# Американская история

Кристофер Прист

В жизни независимого шотландского журналиста и телесценариста Бенджамина Мэтсона трагическое событие 11 сентября 2001 года оставило незаживающую рану – в одном из самолетов, врезавшихся в башни-близнецы, летела его невеста. Прошли годы, Мэтсон счастливо женат и занимается любимой работой, но тот давний кошмар по-прежнему не отпускает его, и Мэтсон начинает собственное расследование, то и дело натыкаясь на противоречащие друг другу факты, вопиющее манипулирование общественным мнением. Научное интервью с русским математиком, работающим на частную компанию, и странная находка в заливе Делавэр только подливают масла в огонь его гнева.

> Посвящается Дону Гринбергу

> В тех редких случаях, когда историческое событие, особенно событие травмирующее, вызывает огромный шквал эмоций, затрагивает многие миллионы людей, оно проникает в массовую культуру. У огромного количества людей вскоре формируются представления о том, что произошло и почему, создавая исторический нарратив. Значение этих представлений трудно переоценить. Люди вновь и вновь будут пытаться разобраться в событиях, которые плохо вписываются в их предыдущее понимание того, как устроен мир.

> Филип Зеликов

Серия «Фантастика: классика и современность»


Christopher Priest

AN AMERICAN STORY


Перевод с английскогоТ. Бушуевой, А. Бушуева


Печатается с разрешения автора и литературного агентства Intercontinental Literary Agency Ltd.


© Christopher Priest, 2018

© Перевод. Т. Бушуева, 2021

© Издание на русском языке AST Publishers, 2023

## Глава первая

Тогда: 2000 г.

### Нью-Йорк – история

– Вот история, – сказала она мне. – Вероятно, это не то, чего ты ожидал. Хочешь, я тебе ее прочитаю?

Она держала информационный листок, который только что извлекла из своего почтового ящика в вестибюле многоквартирного дома. Отправлен он был из офиса общества сохранения исторического наследия в Эдинбурге, Шотландия.

– Давай, – сказал я.

Я все еще пил свою первую чашку кофе. Для любых историй было еще слишком рано, но Лил сидела напротив меня с довольным видом и явно желала, чтобы я ее выслушал.

– Я опущу то, что не кажется интересным. Вот что тут говорится: «Здание было построено как викторианский дом в 1855 году для человека по имени Джон Смит». Неужели его так и звали? Джон Смит? Это ведь как Джон Доу, тебе не кажется?

«Дом тогда назывался Суонстонхилл. К нему прилегало обширное поместье, включавшее леса и луга, а сам он стоял на возвышенности с видом на деревню Порт-Баннатайн на острове Бьют. Оттуда открывался панорамный вид на север, на так называемый Кайлс, узкую полоску моря, отделяющую остров от полуострова Коуэл».

Мы находились в тысячах миль от Шотландии, сидя в ее уютно неопрятной квартирке на тринадцатом этаже 104-й Ист-стрит в Нью-Йорке. Единственное окно в комнате выходило на другие окна на той же высоте в многоквартирном доме напротив. Солнце заглядывало в ее комнату лишь раз в день, около пяти часов пополудни, примерно на двадцать минут.

– «В начале 1870-х годов в западной части поместья был обнаружен природный источник. Вода была богата минералами и целебными солями».

Она вгляделась в небольшую карту, включенную в текст, и продолжила с жуткой имитацией английского акцента, который почти сразу же сменила на еще более жуткий шотландский:

– «Начались строительные работы по возведению к первоначальному зданию огромной пристройки, протянувшейся вдоль возвышенности в западном направлении.

Были добавлены флигели, в частности один в западном конце, который был построен как павильон для источника. В тот период водные отели были весьма популярны по всей Европе. Богачи стекались отовсюду, чтобы освежить телесную энергию и обрести всестороннее душевное здоровье, пили воду или купались в ней».

Она быстро подняла страницу и показала мне снимок – черно-белую, слегка не в фокусе, репродукцию старинной открытки. На ней был виден ряд небольших коттеджей, выстроившихся на длинном склоне холма. Здание, о котором она говорила, маячило на холме позади них – типичный викторианский особняк, с острыми крышами, коньками и шпилями, с витражными окнами. Повсюду росли деревья.

– «Новая пристройка к зданию, – продолжила она, отказавшись от дурацких фальшивых акцентов, – включала бювет, бассейн для водных процедур, парные бани, а также зоны для физических упражнений и массажа. Центральная часть пристройки была возведена как роскошный отель на восемьдесят восемь номеров со множеством салонов и гостиных. Все главные спальни выходили окнами на север – комнаты поменьше были расположены в дальней части отеля. В них размещалась прислуга гостей». – Лил опустила газетный лист. – Вы, британцы, все еще берете с собой в отпуск свою прислугу?

– Раньше – да, – сказал я. – Но я был вынужден уволить большую часть своей. Сейчас у меня всего пара лакеев и горничная. И, конечно же, повар.

Она между тем продолжила:

– «В июне 1879 года здание вновь открылось под названием «Кайлская водолечебница». Вскоре она уже успешно функционировала, став роскошным курортом для фабрикантов, знаменитых юристов, преуспевающих розничных торговцев и прочих толстосумов из процветающего промышленного пояса Центральной Шотландии, а также привлекала важных гостей из Англии и некоторых стран Европы». Почему мне не нравятся все эти люди?

– Необязательно, чтобы они тебе нравились, – ответил я. – Теперь они все мертвы.

– «В свободное от водных процедур время гостям курорта были доступны разнообразные развлечения. Здесь имелись теннисные корты, лужайка для игры в крокет, поле для гольфа на девять лунок, бассейн и обширные сады. Гостям также предлагались пешие прогулки и катание на пони по дикой местности во внутренней части острова. За кухню отвечали лучшие повара Европы, а обслуживание прочего в остальной части отеля неизменно удостаивалось высочайшей оценки».

Окей, дальше становится еще интереснее. «Водная лечебница функционировала до начала Первой мировой войны, когда была вынуждена закрыться. Она вновь открылась после войны, но уже в более скромных масштабах. Хотя минеральные источники оставались доступны, отель теперь функционировал в более привычном современном стиле.

С началом в 1939 году Второй мировой войны отель вновь пришлось закрыть. Он был реквизирован Королевским военно-морским флотом, и здание стало официально называться «Корабль Королевского ВМФ «Варбель»». Они превратили гостиницу в корабль?

– Так принято в ВМФ, – сказал я. – Они называют свои наземные сооружения как корабли.

– «Базируясь в «Варбеле», солдаты Королевского ВМФ на протяжении всей войны служили доблестно и храбро. В основном они управляли мини-субмаринами и двухместными торпедами. Их самым громким успехом были атаки на немецкий линкор «Тирпиц» в Альта-фьорде в Норвегии».

