и неоднократно пытавшийся штурмовать Киев, Ярослав прекрасно понимал, насколько для его защиты важны неприступные укрепления. А поскольку он не собирался никому уступать киевский трон, стал опоясывать ими весь город, дополняя валы и рвы, возведенные еще при отце.

В основание новых валов приказал поместить огромные бревенчатые срубы-клети, которые рабочий люд набивал лесом и строительным мусором, а потом присыпал землей. Сверху же все обкладывалось дерном, чтобы он, прорастая, укреплял валы и предотвращал их осыпание.

На вершине валов возвели еще и стены, на которых с внутренней стороны установили продольные галереи-гульбища, обмазав их глиной, чтобы не так огню поддавались.

Расположив город на самом высоком месте, Ярослав учел даже то, что нападающие не смогут увидеть, что будет происходить за его стенами. Исключение составила только та часть города, которая примыкала к Лядским воротам, которые находились возле Козьего болота, поскольку в этом месте часть нового города находилась на склоне и просматривалась со стороны Крещатой долины, на которой перекрещивались дороги, ведущие на юг, запад и восток от Киева.

Прошло ещё два с половиной года, как Ярослав с семьёй обосновался в Киеве. Они по-прежнему жили в хоромах его отца, оставшихся ему в наследство. Строительство нового окольного двора продолжалось, и его к этому времени уже окружали земляные валы и рвы с водой. В нем появилось много каменных зданий. Весной приступили к строительству Золотых ворот, которые имели для него оборонное значение и служили главным въездом в киевский Верхний город с южной стороны. Он назвал их так по примеру Золотых ворот Царьграда.

Вместе со двором переехал в Киев и Андраш, герцог унгарский, который был вынужден скитаться по Европе после того, как его отца Вазула – главного претендента на престол и заговорщика – по приказу первого христианского правителя Унгарии Иштвана I арестовали, а затем ослепили и залили свинец в уши, а трое сыновей были вынуждены бежать из страны, чтобы их не постигла подобная участь. ⁴⁰ ⁴¹

Поскитавшись по Европе, Андраш вместе со своим старшим братом прибыли к Ярославу, имея на руках письмо от его младшей сестры Премиславы, жены унгарского герцога Ласло Лысого, который был родным братом их изувеченного отца. Великий князь Руси дружелюбно принял изгнанников, оказавшихся ему пусть и далекими, но все же родственниками.

Уж так было угодно судьбе, что Андрашу приглянулась Анастасия, а он ей. Долгое время они скрывали свои чувства, хотя Ингигерда замечала, как ее дочка, весёлая и общительная, в присутствии молодого человека вдруг становилась тихой и покрывалась румянцем, бросая на него смущенные взгляды. Она становилась неловкой, и всё валилось у неё из рук.

Да и Андраш старался прятать свой горячий взгляд карих глаз за длинными ресницами. Ингигерда даже как-то сказала об этом супругу, но он отмахнулся от услышанного, сказав, что молодой унгар не является завидным женихом для его дочери, поскольку был изгнанником, у которого не было надежд не только на королевскую корону, но и на то, что когда-либо сможет вернуться на родину. И Ярослав попросил её объяснить это дочери, что она и сделала.

Но, по-видимому, для любви это не являлось препятствиями. Анастасия росла, становясь с каждым годом красивее, и Андраш совсем потерял голову. Несколько раз он порывался поговорить с великим князем о его дочери, но Ингигерда его останавливала, боясь, что Ярослав, разозлясь, и вовсе откажет ему от двора, что разобьёт сердце ее девочке.

Когда же княжне Анастасии исполнилось шестнадцать лет, она как-то пришла к матери в малую княжью горницу, в которой та вышивала, сидя у окна, и упала перед ней на колени.

– Матушка, – сквозь слезы сказала она, взяв ее за руку, – только ты одна можешь нам помочь.

– Кому вам? – уточнила княгиня. – Тебе и Андрашу?

– Да, он стоит за дверями и ждет вашего разрешения войти.

Ну что оставалось Ингигерде, глядя на свою дочь, которая с мольбой смотрела на нее своими большими глазами цвета зеленоватого янтаря.

– Что ж, пусть заходит, – после некоторого раздумья разрешила она.

Андраш, по-видимому, слушал их разговор под дверью, так как тотчас открыл ее и, быстрой походкой пройдя через горницу, упал на колени рядом с Анастасией.

– Великая княгиня, – обратился он к ней твердым голосом. – Я пришел просить вас о помощи, зная, что никто, кроме вас, не сможет повлиять на решение вашего супруга. Я бы немедля отправился просить у него руки княжны Анастасии, но боюсь его сурового нрава. Если он откажет мне, другой попытки у меня не будет.

Мне нечего ему предложить, поскольку все, что у меня было, осталось в Унгарии, куда мне въезд запрещен. Есть только мой герцогский титул, не подкрепленный богатством, и моя любовь к Анастасии, без которой я не мыслю своей жизни. Я счастливец, ибо она ответила мне таким же чувством. И хотя наша любовь взаимна, вряд ли Великий князь посчитается с этим. Подскажите, что нам делать?

Ингигерда какое-то время молчала, обдумывая эту весьма сложную ситуацию, а потом спросила Андраша:

– У тебя есть права на унгарский престол?

– Да, поскольку прямым его наследником был мой отец, жестоко казненный Иштваном I. После него должен был наследовать мой старший брат Левенте, который также находится при киевском дворе, а потом я.

– Ты держишь связь со своей страной?

– Да, дядя Ласло сообщил, что нынешний король Пётр Орсеоло, сменивший Иштвана I на престоле, оттолкнул от себя многих представителей знати и духовенства. По причине этого количество недовольных вельмож в стране увеличилось. По всей видимости, в ней зреет заговор и может случиться так, что они обратятся ко мне и Левенте с просьбой вернуться и возглавить борьбу по свержению существующей власти.

– Вот об этом пусть Премислава, жена твоего дяди, и напишет своему брату в Киев, – сказала Ингигерда, – указав, что ты ближайший претендент на унгарский престол. А когда он получит от нее это известие, подключусь я. Только этот разговор не должен выйти за стены этой горницы.

Благодарный Андраш припал в признательном поцелуе к ее руке, а Анастасия бросилась матушке на шею, забыв об этикете, которому ее учили.

– Будущая королева Унгарии должна уметь держать себя в руках при любых обстоятельствах, – не преминула подчеркнуть Ингигерда своей импульсивной дочери.

Та покрылась румянцем неловкости, прошептав:

– Извини меня, матушка. Я постараюсь больше не допускать подобных ошибок.

Ингигерда на это ничего ей не ответила, только махнула рукой молодым людям, показывая тем самым, что хочет остаться одна. Они низко поклонились ей и вышли из горницы, тихо закрыв за собой дверь.

Великая княгиня задумалась о том, как бы помешать тому, чтобы ее старшая дочка не повторила ее судьбу. Она знала, каково это быть выданной замуж против воли за нелюбимого человека. Её сердце ещё очень долго оставалось с Олафом, хотя она и была в это время женой Ярослава. Как часто по ночам она мечтала о несбыточном. Но ей еще повезло, что Ярослав все эти годы относился к ней с уважением, ценил и прислушивался к её мнению. Даже любил по-своему. Поэтому ее семейная жизнь сложилась не так уж и плохо, а душа позволила привязаться к своему мужу.

Поэтому, видя перед собой влюбленную старшую дочь, она всем сердцем хотела ей помочь быть любимой и счастливой. Ведь власть и деньги – это не все в этой жизни. Есть еще и чувства, данные людям Богом. А значит, нужно жить в ладу с ними.

Зная, каким словами можно воздействовать на супруга, Ингигерда улыбнулась, взращивая в себе пусть пока робкую, но все же уверенность, что ей удастся помочь дочери. Надо только дождаться письма Премиславы из Унгарии.

К концу лета доставили Ярославу письмо от младшей сестры. Он не сразу сказал о нём супруге, поскольку несколько дней раздумывал над прочитанным. В конце концов пришел с ним к Ингигерде.

– Я получил весточку от Премиславы. Она просит, чтобы я выдал замуж за Андраша нашу Анастасию. Но у него же ничего нет!

– Да, он ведь много лет находился в изгнании, откуда же у него возьмется богатство, – согласилась с мужем она. – А то, что он и Настасья влюблены друг в друга, я знаю уже давно и тебе об этом как-то говорила. В целом, он неплохая для нее партия.

– Чем не плохая? – возмутился Ярослав. – Что он может ей дать? У него же ни кола, ни двора и в кармане шиш.

– Пока именно так. Но ты ведь сам знаешь, что политика – особа капризная: сегодня правитель на коне, а завтра под копытами коня. Но бывает и наоборот. И, думаю, у Андраша именно такой случай.

– Не понимаю, что ты хочешь этим сказать, – недовольно буркнул великий князь. – Объяснись по-человечески. Без всяких присказок.

– Я имею ввиду то, что, со слов Андраша, в стране зреет недовольство нынешним королем, который проводит политику возвышения иностранцев над местной знатью. И несмотря на то, что он продолжал за время своего правления усиливать христианскую религию и построил несколько монастырей, в настоящее время он предпочитает общество немцев и итальянцев, что сделало его непопулярным среди подданных. Кроме этого, Пётр ввел новые налоги, присвоил церковные доходы и отстранил от службы двух епископов. Даже осмелился конфисковать имущество королевы Гизелы и взять её под стражу.

Поскольку недовольство среди унгарских вельмож с каждым днём нарастает, рано или поздно встанет вопрос о свержении короля. И вот тогда у местной знати возникнет вопрос: а кого вместо Петра Орсеоло? А так как прямыми наследниками являются Левенте и Андраш, они пришлют своих гонцов к ним, чтобы братья возглавили восставших. И час Андраша пробьёт.

– Но ведь перед ним есть еще Левенте, – возразил Ярослав. – Мне выгоднее отдать Елизавету за него.

– Но она любит Андраша, – тихо сказала Ингигерда, смело вскинув глаза на мужа. – Разве это не является серьезной причиной в пользу младшего брата?

– Ты опять о своей любви, – не скрывая досады, махнул рукой Ярослав.

– Не о своей, а о дочери. Не станешь же ты делать ее несчастной только потому, что Левенте родился первым? К тому же, образно говоря, сегодня он жив, а завтра умер. Со сколькими братьями тебе пришлось расправиться, чтобы стать великим князем всея Руси? А у Андраша он всего один.

Ярослав сел в кресло напротив супруги и о чем-то глубоко задумался. Она тоже замолчала, не мешая ему и не отвлекая на разговор.

– Может, ты и права, – наконец сказал он. – У Андраша много шансов стать королём Унгарии.

– А для тебя важно сохранить с ней союз, выдав за него Анастасию, – поддержала супруга Ингигерда. – Особенно, если учесть, что ты стал враждовать с Восточной Империей римлян и имеешь сложные отношения с европейскими соседями. Надо только проявить терпение и дождаться нужного часа. А в том, что он наступит, я не сомневаюсь.

– Но ведь Андраш язычник, – попытался еще хоть за что-то ухватиться Ярослав, противопоставив это разумным доводам княгини.

– А разве трудно его покрестить? Да это можно сделать в Десятинной церкви хоть завтра.

– Тогда призову Андраша для беседы, – сказал Ярослав, вставая. – Пока станет королем, пусть Анастасия побудет унгарской герцогиней, как Премислава. А когда придет время, помогу ему взойти на престол своими варягами.

Когда Ярослав ушел, Ингигерда довольно улыбнулась, ощущая в душе победу. Но она не стала ничего об этом разговоре говорить дочери, боясь, что задуманное может сорваться из-за множества причин.

Однако её опасения оказались тщетными. Она не знала, о чем супруг говорил с унгарским герцогом, какие обещания с него взял и какие дал наставления. Впрочем, для Ингигерды это было уже не важным. Главное, что через три дня было назначено крещение Андраша, а в середине осени должна состояться его и Анастасии свадьба.

Новообращенному было дано имя Андрей в честь почитаемого на Руси святого. Ингигерда была по-матерински счастлива, что ее старшая дочь выходит замуж не по расчету, а по любви. Хотя, к сожалению, уверенно так сказать об Андраше она не могла, но надеялась, что и он столь же искренне любит Настасью, как и она его.

Осенью сыграли свадьбу, но не такую пышную, как надеялась Ингигерда, но настаивать на своем не стала. Она понимала, что Ярославу нечем было хвастаться перед другими князьями: ведь он отдавал дочь не за короля, а за неровню ей. К тому же он опасался реакции своего окружения, если он выдаст свою дочь за бедного изгнанника, не имеющего престола. Но молодые и этому были рады, а вместе с ними радовалась и она.

Анне уже пошел восьмой год. Она была несколько выше ростом своих сверстников. Худенькая и гибкая, она росла очень подвижной. Её золотистые волосы уже не так курчавились, а ложились крупными волнами на плечи. Она не любила заплетать их в косу, а поскольку еще не достигла тринадцати лет, коими обозначался брачный возраст для девушки, ей это позволяли. Чтобы волосы не мешали, она носила налобные ленты из шелка, украшенные вышивками, под тон платья.

Отец к этому времени научил ее ездить на небольшой лошади, которую купил специально для нее. Часто они вместе отправлялись на конные прогулки за город, особенно, когда на лето всей семьей переезжали в Берестово, где также находились двухэтажные каменные хоромы, окружённые дворами княжеской челяди. Там был простор для скачек, которые Ярослав и Анна устраивали на близлежавших лугах. Там же он учил дочку стрелять из лука, который смастерили специально для неё.

Анна оказалась способной ученицей, чем восхищала отца, который в ней души не чаял. К этому времени она уже сносно говорила на латыни, греческом и шведском языках, свободно читала с отцом рукописные книги, привезенные из Империи римлян, училась писать павлиньим пером на харатье, листы которой исправно доставляли ей по распоряжению великого князя. Правда, почерк был еще сосем детский, но девочка старательно выводила каждую букву, чтобы получить отцовское одобрение.

Ярослав называл ее не иначе, как моя звёздочка и старался находить свободное время, чтобы проводить его с ней. Анна не кичилась этим перед своими сестрами, которых очень любила. Особенно Анастасию, возившуюся с ней с самого рождения не хуже няньки. Они втроем часто уходили в сад и о чем-то секретничали. Ингигерда наблюдала за своими дочками и радовалась их дружбе, поощряя её.

Два года спустя Настасья родила девочку, которую назвала непривычным для Руси именем Аделаида. Она была уже второй внучкой Ингигерды и Ярослава, а первым внуком стал Ростислав, сын их старшего сына Владимира Новгородского. Мальчику к этому времени уже было почти три года.

Так что росли не только дети, но и внуки. Великой княгине уже исполнилось сорок, и в ее русых волосах появилась седина. Но она не смущала ее, поскольку понимала, что спорить с годами и противостоять им невозможно. Беда обходила ее дом, и это радовало.

