Юлия Векшина
Владимир Коковцов, министр финансов Российской империи

Введение

Конец XIX – начало XX в. внесли в историю России значительные перемены, повлекшие за собой изменения во всех сферах жизни общества. Происходил активный поиск и выбор альтернативных возможностей обновления социально-экономических и политических отношений. Общественные потрясения, сопровождающие модернизационные процессы, привели к возникновению и развитию новых явлений во внутриполитической жизни страны и международных отношениях. Это был период перехода к индустриальному обществу, в исторической науке получивший название «модернизации»[1].

История реформаторства, изучение перспектив и возможности реализации преобразований в политической и экономической сферах на рубеже XIX-XX веков требуют дальнейшего построения смысловых модельных конструкций общественного развития, их достижимым взвешенным анализом, предложением, прогнозом и политической реализацией. Дискуссии о перспективах исторического развития России в указанный период не прекращаются долгое время[2]. В центре их стоит проблема: был ли у России свой собственный путь, или она должна была пройти стадии развития государств Западной Европы. Несмотря на то, что эта тема с конца 1980-х годов все более привлекает внимание исследователей, многие вопросы остаются дискуссионными.

Неоднозначные социально-экономические последствия реформ побуждают, тем не менее, исследователей обращаться к опыту отечественного реформирования периода общенационального кризиса Российской империи начала XX в.

Для нас, с точки зрения персональной истории неисследованными являются еще многие личности и государственные деятели, результаты политической деятельности которых, распространяясь далеко в будущее, имели судьбоносный характер для населения Российской империи, а также для населения зависимых и экономически связанных с Россией государств. В последнее время обращается внимание и на то, что сложности возникают и при исследовании хорошо известных исторических личностей, – негативную роль играет «настойчивое проявление феномена известности, своеобразие «эффекта узнавания»[3], когда «при всей узнаваемости фамилии реальный человек во многом остается незнакомцем»[4].

Наше скромное исследование посвящено личности В. Н. Коковцова, что позволяет выявить типичные черты российского чиновника высшей квалификации, деятельность которого можно идентифицировать в известном временном периоде по совокупности управленческой взаимосвязи с историческими событиями в российской государственности. Опыт управления, профессиональные качества и морально-нравственные черты его личности актуализируются современными проблемами роли и облика государственных чиновников в системе властных полномочий, а также результативности их бюрократической и общественной деятельности.

Отсутствие длительное время специального интереса к личности Владимира Николаевича Коковцова является свидетельством как сложности и неоднозначности определения исторической значимости изучаемой персоны, так и незавершенности исследований сущности модернизационной трансформации в 1904–1914 гг. – периода, ознаменовавшего противоречивый процесс развития российского капитализма, и совпавшего с пиком карьеры В. Н. Коковцова.

Первые подходы к осмыслению деятельности В. Н. Коковцова как министра финансов появились ещё до 1917 г. Это исследования дореволюционных авторов по финансовым проблемам Российской империи начала XX века: работы М. И. Боголепова[5], И. Озерова[6], М. И. Фридмана[7]. В них дается критическая оценка экономической стратегии высшего чиновника с его накопительной практикой по бюджетному процессу, что, в конечном счете, привело, по мнению авторов, к торможению оборачиваемости национальных средств.

Второй период в изучении деятельности В. Н. Коковцова хронологически связан с исследованиями советского периода 20-х–начала 90х гг. XX в.

В 20-е годы Б. А. Романов опубликовал сборник документов, в которых В. Н. Коковцов фигурирует как министр финансов в связи с займами правительства за границей[8], но авторская оценка его действий не обозначена. Публикации других документов в этот период также не ставили своей целью дать глубокий анализ политической культуры дореволюционной России, ограничиваясь заявлениями, что «семья Романовых, в лице своих главных представителей, носила явные следы умственного и психического вырождения»[9]. Политическая культура чиновников и их личностные интересы также не анализировались.

С 40-х гг. разрабатывается проблематика, связанная с высшими государственными учреждениями, их взаимодействием с представительными органами. Однако исследования советского периода – это в большинстве своем работы, в которых мало характеризуются личные качества В. Н. Коковцова, оценка его вклада в общественно-политическую жизнь, здесь он рассматривается как представитель высшего чиновничества, министр с присущими ему функциями, приверженник консервативно-монархической идеологии. Взгляды исследователей 40-х гг. сводились к, якобы всеми «трудящимся» понимаемому, утверждению о «диктате монополий, финансовой олигархии по отношению к государственной власти»[10].

Советские исследования тех или иных сторон деятельности В. Н. Коковцова можно разделить на несколько тематических групп.

К первой из них относятся работы, в которых рассматриваются механизмы формирования финансовой и экономической политики правительства. Монографии К. Н. Тарновского, посвященные анализу российского империализма[11], были своего рода «вехой» в историографии. В них, развивая тезис В. И. Ленина, автор показал многоукладность российской экономики, и, таким образом, поставил вопрос о пересмотре тезиса о существовании в России начала XX века всех необходимых предпосылок построения социализма. В определенной мере идеи К. Н. Тарновского повлияли на историков его поколения.

В этот период появляются работы М. Я. Гефтера[12], И. Ф. Гиндина[13], Т. Д. Крупиной[14], В. Я. Лаверычева[15]. Взгляды исследователей 40-х гг. сводились к утверждению о «диктате монополий, финансовой олигархии по отношению к государственной власти»[16]. Позже этот тезис пересматривался. Если М. Я. Гефтер и Т. Д. Крупина считали В. Н. Коковцова активным сторонником монополий, то И. Ф. Гиндин видел в правительстве конкурента частному капиталу и отмечал противоречивый характер взаимоотношений с монополиями[17]. В исследованиях А. П. Погребинского[18], где вопросы финансовой политики правительства были специальным предметом исследования, В. Н. Коковцов предстает как последователь С. Ю. Витте[19] в финансовой политике. Автор анализирует государственный бюджет и налоговую систему, военные расходы, налоговую политику и займы. Показывая, что «существует тесная связь между социально-экономическим развитием страны и ее государственными финансами»[20], А. П. Погребинский характеризует В. Н. Коковцова как министра, стремящегося к «твердой финансовой дисциплине»[21], что позволило восстановить финансы после революции и войны с Японией.

В этом же ракурсе оценивает финансовую политику В. Н. Коковцова и Б. В. Ананьич, исследуя проблему займов за границей царским правительством в конце XIX – начале XX вв[22]. Ю. Н. Шебалдин, анализируя государственный бюджет дореволюционной России, приходит к такому же выводу[23]. Кроме Б. В. Ананьича проблематикой заключения займов царским правительством и привлечением иностранных капиталов занимались также А. Л. Сидоров[24], К. Ф. Шацилло[25], В. И. Бовыкин[26]. (В дальнейшем Б. В. Ананьич[27] рассмотрел некоторые аспекты деятельности В. Н. Коковцова в связи с займами царского правительства. В. С. Дякин[28], отошел от советской парадигмы описания политической истории и уделил внимание персональному фактору. В работе «Деньги для сельского хозяйства» он касается вопросов финансирования развития сельскохозяйственных программ, инициатором которых был А. В. Кривошеин. В контексте своей темы В. С. Дякин рассматривает действия В. Н. Коковцова в основном как министра финансов – в отношении финансирования сельскохозяйственных программ. Выводы делаются с точки зрения необходимости развития сельскохозяйственного кредита. В. С. Дякин выдвинул предположение о том, что одной из причин отставки В. Н. Коковцова было его нежелание содействовать финансовому обеспечению сельскохозяйственного кредита. Именно разногласия на почве вопроса о финансовой помощи сельскохозяйственному сектору экономики, считает автор, привели к напряженности во взаимоотношениях В. Н. Коковцова с известным и влиятельным главноуправляющим земледелия и землеустройства А. В. Кривошеиным, который подключился к интриге против него именно по этой причине).

Следует отметить, что исследования советского периода, посвященные финансовой политике, не рассматривают или мало касаются личных инициатив В. Н. Коковцова в деле управления финансами. Исследуя развитие тех или иных аспектов финансовой политики, авторы оперируют статистической информацией, где личностная роль в принятии тех или иных решений не просматривается.

Многие вопросы деятельности правительства в отношении развития отраслей хозяйства привлекали внимание исследователей в 70-е гг. и позже. В. С. Дякин[29] изучил механизмы кредитования правительством сельского хозяйства, К. Ф. Шацилло[30] рассмотрел политику правительства в отношении судостроительных и военно-морских программ, Л. Е. Шепелев изучил торгово-промышленную политику правительства[31].