Она перевернула лист и, пропустив несколько строк, продолжила:

– «В конце войны флот вернул здание отеля законным владельцам. Военные оставили его в безупречном состоянии, чистым и неповрежденным, но по причине почтенного возраста здания и того факта, что во время войны было невозможно провести его ремонт, водолечебница стала непригодна для использования в качестве отеля. Стоимость ремонтных работ была так высока, что здание не использовалось. Таково его нынешнее состояние. Оно все еще на своем прежнем месте, но никем не используется». Превосходно! Мы можем им воспользоваться!

– Что в этом превосходного? И как ты получила эту информацию?

– Я запросила ее и получила ответ. Мы ищем жуткое старое место для проведения конвента в следующем году. Мы думали, что шотландский замок был бы идеальным вариантом, но это звучит даже круче.

– О да, – согласился я.

Ее звали Лил, и я был влюблен в нее. Ей было чуть за тридцать, она работала в крупной издательской корпорации в Нью-Йорке, но иногда ей хотелось как следует оттянуться, и тогда она и ее друзья из издательской тусовки проводили длинные выходные на разного рода конвентах. Я прекрасно знал, какие конвенты она обожает посещать. Она хотела, чтобы я составил ей компанию на следующем.

Увы, этому не суждено было случиться – меньше чем через год Лил не станет.

## Глава вторая

Сейчас

### Двое людей, которых я знал

Внезапно на меня нахлынули воспоминания о двух людях, которых я когда-то знал. Одно – с периферии моей жизни, другое – из глубин моего сердца. Между ними не наблюдалось прямой связи, по крайней мере, таковая была мне неизвестна. Просто я знал их обоих, но известие о том, что один из них умер, необъяснимо напомнило мне о смерти другого.

Я проснулся с чувством умиротворения. Я был в своей постели один – моя спутница жизни Жанна в отъезде, и ее не будет еще три дня. В доме в кои-то веки царила тишина – Жанна взяла с собой двух наших маленьких сыновей. Отсутствовал обычный фоновый домашний хаос, возникавший всякий раз, когда мальчишек заставляли вставать с постели и уговаривали одеться. Это был вечный стук тарелок во время завтрака, метания по дому в поисках забытых вещей, крики – и так продолжалось до тех пор, пока наконец двери не захлопывались.

Когда Жанна уезжала, я спал с незадернутыми шторами ради вида на залив. Жанна жаловалась, что утренний свет будил ее слишком рано, я же любил перевернуться на бок и смотреть на спокойные воды, где к материку, пыхтя, шел первый паром. Этим утром светило солнце, и по ту сторону залива горы Аргайла возвышались темно-зелеными громадами.

Радио всю ночь было включено на малую громкость, но я увеличил ее, чтобы послушать новости.

Где-то в середине выпуска диктор сообщил о смерти Кирилла Алексеевича Татарова, математика российского происхождения. Это известие неожиданно тронуло меня. Хотя я встречался с Татаровым всего пару раз, это был великий человек, и моя встреча с ним состоялась в то время, когда на это было практически невозможно рассчитывать. Это был сложный, противоречивый человек, умный вне шкалы человеческого разума, ибо для его типа ума такой шкалы не существовало, но в то же время странный и, как все гении, не чуждый человеческих слабостей. Дважды он проявил по отношению ко мне маленькую и непрошеную доброту.

Думая о нем, я ждал, когда за заголовком последует вся история. Включился репортер и хорошим слогом, очень точно поведал о Татарове: блестящий теоретик, геометр и тополог, лауреат Филдсовской медали и премии Института Клэя, родился в Советском Союзе в 1932 году, но еще маленьким ребенком был вынужден с семьей покинуть СССР и переехать в США. Его отец служил статистиком, мать работала учительницей в школе. Большую часть своей взрослой жизни Татаров проработал в американском университете. Его уникальная карьера и достижения в значительной степени оставались почти не известны за пределами закрытого интеллектуального мирка, в котором он добился немалых успехов.

Разумеется, было упомянуто и сенсационное, необъяснимое исчезновение Татарова в 2006 году. Это было нечто совершенно для него не характерное и одно из немногих событий его жизни, которые стали известны всему миру. В то время эту загадку освещали средства массовой информации по обе стороны Атлантики. Многие из выдвинутых версий его исчезновения были непристойными и неуместными: слухи о роковой женщине, обмен секретами с бывшим агентом КГБ, заговор с целью его похищения и вывоза обратно в Россию и так далее. Ничто из этого не было правдой, но его исчезновение так и не получило своего объяснения.

Тревогу подняли, когда однажды он не явился на семинар в Курантовском институте математических наук в Нью-Йорке. Он ничего не говорил ни о каких планах путешествий, его университетская квартира была заперта, он не оставил никаких записок или объяснений. Из-за политических потрясений в тогдашней России ходили слухи, что он похищен КГБ или ФСБ. Из Москвы не поступило никаких опровержений, что какое-то время поддерживало версию его похищения, но, с другой стороны, его не выставили напоказ перед прессой как перебежчика с Запада. Если это и произошло, то время для этого было выбрано странное, спустя годы после распада Советского Союза. Как будто с тем, чтобы все окончательно запутать, ФБР обнародовало купленный через компьютер авиабилет на рейс в день его исчезновения. В билете было указано, что Татаров вылетел из аэропорта Джона Кеннеди в Нью-Йорке в лондонский аэропорт Хитроу с последующим рейсом в Глазго. Эта часть загадки так и не была окончательно раскрыта, хотя репортер «Нью-Йорк таймс» позже проследил код билета до другого пассажира, купившего билет на тот же рейс. Этот человек никак не был связан с Татаровым, но в тот день он не явился в аэропорт.

Через несколько недель Татаров тихо вновь появился в Курантовском институте, ничего не сказав и ничего не объяснив, и вернулся к своей работе.

Вскоре после этого инцидента был снят художественный фильм. Фильм был так себе, слабенький. О нем вскоре забыли, но главная роль в нем предназначалась знаменитому актеру, и поэтому фильм принес мне дополнительные деньги. Поскольку я написал сценарий, на мне лежала частичная ответственность за то, что фильм получился откровенно слабым. До этого я никогда не работал для кино и с тех пор больше ни разу не писал ничего подобного. Меня наняли для написания сценария потому, что я опубликовал в журнале несколько статей о Татарове, которые составляли почти всю известную о нем на тот момент информацию. Продюсер не должен был знать, а я хотел, чтобы он никогда не узнал, что мне известна истинная история исчезновения Татарова. Однако я был связан обещанием хранить молчание.

Я познакомился с Кириллом Татаровым на встрече, которая длилась меньше часа, однажды днем, когда он согласился дать мне интервью. Было это в 1996 году. Я был тогда молодым журналистом, а Татаров – штатным профессором Института Куранта в Нью-Йорке, представительным мужчиной за шестьдесят.