Вот уже приближалось время, когда должен возвратиться из дальних странствий Харальд, который по-прежнему мечтал взять в жены Елизавету. Восемь из десяти лет уже канули в лету. Ей уже исполнилось шестнадцать лет, и она превратилась в золотоволосую красавицу. Девушка с нетерпением ждала своего жениха, который сумел к этому времени добыть и славу, и богатство, устранив тем самым все препятствия к их браку.

Глава 5

Однако Харальд вернулся из Империи римлян раньше, приехав в Киев через Новгород, где хранились его сокровища, добытые в военных походах. Во время долгого пути от Скифского моря он, владея искусством скальдов, продолжил сочинять небольшие стихотворения, в которых воспел воинские подвиги и выразил печаль от разлуки с любимой и радость предстоящей встречи.

Вошел конунг в малую княжью горницу Ингигерды уже не тем восемнадцатилетним юношей, каким она его помнила, а закаленным в боях воином, которому было уже под тридцать. Высокий и статный, с золотистыми курчавыми волосами, падавшими ему на лоб, и такой же по цвету густой короткой бородкой, Харальд стал очень привлекательным мужчиной, сер-зеленые глаза которого пристально и серьезно смотрели на мир.

Почтительно поздоровавшись с великой княгиней, он, получив разрешение, сел в кресло напротив нее – и между ними воцарилось молчание.

– Ты стал очень мужественным, Харальд, – наконец произнесла она. – Недаром тебя прозвали Смелым.

– Я прошел очень суровую школу жизни, княгиня. Не раз бывал на острие смерти, но помнил о том, что мне нужно вернуться со славой и богатством, чтобы получить Эллисив в жены. Все эти годы я помнил ваш совет и следовал ему. И сегодня пришел к вам первой, чтобы выразить свою искреннюю благодарность за это. Я добился всего, чего хотел от меня великий князь Ярослав. ⁴²

– Надеюсь, ты расскажешь нам о своих подвигах?

– Конечно. За время отсутствия при вашем дворе я прожил целую жизнь, полную опасностей и приключений.

– Тогда, надеюсь, ты не будешь против, если я приглашу всех своих детей, чтобы они тоже послушали твой увлекательный рассказ? Кроме маленьких, естественно.

– Как вам угодно, высокочтимая Ингигерда.

Великая княгиня послала Росаву за сыновьями и дочками, которые еще находились при дворе. Первой стремительно вошла Елизавета и замерла у дверей, не отрывая взгляда от Харальда. Он вскочил и сделал несколько шагов ей навстречу, жадно рассматривая ее. Они напрочь забыли о присутствии матери, находясь в своем мире.

– Ты стала такой красивой! – прошептал восторженно молодой воин и, не совладав со своими чувствами, подошел ближе. Всё также не отрывая от девушки своих глаз, он стал на одно колено и поцеловал край ее платья.

– Надеюсь, твое сердце дождалось меня? – тихо спросил Харальд, поднимаясь и подавая ей свою руку, чтобы подвести к стольцу.

– Да, – скромно потупив глаза, ответила Лиза.

– Потом объяснитесь друг с другом, – прервала их диалог Ингигерда, показывая рукой прибывшим детям садиться.

Изяслав к этому времени уже княжил в Турове, Святослав – во Владимире-Волынском, поэтому по зову матери явились Всеволод, Анастасия и Анна. Великий князь вместе с Андрашем занимались строительством нового города.

– Итак, – попросила Харальда Ингигерда, – расскажи нам обо всем по порядку.

– Девять лет назад наши ладьи причалили в Константинополе. – начал свое повествование Харальд. – Нас тепло встретили ромейский император Михаил IV и его жена Зоя. Поскольку я привел с собой отряд в пятьсот отважных воинов, император принял меня на службу. Для этого мне пришлось скрыть свое королевское происхождение и наняться как простой командир дружины. Меня и моих дружинников зачислили в элитный наёмный отряд, известный как Варяжская стража, и уже достаточно быстро я показал себя в бою и завоевал уважение гвардейцев. Вскоре меня, несмотря на мой молодой возраст, назначили командиром особого отряда в иностранном легионе ромейцев.

– И с кем ты воевал? – спросила Анастасия.

– Первых два года участвовал в походах против пиратов в Малой Азии и Сирии. На третий вошел со своим отрядом в состав ромейской армии Георгия Маника, с которым побывал на острове Сицилия. Там отличился тем, что при захвате одного из сицилийских городов применил хитрость, использованную княгиней Ольгой в древлянском Икоростене.

Анна сразу же ухватилась за слово, которое ее очень заинтересовало:

– Какую хитрость ты использовал? Расскажи больше о ней.

Харальд улыбнулся ей и стал терпеливо объяснять:

– Я велел своим дружинникам наловить мне птичек, у которых гнёзда в городе, но днём они вылетают на поиск пищи в лес. Затем приказал к их спинкам привязать сосновые стружки, смазанные воском и серой, а потом поджечь их. Они вернулись в свои гнёзда, и те загорелись, а от них и дома, под крышами которых эти гнёзда находились. В городе началась паника – и мы его захватили.

– Еще какие-нибудь хитрости ты применял? – спросила Анастасия.

– Не без этого, – рассмеялся норвежец. – В другой город пробрался, сделав подкоп под крепостной стеной, причем выход из подкопа оказался прямо посреди каменных палат, в которых пировали люди. Третий город взял тоже хитростью, выманив жителей для боя в открытое поле. Наконец, осадил четвертый город, самый укрепленный из всех, прикинувшись больным.

– Больным? – переспросила Анна. – Для чего тебе это понадобилось?

– Чтобы распространить среди горожан слух, что предводитель викингов, якобы, умер от болезни. Городские священники организовали пышные похороны и внесли гроб со мной в городские ворота. Войдя в город, викинги, следовавшие за гробом, обнажили мечи и разорили город.

– А на Святой Земле ты бывал? – спросил, затаив дыхание Всеволод, который смотрел на Харальда восхищенными глазами.

– Последние годы мне пришлось избавлять Палестину от врагов христиан, и эта страна подчинилась мне без пожара и грабежа. Я со своей дружиной дошел до Иордана и искупался в нем, как это в обычае у паломников. Затем мне доверили охранять Гроб Господа нашего, Святой Крест и другие святыни в Йорсалаланде. Там я пожертвовал много серебра и золота. В целом же установил мир по всей дороге к Иордану. ⁴³

– Выходит, ты много сделал для Иерусалима, – сказала Елизавета, не пряча гордости за своего любимого.

– Да, много, – согласился с ней Харальд. – Помимо этого, принял участие в восстановлении древнего Храма Воскресения Христова, который тридцать три года назад был варварски разрушен аль-Хакимом, когда он устроил кровавый террор против христиан.

– Ты занимался его строительством? – удивилась великая княгиня.

– Нет, – засмеялся Харальд. – Поскольку деньги на его восстановление из ромейской казны выделялись скупо, во время моего пребывания на Святой Земле строительные работы велись большей частью на мои пожертвования.

Но главным на тот момент стало то, что благодаря усилиям и храбрости моего войска Палестина не только была очищена от врагов христиан, но и с её прежними владетелями был заключен мирный договор.

– Мы тоже наслышаны о твоих подвигах, – сказала Анастасия. – Андраш мне как-то сказал, что ты за эти годы овеял себя такой воинской славой, выше которой просто нельзя представить в христианском мире. Да и богатым ты стал непомерно. Так что отец очень доволен тобой.

Всеволод, беспокойно ерзая на стольце, прервал сестру очередным вопросом:

– До нас дошло известие, что ты в прошлом году в составе варяжской армии принимал участие в подавлении болгарского восстания и лично убил болгарского царя в сражении. Это правда?

– Чистая правда, – подтвердил Харальд. – И после этого меня назначили командиром всей императорской гвардии.

– Тогда почему ты вернулся в Киев раньше назначенного тебе срока? – удивилась Ингигерда.

Он ответил не сразу, а потом сказал, собравшись с мыслями:

– Этому виной мой единственный просчет. Я и мои дружинники приняли участие в дворцовом перевороте, который завершился поражением Михаила V. Он был не только свергнут, но и ослеплён. По-видимому, моя слава кому-то не давала покоя, и вокруг меня стали плести интриги. Меня оклеветали, из-за чего, чтобы не попасть под суд, я вынужден был бежать из Константинополя.

Возможно, дело бы и не дошло до суда, но я рисковать не стал. К тому же я узнал о надвигающейся войне между великим князем Киевским и императором Константином. И я понял, что моей варяжской гвардии могут приказать сражаться против Владимира Новгородского. А я не мог допустить того, чтобы поднять меч против родного брата своей невесты. И опасность этого ускорила мой отъезд из Царьграда.

Разговор с Харальдом на этом прервался, так как в дверь княгини постучали. Затем она открылась и появился печатник Ярослава и, поклонившись в пояс, сказал:

– Великая княгиня, прошу милостиво простить меня, что прерываю вашу беседу, но киевопрестольный князь Ярослав приказал явиться к нему конунгу Харальду.

Харальд тотчас вскочил и, получив разрешение княгини, немедля покинул её, простившись.

Аннушка проводила взглядом норвежца, отметив про себя, что курчавые светло-рыжие волосы и бородка делали его похожим на неукротимый горящий факел. Потом перевела его на сестру – и вдруг увидела, что они очень похожи друг на друга. Но Лиза не была такой огневой, как Харальд, умея сдерживать свои чувства. У неё был твердый характер, доставшийся ей от прабабки – великой княгини Ольги. Да и матушка своим с ней, наверное, ещё вдобавок поделилась.

Что же касается ее самой, подумала отроковица, то по домашнему преданию она была похожа по нраву на бабушку Рогнеду, матушку отца, которую он очень любил. Может, потому свою любовь он перенес и на нее, свою младшую дочку. Как не раз любил повторять он, всё Анна взяла от нее, а не только красоту, да пока не проявила того из-за возраста малого.

Анна тряхнула головой, избавляясь от мыслей, и посмотрела на сестер, которые продолжали начатый ранее разговор, который она пропустила.

– Ну что, будем готовиться к свадьбе, сестричка? – спросила Анастасия, лукаво улыбаясь.

– Не знаю, – взволнованно ответила Лиза. – Как батюшка решит. Может, еще и не отдаст меня за Харальда.

– А причин тому нет, – ввязался в разговор и Всеволод. – Батюшка сказал ему добыть славу и богатство, он и добыл.

– Но ведь престола норвежского у него по-прежнему нет, – тихо возразила Елизавета.

– У него есть золото и верные люди, чтобы занять престол, – сказала Ингигерда. – Да и отец ваш ему своими варягами поможет. Так что, думаю, отсутствие королевского трона у Харальда не станет причиной его отказа.

На этом их разговор закончился, и великая княгиня опять осталась одна. Вечером к ней пришел Ярослав и сказал, что свадьба Елизаветы и Харольда откладывается, так как наступили не совсем добрые времена.

– Городское простонародье Царьграда, не скрывая своей враждебности к киевским купцам, напало на них на столичном рынке и избило, а одного знатного скифа и вовсе убили, – продолжил он. – Это мне сообщил Скилица, сановник Алексея Комнина. Император Константин прислал мне послов с извинениями, но я их не принял и приказал своему посольству покинуть Царьград. На что он изгнал всех скифов из столицы и рассеял их по провинциям.

– Побоялся их движения или покушения изнутри?

– Быстрее всего. Струхнул, по всей видимости, зная отчаянность варягов. К тому же на Афоне разгромили каменные постройки в бухте и лодки, которые принадлежали обители славянских монахов.

– Ты собираешься идти войной на Империю римлян? – скрывая волнение, ровным голосом спросила Ингигерда.

– Ты же знаешь, что я уже давно готовлюсь к войне с ромеями. Еще летом прошлого года в столицу Империи римлян прибыли мои послы, но вместо переговоров с новым императором им пришлось иметь дело с окружением императрицы Зои. Причем, с теми же людьми, которые уже в прошлый раз провалили переговоры. Вторично переносить унижение я не намерен. Русь – не то государство, которым можно столь открыто пренебрегать, и по могуществу не уступает Восточной Империи римлян. ⁴⁴

– Ты сам возглавишь поход?

– Нет, у меня в Киеве дел полно. Строят лодыри только под присмотром, так что оставить строительство никак не могу. Войско пойдёт на ладьях под началом Владимира. Ему уже скоро двадцать три исполнится, а он только в одном бою побывал.

– В одном то в одном, но успешном. Победил емь, финское племя, и пленил множество, – возразила Ингигерда. – Но не отмахивайся от того, что он человек горячего нрава. Наломать дров может много. Разумно ли посылать на такую серьезную войну человека, который имеет так мало военного опыта? ⁴⁵

– Так я приставлю к нему воеводами Вышату и Ивана Творимирича. Пора уже Владимиру понюхать крови на серьезном поле боя. Не всё ж мохом покрываться, сидя на одном месте. К тому же с ним пошлю и Харальда, который знает, как воевать с ромеями.

– Так вот почему свадьба Лизы откладывается. А если жених погибнет и не вернется?

– Значит, так тому и быть. Найду ей другого европейского короля. Так что не прогадает.

Ингигерда на это ничего не сказала, ибо знала его отношение к любви, и только спросила:

– Какое войско ты ему дашь?

– Где-то двенадцать тысяч ратников. На большее количество у нас ладей не хватит.

– А когда намечен поход?

– Как только лёд сойдет. Плыть к Царьграду где-то два месяца.

– Так, может, до этого свадьбу справим?

– Нет. Только после окончания похода, – резко ответил Ярослав, не посчитав нужным объяснить, почему. И Ингигерда не стала сердить его еще больше своими вопросами.

Конунг Харальд и Лиза были опечалены этой новостью, но ни один из них не рискнул оспаривать решение великого князя. Харальд до отплытия в Царьград обосновался при дворе Ярослава, чтобы чаще видеться с девушкой, но долго это не длилось, так как прибыл Владимир со своими дружинниками. Вскоре лодейная рать отправилась вниз по Славутичу, чтобы выйти в Скифское море и направиться в сторону устья реки Истр. И Владимира, и Харальда провожали на пристани не только сам великий князь, но и великая княгиня с дочками. ⁴⁶ ⁴⁷

– Все будет хорошо, – сказал Ярослав, стоя рядом и глядя вслед удаляющимся ладьям. – У Константина Мономаха к отражению нападения нашего флота осталось совсем мало времени. К тому же эскадра, охраняющая столицу, сильно пострадала от пожара: большая часть военных кораблей сгорела дотла. А это значит, что он не выстоит против моих ратников. ⁴⁸

Но не знал великий князь того, что по распоряжению Константина к Босфору стянули суда, разбросанные по прибрежным водам, а также военно-морские силы провинций, и что на Истре его ратники понесли первые потери от ромейского полководца Кекавмена, который неожиданно напал на них.