Вторая тематическая группа исследований советского периода связана с изучением вопросов внутренней политики правительства – социальной политики и политических мер, направленных на поддержание государственного строя, а также изучения вопросов функционирования государственного аппарата и взаимоотношений правительства с Государственной думой. В. С. Дякин[32], Ю. Б. Соловьев[33] выделили ориентиры поведения В. Н. Коковцова в контексте политики самодержавия. В. С. Дякин с точки зрения «кризиса верхов» выявил противоречия в правящих кругах, конфликты Думы с бюрократией, поведение В. Н. Коковцова, его выступления в Думе, вопросы кадровой и финансовой политики, освещение правительственных решений в прессе. Точки зрения В. Н. Коковцова по различным вопросам раскрыты на основании архивных материалов. Ю. Б. Соловьев в меньшей степени изучал роль В. Н. Коковцова, ориентируясь в основном на исследование политики дворянства. Этим же вопросам посвящены монографии А. Я. Авреха[34], где рассмотрены взаимоотношения IV Государственной думы и правительственных учреждений, описаны обстановка кризиса и проблемы взаимодействия правительства и думских деятелей. Присутствует сюжетов, например, министерская “забастовка”, в которых раскрыты отношения внутри правительства и, таким образом, в характеристике кризисных явлений появляются черты, позволяющие автору делать выводы о непопулярности деятельности В. Н. Коковцова в Государственной думе.

При характеристике взаимоотношений правительства с IV Государственной думой, следует назвать исследования Е. Д. Черменского[35], где приводится описание ряда сюжетов по противоречиям внутри правительства относительно политики в Думе.

Коллективный труд “Кризис самодержавия в России. 1895–1917 гг”[36] содержит анализ большого комплекса архивных материалов, в большинстве своем впервые введенного в научный оборот. Оценка деятельности В. Н. Коковцова в целом отличается описательностью. Период времени, когда создавался этот труд, предопределил концепцию изложения фактов таким образом, что реформы, проводимые сверху, в перспективе дают только лишь передышку, отсрочку падения, но не меняют общих тенденций развития, ведущих к свержению монархии.

Более детально в этой тематической группе исследований политику В. Н. Коковцова в качестве председателя Совета министров рассматривает Н. Г. Королева[37]. Она приходит к выводу, что неоднородный состав Совета министров предполагался Николаем II еще при его создании, что предопределило трудности в работе председателя Совета министров и определенный неуспех его реформаторских начинаний. В. Я. Лаверычев[38] придерживается позиции, согласно которой еще в период премьерства С. Ю. Витте и П. А. Столыпина рабочая политика начинает формироваться, а при В. Н. Коковцове развивается по стопам предшественников. М. Ф. Флоринский[39] рассматривает состав, полномочия, механизм взаимодействия Совета министров с царем и министерствами. Характеризуя деятельность кабинетов П. А. Столыпина, В. Н. Коковцова, И. Л. Горемыкина, автор приходит к выводу, что ни один из предвоенных «кабинетов» не являлся работоспособным по существу, поскольку все они были раздираемы внутренними дрязгами и интригами. Эти же выводы присутствуют и получают дальнейшее развитие в докторской диссертации М. Ф. Флоринского[40]. Другие работы М. Ф. Флоринского[41] позволяют представить, как В. Н. Коковцов пытался добиться т. н. «объединенного министерства», т. е. правительства, в котором министры проводят политику, согласованную с председателем Совета министров. Однако этому не суждено было осуществиться по причине того, что однородное правительство не предвиделось уже с момента его создания.

Третья группа исследований хронологически связана с началом 1990-х гг. Исследования на той концептуальной базе, которая бала заложена с началом 1990-х гг. продолжаются и сегодня. В этот период в большинстве работ произошел отход от формационной теории. Это стало побудительным мотивом к изучению исследователями проблем биографического жанра и оценке персональной деятельности личности в истории. В биографиях конкретных исторических персоналий, в т. ч. государственных деятелей, министров, исследуются этапы их карьеры, потенциал и вклад в историю[42]. Защищаются кандидатские диссертации, посвященные деятельности одного человека[43]. «Личностный метод» объявляется одним из универсальных методов исследования исторической действительности[44].

В зарубежной историографии, несмотря на присутствие целого ряда работ по российской модернизации, социально-экономическая политика В. Н. Коковцова не получила самостоятельного рассмотрения. Называя В. Н. Коковцова «лучшим хроникером Николаевского времени», аналитики ограничивались цитатами из его воспоминаний[45] при освещении ряда событий. Изложение модернизационных проблем центрировалось, как правило, вокруг аграрной реформы П. А. Столыпина[46]. Авторы за редким исключением обращали внимание на результаты финансово-экономической деятельности правительства в то время, когда В. Н. Коковцов возглавлял финансовое ведомство[47]. Из иностранных исследователей следует отметить работу Д. Ливена, который в монографии «Российские правители при старом режиме»[48], цитирует неопубликованные «Воспоминания детства и лицейской поры гр. В. Н. Коковцова», которые хранятся в Бахметьевском архиве (Колумбийский университет, Нью-Йорк, США)[49]. Д. Ливен приводит их, характеризуя условия формирования личности В. Н. Коковцова, что восполняет пробел о ранних годах жизни будущего министра[50].

Таким образом, в отечественной и зарубежной историографии расширяется круг исследуемых проблем, связанных с периодом начала XX в. в России. Интерес исследователей включает в научный оборот образы и сюжеты, связанные с персональной историей. Возрастает интерес к анализу взглядов, жизни и результатам деятельности высших государственных деятелей Российской империи конца XIX–нач. XX в., в том числе В. Н. Коковцова. Однако, вне рассмотрения остаются и проблемы модернизации, и напряженная социокультурная среда, в которой приходилось действовать В. Н. Коковцову. В этой связи наиболее удачной из последних публикаций является статья Ф. А. Гайда[51].

Встречающиеся в исследованиях упоминания о различных сторонах общественной деятельности В. Н. Коковцова позволяют говорить о многогранности этой деятельности, затрагивающей практически все сферы жизни общества Российской империи (социальную, экономическую, политическую), и о необходимости ее углубленного изучения в контексте проблем российской модернизации начала XX века. Системный анализ взглядов В. Н. Коковцова в их историческом развитии, анализ результатов его управленческого участия в модернизационной трансформации России с точки зрения теории модернизации, персональной истории, политической психологии в литературе отсутствует. Данное исследование также не снимает многих вопросов, но является попыткой описания на основе анализа широкого круга источников жизненного пути и деятельности такого видного государственного чиновника, который, почему-то, остается вне поля зрения широкой общественности.

Глава I. Личность В. Н. Коковцова

В России проведение в жизнь идей модернизации было связано с непосредственной деятельностью высших государственных лиц, что трактуется исследователями по-разному: от признания роли личностного фактора, до утверждения, что «царская бюрократия, движимая стремлением сохранить собственную власть, была вынуждена выступить носителем «модернизаторской» идеологии»[52]. В начале XX в. основное руководство в государстве принадлежало верхам бюрократии (I-V классы), состоявшим из старого поместного и служилого дворянства[53]. В. Н. Коковцов являлся типичным представителем дворянского сословия, который благодаря своим личным качествам смог дослужиться до высших ступеней чиновничьей иерархии. Изучение источников позволяет констатировать наличие в среде бюрократии нескольких типовых групп со своими политическими предпочтениями – от приверженцев изменений существующих политических, экономических, социальных отношений до тех, кто стремился к сохранению «status quo». Т. е. высшие чиновники делились, условно говоря, на сторонников известных философских течений: западничества и славянофильства. Как в лагере политических партий, так и в правительстве существовали разные группировки с определенными программами дальнейшего развития страны. Влияние В. Н. Коковцова на процессы внутренней жизни России в начале XX века было значительным, несмотря на то, какую политическую оценку (положительную или отрицательную) давали этому влиянию.

Экономическая концепция В. Н. Коковцова сформировалась в результате его обучения в лучших учебных заведениях столицы, работы в различных ведомствах под руководством выдающихся государственных деятелей и общения с широкими кругами общества (начиная от заграничной публики в период учебы за границей от тюремного ведомства[54] и заканчивая российскими слоями общества: от государственных деятелей и предпринимателей до крестьян).

В энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона сообщается, что Коковцовы принадлежали к дворянским родам. Известно, что некий Федор Иванович Коковцов был пожалован поместьем в Ярославской губернии в 1627 году. Из его потомков Николай Иванович, дед Владимира Николаевича Коковцова, был ярославским совестным судьей и сотрудником журнала «Уединенный Пошехонец». «Этот род Коковцовых внесен в 6 часть родословной книги Ярославской губернии (Общий Гербовник, VI, 65.)»[55].

Владимир Николаевич родился 6 апреля 1853 года в селе Горно-Покровское Новгородской губернии, где располагалось родовое имение Коковцовых. Его отец, Николай Васильевич Коковцов, был подполковником Корпуса инженеров путей сообщения, умер в 1878 и похоронен под домовой церковью в селе Горно-Покровское Боровичского уезда. Мать, Аглаида Николаевна Страхова, умерла в 1860-х гг. и была похоронена в домовом склепе[56]. Не так давно вышла замечательная книга воспоминаний Владимира Коковцова о его детстве[57]. Как он отметил в воспоминаниях, их побудили написать его лицеисты, сам же он записей не вел, и сами воспоминания о детстве написаны им в возрасте 84 лет.