Встреча оказалась непростой – как можно приготовиться к беседе с гением? Я облажался. Он полагал, что я знаю математику лучше, чем то было на самом деле. Его манера речи была весьма пространной и изобиловала упоминаниями о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия. Он говорил быстро, откинувшись на спинку стула, закрыв или полузакрыв глаза. Поток слов неудержимо лился в течение нескольких минут, а затем резко, без предупреждения иссяк. Татаров ожидал, что я тотчас же задам свой следующий вопрос. Он был поглощен доказательством того, что принято называть гипотезой Пелерена, топологической теории узлов, которая оставалась недоказанной с тех пор, как в начале двадцатого века ее постулировал великий французский математик Жан-Луи Пелерен.

Я же был не математик, а журналист, внештатный сотрудник научно-популярного журнала. Перед интервью я в меру моих скромных талантов попытался изучить гипотезу, но был плохо подготовлен, чтобы общаться с Татаровым на каком-либо серьезном уровне. Гипотеза Пелерена была загадкой внутри научной дисциплины, которая сама по себе была глубочайшей загадкой для большинства людей. Профессор Татаров, надо отдать ему должное, быстро это почувствовал и по-своему пытался упростить и объяснить то, что он говорил, но его собственный путь был слишком далек от моего. В конце интервью он предложил мне несколько заметок, написанных одним из его учеников, в надежде на то, что они смогут прояснить суть задачи. Я ушел из Института Куранта пристыженный и обескураженный, но при этом испытывал к профессору Татарову определенную симпатию.

Впоследствии мне удалось достаточно точно расшифровать запись того, что сказал Татаров, чтобы интервью имело смысл, смысл, возможно, чересчур упрощенный для других математиков, зато понятный рядовому читателю. После выхода материала сам профессор Татаров не жаловался на ошибки, но, судя по ряду язвительных комментариев, сделанных им в ходе интервью о журнале, в котором я работал, я предположил, что, вероятно, он просто не прочел статью. Тем не менее благодаря этому интервью моя карьера научного корреспондента получила некоторый вотум доверия, и несколько недель спустя общенациональный журнал предложил мне контракт на постоянную работу. Этим я был обязан профессору Татарову.

В кратком радионекрологе также упоминался еще один случай, когда Татаров привлек внимание широкой публики. Он был номинирован на медаль Филдса и пытался отказаться от нее, но после уговоров и давления со стороны коллег передумал и принял награду. Примерно через год он выиграл премию Клэя и вновь попытался отказаться от награды, но снова уступил дружеским уговорам коллег. Позже ходили слухи, что он был в числе номинантов на Нобелевскую премию, хотя отдельной Нобелевской премии для математиков нет. У него также взяли телеинтервью.

Первые вопросы были о его исчезновении в 2006 году, но он не стал на них отвечать. Его спросили, почему он все время отказывался от самых престижных наград на своем академическом поприще. Его засыпали вопросами, примет ли он Нобелевскую премию, если вдруг ее ему присудят.

Профессора Татарова взбесили настойчивые расспросы, и ответы его стали расплывчатыми и бессвязными. Его внешний вид – всклокоченные волосы, голубые навыкате глаза, лохматые брови, кривые зубы, побагровевшее лицо – на короткое время сделали из него архетип этакого ученого-затворника. Из-за своего поведения он казался взбалмошным, гениальным, загадочным, чудовищным, слегка безумным.

Интервью пришлось прервать, но почти сразу после этого оно стало вирусным в Интернете. Именно там я его и посмотрел, и мне стало жаль Татарова. Он был не от мира сего – узкий специалист, озабоченный множеством сложных идей и концепций и совершенно не приспособленный для того, чтобы парировать легкомысленные остроты телеведущего.

Таков был только что скончавшийся Кирилл Татаров. Ему было чуть больше девяноста.

### Другая

Но была и другая. Почему смерть Татарова в столь преклонном возрасте вновь напомнила мне о Лил, Лилиан Виклунд, стало не сразу понятно. Два абсолютно разных человека, их смерти теперь разделяли более двух десятилетий, и в моем сердце и памяти они занимали совершенно разные уголки. В конце выпуска новостей я выключил радио и продолжал лежать в постели, охваченный воспоминаниями о Лил, отгоняя мысли о Татарове.

Я не думал о Лил в течение долгого времени, по меньшей мере в течение многих месяцев, но на момент ее смерти я был глубоко опечален.

Она была моей девушкой, и она умерла. Я потерял близкого человека, но преодолел себя и построил жизнь без нее. Сказать об этом так холодно – вернейший способ описать то, что произошло, но на самом деле все, что связано с ее смертью, травмировало и сильно потрясло меня. Лил была моей возлюбленной, моим другом, моим близким человеком, и до того дня, как ее не стало, я предполагал, что она будет и моим будущим. Но ее отняли у меня, отняли грубо и жестоко.

После ее смерти прошли годы. Шок от известия и горечь утраты ослабевали, но как медленно, как мучительно медленно! Постепенно я стал меньше думать о ней. Я учился жить без нее. Когда вашу возлюбленную убивают в таком молодом возрасте… я подозреваю, что полностью исцелиться невозможно. Вы не можете полностью забыть все, не можете отбросить бесконечно малую крупицу надежды. Потому что, хотя мне в конце концов удалось похоронить мои чувства ужасной утраты, горя и одиночества, мне не было дано успокоения правды. Я знал, что она мертва, знал, что ее убили, но у меня не было доказательств. Виновные в ее смерти не предстали перед судом, ее тело так и не было найдено. Это крошечное, щемящее душу зернышко надежды осталось.

Через несколько лет после убийства Лил я встретил Жанну, и вскоре она стала моей спутницей жизни.

Не будучи официально мужем и женой, мы с Жанной жили вместе уже много лет и воспитывали двух сыновей, Сета и Луи, оба школьного возраста. И она, и я строили каждый свою карьеру в контексте шумной и счастливой семейной жизни. Как и у любой прожившей не один год семейной пары, у нас было много общего – дом, праздники, книги, картины, музыка, воспоминания и прежде всего дети.

Лили Виклунд и мой недолгий роман с ней уходили еще дальше в мое личное прошлое. Я никогда не мог полностью забыть Лил, но под влиянием счастливой семейной жизни и с каждым поворотом колеса прожитых мною лет, она все больше становилась человеком из прошлого.

Тем не менее я прекрасно помнил, как она выглядела, и где-то в моем кабинете хранились десятки ее фотографий, спрятанных в старой коробке. Я так и не смог забыть ее голос, ее американский акцент, ее осанку, ее походку, то, как она одевалась, те политические проблемы, которые ее раздражали, страстность ее убеждений и, как ни странно, ее любовь к пустякам, старым телепрограммам и самодельным украшениям. Она была утонченной и сложной женщиной, переменчивой в своем настроении, порой взбалмошной и непредсказуемой, но всегда верной и любящей. И, конечно же, ее внезапная смерть от рук других, когда она была еще такой молодой, наложила на все воспоминания о ней навязчивый, болезненный отпечаток.