В конце вересня князь Владимир и остатки его флота ступили на киевскую землю. Вместе с ним в детинец вернулся и Харальд. Оба были целы и невредимы, чего нельзя было сказать о большей части ратников.

Они прошли в небольшую, уютную и очень приветливую комнату с дубовой обстановкой и полом, застеленным мохнатыми кожами. За столом сидел князь Ярослав, смотревший усталым взглядом на ясный очаг из кедровых поленьев, постоянно горевший в комнате князя, ибо его живая душа любила огонь.

На столе перед ним стояло три книги в дорогой оправе, несколько пергаментных и папирусных свитков, а ещё много актов, написанных на самаркандской бумаге, поскольку он терпеть не мог багдадских шелестящих бумаг. От двух ромейских лампад исходил зеленоватый свет, оставляя тени на стене.

Ни слова не сказав вошедшим, он показал им на стольцы, чтобы садились, и сказал печатнику, застывшему в дверях, чтобы позвал великую княгиню.

То время, пока они ее все ждали, проходило в тягостном молчании. Ярослав ничего не спрашивал, борясь в душе с яростью, которая настойчиво рвалась наружу, а Владимиру и Харальду сказать в свое оправдание было нечего. Разве что признаться в провале похода.

Наконец дверь открылась и вошла великая княгиня. Она ничем не выразила удивления при виде сына и норвежца и, сев на свое кресло возле супруга, подняла на него свои серо – голубые глаза. Под их спокойным взглядом и он сам стал успокаиваться.

– Рассказывайте, как ромеям проиграли, – глухо сказал он, не посмотрев на князя Владимира.

– В червене наш флот прошёл Босфор и стал в одной из бухт близко от Царьграда. Мы вступили в переговоры с Константином и запросили по тысяче золотых монет за корабль. Он отказался, и тогда, пригрозив ему нападением на столицу, повысили цену до трех литров золота на воина. Император долго нам не отвечал, а потом ближе к ночи прислал гонца со свитком, в котором объявил, что утром следующего дня даст нам морское сражение.

– И вы, прошедшие не одну битву ратники, позволили себя разбить? Труса праздновали? – спросил князь Ярослав, посмотрев на сына тяжелым взглядом, в котором смешались между собой и укор, и горечь, и осуждение.

Владимир тяжело сглотнул, потупив взгляд, и Харальд поспешил ему на помощь, продолжив вместо него:

– Мы не испугались, великий князь. Я, возглавив около восьмидесяти ладьей, отделился от остального флота и быстрым ходом устремился к ромейским судам. Разделившись, мы окружили их со всех сторон и начали снизу дырявить пиками. Они же стали забрасывать нас камнями из камнемётов и «греческим огнём». Нам нечего было им противопоставить.

На это великий князь ничего не сказал, только пронзил Харальда яростным взглядом. Опять установилась тишина.

– И вы стояли на месте в ожидании, когда вас зажарят, как свиней на кострище? – через время нарушив молчание, спросил Ярослав.

– Всё произошло так быстро, что мы не успели отойти. Их адский огонь сжег семь наших кораблей, вспыхнувших, как щепки, – стал оправдываться Харальд, а три в одночасье вместе с огромными камнями потопил вместе с командой. Мы пытались противостоять ромейским кораблям, но тут из бухты вырвались огненосные триеры в окружении кораблей поменьше и устремились на нас – и нашим ладьям пришлось отступить, не принимая боя. Мы думали собраться с силами и вступить в отчаянную битву чуть позже, но тут Перун стал на их сторону. ⁴⁹

– Какой Перун? – привстал со своего кресла Ярослав, грозно посмотрев на конунга. – Вы же христиане, а не язычники. А у христиан нет такого бога!

– Отец, – вступил в разговор, до этого молчавший Владимир.

– А я тебя пока ни о чем не спрашивал, – оборвал его Ярослав.

– Дай ему сказать, – тихо, но непререкаемо сказала Ингигерда.

– Говори, – разрешил великий князь, вновь садясь в свое кресло.

– В сгущавшихся сумерках основная масса наших ладей вышла из Босфорского пролива в Скифское море, где мы надеялись укрыться от преследования на прибрежном мелководье, зная, что их тяжелые суда там нас не достанут, – стал рассказывать Владимир. – Но, на беду, как раз в это время поднялся сильный ураган. Одни наши ладьи вздыбившиеся волны накрыли сразу, другие поволокли по морю, а потом часть из них бросили на крутой берег, а остальные раскрошили на щепки о скалы. Мой корабль тоже был разбит, но, к счастью, подоспел на выручку воевода Творимирич и спас меня, взяв в свою ладью. Некоторые наши ладьи с командами, продырявленные и полузатопленные, ромеи доставили к ближайшему берегу и устроили им истинное кровопускание, окрасив кровью море.

Владимир замолчал, внутренне вновь переживая тот кошмар. Харальд, заметив на его глазах заблестевшие слёзы, постарался отвлечь внимание великого князя на себя, чтобы тот не упрекнул сына в слабости духа.

– Когда буря утихла, – продолжил он, – несколько тысяч наших ратников, растерявших оружие и доспехи, скопилось на берегу, но помочь им мы не могли, так как наши уцелевшие ладьи были переполнены и сами чуть не тонули.

И тогда тысяцкий-воевода Вышата сам вызвался сойти на берег и возглавить этот отряд обреченных, сказав: «Если жив буду, то с ними, а если погибну, то с дружиной». И наше войско разделилось: одна часть осталась на воде, другая на земле. Где они и что с ними, мы не знаем.

– Зато я знаю, – сказал Ярослав и, выбрав из свитков один, протянул его сыну.

Владимир раскрыл его и впился глазами в написанное: «Воевода Вышата довёл своих людей до устья реки Варга в Болгарии, но здесь на них напал стратиг Кекавмен. Шесть тысяч воинов сложили головы в жестокой кровопролитной резне, а восемьсот ратников вместе с Вышатой пленили и отправили в Константинополь. ⁵⁰

Он передал свиток Харальду, а сам повернулся к отцу, не отводя взгляда от его глаз, которые пристально смотрели на него.

– Не думай, великий князь, что мы как трусы убегали с поля битвы, – начал он говорить твёрдо и уверенно. – На тех ладьях, которым удалось спастись во время урагана, мы дали сокрушительный бой ромейской эскадре, высланной нам вдогонку. Мы заманили большую часть вражеских кораблей в один из заливов, а потом появились внезапно у них за спиной. Половина из них сразу же обратилась в бегство, а другие суда в ожесточенном сражении мы захватили, перебив всех, кто там находился, и уже остаток флота вместе с трофейными кораблями я привёл в Киев.

– Ну хотя бы так, – угрюмо сказал Ярослав. – С паршивой овцы хоть шерсти клок. – Можете идти.

Когда молодые люди ушли, Ингигерда повернулась к супругу.

– Зачем ты навалился на них всей своей мощью. В неравных условиях флоту Владимира пришлось сразиться с ромеями. У них был адский огонь и камнеметы, а у наших пики да стрелы. Посылая их в Царьград, ты должен был предусмотреть это. Так что не только ни них лежит вина за поражение, но и на тебе. И не делай из него беду великую. Сколько раз тебе приходилось проигрывать битву и, поджав хвост, скрываться в Новгороде? И никто тебе этого в вину не ставил. Потом ты вновь собирал силы и побеждал. И у Владимира все победы впереди. Он же твой сын.

И после этих слов великая княгиня встала и величаво вышла из комнаты, оставив Ярослава в одиночестве размышлять над ее словами.

Через два месяца один из торговцев, приехавший из Царьграда в Киев, сообщил великому князю, что восемьсот его ратников признали в Царьграде государственными мятежниками, после чего всех их подвергли казни: одним выкололи глаза, другим отрубили правую руку, а окровавленные конечности развесили на столичных стенах.

А еще через два, когда наступил сичень, покрыв землю белыми снегами, состоялась пышная свадьба Харальда с Елизаветой Ярославной. ⁵¹

6554 год ознаменовался отъездом из Киева Елизаветы, средней дочки Ярослава и Ингигерды. ⁵²

Забрав с собой золото и драгоценности, накопленные на службе в императорской гвардии в Империи римлян, Харальд с войском возвратился в Швецию. К его пятистам ратникам Ярослав добавил еще одну свою многочисленную дружину из варягов-наёмников, и конунг со своей молодой женой направился с ними в Гёталанд, чтобы заручиться поддержкой шведского короля, брата Ингигерды. ⁵³

Весть об этом сразу же достигла Магнуса Доброго, короля Норвегии и Дании, который являлся племянником Харальда. В его приезде он сразу усмотрел угрозу для себя, так как был наслышан о его ратных подвигах, отваге и несметном богатстве.

Магнус, воспитанный Ярославом и Ингигердой в Новгороде, при поддержке недовольной норвежской знати и великого князя Киевского был провозглашен королем Норвегии, а по договоренности унаследовал корону Дании. Однако теперь появился реальный претендент на норвежский трон в лице его дяди, а другой претендент Свен ждал своего часа на датский трон в Швеции.

Находясь под покровительством шведского короля, Харальд заключил союз со Свеном, став уже не предполагаемой, а реальной угрозой для правления своего племянника, и Магнус поспешил расстроить этот союз, сделав своего дядю в этом же году своим соправителем в Норвегии.

Вскоре Магнус провозгласил своими наследниками в Дании – Свена, а в Норвегии – Харальда, и после этого неожиданно погиб, упав с коня.

Харальд, не согласившись с таким разделом, начал войну со Свеном за датскую корону, в которой датчане терпели поражение за поражением…

Годом позже в Киеве с Андрашем и Левенте встретились унгарские заговорщики, начавшие борьбу с возрастающим германским влиянием на страну, и предложили им возглавить восстание против тогдашнего короля Петра. Получив дополнительное подтверждение от дяди Ласло, что унгары готовы к восстанию, Андраш, его старший брат, жена Анастасия и дочь Аделаида прибыли в Унгарию.

Так Андраш, сам того не желая, оказался в центре языческого восстания. Толпа потребовала от сыновей Вазула, пострадавшего за защиту языческой веры, немедленно расправиться со священниками, разрушить христианские храмы и восстановить идолопоклонство.

Братья оказались перед непростым выбором: уступив требованиям толпы, они посягнут на христианство; усмирив восстание – сами падут жертвой толпы. И Андраш, не получив поддержки брата, взял на себя ответственность, разрешив народу действовать так, как он считает нужным. В конце декабря этого же года унгарская знать и духовенство предпочли увидеть на троне из двух братьев Андраша, который был набожным христианином, а не Левенте-язычника.

Так Андраш стал унгарским королём, а старший брат вскоре умер при невыясненных обстоятельствах. Новый король, придя к власти, сразу же безжалостно расправился с язычниками, которые помогли ему овладеть троном. Вскоре Андраша I короновали, и он, восстановив христианство, объявил язычество и его обряды вне закона, получив в связи с этим прозвища Белый и Католик.

Часть II

Глава 6

Юность Анны проходила уже в Великом Ярославовом дворе в двухэтажном каменном княжеском дворце. К шестнадцати годам она стала светловолосой красавицей с удивительно нежной светлой кожей.

Ингигерда смотрела на свою дочь, сидящую перед ней на стольце, и любовалась её голубыми, распахнутыми и очень лучистыми глазами на лице, имевшем правильный овал и тонкие гармоничные черты. Её красивые кисти рук, тоненькие изящные пальцы одинаково ловко владели пером, луком, струнами лютни, управляли конем, разве только вышивальной иглы не любили.

Вот сегодня она пришла к матери, чтобы показать книгу, над которой закончила работать.

– Посмотри, матушка – говорила она, – это моя первая книга, которую я не только сама перевела и переписала, но и помогала ее изготавливать.

И она протянула ей «Повесть об Акире Премудром». Ингигерда взяла в руки книгу с прошитым веревками корешком, концы которых были прикреплены к деревяным доскам. Внешнюю сторону доски покрывал темно-синий бархат, украшенный узором из драгоценных камней. Металлические уголки на углах переплетных досок были сделаны из серебра.

– Нравится? – пытаясь побороть волнение, спросила Анна, не сводя с матери своего напряженного взгляда.

– Очень, – ответила Ингигерда, посмотрев на дочь. – Сама узор придумала?

– Да. Я специально выбрала сине-фиолетовую спираль как символ мудрости и сокровенных знаний, а треугольник с небольшими кружочками со стороны вершины как символ человеческого общения. Ведь это книга поучительная.

Ингигерда стала перелистывать пергаментные листы, которые были заполнены текстом, написанным красивым витиеватым почерком.

– Какие перья использовала? – спросила Ингигерда, не отрывая взгляда от книги.

– Гусиные и чернильное гнездо. Железистое чернило сделал для меня Евдоким.

– Красивый у тебя почерк, милая. Вон как аккуратно и ровно всё написала. И с какого же языка ты переводила эту книгу?

– С греческого, матушка. Текст очень увлекательный, поэтому работа над переводом много времени не заняла. Так и хотелось побыстрее узнать, чем история закончится.

– А о чём она?

– Про ассирийского мудреца Акира и его неблагодарного племянника, которого он воспитал как собственного сына.

– А не расскажешь ли ты мне эту историю? – попросила Ингигерда.

И не столько потому, что она ей была интересна, просто ей нравилось наблюдать за подвижным личиком дочери, слушать ее восторженный звонкий голос. Она знала, что Анна тотчас откликнется на ее просьбу, и оказалась права.

Девушка, пересев в кресло, стоявшее напротив матери, стала увлеченно рассказывать, а в конце, как обычно, подвела итог:

– Как видишь, матушка, мудрость Акира, который всегда находил достойный выход из всех трудностей, взяла верх над хитростью, клеветой и коварством Анадана.

– Но так и должно быть, ведь мы живем под зорким оком Господа нашего, – согласилась с дочерью Ингигерда.

– Но это еще не все, – поспешила высказаться до конца Анна. – Очень поучительны наставления Акира о дружбе, справедливости, щедрости и этикете поведения. Они очень многому научили меня. А еще этот мудрец обличал злых жён. Они очень мне не понравились, а потому я решила, что никогда не буду такой.

И, сделав многозначительную паузу, она заговорщески произнесла:

– Матушка, я тебе тайну одну открою. Тебе первой.

Ингигерда, не скрывая нежной материнской улыбки, кивнула головой.

– Я на торжище купила рукописную книгу, написанную на латинице монахом Одо из Мены-на-Луаре, и перевела ее на кириллицу.

– И чем же тебе эта книга приглянулась?

– Так она же о растениях! В ней доступно рассказано о врачевании многих болезней и ран, полученных на полях битв. Если бы ты знала, какой силой обладают самые неприхотливые растения! Монах в своей поэме излагает свойства семидесяти семи растений и кореньев, каждому из которых посвящен отдельный стих, и стремится дать такие средства не только в руки лекаря, но и каждого, кто пожелал бы лечиться и без его помощи.