Дядя В. Н. Коковцова был, возможно, новгородским губернатором, и ему обязаны Коковцовы своим возвышением при Алексее Михайловиче. Род его был дворянским, но не богатым: «было трудно иметь приличное состояние при проживании в Северной России»[58]. Жизнь в сельской местности была довольно беззаботной до десяти лет. Коковцов очень любил осень и сбор яблок. Наивно не помышлял о том, что куда-либо поедет. В «Воспоминаниях детства и лицейской поры гр. В. Н. Коковцова» он пишет, что очень любил своих родителей и имение. Родители, хотя и были слишком заняты, чтобы уделять много внимания своему сыну, тем не менее, постоянно думали, как обеспечить детям разностороннее домашнее образование. Проживание семьи было относительно изолированным, до ближайшего города около 100 верст, а по железной дороге – 140; никаких больших или средних по размерам соседских имений в округе не имелось. Репетиторы и гувернеры приезжали, как правило, к лету. По воспоминаниям В. Н. Коковцова долгие и холодные зимы были заняты чтением разнообразных книг, имеющихся у родителей в библиотеке. Среди них, тем не менее, школьные учебники отсутствовали, что и определяло, в какой-то мере, его начальное духовное саморазвитие. Систематическим образованием Владимира Николаевича не занимались вплоть до десятилетнего возраста, когда местный священник стал знакомить его с основами православной религии, а также передавать в порядке репетиторства остатки своих познаний в немецком и французском языках. Затем родители, с целью дать ему достойное светское образование, решили отправить его учиться в Петербург. Мать Коковцова умерла в возрасте тридцати семи лет[59]. Ее смерть заставила его уйти в себя, более серьезно заняться учебой. В. Н. Коковцов очень напряженно и усердно работал и постоянно был лучшим в классе. В 1866 г. он окончил 2-ю петербургскую гимназию и поступил в Императорский Александровский лицей с сохранившимися многими традициями ещё пушкинского времени.

В Александровском лицее считали, что он был более одиноким, чем его одноклассники, бережно относился к личному времени и психологически нуждался в чтении и работе. Эти качества в пору государственной деятельности проявились в нем более рельефно в виде исключительной работоспособности и самодисциплины. Не вызывает также сомнений и то, теплая дружеская атмосфера в лицейском классе была для него своеобразной заменой семейной жизни[60].

Согласно формулярному списку, В. Н. Коковцов окончил Императорский Александровский лицей в 1872 г. с большой золотой медалью и чином IX класса, после чего продолжил образование в Императорском Петербургском университете на юридическом факультете, с зачислением проведенного в университете времени в действительную службу[61].

В дальнейшем лицейское воспитание сказалось и в хорошем владении языками, и в педантичном подходе к работе. По благожелательному настоянию известных профессоров-юристов А. Д. Градовского, Н. С. Таганцева (с которым В. Н. Коковцов поддерживал переписку с 1875 по 1917 год)[62] и С. В. Пахмана, В. Н. Коковцов хотел посвятить себя карьере ученого по специальности государственное право, сдать докторские экзамены. В этом его поддержала и семья, обещав в том числе и материальную помощь. Из переписки с университетским преподавателем становится ясно, что В. Н. Коковцов серьезно занимался изучением права и языков, хотел перевести в 1875 г. сочинение Беккерии «О преступлениях и наказаниях» с французского языка на русский и советовался об этом с Н. С. Таганцевым[63].

Однако после скоропостижной смерти отца материальное положение ухудшилось. Неизвестно, кто наследовал имение. Возможно, оно было продано, поскольку в 1906 г. В. Н. Коковцов уже сам покупает имение в Крестецком уезде Новгородской губернии. В феврале 1873 г. В. Н. Коковцову пришлось отказаться от обучения в университете «и пойти по обычной для того времени, для всех окончивших курс лицея, дороге, – искать поступления на государственную службу»[64]. На ней он состоял в последующем непрерывно с 10 марта 1873 года до марта 1917, в течение ровно 44 лет.

Служебная карьера В. Н. Коковцова началась в двадцатилетнем возрасте с должности младшего помощника столоначальника в Министерстве юстиции, где он проработал семь лет[65]. Затем, с 1879 года по 1890, т. е. 11 лет В. Н. Коковцов был старшим инспектором и помощником в ведомстве Главного тюремного управления МВД. При этом он разрабатывал новое издание «Уставов о ссыльных и содержащихся под стражей» под руководством члена Государственного совета К. К. Грота. В воспоминаниях он запишет, что отдал «самые молодые годы» этой деятельности[66]. И вместе с тем он оценивал этот этап жизни положительно, т. к. он позволил «приобрести самые разнообразные познания в нашей административной службе, и им я обязан тем, что во многих случаях моей последующей работы я оказался более подготовленным, нежели многие из моих сослуживцев»[67]. Это же качество отмечали и его современники[68]. Возможно, служба в тюремном управлении наряду со свойствами характера, сформировавшими с детства, способствовали развитию качеств В. Н. Коковцова по обережению государственного имущества и финансов от посягательств многих лиц в дальнейшем. Эти же черты, вероятно, предопределили чрезмерный педантизм и бережливость в выделении средств на развитие хозяйства страны в бытность В. Н. Коковцова министром финансов.

К концу 1870-х гг. относится знакомство В. Н. Коковцова с будущей женой, Анной Федоровной Оом, отец которой, Федор Адольфович Оом, был действительным статским советником[69]. Она помогала своему мужу на протяжении всей его жизни. Ей посвящено много теплых строк в воспоминаниях В. Н. Коковцова. В 1904–1913 гг. она возглавляла благотворительный дамский кружок, который ставил своей целью «помощь семействам погибших на Дальнем Востоке низших чинов, снабжением вдов и сирот их предметами одежды»[70].

Из наиболее важных событий, повлиявших на мировоззрение В. Н. Коковцова в этот период, следует отметить его заграничную командировку, которая была предпринята с целью знакомства с организацией тюремного дела за границей[71]. Прямых данных об этом не имеется, но знакомство с устройством жизни в Западной Европе так или иначе должно было заставить задуматься и навести государственного служащего на невольные сравнения.

В 1890–1896 гг. В. Н. Коковцов служил в Государственной канцелярии. Этот орган был образован для объединения деятельности Государственного совета и ведения его делопроизводства; возглавлял весь процесс государственный секретарь[72]. Центром, где собирались чиновники канцелярии, был читальный зал Государственного совета (куда сами члены Совета заходили редко)[73]. Служба заключалась в том, что члены Государственной канцелярии, в основном молодежь, считывали корректуры журналов Совета и составляли справки по назначенным к слушанию проектам. «Справки составлялись, за редкими исключениями, из одних статей действующего закона, относящихся к рассматриваемому проекту, и имели целью облегчить членам Совета ознакомление с ними, освобождая их от необходимости разыскивать нужные статьи в 16 томах нашего свода»[74]. Служащие в основном работали по домам, встречаясь в читальном зале за кофе и приходя лишь на заседания Совета в Мариинский дворец. Нужные статьи вырезались из законодательства, наклеивались на листы бумаги и отправлялись в Государственную типографию, где печатались по числу членов Совета. При этом изводилось большое число экземпляров свода законов, а члены Государственного совета, по свидетельству В. И. Гурко, почти не пользовались этими справками[75]. Работа в этом органе имела такие положительные стороны как знакомство с министрами, обсуждение политических новостей. Фаворитизма и продвижения по протекции в этом государственном органе не было, продвинуться по служебной лестнице вверх можно было только исключительно за счет работоспособности и эрудиции в законодательстве и политической жизни.

В воспоминаниях Коковцов отметил, что служба в Государственной канцелярии дала ему «возможность близко изучить вопросы бюджета и государственного хозяйства и подготовиться к следующим шести годам»[76]. И это утверждение понятно, поскольку наряду с должностями сначала помощника статс-секретаря, а затем статс-секретаря, он был председателем хозяйственного комитета Государственной канцелярии. Статс-секретарями в этот период являлись лица, ведавшие делопроизводством департаментов. Это были люди с большим опытом, они «быстро усваивали самые разнообразные, иногда совершенно им не известные перед тем вопросы. Конечно, знакомились они с вопросом лишь теоретически, книжно. Непосредственно народная жизнь им была мало знакома и еще менее выдвигавшиеся ее развитием новые запросы и требования»[77]. В Государственной канцелярии основная работа способствовала, что являлось общепризнанным фактом, «общему развитию, логическому мышлению, усвоению сущности изучаемого вопроса и умению ясно и точно излагать на письме факты и мысли»[78]. Шестилетняя служба в Государственной канцелярии приведет к назначению В. Н. Коковцова на должность государственного секретаря, который имел право личного доклада императору. В 1900 г. он был назначен сенатором с сохранением во всех должностях[79], а в 1902 году – государственным секретарем[80]. Отдел государственного секретаря занимался составлением меморий для членов Государственного совета и императора, но которых он делал пометы – дать обсуждаемому закону жизнь или нет. Именно из Государственной канцелярии начинается тот этап карьеры В. Н. Коковцова, который приведет его в конце концов к министерскому посту. По мнению Д. Н. Шилова, «служащие Государственной канцелярии на рубеже XIX–XX вв. приобрели положение своеобразной гражданской «гвардии», давшей, в частности, немалое число министров. От чиновников других ведомств их отличал здоровый корпоративный дух… Важная законотворческая работа распределялась по способностям, а не по должностям или стажу… Предметом гордости Канцелярии был ее особый стиль, передававшийся и шлифовавшийся со времен Сперанского, возводивший делопроизводство на уровень высокого искусства и в то же время практичный, необходимый для реальной государственной деятельности»[81].