### Паромы и острова

Мы с Жанной жили на маленьком острове во внутреннем море, заливе Ферт-оф-Клайд. Остров назывался Бьют, или, в его гэльском написании, Эйлин Бхойд. Единственный городок на острове, ранее именовавшийся Ротсей, вернул себе гэльское название: Байле Бхойд. После принятия Шотландией односторонней Декларации Независимости многие западные острова и небольшие поселения в Хайленде решили вернуть себе гэльские названия – своего рода реакция простого люда против технократического и навязчиво современного индустриального общества, менявшего страну до неузнаваемости. После короткого, но трудного переходного периода Шотландия присоединилась к ЕС в качестве отдельной страны. Старый вынужденный союз с Англией в ущерб интересам шотландцев закончился.

Для нас с Жанной это был лучший из всех вариантов: Жанна родилась в Эдинбурге, но большую часть взрослой жизни провела в Англии. Для нее это было возвращением домой. Я англичанин, родился в Лондоне, но мои дедушка и бабушка по материнской линии были шотландцами. Для меня это было исследованием моего личного исторического наследия. Наша миграция на север означала, что мы могли воспитывать наших мальчиков как шотландцев, как полноправных европейцев. До сих пор этот план работал хорошо.

В то утро я был в доме один и мог позволить себе поваляться в постели дольше обычного.

Жанна взяла детей и поехала навестить свою мать, которая жила в Морнингсайде, районе Эдинбурга. Я позволил себе безобидную временную слабость – спать с включенным радио у кровати, не задергивая на ночь штор, чтобы утром наслаждаться солнечным светом, падавшим на воды залива, иногда засыпая, слушая музыку и всегда выключая ее, полностью проснувшись. Мне нравились приглушенные голоса в ночи, классическая музыка, сводки новостей со всего мира. Большую часть всего этого я не слышал, поскольку спал, но мне было приятно знать, что они звучат в моей спальне. Радио помогало мне побороть чувство одиночества, ослабить его. Когда Жанны и детей не было, дом казался слишком неподвижным, слишком наполненным тишиной.

Я скучал по Жанне всякий раз, когда она отправлялась в одну из таких поездок, но поскольку в прошлом году здоровье ее матери начало резко ухудшаться, они стали ее постоянной обязанностью. В настоящее время в нашей жизни поселилось подспудное осознание того, что Люсинда, мать Жанны, больше не должна жить одна, что ей, возможно, придется переехать в Бхойд, чтобы быть с нами.

Ночью два автомобильных парома, соединявших остров с материком, пришвартовались у пирса недалеко от окна нашей спальни. В шесть часов утра экипаж возвращал первый из них к механической жизни: где-то в глубине машинного отделения начал, утробно урча, вращаться стартер главного генератора судна. Иногда он будил меня, но я нередко просыпался и ожидал, когда же прозвучит этот сигнал. Вскоре после этого оживали рулевые двигатели. Паромы были оснащены гребными винтами для навигации в мелководных гаванях, и всякий раз, когда судно принимало пассажиров и транспортные средства, эти двигатели были повернуты, плотно прижимая корпус парома к стене причала. Они испускали негромкий, но настойчивый рокот, достигавший меня через воды гавани, словно этакое довольное урчание большого отдыхающего животного.

Генератор оживлял все устройства и приборы парома. Я представил себе, как он заряжает батареи, запускает насосы, пробуждает инструменты, загружает навигационные компьютеры, поворачивает антенны радара, посылает поток электроэнергии в салон и каюты, вентилирует автомобильную палубу и грузовые трюмы.

Первый паром на материк, согласно расписанию, отчаливал в шесть двадцать пять. К этому времени ожидающие автомобили и грузовики уже въехали по пандусу на автомобильную палубу. Пешие пассажиры в это же самое время поднимались по трапу, зигзагу из наклонных металлических настилов, повисшему над пустотой между паромным терминалом и верхним салоном корабля.

Темные силуэты этих людей двигались за полупрозрачными окнами, загадочно освещенные сверху. Это почти наверняка были люди, которых я знал или по крайней мере узнал бы, увидев их на улицах Байле Бхойда. Скоро и я буду, шаркая ногами, подниматься по тем же наклонным трапам, когда сяду на более поздний по времени паром.

Было приятно лежать в постели, чувствуя, как город медленно оживает, вновь думая о Лил, вспоминая ее не мертвой, а такой, какой она была при жизни. Расстояние во времени избавляло от чувства вины. Эти воспоминания были приятны, но над ними всегда маячило то, как она встретила свой конец.

Жанна знала о Лил. Она знала о наших близких отношениях, планах и надеждах, которые у нас были. Она знала, как погибла Лил, какое травмирующее воздействие ее смерть оказала на меня. Мы с Жанной влюбились друг в дружку с первых нескольких дней знакомства, и я никогда не смог бы скрывать от нее эти вещи. Она почти сразу почувствовала, что я таил что-то из прошлого. Мне хотелось избавиться от бремени, но в то же время я не хотел навязывать ей свои переживания и потому пытался держать все в себе. Но Жанна умеет вызывать доверие, и в конце концов я рассказал ей о Лил все, что мог. Я ничего не утаил: и то, что привлекло меня к ней, и наши планы, и проблемы, которые мы пытались преодолеть. Я старался быть объективным, спокойным, практичным, искренним, чутким к чувствам Жанны, старался не упиваться жалостью к себе. Неизбежно наступил выброс эмоций, который я подавлял, но больше не мог контролировать. Жанна ничего не сказала, ничего не посоветовала, просто обняла меня и прижала к себе.

Но почему известие о смерти Татарова вызвало это воспоминание? Он прожил долгую и прекрасную жизнь – и умер два дня назад. Лил был тридцать один год, когда она умерла, и она наверняка прожила бы долгую или прекрасную жизнь, будь у нее выбор, но она умерла молодой, более двух десятилетий назад.

### Пересечение границы

Мне нужно было сесть на восьмичасовой паром, поэтому я вскоре вылез из постели, принял душ, побрился, оделся, наскоро позавтракал сладкой булочкой, которую купил накануне вечером, и запил ее теплым растворимым кофе. Убедившись, что двери дома надежно заперты, я пешком преодолел небольшое расстояние до гавани и подошел к паромному терминалу.

Пока паром плавно двигался через залив, я позвонил Жанне в Эдинбург и подтвердил, что уезжаю, как и планировалось, и что не произошло ничего такого, что изменило бы мои планы. На следующий день я уже буду дома, раньше нее. Она дала трубку Сету, старшему из наших мальчиков.

Тот сказал, что хочет домой, бабушка больна и от этого у него депрессия. Его голос был еле слышен – я почувствовал, как он отворачивается, крепко прижимая телефон к уху. У него были школьные каникулы, и он, естественно, чувствовал, что теряет драгоценное свободное время. Затем трубку взяла Жанна и сообщила, что, вероятно, останется еще на ночь или даже на две. У Люсинды развился мучительный кашель, и она с трудом дышит. Через полтора часа, приехав на поезде из материкового паромного порта, я был в аэропорту Глазго, стоя в очереди с сотнями других людей, чтобы перейти английскую границу.