Первыми он рекомендует лекарства, приготовленные из целого растения или из его цветка, а лекарства, приготовленные из корней, описаны им позже. Например, в одном из стихов дается развернутое описание «очищения» с помощью чемерицы. В другом он пишет, что подогретый напиток из шандры лечит боли в груди. Да что я тебе все сама пересказываю. Лучше послушай, что пишет монах о полыни:

«Рядом участок, побеги рождающий пряной полыни.

Гибкостью веток своих она матери трав подражает.

Цвет ее листьев иной, и другой у полынного стебля

Запах, и горечи больше в глотке от полынного зелья.

Жажды пожар унимает и гонит она лихорадку

Также еще, заслужив одобренье за качество это.

Если же, кроме того, у тебя заболит нестерпимо

Вдруг голова иль совсем истерзает головокруженье,

Силу ее испытай, отварив зеленые листья».

И с каждой новой минутой Анна, восхищаясь, все более открывала матери доступный мир врачевания многих болезней и ран травами.

Ингигерда, любуясь увлеченностью дочери, улыбнулась и протянула к ней руки. Та резво вскочила на ноги, встала перед матерью на колени и прижала голову к ее груди. Ингигерда гладила нежной материнской рукой волосы, расчесанные на пробор и заплетенные в косу.

Как-то незаметно Анна выросла и, сбросив с себя отроческие сарафаны, превратилась в красивую девушку. Вышла не только статью, но и лицом благородна, а взгляд темно-синих глаз привораживал. Но главное – то, что вся она излучала тепло, которое ощущал каждый и которое заставляло его рядом с ней становиться добрее, мягче и душевнее.

Однако, повзрослев, Анна не изменила самой себе. Как и в отрочестве, её необыкновенной глубины глаза могли вмиг загореться озорством и не девичьей удалью. Любо было смотреть, как она с лихостью молодого дружинника вскакивала на резвого скакуна и давала ему полную волю… Жаль, что это случалось лишь тогда, когда батюшка или братья брали ее на охоту. Для девушки большим наслаждением было скакать на быстроногом рысаке за мчащейся сворой собак, пускать стрелу в бегущего оленя или вепря…

Подруги тайно завидовали её легкой и величественной походке, неповторимому повороту головы, когда золотистые локоны вдруг рассыпались по ее плечам, не скованные косами. А когда она горделиво вскидывала подбородок и распрямляла плечи и как бы свысока смотрела на других, многие не забывали отметить, что Анна удивительно походила в этом на свою прабабку – княгиню Ольгу.

Ингигерда очень любила младшенькую, удивляясь её неиссякаемой энергии и живости ума. Ее старшие сестры тоже были образованными: их обучили, как и Анну, латинскому и шведскому языкам, математике, письму, чтению и музыке, но они больше любили женские занятия.

А вот младшая дочь все своё свободное время проводила в библиотеке при Софийском соборе, созданной её отцом Ярославом, который тоже ни дня не проводил без чтения. Если днём не успевал читать, то тратил на него часть ночи. И Анну к нему приучил, которая находила удовольствие в переводах книг с греческого и латыни для этой библиотеки. К тому же еще знала старославянский, писала как кириллицей, так и глаголицей. А ведь в Европе не каждый дворянин знал грамоту, не говоря уже об их дочерях и женах.

Ингигерда не раз говорила своему супругу, что ученость дочку до добра не приведет, но он лишь смеялся в ответ, говоря, что ученость ум точит, что важно для будущей королевы. Он даже не сомневался в том, что подберет ей в мужья европейского короля.

Накануне Анна приходила к ней со свитком, который переписывала для других церквей и монастырей. Его написал Лука Жидята, с которым она была знакома с детства.

– Я принесла тебе, матушка, «Поучение к братии», – заявила дочка, едва войдя в ее малую княжью горницу. – Его написал епископ Новгородский. В нём правила поведения, взятые из библии, которых следует придерживаться христианину. Лука Жидята показал людям, принявшим христианство, как надо и как не надо жить, как важно соблюдать все заповеди Евангелия.

– Здесь немного, всего пятьдесят строк, – сказала Анна, поднимая над головой свиток и умоляюще глядя на мать, – Можно я тебе прочитаю?

Разве могла отказать ей Ингигерда в этом благом порыве? Конечно, нет, поэтому она показала на кресло и внимательно стала слушать, что ей читала дочь.

И таких моментов в их жизни было много.

Переводила Анна вместе с другими учеными писцами и псалтырь, привезенную из Восточной Империи римлян, которая состояла из ста пятидесяти псалмов. Эту трудную работу она выполняла, воодушевленная идеей, что по нему будут обучать грамоте в школах и давать детям учение книжное.

Юная княжна облюбовала себе небольшую комнатку в Софийском соборе, где она переписывала и переводила рукописи не только с греческого, но и латинского языков. Часть переписанных ею книг продавалась богатым церквам и монастырям, а вырученные деньги по ее просьбе раздавали нуждающимся. Для бедных церквей она делала копии Евангелия бесплатно.

Ингигерда слушала дочь и думала о том, что она выросла уверенной, целеустремленной и решительной девушкой, очень умной, любознательной и трудолюбивой. Казалось, она не знала, что такое лень. Не во всем, конечно, а в учености. Но, наряду с этим, ее отличали от сестер отзывчивость и доброта.

– Ну, как? Тебе понравились наставления Жидяты?

– Да, глубокие поучения. Они многих уберегут от грехов и злого поведения. Я рада, что ты, читая подобные тексты, очищаешь душу, чтобы её не коснулась скверна. Но пора бы и вспомнить, что тебе уже семнадцатый год, а ты большую часть времени тратишь на книги.

– Матушка, так ведь я занимаюсь любимым делом. К тому же с батюшкой езжу на конные прогулки и охоту. Вон пять дней назад семь куропаток подстрелила, а до этого двух зайцев. Разве же это не развлечение?

– Дорогая моя, это все не девичьи забавы. Пригласила бы дочек боярских, поиграла бы им сама на лютне или пригласила других музыкантов и скоморохов.

– Да скучно мне с ними, матушка. Они ведь совсем необразованные. Их разговоры для меня не интересны.

– Не все ж ты будешь рукописями заниматься и на охоту ездить. Вот выйдешь замуж, нужно будет знатных дам вокруг себя держать и управлять ими, пример им подавать, свои правила устанавливать.

– Когда это будет… Научусь еще.

Но время пролетело быстро. Анне уже скоро должно было исполниться семнадцать лет, но Ярослав никак не мог подобрать ей королевского супруга. Первая попытка окончились неудачей.

Будучи мудрым политиком, он хотел посредством этого брака ещё больше укрепить силу и могущество Руси. Поэтому, не дожидаясь, пока подрастет дочь, загодя хотел устроить династический союз. Первоначально выбор пал на молодого короля Германии Генриха III, который уже четыре года был вдовым после смерти своей жены Гунхильды Датской от моровой язвы и подыскивал себе новую супругу. ⁵⁴

Послав к нему своих послов с большими дарами и предложением заключить брак с его младшей дочерью, Ярослав был не готов услышать отказ. Но послы вернулись назад с неутешительной вестью: Генрих III отдал предпочтение Агнессе Пуату, дочери герцога Аквитанского Вильгельма.

Генрих III передал через послов великому князю еще большие дары, тем самым постаравшись смягчить свой отказ, чтобы он не выглядел оскорбительным.

Ярослав воспринял отказ достойно, понимая, что король Священной Римской империи руководствовался в своём выборе прежде всего политическими причинами. Поскольку Русь не влияла на расстановку политических сил в Европе, она не была для Генриха III первостепенной. Ему было намного выгоднее завязать дружественные и родственные отношения со знатнейшими франкскими фамилиями, имевшими влияние на франкского короля, а также укрепить свои позиции в пограничной Бургундии, родине Агнесы по матери.

И вновь встал вопрос о супруге для Анны, которая с помощью отца с детства усвоила урок: забудь о чувствах и руководствуйся разумом. Она была мудра не по годам и прекрасна, как утренняя заря. И не только лицом. У неё была лебединая шея, осиная талия, плавная скользящая походка и королевская осанка.

На западе Европы король франков Генрих I из династии Капети́нгов тоже находился в поиске супруги, будучи вдовцом уже более пяти лет. Однако неудачи преследовали его, поскольку необходимой невесты в европейских королевствах для него не было.

А все потому, что их семьи были переплетены родственными союзами, и все принцессы и королевские сестры находились с ним во второй или третьей степени родства. Заключать столь близкие кровные связи запрещала церковь. У Генриха и так было шаткое положение как короля франков, поэтому получить отлучение от церкви по причине кровосмесительства было для него весьма нежелательным.

Слух о дочери великого князя Ярослава достиг и его ушей, но никакой реакции у него не вызвал, поскольку Рутения не отождествлялась у него с тем местом, где можно найти королеву для Франкии. Это был очень далекий неизвестный край, не имевший ничего общего с Европой.

Однако безрезультатные поиски супруги все-таки заставили Генриха посмотреть на Восток, но он продолжал колебаться. Более твердое решение вступить в брак с Анной Киевской пришло после его примирительной встречи с императором Генрихом III в октябре 1048 г. в Ивуа в результате военной кампании в Бургундии. Тогда дочка Ярослава была упомянута как возможная для него невеста, о которой немецкий двор знал в связи с неудачным сватовством в Госларе.

И Генрих, хорошо подумав, склонился к этому предложению с учётом того, что папский престол занимал ставленник императора, а конфликт из-за Лотарингии между ними так и не был улажен.

Вернувшись в Санлис, он решил обсудить вопрос своего брака с архиепископом Реймсским. Поскольку его легитимность как наследника Роберта II была шаткой, тот посоветовал укрепить её через родство с императорами ромеев. Анна же по материнской линии происходила из Македонской династии.

Эту женитьбу архиепископ Ги де Шатильон связывал еще и с внутриполитическими проблемами французского короля, убедив его не заключать брак с представительницей из какого-либо франкского клана, поскольку создать независимую от местной аристократии власть он мог только благодаря союзу с заморской принцессой.

Слух о красоте, мудрости и доброте дочки Ярослава к этому времени все же достиг франкского двора. Король Генрих I наконец возжелал золотоволосую красавицу с голубыми, как бирюза, глазами. Но не потому, что его прельстила красота Анны, а потому, что он, продолжая брачную стратегию Капети́нгов, всеми силами стремился избежать конфликта с папством из-за «кровосмесительного» союза.

Помимо этого, брак с дочерью сильного восточного великого князя Руси был реальным способом реализовать мечту, некогда лелеемую его дедом Гуго Капетом, облагородить род «европейских выскочек» союзом с императорской семьей ромеев.

Генриху уже четвертого мая исполнится сорок один год, а наследника трона всё еще не было. Безопасность страны была под угрозой, как и сам трон для Генриха.

Ему незамедлительно нужно было отправить посольство в Киев, руководствуясь не мудреной политикой противостояния двух империй, а придерживаясь собственных интересов, более ясных и прозрачных.

Династия Капетингов была еще слишком молодой и, естественно, отчаянно нуждалась в наследнике престола, который будет иметь кровных родственников среди европейских монархов, что, по мнению Генриха, придаст ему веса в глазах мятежных вассалов.

Авторитет прежней династии Кароли́нгов на протяжении сотен лет подкреплялся международными браками, не говоря уже о том, что вела она свой род от Карла Великого. Чего не скажешь о династии Капетингов, с которой европейские державы не спешили породниться.

Изначально заключенный союз с принцессой Фризской, конечно, должен был послужить сближению Франции со Священной Римской империей, но смерть супруги во время родов оставила Генриха вдовцом и без престолонаследника.

Что касается союза с младшей дочерью великого князя Ярослава, то он позволит Королевству франков вступить в европейский анти-германский альянс, обезопасив свои границы.

Мысли Генриха вернулись к отношениям между своим королевством и Священной Римской империей, которые были весьма непростыми на протяжении трех столетий еще со времен первых Каролингов. И нынешний расклад сил не прибавлял оптимизма как в настоящее время, так и в будущем.

Генрих, используя политику и армию, как и Каролинги, требовал у Генриха III вернуть герцогство Лотарингию, поскольку оно являлось колыбелью Карла Великого и изначально принадлежало франкам по историческому и территориальному праву.

Поэтому он, король франков, не без оснований предвидел в дальнейшем очередной возможный военный конфликт с германцами, и союз с другими сильными соседями-родственниками был ему необходим. И хотя его дед и отец оставили на время притязания на богатые земли Лотарингии, сам он пока не отказался от планов возобновить это противостояние.

Да и жена Генриху срочно была нужна. По этому поводу на аудиенцию к королю прибыли епископ Вальтер в сопровождении Клария Готье помощника сенешаля.

Первым разговор начал епископ. Переглянувшись с придворным, он сказал:

– Ваше высочество, трон до сих пор без наследника. Ваше положение в связи с этим очень шаткое.

– Разве ты не знаешь, что в Европе для меня нет невесты? Или получил разрешение от церкви на родственный брак? – хмуро сдвинув брови, спросил Генрих.

– Конечно, не получил, – замахал испуганно руками от такого предположения епископ Мо. – Но у вас есть еще вариант – младшая дочка Ярослава, великого князя Рутении. ⁵⁵

– Не думаю, что этот брак выгоден для него, учитывая мое шаткое положение внутри королевства и небольшой домен. Подозреваю, что получу отказ. Не хочу позориться.

– Ça ne peut pas faire de mal de demander, – вступил в разговор Готье. – Ваше сватовство не такое уж и безнадежное. Конечно, отец княжны подыскивал ей более выгодную партию, но ей уже семнадцать, а она до сих пор не замужем. Думаю, на этом сказалось то, что Генрих III отказал великому князю Ярославу и цена на его младшую дочку упала. Поэтому не исключено, что сейчас он будет сговорчивее. ⁵⁶

– Вам-то выбирать не приходится, – с огорчением в голосе произнёс епископ. – К тому же в Европе известно о плодовитости киевских невест. Достаточно сказать о ее матери, которая родила Ярославу девять детей, шесть из которых сыновья. К тому же, если верить слухам, княжна Анна настолько красива, что от нее трудно отвести глаза. Особенно притягивает к ней ее ослепительная улыбка. Говорят, что она хорошо воспитана и всегда приветлива.

– Красивая женщина – к беде, – буркнул Генрих. – Я постоянно в военных походах, а её будут пытаться соблазнить все мужчины двора. И кто знает, от кого она рожать мне будет.

– Княжна очень умна, о чем свидетельствует то, что она читает и пишет по-гречески, латыни и, конечно, на славянском языках. Хорошо говорит на шведском, разумеет норвежский и венгерский, – поделился с королем Вальтер. – Я слышал еще и то, что киевская княжна, несмотря на природную мягкость, способна на решительные, даже жесткие поступки, а также твёрдо знает, чего хочет, и весьма целеустремленная.