К этому же выводу приходит Ливен, исследовавший механизмы карьерного роста чиновников дореволюционной России. По его мнению, лица, реально стоявшие у «руля» власти при Николае II, как правило, имели высшее юридическое образование и группировались около Государственной канцелярии и Комитета министров: В. Н. Коковцов, В. К. Плеве, А. В. Кривошеин, П. Н. Дурново, А. С. Стишинский, С. Е. Крыжановский, А. Н. Куломзин[82].

Назначение позволило существенно поправить и финансовое положение семьи. Когда при повышении по службе Коковцова произвели в Государственные Секретари с оставлением звания Сенатора, жалование его увеличилось с 10.000 р., «столовых» в 3.000 р. до 18.000 р. в год[83]. По свидетельству А. А. Половцова, назначению на должность государственного секретаря способствовал Плеве[84]. Помимо «протекции», несомненно, определенную роль сыграли и личные качества кандидата: «Смелость в любом направлении ему была совершенно чужда, и от борьбы с силой, которая ему представлялась сколько-нибудь значительной, он всегда отступал и стремился от нее так или иначе уклониться. Сухой, мелочный по природе, он не был склонен жертвовать или хотя бы рисковать собственными интересами. Жизнь свою, а в особенности служебную карьеру, он разметил всю вперед, и хотя поначалу, конечно, вовсе не рассчитывал достигнуть тех ступеней служебной карьеры, до которых его довела его счастливая звезда, но по мере продвижения своего принимал все выпадавшее на его долю как должное и в соответствии с этим расширял предъявляемые им к жизни требования, почитая всякое не осуществившееся его требование за явное нарушение его прав и нанесенную ему незаслуженную обиду»[85]. Другие современники видели у Коковцова не только умение планировать карьеру, но и отмечали его профессиональные качества, знание законодательства, умение красноречиво обосновывать свою точку зрения, европейскую образованность[86].

При вступлении в должность Государственного Секретаря Коковцов прочитал речь перед служащими Государственной канцелярии. В ней он отметил, что с гордостью и смущением осознает себя на этом посту преемником таких государственных деятелей как кн. Урусов, гр. Сольский, Перетц, Половцов, Муравьев, Плеве[87]. Коковцов отметил, что «надо быть очень самоуверенным, чтобы считать себя вполне достойным этой чести. Если что-либо вселяет во мне бодрость к выполнению возложенного на меня долга, то только сознание, что я в течение нескольких лет сам принадлежал к составу Государственной канцелярии и за последние шесть с половиною лет никогда не терял связь с ней, будучи представителем ведомства, почти бессменно дежурившего на заседаниях Совета». По мнению Коковцова, деятельность в Государственной канцелярии требовала «полной беззаветной преданности долгу, большого напряжения умственных сил и исключительных способностей»[88].

Следующие шесть лет – с 1896 по 1902 – В. Н. Коковцов был товарищем министра финансов С. Ю. Витте[89], который немало содействовал его продвижению[90]. Несомненно, что эта напряженная служба, в ходе которой он познакомился с высшими государственными деятелями, постиг работу государственного механизма, предопределила его высокое назначение в будущем.

Между тем нельзя не отметить, что такое стремительное прохождение по служебной лестнице не являлось характерным, несмотря на дворянское происхождение и личные интеллектуальные и профессиональные качества В. Н. Коковцова. Численность чиновничества в период с 1851 по 1903 год возросла, по подсчетам П. А. Зайончковского, в 7 раз: в 1851 г. 1 чиновник приходился на 929 человек, в 1903 году – 1 на 335 человек[91]. В фонде Совета министров отложились документы, среди которых нам встретилась записка канцелярского служителя Департамента железнодорожных дел Министерства Финансов Николая Львовича Павлищева, двоюродного внука А. С. Пушкина на имя министра внутренних дел А. Г. Булыгина[92]. В ней он с горечью пишет о том, что на службе его не замечают, к повышению не представляют, много лет он уже не может продвинуться по карьерной лестнице несмотря на свое дворянское происхождение (личное дворянство): «я однако с грустью вспоминаю о карьере моих родственников, которым судьба или правильные более благоприятные условия, в которых они находились, помогли проявить шире свою деятельность, чем мне грешному, состоящему 10 лет на государственной службе и не двигающему далее «канцелярского служителя» в то время, когда весьма многие (имеющие одинаковые со мною права – и даже меньшие) на моих глазах исправно шли, благодаря протекторов, по ступенькам «иерархической лестницы»[93]. Это заявление объясняет механизмы продвижения чиновников в скрытой атмосфере зависти и всевозможных условностей. Покровителями В. Н. Коковцова на начальном этапе карьеры выступили председатель Государственного совета гр. Д. М. Сольский и С. Ю. Витте. Затем его спокойствие и уверенность, по мнению В. И. Гурко, способствовали тому, что он был избран в свой кабинет И. Л. Горемыкиным[94]. Таким образом, если многим чиновникам приходилось, как выразился В. И. Гурко, приводя пример Столыпина, уметь «разбираться в перекрещивающихся в то бурное время влияниях как на престол, так и на общественное мнение» чтобы добиться поставленной цели, то В. Н. Коковцов именно по причине своей политической стабильности и осмотрительной исполнительности попадал в поле зрения министров, которые способствовали его дальнейшему карьерному продвижению. В. И. Гурко выразил это следующим образом: «Основные свойства Коковцова общеизвестны. Вылощенная умеренность и аккуратность. Коковцов был на всех занимаемых им должностях добросовестным работником, стремившимся разобраться до последних мелочей в порученных ему делах и притом неизменно придерживавшимся установленной рутины и чуждый всякой инициативы»[95].

Общественно-экономические взгляды В. Н. Коковцова требуют более точного выражения, поскольку в историографии они не нашли конкретного определения. В этом отношении важным является выяснение тех приоритетов в области экономической теории и политики, на которые он ориентировался в своих действиях.

С. Ю. Витте, под руководством которого В. Н. Коковцов проработал несколько лет, оказал существенное влияние на становление его экономической доктрины. Д. А. Лутохин считал, что С. Ю. Витте «не наполнил свое искусственное сооружение силами русской народной жизни, терпеливой беспритязательностью крестьян воспользовался как эксплуататор, но не как благоразумный хозяин»[96]. По мнению исследователей, необходимо было больше внимания уделять развитию селького хозяйства – И. Ф. Гиндин оценивал политику предшественника В. Н. Коковцова как очень противоречивую, построенную на попытках совмещения капиталистических отношений с сохранением пережитков крепостничества в сельском хозяйстве[97]. Л. Е. Шепелев отметил, что реформистская программа С. Ю. Витте сформировалась благодаря работе его предшественников[98], с «унаследованным» протекционизмом, по его собственному признанию, от Рейтерна и Вышнеградского[99]. Основные идеи в экономической доктрине строились на развитии промышленности: «Современное государство не может быть великим без национальной развитой промышленности … это очевидно из современной действительности и, наконец, это ясно из экономической здравой теории»[100], «создание своей собственной промышленности – это и есть та коренная, не только экономическая, но и политическая задача, которая составляет краеугольное основание нашей протекционной системы»[101].

Говоря о наличии программы преобразований у В. Н. Коковцова, еще современники отмечали, что четкой концепции у него не было. В связи с этим его фигура на политической «арене» выглядела менее колоритной, чем С. Ю. Витте и П. А. Столыпина. Однако Б. В. Ананьич отметил, что и С. Ю. Витте к моменту прихода на должность министра финансов не имел четкой программы: его взгляды «претерпели эволюцию от неприятия капитализма вообще до экономической программы, основанной на протекционизме, привлечении иностранных капиталов и на государственном вмешательстве в хозяйственную жизнь страны, как средствах «достижения национальной промышленности». Эта программа окончательно оформилась у него после проведения в жизнь денежной реформы»[102]. Тем не менее во многих опубликованных материалах С. Ю. Витте предстает активным реформатором[103] с программой преобразований. На самом же деле, программой «наоборот», заимствованной у своего почитаемого учителя – рейхсканцлера Германской империи Отто Фон Бисмарка, который в период 1871–1890 г., опираясь на согласие рейхстага, провел реформы германского права, системы управления и финансов.