Подобные пограничные посты были в каждом шотландском аэропорту, откуда выполнялись рейсы на юг. Когда подошла моя очередь, я показал свой каледонский паспорт в надежде на то, что английский полицейский не заметит, что я родился к югу от границы, и задаст мне вопросы, которые мне не раз задавали на предыдущих рейсах. На этот раз он этого не сделал – за моей спиной тянулась огромная очередь других пассажиров. Пограничник медленно просмотрел мои бумаги и наконец велел мне прикоснуться к сканеру отпечатков пальцев. Его речь изобиловала тягучими, нарочито йоркширскими гласными.

После того как мой отпечаток пальца был отсканирован, он несколько секунд, не моргая, смотрел на экран компьютера. Затем набрал какие-то буквы, или, может, слова, или код, и снова ждал ответа. Пока я там стоял, я слышал, как объявили мой рейс.

Затем я – технически – пересек границу Англии и покинул Шотландию, и здесь меня ждала вторая задержка. По вестибюлю был проложен лабиринт веревочных коридоров, заставляя очередь змеиться туда-сюда, и пассажиры раз за разом, шаркая ногами, проходили мимо друг друга.

Все казались напряженными. Наконец мы подошли к паспортному контролю и проверке посадочного талона, прошли через металлодетектор, подверглись личному досмотру, сканированию сетчатки глаза, прошли проверку личности по месту жительства, сняли куртки и обувь, а также ремни. Нашу ручную кладь взвесили и просветили рентгеном. Телефоны, ноутбуки и планшеты осмотрели или обыскали отдельно. На этот раз меня не попросили включить мой ноутбук, но я видел, как несколько других пассажиров нетерпеливо топтались возле своих компьютеров, пока на мониторах всплывали знакомые логотипы. Я поспешил к выходу на посадку, где одним из последних сел в самолет.

Вскоре после полудня я был в офисе интернет-журнала в Лондоне, где меня ввели в курс редакционных планов в отношении главной статьи в следующем выпуске. Эти встречи, некогда регулярно происходившие в офисе, теперь были довольно редкими. Ожидалось, что будут присутствовать все авторы, как штатные, так и внештатные. Вводная речь главного редактора породила легкую тревогу. По его словам, журнал испытывал нехватку рекламных доходов и новые увольнения неизбежны. Как внештатный сотрудник я был застрахован от угрозы увольнения, но я слишком хорошо знал: они могут сэкономить деньги, если больше не будут заказывать мне новые статьи.

Затем перешли к конкретике. Запланированную статью следует посвятить новым открытиям в области космологии и физики элементарных частиц, но ни то ни другое не было в числе моих любимым тем. Я изобразил внимание, хотя, если честно, мои мысли витали далеко.

– Итак, Бен, ты сделаешь это?

Поняв, что ко мне обратилась Миранда Хамид, редактор тематических статей, я обернулся.

– Извини, Миранда, что именно я сделаю?

– Подробный профиль Сэнди Беллоу. У нее в конце месяца начинается новый сезон. Мы должны его осветить. Мы еще ничего не писали о ее сериале.

– Хорошо, – сказал я.

Окей, достаточно мягкий вариант, такую статью я мог бы накропать менее чем за день. Однако я подумал, что мне лучше не говорить, насколько негативно я относился к работе мисс Беллоу на телевидении, и почти не участвовал в последующем обсуждении. Нам уже предоставили поэтапный синопсис всего сезона. Я не горел желанием брать у нее интервью. И лишь тихо, с облегчением вздохнул, когда у присутствующих за столом медленно сформировалось иное мнение. Кто-то сказал, что о мисс Беллоу слишком часто пишут в других средствах массовой информации, что ей уделяется незаслуженно большое внимание. Она же как телеведущая редко демонстрирует глубокое понимание тематики своих программ.

Хотя я согласился с этим, однако решил, что это несправедливо, поэтому довольно неубедительно встал на защиту мисс Беллоу – я был не единственным научным журналистом, который порой чувствовал себя не в своей тарелке, когда брался за определенные темы. Я знал из социальных сетей, что это умная и хорошо образованная женщина, которую, вероятно, недооценивают из-за среды, в которой она работала, и уровня аудитории, которой адресовались ее программы. Но вскоре идея ее профиля была отброшена, и я не стал за нее цепляться. Тем более что начали высказываться другие идеи.

Миранда вспомнила, что я как-то раз брал интервью у Кирилла Татарова, и спросила меня, есть ли у меня на заметке что-то, что я хотел бы написать о нем сейчас. Я сказал «нет». Она сказала, что они уже разместили в Интернете стандартный некролог, но ей казалось, что, воможно, стоит добавить что-то подлиннее. Я снова сказал твердое «нет», и через мгновение мы перешли к следующей теме.

Ближе к концу совещания мне был предложен другой проект. Что означало бы поездку в Париж на следующей неделе. Я вспомнил, что к тому времени Жанна и мальчики вернутся домой – а тут эта поездка! Но, подумав, согласился. Между Глазго и Парижем ежедневно выполнялось несколько прямых рейсов. Я, пожалуй, смог бы слетать в Париж только с одной ночевкой. Но тут кто-то другой вызвался написать этот материал вместо меня, некий новый автор по имени Карл Уилсон. Мы обсудили его предложение, но в конце концов все согласились, что лучше это сделаю я. У меня гора свалилась с плеч – во время совещания я отказался от многих других предложений.

Таков уж мой рабочий день… После совещания я пошел выпить с Карлом Уилсоном и двумя штатными авторами, а затем поехал на метро в Саутварк, расположенный на противоположном берегу Темзы.

К тому времени было уже слишком поздно для обратного рейса в Глазго, тем более того, что свяжет меня с островным паромом. Я по опыту знал, что при перелетах между Англией и Шотландией мой рейс всегда может быть задержан и я застряну в аэропорту. В прошлом месяце я пару раз пропустил последний паром. В последнее время, бывая в Лондоне с ночевкой, я стал спать в двухкомнатной квартире, принадлежащей управляющей компании журнала. Это был далеко не идеальный вариант, поскольку другие люди, работавшие в той или иной компании медиагруппы, могли ночевать там же, так что никаких гарантий чистых постельных принадлежностей или съестных припасов в холодильнике не было. Крохотная, довольно убогая квартирка на первом этаже дома рядом с дорогой, и большую часть ночи в старые окна проникал шум уличного движения. С каждым разом, как я туда приезжал, это место становилось все неуютнее и неприветливее. Зато оно было бесплатно.

Как оказалось, в квартире уже остановилась женщина с одного из принадлежащих компании видеоканалов, и хотя ее не было, когда я туда приехал, она уже застолбила единственную кровать. Нечто подобное происходило часто – с использованием квартиры вечно возникали какие-то накладки. Я подумал, не перебраться ли мне на ночь в отель, но затем решил остаться во избежание дополнительных расходов.