– Что касается ее нравственности, ваше высочество, то вам не стоит об этом волноваться. Слух о ее религиозности достиг и нашего двора, – подтвердил Кларий Готье. – Все, кто ее видел, утверждают, что с незнакомыми мужчинами Анна сдержанна и даже излишне строга и не отступится от своих моральных принципов.

– И не забывайте, мой король, о том, что Анна принадлежит к семье, чей род тесно связан с государствами Европы, – подчеркнул епископ, зная, что этот довод может оказаться решающим. – Сам Ярослав женат на шведской принцессе Ингигерде, старшую дочь Анастасию выдал за короля Унгарии Андраша I, вторую Елизавету за норвежского короля Харальда Сурового, сестру Доброгневу за короля Полонии Казимира, сына Всеволода женил на Марии – дочери ромейского императора Константина IX Мономаха, Изяслава – на Гертруде, дочери польского короля Мешко II Ламберта, Святослава – на дочери маркграфа Луитпольда Бабенберга, родственнице папы Льва IX и императора Генриха III. Как видите, он своими династическими браками опутал Европу, как паук паутиной.

Генрих выслушивал епископа и министра двора, так и не избавившись от недовольства, которое, словно маска, застыло на его лице. Он слушал их молча, не перебивая. Когда понял, что они исчерпали все свои знания о дочке великого князя Рутении, спросил:

– А что собой представляет эта страна?

Кларий Готье растерянно сдвинул плечами и посмотрел на Вальтера в надежде, что тот знает ответ на этот вопрос, поскольку был грамотным и читал латинские и греческие хроники.

Тот покашлял в кулак и, приняв для большей убедительности надлежащий вид, стал объяснять, доставая из памяти полученные в прошлом знания:

– Рутения – огромная территория, которой правит великий князь. По-нашему, король. Геродот называл предками рутенов многочисленный народ будинов, имевших светлые волосы и голубые глаза, хотя с не меньшим основанием можно видеть в них германцев, балтов и даже финнов. Никаких точных отождествлений этот народ Рутении пока не имеет. ⁵⁷ ⁵⁸

Зима в тех местах столь сурова, что полгода стоит невыносимая стужа. Там много лесов и зверья всякого. Не меньше полноводных рек. Главный город Рутении – Киев. Он стоит на берегу большой реки Днепр. В северных районах, где выпадает огромное количество снегов, живут так называемые скифы-пахари, которые сеют хлеб не для собственных нужд, а на продажу. Рутены занимаются возделыванием земли, разведением скота, охотой, сбором дикого меда, грибов и ягод.

Однако он утаил от короля, что в той далекой стране живут девы-амазонки, люди с песьими головами и циклопы, сведения о которых он получил, читая пыльные фолианты Реймсской библиотеки.

– Великий князь Ярослав очень богатый, – вставил и свое слово Кларий, – так что породниться с ним для вас, ваше высочество, будет выгодно, поскольку княжна Анна привезет с собой большое приданое, которое пополнит вашу оскудевшую казну. И у вас появятся деньги для новых военных походов. Да и выбора у вас особого нет, так как соседние монархи уже состоят с домом Гуго Капета в кровном родстве.

Но он умолчал том, что король, поддающийся влиянию извне и предпочитающий военное ремесло в ущерб образованности, нуждался в жене волевой, решительной и начитанной.

Генрих на какое-то время задумался, и его собеседники замолчали, понимая, что в настоящий момент решался вопрос о будущем королевства, испытывая гордость за свою сопричастность к этому. Правда, никто из них не знал, что накануне король получил от папы Льва IX послание, где тот напомнил ему об отлучении от церкви его отца Роберта II за то, что тот женился на Берте Бургундской против воли своих епископов и что именно оно, а не их убеждения, стало поводом для организации посольства в Рутению. К тому же свою женитьбу на киевской принцессе он связывал и с внутриполитическими проблемами королевства.

Наконец он произнес:

– Хотя о красоте и уме Анны киевской ходят легенды, это интересует меня меньше всего. Главное, что мне нужно от нее, – это мой наследник. К тому же брак с ней поможет мне избежать позора перед церковью и, что не маловажно, заручиться поддержкой этого могущественного государства. Я слышал, что она любимая дочка великого князя.

Что ж, посылайте в Киев гонца с сообщением, что я направляю к великому князю Ярославу свадебное посольство с письмом, в котором прошу Анну стать моей женой, и повозки с богатыми дарами.

Возглавит посольство епископ Рогерий II Шалонский, сын графа Намюрского. Он славен благочестием и тем, что основал аббатство Всех святых в Шалоне Я знаю его умения в дипломатии, поскольку не раз посылал с важной миссией то в Рим, то в Нормандию, то к германскому императору. Его незаурядный ум, знатное происхождение, хозяйская хватка помогли ему успешно вести земные дела, а потому я полностью ему доверяю.

Однако Роже не отличается глубокими познаниями в богословии, а во время переговоров в Киеве надо будет затронуть церковный вопрос о приобретении мощей святого Климента, которые покоятся в одном из их соборов. Поэтому вторым послом в Киев отправитесь вы, епископ Вальтер. Будучи епископом епархии Мо, вы являетесь человеком другого склада, совсем не пригодным к хозяйственным делам, но весьма ученым мужем. Не случайно же за вашу начитанность вы получили прозвище Всезнайки.

– Еще бы! – рассмеялся Готье. – Если умолчать о склонности прелата к чревоугодию, красному вину и другим плотским удовольствиям, то он вполне достойный клирик, изучивший в молодости не только теологию, но и семь свободных искусств.

На лице дородного Вальтера, заканчивавшемся двойным подбородком, засияла улыбка, затронувшая его плотоядные губы, неуклюжий нос и заплывшие жиром глаза, которые светились умом.

– Вы мне завидуете, уважаемый Готье, – беззлобно отреагировал епископ. – Всё, что вы перечислили, свидетельствует о моей любви к жизни.

– А вы, Готье, возьмете на себя все организационные вопросы и подготовите посольство для отъезда, – продолжил король, прервав их беззлобную словесную перепалку. – И найдите в Париже переводчика, чтобы вы могли общаться с рутенами, обеспечьте охрану, коней и повозки. Соберите великому князю самые лучшие боевые мечи, заморские сукна, золотые и серебряные чаши и подсвечники, а также всё, что сочтете нужным, чтобы мой дар ему был достоен моего имени.

– Когда планировать отъезд? – уточнил Кларий Готье.

– Через неделю, максимум две. Не позже. С Роже я сам переговорю. А сейчас идите и займитесь своими делами.

Послы короля франков отправились в Киев в конце марта тысяча сорок девятого года. Они покинули Париж на рассвете, когда над Секваной, так латинисты называли Сену, еще стелился туман и в воздухе стояла ночная сырость.

Сразу же как только они выбрались из городской тесноты на крепостной мост, парижское зловоние сменилось свежестью весеннего утра, а в утренней тишине одни за другими пробуждались и щебетали птицы…

Посольство продвигалось медленно. Его возглавлял, сидя на муле, аскетически тощий епископ Роже. Даже на этом лопоухом четвероногом животном он сидел с таким достоинством, что уже одна посадка без слов указывала на его благородное происхождение.

Старческая синева покрывала его впалые бритые щеки на худом вытянутом лице, на котором выделялся нос с горбинкой и глубокие морщины по обеим сторонам плотно сжатого рта с узкими губами. Он избегал языка простых смертных, стараясь при любой возможности изъясняться на латыни.

За епископом Роже ехал обоз, состоящий из многочисленных повозок с королевскими дарами и припасами на долгий путь. Рядом с ним слева тоже на муле трусил епископ Вальтер, а справа ехал Кларий Готье на лошади. Им шалонский прелат рассказывал о своем благочестивом паломничестве в Рим, откуда вернулся незадолго до того, как они отправились в утомительное и не лишенное опасностей путешествие в Киев.

– Вечный город, – делился он своими впечатлениями, – произвел на меня тягостное впечатление своими обветшалыми церквами и заросшими плющом руинами. Они выглядели абсолютно заброшенными, так как я не видел там ни одного человека, кроме пастухов в широкополых соломенных шляпах и прыгающих коз с дьявольскими глазами.

В Латеранском дворце обитает папа. Я услышал о его непотребствах в римских тавернах. О них много рассказывали простолюдины, насмехаясь над преподобным. Эти рассказы сначала смутили меня, потом вызвали недовольство, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что в каждом человеке живут две натуры: одна из них божественная, а другая животная. Пока в нём преобладает вторая, но не теряю веры в то, что со временем первая все же превозможет вторую.

Словоизлияния епископа прервал сеньор Госселан де Шони, который вместе со своим отрядом сопровождал посольство и обязан был защищать епископов и помощника сенешаля от разбойников, которых много развелось на европейских дорогах. Он был рыцарем в полном смысле этого слова. Среднего роста, широкоплечий, с красноватым, обветренным лицом и потерявший стройность, Госсклан был в отличие от остальных светловолосым и зеленоглазым. И хотя ему недавно перевалило за сорок, он не ленился в воинских упражнениях, что позволило ему сохранить подвижность и ловкость.

Обладание рыцарским званием сформировало в нём чувство превосходства над людьми, которые были ниже его по статусу. Взгляд его большей частью был надменным. Он никогда не утруждал себя никакими рассуждениями и умственной работой.

Наслышанный о богатых на зверье киевских лесах, Госселан рассчитывал поохотиться в них на славу, а потому подъехал к переводчику Никодиму, чтобы узнать, на каких зверей охотятся в Рутении. Тот охотно объяснил:

– Поскольку большая часть страны покрыта лесами, охотятся в основном на оленей, лосей и вепрей, но князья отдают предпочтение лисам, енотам и бобрам. В степях рутены ловят диких коней, которых приручают и используют как в хозяйстве, так и военных походах.

– А что это за зверь – бобер?

– Водоплавающее животное с ценным мехом. Живет в реках.

– А еще на кого охотятся?

– На выдр и соболей, поскольку их меха пользуются спросом в Царьграде. Ими великий князь Ярослав собирает дань с покоренных племен.

– А его сыновья? На кого они охотятся?

– На медведей. Однако забавой считается охота на туров.

– На кого? – переспросил Шони.

– На первобытных диких быков, охота на которых требует от человека большой отваги, поэтому князья стараются как можно чаще предаваться этой забаве.

Госселан от внутреннего напряжения даже сглотнул, представив себя убивающим тура. Ему неимоверно хотелось, чтобы заморские рутены убедились в прославленной храбрости франкского рыцаря.

Посольство вместе со своим обозом, составлявшим, помимо тех, кто ехал верхом на мулах и лошадях, многочисленные повозки с припасами на долгий путь, медленно продвигалось по Европе. Их сопровождали рыцари в длинных кожаных панцирях с медными бляхами и в таких же штанах ниже колен, в кованых шлемах с прямыми наносниками, а также оруженосцы и конюхи.

Эта дорога, хотя и не самая ближняя, была весьма проторенной и безопасной, наиболее удобной и многолюдной, поскольку по ней шли торговые караваны на восток и на запад. Они везли на восток знаменитые франкские мечи, вино, серебряные изделия, фландрские сукна, а с востока в Европу перец, пряности, греческие миткали и русские меха. По этой дороге иногда гнали табуны длинногривых унгарских коней.

Когда посольство добралось до Регенсбурга, заболел опасной лихорадкой епископ Роже, поэтому пришлось воспользоваться гостеприимством приора монастыря св. Эммерама и подождать выздоровления епископа. Через семь дней послы, чтобы возместить потерянное время, вынуждены были с поспешностью снова двинуться в путь, заменив на берегу Истра вьючных животных ладьями.

Мало по малу посольство двигалось вперед. Оно находилось в пути уже около трех месяцев, проезжая мимо рощ, засеянных пшеницей полей, зелёных лужаек и рек, холмов и мрачных замков. В городах не раз попадали на ярмарочные дни, останавливались на ночлег в аббатствах, которые время от времени встречались им у дороги, чтобы избежать разбоя, грабежа и отдохнуть пусть в аскетических, но все же человеческих условиях.

Наконец в один солнечный летний день добрались до заставы, за которой начинались земли Рутении. Посланники франкского короля сначала даже не поняли, что пересекли ее границу, так как на пути им не встретилось никаких пограничных знаков, кроме выбитого на камне креста.

Проехав еще какое-то время, франки увидели в беспорядке разбросанные подле дубовой рощи непривычные бревенчатые избушки, коих никогда раньше не видели. Возле самой большой из них стояло прислоненное копьё, по которому они определили, что там живет мытник, ведавший заставой.

На переговоры отправился переводчик. Объяснив мытнику, кто они, откуда и с какой целью едут в Киев, Никодим передал епископам и министру, что представитель власти предложил им передохнуть, а уж потом отправиться в дорогу. Это предложение понравилось епископу Роже, который планировал привести в надлежащий вид всех путешествующих.

Всё вокруг дышало миром. Над лужайками высоко в воздухе пели жаворонки, такие же, как в их стране. Франки с интересом наблюдали за рослыми светловолосыми жителями, которые все, как на подбор носили длинные усы и светлые бороды. Они отнеслись к нежданным гостям миролюбиво несмотря на то, что рыцари были вооружены мечами и копьями. В их глазах можно было наблюдать любопытство, а не страх.

Они окружили обоз из незнакомой страны, и Никодим еле успевал переводить их вопросы и ответы епископов.

Кларий Готье поинтересовался, сколько дней пути осталось до Киева, а Роже было необходимо узнать, где в настоящее время находился король Ярослав и не выдал ли он свою красавицу дочь замуж. Задавая свои вопросы, франки не знали, что мытник уже послал гонца, чтобы сообщить великому князю Киевскому о прибытии послов из Королевства франков, и к ночи он уже подъезжал к его двору.

Несмотря на то что в пути случались непредвиденные задержки и путешествие растянулось на три месяца, поскольку пришлось преодолеть огромные расстояния от Парижа до Киева, послы короля франков благополучно прибыли в стольный град Руси.

Перед Золотыми Воротами они остановились, пораженные до глубины души великолепием этого сооружения. Франки, не скрывая восхищения, были изумлены, что человеческие руки способны поднять тяжелые камни на такую высоту. Воротная башня казалась огромной, и на ее фоне хижины предместья выглядели маленькими и никчемными.

Золотые ворота и церковь были построены смешанной кладкой из кирпича плинфы с использованием каменных валунов и глыб. Они представляли собой высокую, мощную и неприступную башню. С внешней стороны она имела малую башню с бойницами и раскрывавшиеся окованные железом створки ворот, а с другой – подъемную деревянную решетку, тоже окованную железом. ⁵⁹

Дубовые створки ворот, обитые листами позолоченной меди, привели послов и их сопровождение в восторг, посчитавших, что это – чистое золото. Никогда они еще не видели ничего подобного в европейских странах, и казалось удивительным, что вокруг все остальное оставалось простым и обычным: лужайки, одуванчики, пыльная дорога…

Но более всего поразила их трехнефная шестистолпная однокупольная церковь, построенная на высоком забрале ворот, которую строитель сузил кверху, добившись тем самым впечатления, что она как бы висела в воздухе, витая в облаках, степенно проплывавших по небу. Башня её была выложена из розового кирпича, сама церковь отсвечивала в лучах солнца белизной стен, а на куполе блистал золотой архангел.