Казалось бы, В. Н. Коковцов должен был воспринять реформаторский потенциал этого государственного деятеля, сумевшего возложить на органы министерства финансов, фактически, скрытое пособничество в предпринимательской деятельности ряда высших чиновников и самого самодержца. В. И. Гурко отмечает, что именно С. Ю. Витте «загубил» «широкий полет мысли»[104] В. Н. Коковцова, состоявшему на должности товарища министра финансов и управляющему теми департаментами министерства, задача которых состояла в возможном накоплении средств казны. Главная работа В. Н. Коковцова состояла в эту пору в отстаивании в Государственном совете тех возражений Министерства финансов, которые оно неизменно предъявляло на всякие требования других ведомств об увеличении ассигнуемых им средств. Витте акцентировал, что увеличение богатства страны, а следовательно, и приток средств в Государственное казначейство зависит не от экономии в расходовании этих средств, а кроется в умелом поощрении развивающихся или способных развиться отраслей национального хозяйства. Раздачу же всевозможных субсидий, ссуд и дотаций он сохранил всецело за собой, причем проходили они через департаменты, Коковцову не подчиненные. В. Н. Коковцову же Витте «предоставил тяжелую и неблагодарную задачу урезывания отпуска государственных средств на все потребности страны, какое бы значение они не представляли. Превратившись в министра финансов, Коковцов сохранил в полной мере те черты часового у казенного сундука, обязанности которого он в течение многих лет исполнял ранее. Логический ум, литературная образованность, весьма гладкая и обстоятельная речь прикрывают у него отсутствие широкого полета мысли и отсутствие фантазии».[105]

В. Н. Коковцов в период работы товарищем министра финансов руководил департаментами государственного казначейства и окладных сборов, а также был председателем Совета по делам казенной продажи питей. Это повлияло на доскональное изучение им вопросов налогообложения и бюджетной политики государства. В 1895–1897 году проводится денежная реформа направленная на ликвидацию инфляционного бумажно-денежного обращения с введением золотой валюты, подготавливаемая ещё при министрах финансов Н. Х. Бунге и А. И. Вышнеградском, – «окончательно упрочившая кредит России и поставившая кредит России в финансовом отношении наряду с другими европейскими державами»[106]. В этот же период в Министерстве финансов разрабатывается реформа «казенной продажи питей» с целью получения дополнительных прямых доходов в казну в виде, фактически, скрытого косвенного налогообложения, которая планировалась в предыдущие годы и основывалась на идее бывшего Екатеринославского губернатора В. К. Шмеппе. Работа В. Н. Коковцова в эти годы в Министерстве финансов, несомненно, способствовала лучшему пониманию государственного финансового устройства. В 1902 году он уже начальник Главного управления неокладных сборов и казенной продажи питей[107].

Следует отметить также, что дальнейшие условия политической жизни, как ее понимали «сверху», не способствовали выработке программы преобразований. В начале деятельности С. Ю. Витте радикально изменились условия функционирования российской цивилизации: происходила трансформация социальной структуры, шло стремительное техническое обновление всех сторон жизни, расширялось политическое участие общества в жизни страны. После ряда известных событий: денежной реформы; аграрных преобразований, начатых П. А. Столыпиным; революционной ситуации 1905–1907 гг.; учреждения Государственной думы, – проблема реформаторских начинаний на некоторое время была «снята». Николай II считал, что во многом проведенные преобразования, в том числе и учреждение Государственной думы, итак являются слишком радикальными. Монархическая власть не предполагала проведение крупномасшабных реформ, хотя стремительное развитие общественной жизни и технический прогресс требовали более широкой и дальновидной модернизационной программы со стороны властей.

Как считали современники, «вполне правильно признав, что Россия в условиях современности не может сохранить своего международного положения, своей независимости от Западной Европы без развития своей находившейся еще в то время почти в зачаточном состоянии промышленности, министр финансов направил к этой цели всю свою кипучую энергию, превратив министерство в супергиганта (свыше 1000 чиновников только в Центральном аппарате). На сельское хозяйство он смотрел как на нечто уже существующее и не требующее искусственной поддержки, а на представителей рентного землевладения как на людей, не способных толково вести какое-либо производство, а тем более содействовать накоплению капиталов в стране, чему Витте придавал особое значение»[108].

В августе 1903 г. Витте был снят с поста министра финансов, причины чего требуют отдельного рассмотрения. В феврале 1904, в возрасте 51 года, Коковцов, давно ожидая этого, был назначен на данную должность и занимал ее до января 1914 г. (с перерывом с октября 1905 по апрель 1906 г.). Первоначально Николай II назначил на этот пост Э. Д. Плеске. В. Н. Коковцов пребывая в это время был в Париже и узнав об этом назначении был огорчен этим, ибо «считал, что имеет гораздо больше права на место министра финансов, нежели Э. Д. Плеске, что, несомненно, верно»[109]. Назначение В. Н. Коковцова министром финансов состоялось в силу открывшейся вакансии после смерти Э. Д. Плеске. Протектировали же назначению влиятельнейшие чиновники того периода Д. М. Сольский и С. Ю. Витте, фактически формирующие его судьбу и карьеру: «Содействовал же я этому назначению потому, что опасался, что последует гораздо худшее»[110]. По версии В. И. Гурко, В. Н. Коковцов был кандидатом, которого проводил министр внутренних дел В. К. Плеве[111].

Итак, в начале карьера В. Н. Коковцова сложилась так, что ему пришлось из-за смерти отца оставить обучение в Петербургском университете и мысли о карьере ученого и посвятить себя, как многие, кто окончил Александровский Императорский лицей, государственной службе. Скорость карьерного роста В. Н. Коковцова была достаточно высока. Этому, несомненно, способствовало его дворянское происхождение, образование, полученное в лицее и частично в Петербургском университете.

Довольно быстрое прохождение по служебной иерархии можно объяснить также такими качествами как работоспособность, ориентация в законодательстве и политических тенденциях. Что касается стратегии, связанной со служебно-житейским успехом, то такой стратегией достижения успеха было умение планировать и конструировать собственный жизненный результат.

Конструирование типа личности российского бюрократа, особенно по таким источникам, как не только его личные воспоминания, но и воспоминания современников, представляет большой интерес, так как это эгоцентричный источник информации. Воспоминания В. Н. Коковцова представляют собой в основном целостный авторский текст, который основан на отрывочных записях, сделанных последовательно ещё в годы своей службы, когда он день за днём набрасывал свои заметки о дневных впечатлениях, не прерывая своих записей даже во время поездок по стране. Разговоры с царем и государственными деятелями он фиксировал практически сразу. Копировал он и содержание важных документов, с которыми знакомился по роду своей деятельности. Подлинники их, а также свои заметки он хранил в своем домашнем архиве[112]. Они составили основу его будущих публикаций и, своего рода, откровений.

Такое дальновидное и бережное отношение практически к любой встреченной информации позволяет сделать вывод о наличии таких черт характера, как педантичность, предусмотрительность, осмысление происходящего в перспективе, осторожное отношение к фактам, ко мнению других. Наличие таких качеств и записей, вероятно, сказалось на развитии умения оценивать политические последствия каких-то событий, ситуации. И это, должно быть, особенно помогало ему в ситуациях, которые требовали дипломатичности.

Дипломатичность была присуща В. Н. Коковцову в различных ситуациях. Например, в случае с назначением В. Н. Воейкова – командира гусарского полка, – главноуправляющим по делам физического развития населения. Николай II по инициативе В. А. Сухомлинова, военного министра, передал подписанный им указ Сенату о назначении В. Н. Воейкова на вышеупомянутую в реальности не существующую должность. Опубликовать и ассигновать этот указ поручалось В. Н. Коковцову, который отказался подписывать его. Объяснил он это тем, что «из-за этого может только произойти величайший скандал, потому что Сенат откажется публиковать такой указ и поставит государя и самого себя в совершенно безвыходное положение»[113]. Представив Николаю II «все заранее приготовленные аргументы», В. Н. Коковцов добавил, что имеет при этом только одну цель – «оберегать вас от неправильных действий отдельных министров… я хочу этим вернее и честнее служить вам, нежели думают служить те, кто молчаливо принимает к исполнению то, что неправильно и даже незаконно»[114]. Видя замешательство Николая, он предложил компромиссный выход по назначению генерала В. Н. Воейкова «на должность по наблюдению и руководству всем делом обучения военному строю и гимнастике во всех средних учебных заведениях всех ведомств и облечь это поручение в форму высочайшего повеления, объявленного всем министрам»[115].

Вероятно, такое поведение В. Н. Коковцова связано с его представлениями о важной роли представительных учреждений, Государственной думы. Поэтому в данной ситуации он активно старался пресечь попытки Николая II в обход Государственной думы, Сенату учредить новое ведомство с подачи министров, понимая, что учреждение такого ведомства повлечет за собой новые расходы, вопрос о которых не может быть решен без участия Государственной думы. Здесь явно налицо негативное отношение В. Н. Коковцова к подобного рода авантюрам. Этот эпизод иллюстрирует и его отношения с императором, свидетельствует о дипломатичности в том плане, что ему быстро удалось найти альтернативное решение и не поставить царя в неловкое положение, чему помогла бесспорная компетентность в делопроизводстве государственных учреждений, их функциях, в механизмах принятия законов. Можно говорить также о взвешенности позиции, о стремлении к логическому обоснованию – Николаю II он привел все заранее заготовленные аргументы[116]. Сам же В. Н. Коковцов считал, что произошедший с В. Н. Воейковым конфликт был каплей в его отставке[117]. В разговоре с Николаем II он подчёркивает, что его цель – «оберегать государя от неправильных действий отдельных министров… вернее и честнее служить вам»[118]. С другой стороны, он отговаривает его от неправомерных по отношению к государственной системе действий. Т. о. «служить вам» приобретает у него значение «служить государству». После третьеиюньского переворота 1907 г. с роспуском II Думы правительственному аппарату еще раз было указано, что законодательство зиждется на изъявлениях личной воли монарха с возможным и вполне правомерным нарушением Основных законов, им же и установленных.