Там был диван, а в одном из шкафов я хранил спальник. Мне уже доводилось пользоваться и тем и другим раньше.

Придя в квартиру, я снова позвонил Жанне, а потом пошел поужинать. Перед тем как покинуть Бхойд, я забыл поменять часть моих евро на фунты, и потому знал, что английский банк добавит к моей кредитной карте гигантскую комиссию за конвертацию валюты.

В тот день я слишком долго был один. Слишком много разъездов, слишком много задержек, слишком много самоанализа во время совещания, а тут еще и вечер, который предстояло провести в негостеприимном месте. По идее, мне полагалось быть дома с семьей или вечерком договориться о встрече с коллегами или друзьями. Вместо этого я бесцельно бродил по лондонским улицам вокруг квартиры, ощущая себя этаким инородным телом. Многие магазины были заколочены, а в некоторых особняках и многоквартирных домах, мимо которых я проходил, имелись ворота с видеокамерами. Мимо меня медленно проехала полицейская машина: тяжелый внедорожник с противоударными щитками на основных лобовых стеклах и мощными прожекторами на крыше. На боку виднелась сделанная крупными буквами надпись «Иммиграционная консультативная служба», а также номер бесплатной горячей линии для людей, желающих сообщить о незаконных обитателях.

Повсюду были знаки, которые я понимал, но не узнавал, и в целом возникало ощущение, которое меня дезориентировало. Так случалось всегда, когда я бывал в столице, и с каждым разом становилось еще чуть хуже. Меня преследовало неприятное ощущение, что я больше не говорю на этом языке, казалось, будто я нахожусь за границей. Я был коренным лондонцем, я родился в Кентиш-Тауне, но Лондон начинал восприниматься как столица иностранного государства.

Настроение было мерзкое. Я все еще вспоминал Лил. Я хотел вернуться на свой остров у шотландского побережья, ожидая увидеть Жанну и детей, любуясь через спокойные воды залива на крутые холмы и вересковые пустоши полуострова Коуэл.

Когда я вернулся в квартиру, женщина, которая там остановилась, уже ушла в спальню и закрыла за собой дверь. Она оставила телевизор включенным, поэтому я открыл банку пива и сидел на диване, пока не начались новости.

О смерти Кирилла Татарова больше не сообщалось. Основным сюжетом шли новости из США, и то, что я услышал, внезапно начало прояснять то, что не давало мне покоя весь день.

### Обломки

Таков был заголовок, и репортеры уже прибыли на место. В Атлантике, примерно в ста милях от побережья Делавэра, были обнаружены останки разбившегося самолета. Обломки покоились на большой глубине. Два или три фрагмента, уже поднятых на поверхность, были идентифицированы как принадлежащие большому реактивному лайнеру. Обломков с серийными номерами пока еще обнаружено не было, и никаких надписей не было видно. Кто знает, какой марки самолет, какой авиакомпанией он эксплуатировался, был ли это гражданский самолет или военный и какой стране он мог принадлежать.

Далее в выпуске сообщались другие текущие новости, но завершил его специальный новостной репортаж с места крушения в Атлантике.

Вокруг этой находки ощущалась аура секретности и напряженности. Репортеры отмечали, что властям, вероятно, известно больше, чем те готовы признать. Обломки были обнаружены кораблем ВМС США более недели назад, и лишь после того, как у гражданской компании по бурению нефтяных скважин была реквизирована тяжелая грузоподъемная баржа, история просочилась в прессу и ее представители поспешили в район поисков. Когда же репортеры и съемочные группы, зафрахтовав множество лодок, прибыли на место, этот участок моря уже был оцеплен береговой охраной США. Более того, туда направилось несколько крупных кораблей ВМС США. Место крушения находилось в зоне регулярных трансатлантических маршрутов, и регулярные рейсы были перенаправлены севернее или южнее.

Один из репортеров, работавший на независимом кабельном канале в Бостоне, заявил на камеру, что поиски контролируют ЦРУ и Агентство национальной безопасности. Это заявление немедленно опроверг представитель Национального совета по безопасности на транспорте, органа, отвечающего за расследование всех происшествий с гражданскими самолетами в США. Разбившийся самолет, мол, был коммерческим. Между тем ни одна из крупных авиакомпаний, летавших по атлантическому маршруту, не знала о пропавшем без вести самолете, равно как не было никаких необъяснимых исчезновений в прошлом.

После смерти Лил от рук террористов у меня возник навязчивый интерес к авиакатастрофам. При малейшем подозрении причастности террористов к происшествию меня неизменно охватывал тошнотворный ужас, горе, страх, болезненное любопытство, а если факт терроризма подтверждался, то гнев и досада. Я ничего не мог с этим поделать. За себя я не боялся – я летал регулярно. Но когда кто-то, кого вы любите, погибает в угнанном самолете, любое серьезное воздушное происшествие вызывает целый комплекс чувств и эмоций.

Я прошелся по каналам в поисках других выпусков новостей, надеясь получить больше информации, но пока большая часть репортажей, которые я сумел найти, носили спекулятивный характер. Шли разговоры о попытках найти черный ящик, регистратор полетных данных, хотя для меня, как и для профессионалов в области авиастроения, было очевидно: если обломки так долго находились в морской воде на большой глубине, как то предполагалось, то данных, поддающихся расшифровке, там не останется.

Из одного из репортажей я узнал, что СМИ стало известно об открытии, сделанном накануне вечером по восточному времени. То есть в ранние утренние часы по шотландскому. Поэтому в новостных передачах об этом упоминалось весь день, но, поскольку я был в пути, я ничего о них не знал. Сидя на неудобном старом диване, потягивая пиво из банки, я постепенно осознал, что этот инцидент наверняка упоминался в той же сводке, что и по радио, когда я проснулся. Поскольку я был поглощен внезапно пришедшими мыслями о Татарове, то, вероятно, воспринял эту информацию подсознательно. Это могло бы объяснить, почему мои мысли необъяснимым образом кружились и вокруг Татарова, и вокруг Лил.

– Вы собираетесь смотреть это всю ночь?

Услышав женский голос, я вздрогнул и удивленно обернулся. Она вошла в комнату и встала за диваном. В полумраке я едва смог различить ее силуэт. Высокая и угловатая, она завернулась не то в халат, не то в одеяло. На шее у нее болтались наушники.

– Вы оставили его включенным, – сказал я. – Я просто смотрел новости.

– Я оставила его включенным, потому что забыла выключить. Вы уже полчаса переключаете каналы. Я не могу уснуть из-за этого шума.

– Извините. Я не знал, что вы это слышите.

– Даже через них, – сказала она, указав на наушники. Она наклонилась вперед, глядя на экран. – Они уже опознали самолет?

– Не думаю.

Она сделала несколько шагов и села перед телевизором на ковер.