Вдоволь налюбовавшись невиданным дивом, посольство въехало в ворота и направилось к дворцу великого князя Киевского. Епископских мулов вели под уздцы два румяных конюха. Это было предпринято для большей торжественности, нежели по необходимости.

Здесь их встретил княжич Всеволод и, приветствовав знатных гостей, заговорил с ними на латыни, чем очень удивил франков. А затем повел их за собой через коридор, который образовали, опираясь на копья, многочисленные воины в железных кольчугах и остроконечных шлемах с красными щитами.

Командовал ими, судя по длинным белокурым волосам, знатный скандинав, сидевший на белом жеребце. Его красивое лицо ничего не выражало, и франки сразу же поняли, что это наемник, который верно служит тому, кто щедро платит.

Но не знали они того, что с высоты крепостной стены за ними наблюдала княжна Анна, пока еще не зная, кто они, откуда и зачем приехали к её отцу. Этим гостям он оказал редкий для него почет, что стало для нее понятно, когда она увидела впереди них своего старшего брата на своем чистокровном черном жеребце и Филиппа, который командовал почетным караулом варягов.

Сам Всеволод казался хрупким. У него была юношеская рыжеватая бородка, орлиный нос и широко расставленные, как у всех детей Ярослава, красивые глаза. На нем был воинский плащ винного цвета, под которым виднелись зеленая рубаха с золотым оплечьем и бордовые штаны, заправленные в мягкие сапоги из зеленой сафьяновой кожи. На голове красовалась парчовая шапка с бобровой опушкой. Весь его наряд кричал о богатстве, что не осталось незамеченным для франков

Народу на улице становилось все больше и больше, но в глазах киян особого удивления при виде проезжавших чужестранцев не было.

Наконец франки въехали на площадь – и сразу же им бросились в глаза огромная розовая кирпичная церковь, нечто, напоминавшее триумфальную арку в Риме, с которой взлетала ввысь четверка бронзовых коней, и статуи на мраморных колоннах.

– Откуда взялись эти великолепные кони? – спросил Всеволода епископ Мо. – По всей видимости, из Константинополя?

– Из Херсонеса. Это военная добыча, – ответил княжич.

– А статуи?

– Оттуда же. Одна из них являет собой греческую богиню Афродиту, как объяснили греки, а другая – Гикию, покровительницу Херсонеса.

– А эта грандиозная розовая церковь чье имя носит? – поинтересовался Вальтер.

– Собор назван в честь святой Софии, как и главный христианский храм Царьграда. Отец воздвиг его как символ христианской мудрости и знак победы христианства над язычеством.

– А вон и хоромы великого князя Руси, – сказал Всеволод, показав рукой на величественное двухэтажное здание.

Глава 7

Итак, за полмесяца до прибытия послов Генриха Франкского великий князь Ярослав получил через гонца сообщение, что в Киев направилось посольство, чтобы получить у него разрешение на брак с княжной Анной.

Ярослав, обеспокоенный тем, что никак не может выгодно выдать последнюю дочь замуж, задумался над предстоящей встречей с франками. Зная, что все вассалы Генриха I были против него враждебно настроены и имели больше, чем король, земель, оружия, авторитета и денег, он по-прежнему не считал его ни удачей для себя, ни выгодной партией для Анны.

Ярослава это предложение не привлекало, но другого варианта у него не было, а потому всё же решил посоветоваться с Ингигердой, к мнению которой часто прислушивался.

– Понимаешь, – несколько раздраженно говорил он супруге, – титул королевы франков для Анны – не совсем выгодная партия.

– Почему? – удивилась она.

– Потому что мне нет никакого толка от этого родства. Западное Королевство франков – маленькая, слабая, необразованная страна, раздираемая междоусобными войнами. Генриху I принадлежит только Париж и его окрестности, в котором не больше одиннадцати тысяч жителей, в то время как в Киеве их более пятидесяти. К тому же Королевство франков находится на западе Европы, слишком далеко от Руси, чтобы прийти на помощь, когда потребуется.

Ну какие я буду иметь преимущества от этого брака, если Королество франков не является зоной моих интересов? Брачные соглашения Анастасии и Елизаветы для меня и то более выгодны.

– Но ведь Франки – христианская страна, – возразила Ингигерда. – И она находится в Европе. К тому же все равно другого претендента на руку Анны нет.

– Ей пока семнадцать, – сказал Ярослав, – а значит, в запасе есть еще год-два. А за это время, может, кто из других королей или его наследников овдовеет. Тогда окончательно и решу.

– Но ты не забывай о неудачной попытке брака Анны с германским императором Генрихом III. Помнится, ты слишком близко к сердцу принял его отказ. Ведь именно он вынудил тебя в последние годы искать союза с европейскими монархами, который был бы направлен против Германии. Вот тебе сейчас и представился такой случай. К тому же после провала похода Владимира на Царьград в 1043 г. союз с франками может быть направлен и против Восточной Империи римлян.

Обсуждение с супругой в конце концов настроило Ярослава на то, чтобы принять предложение Генриха Капетинга. Возможно, последним доводом стали слова Ингигерды, которая сказала:

– Для тебя, Ярослав, выдать Анну за франкского короля – дело не первоочередное. Тебя ведь больше интересуют дела, связанные с интересами Руси и землями, которые с ней граничат. А поскольку Королевство франков находится на большом расстоянии от твоего государства, помимо отсутствия общих интересов, у тебя не будет и конфликтов с нею, что для тебя немаловажно. А брак с Генрихом поможет тебе установить дружескую связь, которая может когда-нибудь тебе пригодиться: ведь он не последний монарх в Европе.

– Тогда мне принимать предложение франкского короля?

– Я своё мнение тебе высказала, а принимать или не принимать его – дело твоё. Ты великий князь Руси – тебе и решать.

– Тогда я подумаю над этим, – сказал Ярослав, вставая и покидая ее горницу.

Ингигерда знала, что за этими словами уже стоит согласие супруга, и удовлетворенно улыбнулась. Сначала она хотела позвать к себе дочку и поговорить с ней о предстоящем замужестве, но потом отказалась от этой мысли. Когда явятся франкские послы, тогда и поговорит.

Когда приехал гонец от мытника на западной границе Руси, была уже глубокая ночь. На следующий день Ярослав занимался подготовкой к встрече важных гостей, а потому только к вечеру сообщил супруге, что завтра их встретит Всеволод и привезет в Ярославов двор.

– Мне утром поговорить с Анной? – спросила она его.

– Не спеши. Скажешь ей обо всем, когда приму окончательное решение.

– А когда его ждать?

– После того, как прочитаю письмо Генриха и посмотрю, какие дары он мне прислал, и тотчас сообщу тебе об этом.

– Тогда не спеши звать к себе Анну, чтобы познакомить с послами ее будущего мужа. Только после того, как она узнает о них от меня.

На этом они расстались.

На следующий день уже где-то в три часа после полудня печатник принес Ингигерде известие, что великий князь принял предложение франкского короля Генриха I, и она тотчас послала Любаву за дочкой. Та вскоре явилась в ее малую княжью горницу и прямо с порога спросила:

– Ты меня вызывала, матушка?

– Да, садись в кресло напротив меня для серьезного разговора о твоем будущем.

– Эти послы приехали сватать меня? – спросила Анна.

– Откуда ты знаешь? – удивилась Ингигерда.

– Видела с крепостной стены, куда ходила с Дариной и Любиславой. А откуда они приехали?

– Из Королевства франков. Послов прислал король Генрих I.

– Он молодой или старый? – спросила Анна, затаив дыхание.

Она знала, что для заключения брака возраст короля не имел никакого значения. И если батюшка прикажет ей выйти замуж, она выйдет за любого, которого он ей выберет. Тем не менее, ей хотелось, чтобы он был молодым и красивым, как Филипп, воевода дворцовой стражи.

– Ему сорок один год, – ответила Ингигерда.

– Такой старый, – разочарованно протянула Анна.

– Ты своего отца считаешь старым?

– Нет, батюшка любого молодого за пояс заткнет и силой, и сноровкой.

– А я ведь, когда выходила за него замуж, тоже посчитала, что он старый: ведь он был старше меня на двадцать три года. Король Генрих старше от тебя на двадцать четыре года. Так что, как видишь, разница не велика. А ведь мне, было всего восемнадцать, на год больше, чем тебе. Однако мы с твоим отцом прожили в ладу и мире тридцать лет, родив девять детей. Надеюсь, и вы с Генрихом проживете не меньше.

– А какой он? – поинтересовалась Анна. – Батюшка не рассказывал?

– Не знаю, милая. Приедешь на место – увидишь. Каким бы он ни был, ты должна быть ему хорошей и верной женой. Должна, если не сможешь полюбить, хотя бы уважать своего супруга. И, конечно, родить ему наследников.

– А почему мои сестры вышли замуж по любви, а мне это счастье не выпало? – огорченно спросила девушка.

– Уж так получилось, что их будущие мужья жили у нас при дворе долгое время, вот и они и полюбили друг друга. Но ведь я прожила без любви в супружеской жизни и не могу пожаловаться на свою жизнь. Твой отец всегда уважительно относился ко мне и ценил, и со временем я привязалась к нему как к родному человеку. И у тебя, надеюсь, это получится с Генрихом.

Главное – не забивай себе голову ненужным мыслями. А сейчас пойди в свою светлицу и красиво оденься. Скоро тебя и меня призовет к себе отец, чтобы познакомиться с франкскими послами.

Однако великий князь Ярослав не спешил спускаться из своих покоев, когда ему доложил печатник, что послов Всеволод провел в гридницу. Он не хотел предстать перед ними правителем, доступным для всякого, а потому решил появиться в особо торжественной обстановке, тем самым произведя на франков сильное впечатление. Кроме этого, о причине приезда послов ему надо было посоветоваться с пресвитером Иларионом.

А потому он призвал к себе сына и сказал размещать гостей для отдыха, поскольку сегодня с ними он встречаться не собирался. «Пусть подождут, – сказал он ему, отпуская. – Тем ценнее будут воспринимать каждое мое слово».

В тихой его опочивальне несмотря на лето, горел очаг и потрескивали в двух серебряных подсвечниках свечи, которые Ярославу привозили с Востока, чтобы он мог по ночам разбирать письмена.

Ложе его было узкое на четырех точеных позолоченных столбиках с пологом из тяжелой парчи. Стены были обиты золоченой материей. У одной из них стоял ларь, доверху наполненный книгами в переплетах из кожи, бордового, синего и коричневого бархата и сукна. Некоторые из книг были украшены разноцветными каменьями, вышиты жемчужинами, имели серебряные и золотые кованые застежки. Они представляли собой настоящее сокровище, поэтому великий князь бережно брал их в руки не столько ради высокой цены, сколько из уважения к искусству писца, ибо его труд считал святым. И так же он относился к книгописанию.

При всей своей бережливости, из-за которой его прозвали Скупым, Ярослав тратил огромные деньги на покупку и переписку славянских и греческих книг, поэтому не удивительно, что ларь, окованный железом, он закрывал на хитроумный замок.

В углу висела икона с ликом Богоматери. Её написал молодой киевский художник не в мрачных красках, как это было принято в иконописании, а как бы освещенной нежностью утренней зари. Он нашел в ее лике скрытую прелесть, что и решило выбор Ярослава в пользу этого художника, когда обсуждался вопрос, кто будет рисовать княжескую семью на стенах Софийского собора.

Он читал «Притчи Соломона», умостив поудобнее больную ногу, чтобы не ныла, когда услышал шорохи за дверью и насторожился, прислушавшись. Впрочем, ему незачем было волноваться, поскольку на страже у двери стояли, бодрствуя, преданные отроки с мечами на бедре.

Заметив, что буквы стали расплываться, Ярослав потер уставшие глаза и лег на кровать. Сон не шел, а вместо него голову заполонили воспоминания о том, какую обиду он испытал, получив отказ на династический брак с Анной от Генриха Черного. Что ж, теперь, когда он выдаст дочку за короля франков, он будет отомщен.

Утешало также то, что другие достойные браки ему всё же удалось заключить и они укрепили дружбу и мир, которые воцарились на землях Руси.

Ингигерда в эту ночь тоже почему-то не спала. Возможно, через стену ей передалось внутреннее состояние супруга: ведь её опочивальня соединялась с ложницей Ярослава низенькой дверцей. Правда, он уже давно не открывал ее к ней.

Сердце беспокойно стучало, а в голове теснились мысли, мысли, мысли… Они гнали прочь сон, и, несмотря на тьму, разбавленную тусклым светом лампадки перед иконами, перед ее взором стали проноситься картины прошлого. И ничего в этом удивительного не было, так как ею уже почти полвека прожито. Много за это время повидала и передумала. Поэтому и сейчас ворочалась на постели, не найдя удобной позы для своего погрузневшего тела, которому было жарко на лебяжьей перине.

В углу опочивальни на кинутой на пол рогоже лежала шестнадцатилетняя служанка, которую звали Уна, в переводе со скандинавского «счастливая». И в чем ее счастье? В рабстве? Или в том, что должна спать в одежде и так чутко, чтобы в любое мгновение вскочить и побежать туда, куда ее пошлет хозяйка? А в бессонные ночи, как сегодняшняя, Ингигерда часто поднимала ее среди ночи, чтобы принесла ей то хлебный квас, то сладости, к которым питала слабость. Да и сейчас ей нечего спать, если хозяйке не спится. ⁶⁰

– Уна, – повысив голос, позвала девушку Ингигерда.

Та тотчас вскочила и замерла в ожидании повеления. На девушке в темноте белела рубашка из грубого полотна, поверх которой был надет синий сарафан. Она их никогда не снимала, чтобы каждую минуту быть готовой выполнить приказание хозяйки. Её ноги проворно бегали по лестницам, она была лёгкой, как пушинка, перемещаясь из горницы в горницу, но Ингигерда никогда не хвалила ее за это, чтобы не возгордилась и не возомнила о себе.

– Принеси мне медовых пряников и кваса. Да побыстрее.

Девушка выбежала из опочивальни и вскоре вернулась, неся в руках миску с пряниками и кружку с квасом. Придвинув маленький стол к ложу хозяйки, она поставила на него принесенные кушанья и отошла на несколько шагов, застыв в темноте, как изваяние.

– Иди уже ложись и не мозоль мне глаза, – недовольно сказал Ингигерда, беря в руку медовый пряник.

И вновь она осталась один на один со своими воспоминаниями. На память пришёл Олаф. Наверное, что-то в сердце всколыхнул вопрос младшей дочери о том, что ей, в отличие от старших сестер, придется идти замуж без любви. Что ж, такова женская участь – подчиняться мужским прихотям и установленным ими правилам.