Есть некий элемент отождествления государства и императора, что характерно для людей с монархическими взглядами вообще. С другой стороны, в силу общественной и должностной ответственности, В. Н. Коковцову присуща убеждённость в необходимости защищать государственную систему от абсолютистских, иногда некомпетентных решений императора, тем более подверженного различного рода влияниям. Таким образом, в начале своей крупной государственной деятельности В. Н. Коковцов уже показал себя опытным бюрократом и одновременно преданным в своей политической сущности, а также, несомненно, монархистом. И, хотя А. В. Богданович в дневниковых записях свидетельствует, что «Коковцов, Витте и Победоносцев на заседании у царя говорили за самодержавие»[119], тем не менее его отношения с Государственной думой, которые более подробно будут рассмотрены далее, подтверждают склонность В. Н. Коковцова к конституционной форме правления. Его политические воззрения можно назвать центристскими, поскольку в отношениях с Государственной думой он стоял на позиции сотрудничества с этим органом независимо от предпочтения к какой-либо политической партии. Проблема представлений высших государственных деятелей о монархической власти является мало изученной в отечественной и зарубежной историографии. Несмотря на то, что чиновники не имели права вступать в политические партии и принимать участие в политической борьбе[120], тем не менее их политические пристрастия очень хорошо прослеживаются на общем фоне различных опасных экономических фантазий, многоходовых дворцовых интриг и провокационного внешнего и внутреннего дискредитирующего подстрекательства.

Одной из причин отставки В. Н. Коковцова была толерантность в отношениях с Государственной думой. В ходе этого сотрудничества он постоянно сталкивался с правоконсервативными кругами, которые, добившись его увольнения, настояли на кандидатуре престарелого Горемыкина, выразителя наиболее правого политического курса[121].

В. Н. Коковцов на политической арене был личностью, без сомнения, с достаточным политическим «весом», обладал нужным профессионализмом и необходимыми знакомствами, «словом, был на месте, располагая всеми необходимыми для политического руководителя такого ранга качествами»[122].

Не у всех современников взгляды В. Н. Коковцова вызывали симпатию и понимание.

Особо резкими в плеяде отзывов о рассматриваемой нами личности выглядят характеристики А. В. Кривошеина и А. Н. Шварца. Со А. Н. Шварцем, министром народного просвещения с 1908 года, у В. Н. Коковцова были, «натянутые» отношения. Причиной этому был вопрос о допуске лиц женского пола и еврейской национальности в высшие учебные заведения, по которому В. Н. Коковцов, в отличие от А. Н. Шварца, занимал либеральную позицию. Говоря о своей конфликтности с В. Н. Коковцовым, он выражался примерно так: «С него как с гуся вода. Дня три-четыре притихнет, а там опять за старое»[123]. При этом он выделял целую группу лиц, поддерживающих В. Н. Коковцова: «Пособниками в его тотчас же открытой против меня кампании были прежде всего вскоре после меня назначенный министр торговли и промышленности Шипов и Харитонов, подголоском у них был Извольский, открыто опасавшийся спорить со мной. Уже из этих имен видно, что главными действующими против меня лицами явились матадоры санкт-петербургской бюрократии»[124]. Из приведенных высказываний вряд ли можно сделать какие-либо выводы ввиду пристрастности пишущего. Взаимоотношения В. Н. Коковцова с А. В. Кривошеиным были напряженными из-за вопроса финансирования аграрного развития России. Отсюда нелестные характеристики, обвинения В. Н. Коковцова в «верности своему формализму»[125]. Кривошеин способствовал отстранению В. Н. Коковцова и назначению на должность премьер-министра И. Л. Горемыкина[126].

Николай II «благодарил Коковцова на первом докладе после Совета Министров за то, что, несмотря на его молодые годы, у него такие устойчивые убеждения. Коковцов очень хвалится этим»[127]. Государственный секретарь А. А. Половцов совершенно откровенно заявил, что В. Н. Коковцов – “ярый чиновник с ограниченными способностями, но искусно достигающий личных своих целей при помощи неумолкаемой болтовни, испещренной громкими, закругленными фразами. В бытность его в прошлом году в Москве на съезде заводчиков, он получил от них прозвище «граммофон»[128].

П. Н. Милюков называл В. Н. Коковцова «испуганным бюрократом»[129], но многие, в том числе и он, находили и за что уважать В. Н. Коковцова: «это был странный человек, этот министр финансов, попавший потом в премьеры за то же свое качество: аккуратность и добросовестность в рамках принятого на себя служения. Там он охранял казенный сундук от посторонних покушений, – в т. ч. и царских. И все мы соглашались с его репутацией «честного бухгалтера». Здесь он охраняет вверенные ему интересы патрона, – не считая и сам себя ни в коей мере «политиком», а только верным слугой престола»[130]. В характере В. Н. Коковцова, уточнял Милюков, была черта внутреннего самоуважения и требования признания его от других, которая давала основания шутить над его суетностью и тщеславием. «Я этого суждения, довольно общего, не разделял… То обстоятельство, что В. Н. Коковцов шел на явный неуспех, оставаясь верен себе и своей роли, не могло не вызвать уважения к нему, особенно в связи с его пониманием этой роли»[131].

А. П. Извольский писал, что В. Н. Коковцов – «одаренный исключительными способностями и всесторонне образованный, он прошел по всем ступеням чиновничьей иерархии и приобрел большой опыт не только в финансовых делах, но и в различных областях административной деятельности»[132].

Чиновники министерства финансов отмечали такие качества Коковцова как работоспособность, строгость и требовательность к себе, «сердечное отношение к нуждам чинов ведомства, на какой бы иерархичной ступени они не стояли, во всех житейских невзгодах, обрушивавшихся на них», что породило у лиц, работавших под его руководством «глубокое уважение и искреннюю преданность»[133].

Можно выделить нечто общее во всех этих характеристиках, несмотря на то, что давали их люди, состоявшие в разных отношениях с Владимиром Николаевичем: кто-то восхищался педантичностью и профессионализмом Коковцова, кто-то называл это «формализмом». Тем не менее не оставляет сомнения факт наличия у него собственной позиции, иногда даже слишком конфликтной. Современники отмечали такие качества В. Н. Коковцова, как умение вникать в детали обсуждаемой проблемы, знание законодательства, педантизм, дипломатичность и красноречие.

Развитие таких качеств предполагало работоспособность. Вхождение во все детали делопроизводства требовало времени, не считая обсуждения. А у В. Н. Коковцова вообще это занимало очень много сил и энергии. Например, прошение царю на двух страницах он составлял три дня[134].

Это характеризует индивидуальный стиль деятельности человека и помогает понять, что, очевидно, В. Н. Коковцов не принадлежал к типу реформаторов – разработка программы реформ, возможно, была для него непосильным делом, хотя в бытность его министром финансов он постоянно стремился к сокращению документооборота по ведомству[135].

Таким образом, загруженность текущими делами не предрасполагала В. Н. Коковцова к размышлениям по проблемам переустройства, а собственно выработанная или какая-нибудь заимствованная политическая программа как таковая у него отсутствовала. Возможно, что личные особенности характера В. Н. Коковцова в сочетании с недостатком времени не способствовали ее разработке.

Вместе с тем, исследователи замечают, что В. Н. Коковцов был человеком, который привык много работать[136], поэтому при желании он все же мог уделить время ее выработке. Именно с этой точки зрения, на наш взгляд, стоит посмотреть на его повседневные дела[137]. Большая часть из них была неотъемлемой частью, продолжением его обязанностей как чиновника высокого ранга. Например, В. Н. Коковцов был посетителем светского салона генеральши А. В. Богданович, которая вела дневник, позволяющий нам констатировать этот факт. Её салон был известен своей правоконсервативной ориентацией. С другой стороны, исследователями было замечено, что «у супругов Богдановичей собиралась разношерстная аудитория, объединенная не только приверженностью к стародворянским монархическим идеалам, но и отсутствием каких-либо притязаний на политическую самостоятельность, в равной степени свойственных как правому, так и либеральному дворянству»[138]. Из дальнейшего изложения станет вполне очевидно, что В. Н. Коковцов вполне подходил под это описание. М. Палеолог в дневнике в записи от 22 сентября 1916 г. сообщил, что «обедал сегодня в ресторане «Донон» с Коковцовым и Путиловым. Бывший председатель Совета Министров и богатейший банкир соперничают друг с другом в пессимизме, один превосходит другого» и при этом В. Н. Коковцов заявил, что «мы идем к революции»[139].

Современные оценки чиновничества и его отдельных представителей требуют анализа социокультурной и политической ситуации, в которой действовал человек. При характеристике чиновничества ранее в историографии привлекался не слишком широкий круг источников. Как правило, опора делалась на воспоминания и Табель о рангах. Этот законодательный акт Петра I 1722 года, устанавливающий 14 классных чинов, определил доминирующее значение высшего чиновничества в России. Этот же документ определил, что производство в следующий чин не являлось выборным, в то время как на Западе уже давно существовала конкурсная система. В России такую мысль пробовал провести Сперанский в 1834 году, но указ утвержден не был.

В последнее время круг тем при изучении социальной группы высшего чиновничества значительно расширился.