– Этот сюжет передавали по каналам агентства весь день, – сказала она. – Мы следили за ним в офисе. Все началось с обнаружения самолета, но теперь речь идет о доступе к обломкам, о том, чей это был самолет и кто должен взять на себя расследование. Они пока этого не сказали, но это наверняка американский самолет.

– Откуда вам это известно?

– Потому что в этом замешано ЦРУ. Береговая охрана, флот, люди из службы внутренней безопасности. Они бы не слетелись туда, если бы думали, что это кто-то другой. Очевидно, они что-то знают об этом, чего не хотят разглашать.

– То есть это мог быть военный самолет? На его борту было оружие? Какое-то ядерное устройство?

– Сначала мы так и подумали, но потом один из парней из Национального совета по безопасности на транспорте, у которых Си-эн-эн брал интервью, заявил, будто найден гражданский авиалайнер. Он вернулся через несколько минут, чтобы уточнить свое сообщение. По его словам, они все еще не уверены и не могут ничего подтвердить относительно этого самолета. Нам показалось, что ему просто велели держать язык за зубами.

Она посидела еще несколько минут, глядя на экран. Потом трансляция закончилась, и она снова поднялась на ноги.

– Сейчас выключу, – сказал я.

– Спасибо. Я вас знаю, не так ли? Вы Бен Мэтсон.

– Да.

Мы вежливо кивнули друг другу.

– Я Джей Хьюм, – сказала она. – Работаю в видеокомпании EcoMo. Та же группа, то же здание, на два или три этажа ниже вашего офиса.

Я не помнил, чтобы видел ее раньше, но в комнате горела только тусклая настольная лампа, и с того места, где я сидел, эта женщина была лишь темным силуэтом. В медиагруппе работало много народа. Я не знал их всех.

– Это не мой офис, – сказал я. – Я лишь изредка бываю там. Я работаю на них лишь время от времени.

– Вы редактор?

– Автор. Журналист-фрилансер. У меня с ними контракт, но работаю я на себя.

– А я в производственном отделе. – Она попятилась к двери. – Ладно, я иду спать. До завтра.

Она надела наушники и закрыла дверь. Если она и сказала что-то еще, я не слышал.

– Спокойной ночи, – тихо сказал я закрытой двери.

Найдя в шкафу, где и рассчитывал найти, свой спальный мешок, я разложил его на диване. На кухне я почистил зубы, затем снял брюки и рубашку и начал залезать в мешок.

Дверь внезапно открылась снова. Джей все еще была завернута не то в одеяло, не то в полотенце.

– Послушайте, Бен, мне неловко, что я захватила спальню. Я не такая высокая, как вы. Я бы лучше устроилась на диване – не хотите поменяться со мной?

– Нет уж, вы заняли кровать первой. Я не против.

– Я сама как-то раз спала на этом диване. Он твердый и комковатый.

– Это всего лишь одна ночь, – сказал я. – Ничего со мной не случится.

– Тогда… – Она осталась стоять в дверном проеме. – Может, вы?.. В смысле, здесь большая кровать. Если хотите зайти и…

– Нет, Джей, спасибо.

– Это не то, о чем вы могли подумать.

– Я ни о чем не думал. Еще раз спасибо, но нет. Без обид.

– Абсолютно никаких.

Она ушла рано утром, прежде чем я проснулся.

## Глава третья

Тогда: 2000–2001 г.

### Лили Виклунд и я

Вот что случилось со мной и Лил.

Лил родилась в Америке, на Среднем Западе. У нее были две сестры и брат. Отец – владелец прибыльной компании по продаже автозапчастей, мать – учительница в средней школе. Одна из сестер Лил была ее близнецом, но не двойняшкой. Лил поступила в Мичиганский университет в Энн-Арборе, а после его окончания уехала в поисках работы на восток. Она регулярно приезжала домой, навещая свою семью. В Нью-Йорке она какое-то время была стажером в рекламном агентстве, затем работала на телевидении, но к тому времени, когда я ее встретил, уже несколько лет трудилась в издательском бизнесе и была менеджером по рекламе в одной из крупных нью-йоркских фирм. Она была успешным и высокооплачиваемым специалистом, но вскоре после того, как мы познакомились, я понял, что создаваемый ею имидж – всего лишь роль, неизменно исполняемая на рабочем месте, которую она выбрала для себя. Ей нравилось зарабатывать деньги, и ей нравился образ жизни, который они ей позволяли вести. Она сказала, что у нее хорошо получается то, что она делает, и она любит это делать, но в нерабочее время она сбрасывает маску.

В тот вечер, когда я познакомился с ней, я был на мероприятии, посвященном презентации книги, которую собиралась издать ее компания. Я уже не вспомню, как и почему оказался там – возможно, кто-то вручил мне приглашение, которым сам не хотел воспользоваться. Я был в Нью-Йорке один, выполнял письменное задание. Мне было поручено подготовить материал о некоторых влиятельных боссах IT-индустрии Нью-Йорка. Дело было денежное, но чертовски скучное, и по вечерам я маялся бездельем, не зная, чем заняться. Вечеринка в издательстве по случаю презентации книги – это лучше, нежели очередной долгий вечер в одиночестве в гостиничном номере.

Если честно, когда я встретил Лил, я вообще не нашел ее привлекательной: она играла свою роль, играла хорошо и казалась суперэффективной в механическом, корпоративном смысле. Я знал, что это всего лишь фасад, но все равно находил его малоприглядным.

Когда она подошла ко мне, я держался холодно, и она отреагировала соответственно. Это было плохое начало. Она подошла ко мне, явно не зная, кто я и зачем я здесь.

Она держала экземпляр книги, которую они рекламировали – недавно проиндексированное и академически аннотированное издание «Дракулы» Брэма Стокера. Редактор книги, который, разумеется, присутствовал на мероприятии, был известным профессором английской литературы из какого-то университета на Среднем Западе. Лил произнесла явно отрепетированную речь, вручила мне пресс-кит – комплект материалов для прессы – и спросила, где я буду рецензировать книгу. Прежде чем я смог ответить, она предложила мне получить заказ на эксклюзивный обзор и связаться с ее офисом за разрешением опубликовать репродукцию обложки. К пресс-киту прилагалась ее визитка. Я был ошеломлен ее напористостью.

Обработав меня, она, очевидно, собралась двинуться дальше, чтобы найти другой, более податливый объект для рекламы, но что-то заставило меня попытаться пробить или по крайней мере слегка повредить твердую оболочку ее профессионального фасада. Во время нашей короткой светской беседы я полусерьезно упомянул, что несколькими годами ранее жил какое-то время в Пурфлите. Я ожидал, что упоминание о нем провалится в черную дыру незнания, но я ошибся.

К моему изумлению, она развернулась и вернулась прямо ко мне.

– Вы сказали Пурфлит? – уточнила она. – Вы были в Пурфлите?

– Да. Я там был.