Олаф, конунг Норвегии, лишь один раз приезжал к ее отцу, но им оказалось достаточно бросить друг на друга один взгляд, чтобы влюбиться.

Высокого роста, с широкими плечами и стройными узкими бедрами, норвежец сразу завладел ее девичьим вниманием. В каждом мускуле его тренированного тела ощущалась свобода. Черты его нордического лица были ярко выражены: лоб с легким наклоном назад, светло -голубые глубоко посаженные глаза, узкий прямой нос, выступающий подбородок, тонкие губы и почти вертикальные скулы – всё выдавало в нём смелость, силу и даже агрессивность. Белые волосы, густые и длинные, были связаны сзади кожаным шнурком. И она в своих смелых мечтах не раз распускала их и погружала пальцы в золотистый шелк, струящийся ему на плечи…

Сколько счастливых минут она провела, выходя в своем воображении за него замуж! А потом ее вызвал к себе отец и сказал собираться в поездку в далекий Хольмград, где она должна стать женой великого князя Ярослава, недавно воссевшего на престол всея Руси.

Только ее подушка знает, сколько слез она пролила, заламывая в отчаянии руки. Но не подчиниться отцовской воле не могла. Даже выйдя замуж за сурового и скупого на ласки Ярослава, Ингигерда продолжала любить своего Олафа, хотя он никогда её и не был. И как она завидовала сводной сестре Астрид, которая стала его женой, о том не мечтая. Ингигерда и Магнуса полюбила как родного только потому, что он был сыном Олафа.

Казалось, только начали рубцеваться ее сердечные раны, как Олаф прибыл к их двору, потерпев поражение в битве, когда хотел захватить датский престол, но потерял и свой. Это было время ее испытаний. Она старалась тайком любоваться им и вздыхать с сожалением, что этот мужчина не достался ей.

Ярослав заметил чувства своей жены к красивому гостю и постарался побыстрее от него избавиться, для чего два года спустя помог ему вернуться на родину, где верх взяли язычники. И Олаф начал борьбу за возвращение своего королевского трона, на который имел все права. Однако был убит в одной из битв, сражаясь с войском норвежской родовой знати и бондов. Его сразила смертоносная вражеская стрела.

Ингигерда болезненно переживала смерть любимого, но ее жизнь была связана с Ярославом, а потому пришлось смириться со своей участью. Спустя годы слюбилось – стерпелось. Супруг тоже любил ее без нежности, продолжая долго ревновать к норвежскому конунгу.

Но время, как убедилась Ингигерда, дарит забвение и залечивает сердечные раны, и рожала она мужу одного за другим здоровых детей. Сначала появился на свет Владимир, которому дали имя его известного всей Руси деда. Потом родилась Анастасия, а за ней Изяслав. На следующий год в их семье появилась Елизавета, а через два года Святослав. Не прошло и трех лет, как родился Всеволод. Не успела она отдохнуть, как в этот мир следом пришла Анна, а четыре года спустя – двойняшки Вячеслав и Игорь.

По настоянию Ярослава всем сыновьям были даны древнеславянские имена, а при крещении – греческие. Но них княжичи вспоминали только во время причастия да церковных служб.

И вот почти все дети выросли, стали взрослыми, и у каждого из них своя жизнь, не пересекающаяся с её, свои интересы, которые для нее чужие. Разве только Вячеславу и Игорю по тринадцать лет. Да и Анна скоро уедет, и вряд ли им придется в этой жизни когда-нибудь свидеться.

Уже тридцать лет как она великая княгиня Руси, но так и не привыкла к ее укладу. Ближе ее душе северный, в отчем крае, хотя в нём она прожила намного меньше. Ингигерда не смогла, хоть и пыталась, принять трогательные разговоры между мужчинами о книжных премудростях, которые считала бесполезными для жизни. И, будучи сама грамотной, в душе была глубоко патриархальной, считая, что назначение мужчин – война и охота, а женщин – деторождение.

Как её внутренне напрягало, когда она видела, что ее старый супруг не расставался с книгами ни днем, ни ночью; что ее младшая дочь не выходила из тесной комнатенки, переводя с греческого и латыни привезенные книги или переписывая манускрипты для других церквей, вместо того чтобы заниматься рукоделием или хозяйственными делами, как это надлежит делать каждой благонравной девице; что для старшего сына переписывал невесть откуда взявшийся странный жид какие-то пророческие книги; что дом Святослава был полон книг; что Всеволод постоянно читал латинские и греческие книги…

Что ж, Ингигерда видела, что наступили совсем другие времена. Теперь ни ее супруг, ни сыновья не стремятся на поля битв, а предпочитают сражениям чтение Псалтыри или беседы с пресвитером Иларионом.

Не стало у них потребности убить как можно больше врагов, захватить богатую добычу, в том числе пленных, чтобы затем продать её с выгодой для себя или разделить по-братски между своими дружинниками. Теперь же они помышляют о приобретении сёл, а не о славе, забыв о том, что под солнцем никогда не прекращалась борьба за власть и богатство…

Если бы она не была женщиной, то не сидела бы в горнице, устремив свой взгляд в книги. Но у нее другая участь, а потому она стремится строго следовать ей: слушает ежедневно утрени и обедни, раздаёт милостыню убогим и нищим, ибо так должна поступать супруга конунга в христианской стране, хотя сердце ее было чуждо милосердия, следит за княжеским хозяйством, чтобы в нем не было никаких сбоев. ⁶¹

Вот и переезжая в Ярославов двор, она в душе не согласилась с оформлением гридницы, которую по требованию Ярослава украсили живописью. Греческий художник изобразил на стенах не только христианские праздники, но и различные сцены охоты, корабли на море и пальмы… Разве такой должна быть пиршественная зала, в которой собираются дружинники вместе со своим князем? На стенах ее должны висеть военные трофеи, добытые на полях брани.

Однако когда Ингигерда увидела гридницу, такую величественную и красивую, ей вдруг стало до слёз обидно, что ни у ее отца, ни у Олафа, который несмотря на прошедшие годы все же продолжал оставаться глубоко в её сердце, не было ничего подобного, что жили они намного скромнее, хотя она понимала, что слово «беднее» в этом случае было бы правильнее.

Рядом в ее душе уживалась и другая обида, а может, горечь, от мыслей, что ее сыновья потеряли свою мужскую суть: Всеволод не любил охоту, ограничиваясь травлей жалких зайцев; Изяслав избегал воинских трудов; Владимир, если бы отец не посылал его в военные походы, так бы и сидел в своем Новгороде, строя соборы да монастыри… И лишь Святослав считал войну привычным делом и жил как воин, устраивая в промежутках пиры и радуя себя охотой.

Это он, хотя мать и противилась, брал с собой подросшую Анну охотится на оленей, проводить вместе с охотниками время у костра, жаря на нём тушу убитого зверя. Глядя на свою младшую дочь с пламенной и беспокойной душой, Ингигерда каждый раз вспоминала свою безвозвратно ушедшую юность, и на сердце становилось полынно горько: ведь судьба наделила ее смелостью и отвагой, ей часто приходилось бывать в опасных ситуациях, но в жизни это оказалось невостребованным. Да, она усердно помогала супругу не только словом, но и мечом в руке, была ему советчицей в житейских делах, когда он сталкивался с трудностями, тем не менее, она прожила не свою жизнь, точнее не ту, которую хотела.

Ворочалась на своем ложе в девичьем тереме и Анна. Узнав, что скоро ей предстоит занять трон франкской королевы, она стала мечтать о своем будущем, полном надежд и радужного очарования. Княжна представляла своего жениха пусть и не молодым, но мужественным и красивым рыцарем, у которого твердая и надежная рука, очаровательная улыбка и добрые глаза с нежным взором.

Девушка, испытывая внутреннее нетерпение, готовилась к дружеской встрече с королевским двором загадочных франкских земель, к беседам о книгах, которые читают придворные дамы и мужчины, к музыкальным вечерам, пыталась определить, насколько это далекое европейское королевство более развито, чем Русь.

Название его главного города вызывало у Анны внутреннее благоговение, и она с удовольствием произносила вслух слово «Париж», словно пробуя его на вкус, – и её воображение начинало рисовать необычные картины, поражающие своей красотой и сказочностью.

Анна почувствовала грусть, что ей придется оставить родные края ради далекой загадочной западной страны. Ей вспомнились детские и юношеские годы, которые она провела в Вышгороде, где раскинулись великолепные дубовые рощи. Там у отца находилось большое княжеское хозяйство, состоящее из многочисленных житниц, медуш и погребов, огородов, садов с яблонями и сливами, пахучих капустников, над которыми весело порхали белые бабочки… Весной лиственные дубравы благоухали ландышами, самым прекрасным и упоительным ароматом.

А сколько счастливых дней она провела в Берестове, который так любил отец! Там он построил церковь во имя Апостолов, в которой она постигала азы учения вместе с братьями Святославом и Всеволодом под руководством преподобного Илариона, где она прочитала свою первую книгу, называвшейся Псалтирь, и потом уже не расставалась с такими книгами ни на один день, потому что в них находила слова, которые волновали душу и заставляли звучать её лучшие струны.

Мысли перенесли Анну в Берестово, которое всегда встречало ее тишиной и покоем. Они по заведенному обычаю останавливались в Ольгиных палатах, в которых всё сохранилось так, как было при жизни великой княгини.

Тот летний вечер благоухал и манил на природу. Тем более, что близилась ночь Ивана Купалы. За ней прибежали местные подруги, опоясанные перевязями из цветов и с венками на головах, и забрали ее с собой на луг, где сплели перевязь и венок из трав и для неё.

Потом на огромной опушке вместе со всеми селянами они водили хороводы, пели песни, разводили костер, в середину которого хлопцы поставили шест с укрепленным на нем горящим колесом – символом солнца.

Каких только песен не звучало в ту ночь о Купале: в них он назывался и любовным, и чистоплотным и веселым… А потом, как только яркие звезды зажглись на небе, девушки пускали в воду свои венки, наблюдая, как и куда они плывут. Если венок тонул, значит, за суженого замуж выйти не судьба. А вот ее венок плыл и плыл, пока не скрылся с ее глаз.

Анна улыбнулась, вспомнив, как облила грязной водой сурового вида старика и испугалась, что он рассерчает на нее. Но он только улыбнулся и побежал к речке. Потом она узнала от Дарины, что люди на Иванов день нарочно подставляли себя под грязную воду, чтобы чаще бегать купаться, ибо считали, что от этого будет чище их душа. А потом ей сказали искупаться в речке на заре, поскольку в это время купание обладало целебной силой.

Эта ночь была самой веселой в ее жизни. Она вместе со всеми плясала вокруг костров, прыгала через них, а затем, напрыгавшись, принимала участие в шумных весёлых играх, потасовках, беге наперегонки…

С благодарностью вспоминала Анна, лежа в темноте на своем девичьем ложе, как братья брали ее с собой на охоту вопреки желанию матушки. Но их поддерживал в этом отец, поэтому материнский голос заглушался их дружными голосами, что сестре надобно научиться ездить верхом и почувствовать вкус охоты. И она научилась, да так, что сливалась со своей гнедой в единое целое.

А потом учили ловить зверя в лесах и охотиться. Правда, в этих занятиях ее привлекала не столько богатая добыча и охотничья удача, сколько переживания, которые вызывали в сердце захватывающее дух преследование мелкого зверя или погоня за оленем. И еще незабываемые ощущения, когда ветер шумит в ушах, дубовые ветки хлещут по лицу, а грудь с наслаждением вдыхает осенний воздух, пропитанный грибными запахами и горьковатыми оттенками тления пожухлой листвы.

Благодаря братьям, Анна стала не только ловкой наездницей, но и полюбила коней и охотничьих соколов. Не случайно один из приезжих греков, увидев ее на охоте, восхищенно воскликнул:

– Артемида!

Слово было для Анны новым и необычным, но почему-то его звучание ей очень понравилось. И она спросила у Всеволода, который знал все, что написано в книгах, что оно означает. Брат, с любовью глядя на неё, ответил:

– Наш гость сравнил тебя с древнегреческой богиней охоты.

Как она любила родные края! Выезжая в поле, забывала обо всем, запрокинув голову и следя за полетом сокола. В такие минуты ей самой хотелось стать птицей и взмыть высоко в бескрайнее голубое поднебесье. А в полях, усеянных ромашками, она плела венки и любовалась собой в прозрачной глади лесных озёр и, гуляя по опушке дубравы, вдыхала полной грудью запахи дубовых листьев и желудей…

Перед глазами появились овраги с поспевавшими в них ягодами рябины, радужные в лучах заходящего солнца липкие паутинки, летящие под дуновением озорного ветерка с пажитей, гумно, на котором смерды мерно ударяли цепями, молотя золотистый ячмень.

Есть ли такая красота в далекой стране, в которой проживают франки?

Остался в памяти и тот далекий день, когда в княжьем доме прозвучало, что на Киев напали печенеги. Она не понимала тогда этого слова, но то, как оно звучало в устах других, вызывало страх и мурашки по коже. Ей мало чего запомнилось в тот день, но то, как на княжьем дворе собирались дружинники, одетые в доспехи, которым, как ей казалось, несть числа, врезалось в память навечно. Как и отец, грузно сидящий на своем огромном коне в величественной кольчуге и сияющем, словно солнце, шлеме. Над ним развевался голубой шелковый стяг, на котором трепетал архангел с желто-красным огненным мечом в руке…

Она, четырехлетняя девочка, стояла, прижавшись к матери, вышедшей на крыльцо, чтобы проводить и благословить великого князя на битву со степными варварами, и ее маленькая душа трепетала в волнении, наблюдая, как норовистый конь отца, не слушая поводьев, пытается вырваться на простор, и слушая под крышами вой ветра, в котором были отзвуки надвигающейся беды.

Сколько раз Анна ловила себя на мысли, что жить на земле сладко и в то же время грустно. Но таилась в её душе и гордыня: ведь она принадлежала к роду, который вёл свое начало от героев, к семье, в которой явились мученики, стоявшие у престола Всевышнего. К тому же Иларион часто говорил о ложном благополучии сего мира и о тщете человеческого существования…

Её жизнь в Новгороде была простой и полной событий, хотя в то время и не понимаемых ею. Но она видела, что князь и рядовой воин жили как братья, спали в походах под одной овчиной, ели мясо из одного котла и имели одинаковые мысли о мире. В любой час, несмотря ни на день, ни на ночь, каждый мог войти в княжеские хоромы и просить суда. Но то время ушло в небытие.