Большой интерес на данном этапе представляет исследование повседневной жизни, самосознания чиновничества, его политических идеалов, мотивации. Это связано с тем, что во многом чиновничество представляло собой «скелет» государственной структуры. М. Палеолог так выразил эту мысль: «Следуя своим принципам и своему строю, царизм вынужден быть безгрешным, никогда не ошибающимся и совершенным. Никакому другому правительству не нужны в такой степени интеллигентность, честность, мудрость, дух порядка, предвидение, талант; дело в том, что вне царского строя, то есть вне его административной олигархии, ничего нет: ни контролирующего механизма, ни автономных ячеек, ни прочно установленных партий, ни социальных группировок, никакой легальной или бытовой организации общественной воли. Поэтому если при этом строе случается ошибка, то ее замечают слишком поздно и некому ее исправить»[140].

С. Ю. Витте в брошюре «Самодержавие и земство» также выражает взгляд на чиновничество как на становой «хребет» государства[141], а вместе с тем политическая окраска этого «станового хребта» являлась неоднородной[142].

При изучении повседневной жизни и самосознания чиновничества Российской империи, особенно высших государственных деятелей, большое значение имеет исследование таких аспектов как имущественное положение, мотивы поступления человека на государственную службу и цель деятельности уже в бытность высшим государственным деятелем.

По мнению Р. Пайпса, одной из мотиваций русских чиновников было стремление «кормиться от дел», что порождалось правительством, которое «веками не платило жалованья своим чиновникам»[143]. Вряд ли это имело место быть в отношении всей массы чиновничества, особенно высшего. Более того, архивные материалы позволяют сделать вывод, что зачастую царь увеличивал жалованье чиновнику, соглашаясь с просьбами людей, за него хлопотавших[144].

Интерес представляет и мотивация государственной службы чиновничества. Стереотипным представлением является мнение о том, что основная масса высшего чиновничества была, что называется, «серой», неинтеллектуальной, неинтеллигентной, процветали такие явления как «низкая эффективность государственного управления, неправовой характер, произвол чиновников, карьеризм, коррупция и другие не лучшие черты, ярко описанные русскими классиками и иностранцами»[145]. К. Э. Разлогов предложил разделять понятия «интеллектуал» и «интеллигент»: Если для того, чтобы стать признанным интеллектуалом, достаточно образованности и умения формулировать свои мысли, то интеллигент должен быть «хорошим и воспитанным человеком», отстаивающим определенные нравственные постулаты. Далее, речь может идти об уровне образованности и мере влияния на окружающих: не всякий интеллигент интеллектуал»[146]. Развивая эту мысль, можно сделать вывод о том, что высшие государственные деятели Российской империи – интеллектуалы, но лишь по ряду признаков интеллигенты. В результате можно говорить о том, что высшее чиновничество – особый вид интеллигенции со свойственными этой группе политической культурой, идеалами, мотивацией, жизненными стратегиями, методами достижения целей.

Высшая правительственная элита очень сильно влияла на царя, и естественным желанием являлось быть как можно ближе к лицам императорской фамилии, что позволяло более полно реализовать функцию власти. Делалось это, как правило, через фаворитов. Другим методом являлось заполнение своими приверженцами того ведомства, где чиновник получал должность. Не случайно бывали случаи, когда после увольнения с высшего поста за чиновником высшего класса по собственному желанию увольнялись или, воспользовавшись ситуаций, переводились в другие департаменты и низшие. Примером может служить увольнение с постов министра финансов и председателя Совета министров В. Н. Коковцова. При его увольнении трое сотрудников Министерства финансов не захотели оставаться в министерстве под управлением нового министра П. Л. Барка и просили В. Н. Коковцова помочь им перейти в Государственный Совет, или Сенат, «и, в крайнем случае готовы выйти совсем в отставку, так как решительно не в состоянии продолжать работу в Министерстве финансов при изменившихся условиях»[147].

В. Н. Коковцов был признанным современниками интеллектуалом, профессионалом в своем деле, это был человек-аналитик. В любом случае, подводя итог характеристике В. Н. Коковцова как личности, уместно будет выразить вывод словами начальника его охраны В. Ф. Джунковского: «Это был очень корректный, аккуратный петербургский чиновник, безусловно умный, но и только»[148]. Вместе с тем эта характеристика касается профессиональных качеств В. Н. Коковцова.

В политическом имидже В. Н. Коковцова можно найти некоторые черты интеллигентности: он не был замешан в крупных политических или личных скандалах, с его именем нельзя связать агрессивный стиль межличностных отношений. После отставки на его имя шли сочувственные и приветственные телеграммы, которые позволяют характеризовать его с точки зрения обыденной жизни. Это письма и телеграммы от людей разных социальных групп с широким географическим охватом[149]. Родион Гернгросс, присяжный поверенный, юрисконсульт Государственного дворянского земельного, Крестьянского поземельного, Волжско-Камского банков благодарил В. Н. Коковцова за участие в его судьбе[150], «глубокую скорбь» по поводу отставки выразил Э. Л. Нобель с благодарностью, что Коковцов «всегда с большим терпением» его выслушивал, несмотря на загруженность делами. В заключении он подчеркнул, что «все это время будет для меня светлым периодом как в моей частной, так и в деловой жизни»[151]. Очень много телеграмм в связи с отставкой поступило от простых лиц самых разных званий: токарей, «скромных тружеников[152].

Итак, можно предположить, что основными факторами, повлиявшими на становление мировоззрения, самосознания В. Н. Коковцова послужили его дворянское происхождение, обучение в Александровском лицее, личное стремление к познанию, высокая работоспособность. В период постепенного прохождения до высших ступеней в чиновничьей иерархии В. Н. Коковцов приобрел большой опыт законодательной, политической, делопроизводственной деятельности. Он вник в основные вопросы государственного управления, имел опыт участия во многих государственных комиссиях, касающихся самых разнообразных вопросов. Все это способствовало более рельефному оформлению таких черт характера, как умеренный консерватизм, европейская образованность, педантизм в работе и учебе. На политической сцене В. Н. Коковцов был фигурой с четко определившимися государственными интересами. Он показал себя государственным деятелем, не претендующим на выдвижение реформаторских программ. Он пытался подстраиваться под существующее течение политической жизни. В сложившейся политической ситуации это устраивало Николая II, от которого зависело, в конечном итоге, назначение чиновника на самые высшие руководящие посты.

Царь хотел изменений исходя из сравнения положения России и других стран. Но при этом важным было, чтобы это шло от его самодержавной воли. Он очень ревниво воспринимал чужую опережающую мысль. Человека, у которого она появлялась, просили изложить ее на бумаге, а правом царя было запустить ее в жизнь, или нет.

В. Н. Коковцов жил в нормированном обществе, в котором стали происходить различные явления, в том числе и модернизации (вестернизации, развития технологий). «Петербург представлял собой крупный культурный центр, где общественное мнение, даже при надлежащей организованности и при стесненной гласности все же играло значительную роль и имело неоспоримое значение и даже силу»[153]. Помимо этого, существовали явления, которые были известны в истории Российского государства с момента его возникновения: социальное недовольство, межсословные противоречия, разрыв в образовательном уровне между слоями общества и прочие явления, которые можно назвать хроническими социальными недугами, которые не хватало времени решить, и они переходили из одного хронологического периода в другой.

В. Н. Коковцов обладал всеми параметрами (происхождение, воспитание, европейская образованность, личные качества) чтобы выступить с реформаторской инициативой. Деятельность В. Н. Коковцова как министра финансов была многогранна, обширна. Предметом его ведения были факторы, находящиеся и вне его профессиональной и личностной компетенции; он мог задействовать различные управленческие рычаги для реализации своей возможной программы преобразований. Вместе с тем условия социокультурной среды были таковы, что ему необходимо было считаться и принимать во внимание не только свои, но и властные полномочия лиц, находящихся выше в управленческой иерархии, в том числе и монарха, дворца, Государственного совета, Государственной думы, Совета министров, прессы и «темных»[154] сил (Распутин, придворный доктор Бадмаев).

После отставки В. Н. Коковцов продолжает быть в курсе всех событий, касающихся не только его прошлой деятельности, но и ситуации в стране. М. Палеолог, приехав к нему в гости в августе 1916 года, нашел его “настроенным более пессимистически, чем когда-либо. Отставка С. Д. Сазонова и генерала Беляева беспокоят его в высшей степени.

– Императрица, – говорит он мне, – будет теперь всемогущей… Эгоистически я поздравляю себя, что я больше не министр, что на мне не лежит никакой ответственности за готовящуюся катастрофу! Но как гражданин, я плачу о своей стране!”[155]. В надвигающейся катастрофе винил В. Н. Коковцов и императора, о котором он говорил в связи с этим, что “его образования недостаточно, и величие задач, решение которых составляет его миссию, слишком часто выходит из пределов досягаемости его понимания. Он не знает ни людей, ни дел, ни жизни. Его недоверие к себе самому и к другим заставляет его остерегаться всякого превосходства. Т. о. он терпит возле себя лишь ничтожества”[156]. Накануне революции М. Палеолог побывал у В. Н. Коковцова вновь – 4 января 1917 года: “Никогда еще бывший председатель Совета министров, пессимизм которого столько раз оправдывался, не формулировал при мне таких мрачных предсказаний. Он предвидит в близком будущем либо дворцовый переворот, либо революцию… Восстание вспыхнет немедленно в случае поражения или голодного кризиса”. При аудиенции у царя В. Н. Коковцов просил М. Палеолога “сказать ему все то страшное, что грозит России”. Анализ ситуации Коковцовым оправдался.