– Почему вы это сказали? Вы знаете Пурфлит?

– Я жил там какое-то время. Недолго. Пару недель, когда был на тренировочном курсе. Это не…

– Пурфлит – это то место, где стоял Карфакс! Дом графа Дракулы недалеко от Лондона!

– Я знаю роман, и я подумал…

– Вы знаете эту книгу? Я обожаю ее!

Все еще робея перед ее глянцевым фасадом, я подумал тогда, что она, вероятно, узнала о нем из книги, которую они собрались опубликовать, и попытался пошутить над этим.

Однако она была настроена серьезно.

Вскоре выяснилось, что она истинная поклонница романа Стокера, читала его несколько раз и неоднократно смотрела большинство экранизаций. Ранее в том же году она посетила Конвент Дракулы в Нью-Йорке и сказала, что может показать мне свои фото в вампирском плаще. Знание Пурфлита, малоизвестного портового городка на брегах Темзы, в самой унылой части Эссекса, сидело в ней глубоко, как и многие другие вещи, связанные с романом.

Она импульсивно показала мне браслет на своей руке, который я заметил, но не стал рассматривать.

– Я надела его сегодня вечером, – сказала она. – Обычно я не ношу его на работу.

На золотом ободке болталось несколько маленьких дисков и амулетов. Она показала мне некоторые из них. Скажу честно: я меньше всего ожидал увидеть нечто подобное на руке энергичного нью-йоркского публициста. На одном из дисков было крошечное эмалированное изображение Дракулы в исполнении Кристофера Ли. Другой был портретом Белы Лугоши. Третий был стилизован под готический замок, а один из амулетов имел форму полумесяца. И было еще несколько таких. Ее профессиональный фасад испарился. На самом деле она знала роман Стокера и множество деталей из него гораздо лучше, чем я сам, ведь я прочитал роман всего один раз, еще будучи подростком.

Этот совершенно неожиданный разговор продолжался еще пару минут. Затем она сказала:

– Нам нужно поговорить, но сейчас я должна работать. Оставайтесь там.

И она отправилась обрабатывать свою следующую жертву. Когда мероприятие закончилось, она позаботилась о том, чтобы мы ушли вместе. Затем отвела меня в бар на Третьей авеню, и именно там, пока мы до самой поздней ночи пили вино, она показала мне на своем ноутбуке снимки с конвента: мертвенно-белый макияж, густые тени для век и толстый слой блеска для губ, черный парик и длинное, облегающее, переливающееся на свету платье, которое она сшила сама. Это были далеко не все факты, характеризующие ее, но вполне достаточно, чтобы навсегда разнести вдребезги тот отполированный профессиональный образ, который я видел в первые пару минут.

### Был другой вид тьмы

Когда мы познакомились, Лил было тридцать. Она повидала мир, говорила по-французски, по-испански и немного по-немецки. Она состояла в двух разных женских группах, и когда ей было двадцать два года, ее даже ненадолго арестовали за участие в демонстрации. Она любила спорт и активно болела за «Нью-Йорк Метс», четыре дня в неделю посещала спортзал, любила театр и кино, читала книги. По ее словам, не те книги, которые обычно издавала ее компания, хотя дома у нее их было немало. Обожала готическую фантастику, фэнтези, некоторые биографии, новеллизации фильмов. В общем, ничего необычного, кроме вампиров, да и вообще, они не имели особого значения.

Главная проблема возникла, когда я увидел ее во второй раз. Это случилось на следующий день, я все еще оставался в Нью-Йорк, но через пару дней должен был улетать домой, и до моего отлета мы с Лил хотели провести как можно больше времени вместе. Мы совершенно не знали друг друга, но уже строили предварительные планы: когда я смогу вернуться в Нью-Йорк, сможет ли она когда-нибудь приехать в Лондон?

Она взяла меня на прогулку по Центральному парку: теплый день, туристы, бег трусцой, семьи на прогулке.

Я спросил о ее фамилии.

– Виклунд – это ведь скандинавская фамилия, не так ли?

– Шведская.

– Ты давно живешь в США?

– Я тут родилась. В Мичигане. Мои родители – американцы в третьем поколении. Виклунд – фамилия моего мужа.

Это лишило меня дара речи секунд на десять.

– Как я понимаю, фамилия твоего бывшего мужа? – уточнил я.

– Нет, мы все еще женаты.

Город, весь мир, казалось, замерли вокруг меня, пока до меня доходил смысл ее слов.

– Извини, – сказала она. – Хорошего способа сказать это просто нет. Думаю, тебе лучше узнать сейчас…

– Я знаю, что будет дальше. Вы разводитесь?

– Мы не живем вместе. Брак окончен. Развод состоится позже.

По мере того как ее история выступала наружу, парк и вся деятельность в нем временно ушли на второй план. Ее мужа звали Мартин Виклунд – шведское имя, полученное по наследству от шведских прабабушки и прадедушки, в молодости переехавших в США, но он былнезамысловатым американцем. («Незамысловатость – это часть его проблемы. – сказал Лил. – Тонкость – не его сильная сторона»). Он работал на правительство на каком-то высоком уровне.

Она не уточнила, чем он занимался, сказала лишь, что он высокопоставленный чиновник, близкий к администрации Белого дома. Номинально Мартин числился в Министерстве обороны и работал в Пентагоне, в Вашингтоне, но много ездил по стране. По ее словам, он разруливал разные проблемы. Он был штатским, не военным, но общался со старшими офицерами и стратегами обороны. Лил мало что могла рассказать о его работе отчасти потому, что он не распространялся о ней, но главным образом потому, что с самого начала они были вынуждены проводить много времени порознь. У нее была своя жизнь, работа и круг друзей здесь, в Нью-Йорке. Раз в неделю они с Мартином ездили проведать друг друга, но так было только в самом начале отношений. По ее словам, с самого начала их брак балансировал на грани краха, но им обоим потребовалось много времени, чтобы это понять и принять. Они были женаты около трех лет – ужасная ошибка, по ее словам.

Я согласился.

Но, как говорится, дальше – больше. Детей у них не было, зато имелись проблемы с собственностью – кому, что и в какой степени принадлежит и как это будет разделено. Лил сказала, что квартира целиком и полностью принадлежит ей, но приобретена с банковской ссудой. Мартин оспорил это и потребовал половину стоимости. («Это куча бабла, – сказала она. – Стоимость недвижимости здесь заоблачная. Мне придется ее продать, а я не хочу».) Между тем было еще два объекта недвижимости, которые нужно было поделить или продать: квартира в округе Колумбия и дом в Лос-Анджелесе. Лил сказала, что ей они неинтересны и она хотела бы уйти от этого вопроса, как и он, но ее адвокат сказал, что она должна бороться за них, иначе рискует потерять все свое имущество. Таким образом, у них обоих было по адвокату, работавших на них и друг против друга, но ничего так и не было улажено, и ничего не будет улажено еще как минимум несколько недель, а возможно, и месяцев.