Теперь же у ворот дворца стояли вооруженные мечами и секирами отроки, а отца стало так же трудно увидеть, как солнце в дождливую погоду за тучами. Его окружали большей частью разодетые пышно бояре, епископы, дворские и мечники…

Киев заполонили люди, коих никто не видел на улицах раньше: монахи и свечегасы, писцы и учителя церковного пения. В родительском доме появились не виданные раньше вещи – ароматное мыло, золотая и серебряная посуда, сменившая глиняную, книги, чернила, свечи, пергамент, лекарственные снадобья и сладкое греческое вино. Мир, который лежал за пределами Руси, уже не пугал своими тайнами и не казался таким неведомым, как прежде, и многие из тех людей, с которыми ежедневно общалась Анна, успели побывать в Царьграде и даже Иерусалиме, весело и без страха рассказывая об этих краях.

Так может и государство франков из таких стран, где люди живут весело, но и по законам божьим?

Мысли Анны перескочили на другой день, тоже запечатлевшийся в её памяти навечно. Она шла в свою комнатенку в Софийском соборе, чтобы начать переводить недавно привезенную книгу из Восточной Империи римлян. Во дворе она увидела незнакомого воина, стоявшего к ней спиной, и приостановилась, заговорив с Любиславой, которая ее сопровождала. Что она ей тогда говорила, уже и не вспомнить, поскольку ничего вокруг не видела, кроме золотистых волос, падавших по скандинавскому обычаю ему на плечи длинными локонами. Так их носили обычно молодые ярлы. ⁶²

По его горделивой осанке и стати она сразу же догадалась, что это знатный человек. На нём был дорогой голубой плащ, из – под которого виднелись желтые сапоги из тонкой кожи. Его лица ей видно не было, но ее девичьи мысли наделили его красотой черт. А разве могло быть иначе, видя, как он строен? И сердце ее почему-то тревожно забилось, напомнив ей голубку, попавшую в сети.

И вдруг он повернулся, почувствовав, наверное, её взгляд, и обжег ее своими голубыми глазами, которые с интересом остановились на ней. Потом, одумавшись, тряхнул головой, словно скидывая с себя наваждение, вежливо поклонился княжне и поспешил к своему белому рысаку, стоявшему неподалёку.

Филипп, красавец скандинав… он смутил ее чувства, о нем она грезила бессонными ночами. Однако Анна боялась даже заикнуться о том, что чувствовала при виде его, своим подругам и матушке, с которой была откровенна по многим вопросам. Боялась, что это дойдет до батюшки и он прогонит Филиппа прочь со двора.

Так она и любовалась им тайком вот уже почти год, мечтая оказаться в его объятьях. В таинственных глубинах ее женского сердца рождалась любовь, древняя, как пробуждение природы. Но она была дочкой великого князя Киевского, а он простым наемником. Но любви ведь все равно, кто король, а кто обычный варяг, и она упивалась ею в тишине своей девичьей горницы. ⁶³

И был еще один памятный день в жизни Анны. Отец устраивал в гриднице пир и ей, шестнадцатилетней девушке, было дозволено на нем присутствовать. Она сидела за столом с пылающим лицом, опустив ресницы, и пыталась унять сердце, которое готово было выпрыгнуть из груди. Девушку волновало, что возле нее случайно оказался человек, о котором она мечтала много ночей.

Как она узнала у Всеволода, Филиппу уже было двадцать семь лет, и за эти годы он никого не полюбил. Она не находила в себе смелости поднять на него свой взор, только слушала с досадой, как рядом сидящие женщины шепотом переговаривались о его красоте.

Наконец она скосила глаза и увидела так часто снившееся ей лицо, золотистые локоны, словно бы в беспорядке упавшие на широкие плечи, обтянутые ярко синей рубахой, слегка выступавшие скулы, красиво очерченные губы и крепкий чисто выбритый подбородок.

Филипп тоже бросал украдкой взгляды на княжну, сидевшую рядом. Впрочем, зная суровый характер великого князя, он не решался заговорить с Анной, а она молчала. И ярл не стал рисковать, боясь потерять должность воеводы охранной дружины в Киеве, что давало ему много денег, села и рабов.

Норвежский ярл много пил, и вино разогрело даже его, как он всегда думал, холодное сердце, в котором вдруг пробудилась нежность к княжне с золотистыми, словно солнечные лучи, волосами. Но Анна ни разу не подняла на него глаза, боясь осуждения матери, сидевшей поблизости, а он думал, что дочь великого князя не считает его достойным своего внимания, а потому от безысходности пил кубок за кубком.

Перед тем как покинуть пиршественную залу, Анна все же набралась смелости и посмотрела с любовью на молодого ярла. От взгляда девушки его лицо залилось румянцем. Она улыбнулась ему, почувствовав счастье, которым наполнилось ее сердце, встретившись с его голубыми, как весеннее небо глазами, в которых горел огонь, и с горестным сожалением оставила пир.

И была в её жизни охота, память о которой она будет хранить глубоко в сердце до конца своих дней. Никогда еще Анна так не волновалась во время сборов, как в тот день, поскольку что-то в глубине ее души подсказывало ей, что она встретится с Филиппом.

Это чувство не обмануло её, ибо в тусклом свете серого утра она увидела, что рядом с Всеволодом ехал молодой ярл. Девушка ничего не могла с собой поделать, то и дело оборачиваясь и тайком поглядывая в ту сторону, где ехал скандинав. Временами она чувствовала спиной его взгляд, от чего в груди щемило. И вдруг неудержимая радость, словно факел, вспыхнула в её душе: хотелось смеяться без всякой причины, а потом вдруг становилось грустно до слез.

Охотники подъехали к речке, извивавшейся по долине узкой серебристой змейкой, и стали переправляться вброд. Неожиданно ее гнедая неловко поставила ногу на скользкий камень – и качнулась, чуть не скинув её в воду. И в этот миг Анна заметила, с какой тревогой Филипп посмотрел на неё, невольно подавшись вперед, чтобы поддержать. Она, выровнявшись, благодарно улыбнулась ему – и он облегченно выдохнул, положив руку на сердце. Это движение было для неё настолько красноречивым, что и слов было не нужно.

Анна догадалась, что Филипп не спускает с неё глаз, любуясь ею, и в порыве бессознательного кокетства плавно подняла руки и потрогала голубой платок, прикрывавший закрученные вокруг головы косы. Она была в синем сарафане, отороченном на плечах золотой тесьмой и сшитом специально для охот и верховой езды. Красные сапожки прикрывала золотая кайма подола.

Загонщики своевременно сообщили, что в дубраве за косогором замечена стая косуль, поедающих желуди на опушке. Анна скакала вместе со всеми, вдыхая полной грудью свежий осенний ветер, бивший в лицо, и терпкий запах жухлых листьев.

Вдруг непонятно откуда выскочила косуля, одетая в буро-оранжевую шкурку. Поскольку осенью самцы сбрасывают рога, трудно было на расстоянии отличить самка это или самец.

Анна, недолго думая и не отдавая отчета в своем поступке, повернула Пламенную и помчалась в погоню за ней. С нею не было ни оружия, ни псов, но об этом она даже не вспомнила. Косуля сменила направление и что есть духу помчалась к дубовой роще. Девушка не отрывала взгляда от небольшого тела на коротких стройных ножках с острыми копытцами, которые выбрасывали комья земли, покрытой пожелтевшей травой. Косуля периодически скрывалась среди папоротников. До слуха княжны донесся глухой топот чьих-то копыт – и она оглянулась: это был Филипп. Он несколько отставал от нее, выдерживая расстояние.

Его зелёный плащ развевался по сторонам. Девушка оглянулась снова, и ей показалось, что в голубых глазах ярла плещется любовь… и любование ею. И ее девичье сердце возликовало. Во время скачки косы расплелись, и волосы рассыпались по её плечам, вздымаясь от встречного ветра, словно золотое руно.

Пока Анна оглядывалась на молодого ярла, косуля исчезла в роще. Она пристально всматривалась перед собой, но нигде не находила её. И в какую-то минуту почувствовала Филиппа рядом. Тепло волной разлилось по её телу.

– Где косуля? – спросила девушка, лишь бы не молчать.

Ярл придержал коня.

– Теперь бесполезно преследовать её среди дубов, – ответил он тихо, не сводя с княжны горящего взгляда, от которого она чуть не задохнулась.

Их лошади поехали рядом. Куда? Анна не знала, да и не хотела знать, поскольку ей было все равно, куда ехать, лишь бы с ним. Но Филипп, видимо, одумался и несколько отстал, следуя за ней и зная, что ему не следует приближаться к княжне.

Анна же в это время спрашивала себя: что она творит? Она ведь дочь могущественного князя. И ей не должно быть никакого дела до этого варяга – наёмника, не имеющего собственного пристанища. Но разве сердце способно слышать голос разума? Девушка повела плечом, как бы отгоняя от себя непрошеные мысли, и снова оглянулась. И опять ее поглотила сладкая грусть.

Они остановились возле прозрачного ручья, журчащего среди небольших камней. Напившись воды, никто из них даже не попытался сесть на своего коня. Видимо, им было здесь хорошо вдвоем. Ни Анна, ни Филипп не предпринимали поисков дороги, которая привела бы их к охотникам, словно забыв об этом.

Послышался шорох, и девушка поискала глазами его источник. Из дупла на стволе большого дуба вылезла желна. Посмотрев на Анну, она недовольно издала высоким голосом свое мелодичное «крю-крю-крю-крю», закончив более низким по тону долгим «клии», и, резко вспорхнув, улетела, громко хлопая крыльями. ⁶⁴

Анна рассмеялась, звонко и заливисто, но резко оборвала смех, заметив, каким жадным взглядом смотрит на ее губы норвежский ярл. Что-то томное обволокло девушку – и она покачнулась на ослабевших ногах. И вдруг почувствовала крепкую руку, которая подхватила ее, чтобы она не упала. То место руки, за которое он удержал ее, неожиданно вспыхнуло огнем – и девушка тяжело вздохнула, закрыв глаза.

И тут на выручку пришла резко изменившаяся погода. Ясное осеннее утро прямо на глазах потемнело, и солнце закрыли серые тяжелые тучи. Анна посмотрела на них и поняла, что скоро пойдет дождь. И только в этот момент она вспомнила о Святославе и прислушалась, не трубят ли рога. Но вокруг стояла зловещая тишина, какая бывает только перед бурей.

Вскоре листья дубов зашумели под крупными каплями дождя, и они были вынуждены спрятаться в дубраве. Филипп поехал впереди, пытаясь отыскать дорогу к охотникам, но безуспешно: они ездили по кругу. Видно, покровительница влюбленных специально плутала их, чтобы они могли подольше побыть наедине друг с другом.

Филипп выехал на опушку и скрылся в густой роще. Анна за ним. Подав девушке знак рукой оставаться на месте, он спешился и натянул свой плащ между ветками.

Молодой ярл помог княжне сойти с коня и повел под укрытие, где они смогли спрятаться от дождя и грозы, которая стала сотрясать небо и воздух. Она вздрогнула и беспомощно посмотрела на ярла, задрожав то ли от холода, то ли от страха.

Филипп сделал шаг к ней, а потом отошел, сжав кулаки. Но дрожь усиливалась, и Анна обхватила себя руками. Тогда дружинник, не выдержав, все же подошел к девушке и, повернув её спиной к себе, обнял, прижав к груди. Анна почувствовала тепло его тела, и через некоторое время дрожь стала утихать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Название Днепра во времена древней Руси

Вернуться

2

Спальня

Вернуться

3

Славянское название города Константинополя, столицы Восточно-Римской (Византийской) Империи и современного Стамбула в Турции.

Вернуться

4

Византийская

Вернуться

5

Помещение при княжеском дворце для пребывания стражи, а также для приёма гостей.

Вернуться

6

Колчаны для стрел

Вернуться

7

Древнерусское языческое божество с неясными функциями, входившее в пантеон князя Владимира

Вернуться

8

Наиболее роскошные золотные ткани, напоминающие тонкий металлический лист.

Вернуться

9

Металлическое оплечье вроде ожерелья из сплошного железа или из ряда скрепленных между собою кольцами частей

Вернуться

10

Широкая длинная одежда в виде плаща

Вернуться

11

Мантия князей и знати Руси, которая накидывалась на кафтан и застёгивалась на правом плече запонкой с петлицами

Вернуться

12

Козловая кожа высокого качества

Вернуться

13

Верхняя часть шапки без околыша, полей, козырька

Вернуться

14

Соус

Вернуться

15

Харальд, сын конунга (= королю) Восточной Норвегии, претендент на трон

Вернуться

16

Собирательное древнерусское название ряда племён и народностей, как правило, прибалтийско-финской группы

Вернуться

17

Польскую

Вернуться

18

Византии

Вернуться

19

В обычном славянском жилище клетью называлось неотапливаемое помещение (сруб), примыкающее посредством сеней к избе

Вернуться

20

Берега реки Рось

Вернуться

21

Завтрак

Вернуться

22

Декабрь

Вернуться

23

Средневековая профессия: учёный, занимающийся грамматикой

Вернуться

24

Скандинавское название Новгорода

Вернуться

25

Представитель низшей княжеской администрации, обычно из холопов

Вернуться

26

Название княжеского или боярского управляющего, управителя из обельных холопов

Вернуться

27

Река и пригород в западной части Смоленска

Вернуться

28

Остров, существовавший на реке Днепр

Вернуться

29

Византийской

Вернуться

30

Живущие на обеих берегах реки Рось

Вернуться

31

Кладовая для меда

Вернуться

32

1036 год н.э.

Вернуться

33

Июнь

Вернуться

34

Июль

Вернуться

35

Наименование жителей древнего Киева

Вернуться

36

Имеющий пять куполов

Вернуться

37

Потолочное стропило

Вернуться

38

Род скамейки с квадратным или круглым жёстким сиденьем без спинки

Вернуться

39

Семь дней

Вернуться

40

Венгерский

Вернуться

41

Венгрия

Вернуться

42

Анастасия в норвежском варианте

Вернуться

43

Палестина в норвежском варианте

Вернуться

44

Население Византии

Вернуться

45

Западные финны

Вернуться

46

Связанный, соотносящийся по значению с существительным ладья

Вернуться

47

Дунай

Вернуться

48

Большие лодки

Вернуться

49

Горючая смесь, применявшаяся в военных целях во времена Средневековья

Вернуться

50

Предводитель, руководитель.

Вернуться

51

Январь

Вернуться

52

1045 год н.э.

Вернуться

53

Один из исторических регионов южной Швеции

Вернуться

54

Эпидемия, вызывающая большую смертность

Вернуться

55

Руси

Вернуться

56

За спрос не ударят в нос

Вернуться

57

Русь

Вернуться

58

Коренные жители страны (Скифии) – кочевники.

Вернуться

59

Тонкий обожжённый кирпич, часто квадратной формы, ширина которого примерно равнялась длине

Вернуться

60

Спальня в княжеских и боярских хоромах

Вернуться

61

Древнегерманский термин для обозначения верховного правителя

Вернуться

62

Один из высших титулов в иерархии в средневековой Скандинави

Вернуться

63

Собирательное обозначение скандинавских народов на Руси

Вернуться

64

Лесная птица из семейства дятловых

Вернуться