В. Н. Коковцов не принял революцию, более всего в которой его потрясли толпы “разъяренной черни”. События революционного периода в его изложении потрясают. Это – живые воспоминания о кровожадности и разнузданности толпы, об ужасах его ареста, допросах, состоянии переполненных известными людьми тюрем[157]. Нужно отметить, что причин революции В. Н. Коковцов либо не осознавал, либо не стал раскрывать своих размышлений в воспоминаниях. Он говорил только о неправильных действиях министров тех кабинетов, которые были сформированы после его отставки – он считал, что впоследствии они сыграли “очень печальную роль в последние месяцы перед революцией и заплатили своей собственной жизнью за печальные проявления их неумелой деятельности”. Своей причастности к случившемуся он либо не допускал и в мыслях, либо не захотел писать об этом.

С большими предосторожностями В. Н. Коковцов с женой смог бежать за границу через Финляндию (один из путей незаконной эмиграции среди множества других[158]). Они остановились в Париже, где их поселили “на левом берегу Сены, в гостинице ”Лютеция”, дабы мне было ближе к посольству”. Здесь сыграли свою роль его прошлые связи с представителями французской элиты. Из России он эмигрировал в ноябре 1917 года. “С этой минуты, до последних дней 1918 года, началась моя жизнь в качестве эмигранта, и она продолжается уже длинный ряд лет, и кончится она, очевидно, в тех же условиях, когда наступит предел моей жизни. Говорить об этой поре – не представляет уже никакого интереса”.

Основная помощь эмигрантам оказывалась на правительственном уровне: только правительства имели возможность расселять беженцев, содействовать их трудоустройству[159]. Все русские эмигранты нуждались в поддержке, и её оказывали также различные организации. Марк Раев сообщает, что сначала практически все русские находились под патронажем российских посольств, назначенных ещё царем или Временным правительством (оно направило в Париж Маклакова, и он фактически представлял интересы русских до тех пор, пока Франция в 1924 году не признала советское правительство)[160]. Посольства же выдавали паспорта. Они располагали средствами из кредитов, выданных ещё царскому правительству, или государственной собственностью России за границей. Послы же обращались к западным правительствам с просьбой о выделении средств для беженцев. С признанием Советского Союза эмигранты были лишены всякого официального представительства и защиты, поскольку новые посольства отказывались признать их. Тогда специальные организации, возглавлявшиеся, как правило, дипломатическими представителями (дореволюционными), курировали их и выдавали документы, которые признавались судами и администрацией Франции. К русским эмигрантам в странах их проживания отношение было различным, известно, что во Франции оно было вообще очень либеральным, а для людей с деньгами ограничений в получении вида на жительство вообще не было. Хотя основная их масса занималась тем, к чему не была подготовлена ранее и еле-еле сводила концы. Большую роль для выживания играли личные контакты.

О конкретной деятельности В. Н. Коковцова в эмиграции существует ряд упоминаний в монографии Л. К. Шкаренкова «Агония белой эмиграции». Прежде всего нужно отметить, что В. Н. Коковцов очень хорошо устроился за границей, как говорил он сам, «благодаря личным связям», на должность председателя International Bank of Commerce. Последний дворцовый комендант В. Н. Воейков, говорил, что “на самом деле, большинство эмигрантов, проев последние спасенные крохи своих состояний, превратились в чернорабочих в приютивших их странах”[161]. Тем не менее и В. Н. Коковцов с горечью писал о “тяжелом”, “бесправном положении русских эмигрантов”, хотя и устроился несравненно лучше многих своих соотечественников. Относительно жены его сведений нет, женщинам тем более трудно было найти хорошую работу, хотя известно, например, что жена Кривошеина, благодаря знаниям, преподавала в эмиграции историю в русской школе для девочек. В. Н. Воейков, также живший в Париже, говорит, что, “хотя нашу эмиграцию и разделяли личные несогласия, и рознь как в политических, так и в религиозных вопросах, всё же почти не было людей, не мечтающих о том дне, когда все мы вернемся на родину”[162]. Поэтому эмиграцию отличала непримиримая позиция по отношению к Советскому государству. Создавались различного рода объединения. В Париже, например, с лета 1921 года, – съезд русского национального объединения. Б. Савинков создал “Народный союз защиты родины и свободы” и др. Известно, что В. Н. Коковцов участвовал в борьбе против советской власти. В 1921 году, в марте, “Правда” приводила выдержку из милюковских “Последних новостей”, которые, ”ссылаясь на мнение русских эмигрантских торгово-промышленных кругов, писали о необходимости во что бы то ни стало поддержать тех, кто содействует падению большевиков. “Последние новости” сообщали, что Российский финансовый торгово-промышленный союз в Париже во главе с Н. Х. Денисовым, международный банк во главе с графом В. Н. Коковцовым, Николь-Мариупольское торговое общество и другие организации капиталистов за рубежом перевели на эти цели крупные суммы”[163]. Ещё одним известным фактом мы располагаем, характеризуя деятельность Коковцова в этот период его жизни. В 20-е годы ВЧК проводила целые операции с целью внедриться во многие зарубежные контрреволюционные организации – для разгадки и предотвращения крупных антисоветских акций. Например, в Париже была проведена крупная операция “Трест”, в ходе которой советским шпионам удается завязать отношения с Врангелем и великим князем Николаем Николаевичем. Постепенно в орбиту “Треста” попадают всё новые люди, в том числе и В. Н. Коковцов, и А. И. Гучков. В ходе этой операции поймали крупного шпиона Сиднея Рейли. Это небольшое упоминание Шкаренковым Коковцова позволяет нам живо представить тот род деятельности, которым он был увлечен, в каких кругах общался, каковы были его мысли в тот период. И это упоминание говорит само за себя, подтверждая непримиримую позицию В. Н. Коковцова к новому режиму. Известно также, что он был одним из лидеров одной из 78 эмигрантских организаций в Париже[164].

О повседневных настроениях безбедных парижских эмигрантов подробнее можно узнать из воспоминаний В. Н. Воейкова. Например, он сообщает, что в 1925 году группировка русских эмигрантов организовала в Париже “подобие русского правительства, которое существовало на деньги из сумм, оставшихся за границей и принадлежащих настоящему русскому правительству времен императора Николая II. Главой его был великий князь Николай Николаевич. В нем были только монархисты”. Наверняка среди них был и В. Н. Коковцов.

Приводит свидетельства В. Н. Воейков и о наличии политической розни в эмигрантской среде, и о моральных настроениях: “ ни одну нацию не стесняют так, как русскую… Т. к. русские, не имеющие уголовного прошлого или коммунистического настоящего, могут, не встречая препятствий со стороны международного права, отправляться без визы только на тот свет ”[165]. Как некий идеальный тип, характерный для отношения эмигрантов к новоиспеченному правительству, опять же можно привести слова В. Н. Воейкова. Эмигранты, занимавшие высокое положение до революции в России, показали высокую осведомленность о событиях, происходивших там: “неутешительную картину представляет из себя сегодня матушка-Россия, обращенная в опытное социалистическое поле. Поработители нашей Родины, начав с разгрома интеллигенции и доведя страну до полного разорения, принялись за остатки частного капитала, находившиеся в крестьянских руках. Создав себе верных сотрудников из отбросов “деревенской бедноты”, они постепенно обращали крестьянские хозяйства в т. н. “колхозы”, причем для маскирования своей главной цели – порабощения крестьянского труда – внушали мысль о преимуществах обобществленного землепользования над индивидуальным”[166]. В. Н. Коковцов отличался таким же непримиримым отношением к советской власти, хотя описано это отношение у него менее эмоционально. Но он также анализировал произошедшее в России, а в 1930 году «издал сборник статей, написанных за семь лет, с целью пролить истинный свет на всё дело разрушения, выполненное Советской властью». Предисловие к ней, как сообщает В. Н. Коковцов, написал президент Франции Р. Пуанкаре, с которым он был в очень хороших отношениях. Но у нас этот сборник не опубликован. Кроме того, о его отношении к новой власти мы можем судить исходя из его письма к Кутепову с целью ответить на его запрос относительно расположенных за рубежом больших богатств царской фамилии. Это письмо датируемое 1929 годом, где В. Н. Коковцов, будучи в Париже, в эмиграции, опровергает “целое море лжи и клеветы” в отношении информации об оставшихся больших богатствах царской фамилии за границей, которая была опубликована в одной из американских газет. В письме присутствует несколько оценочных характеристик новой власти в России[167].

В. Н. Коковцов, как и П. Н. Милюков, умер в Париже, в 1943 году. За границей его жизнь также была политически активной, хотя и не в таких масштабах, как ранее. До конца его жизни на антибольшевистскую эмиграцию огромное значение оказывала международная обстановка, но бесконечные заседания разных комитетов не имели результатов[168]. В этих заседаниях В. Н. Коковцов также принимал участие и играл там отнюдь не второстепенную роль, ведь иногда заседания собирались и по его инициативе. Проблемы, решавшиеся там, были самые разнообразные. Например, как следует из его письма Н. Н. Кутлеру от 1929 года, им было специально созвано совещание по вопросу обоснования неправильности напечатанной в одной из американских газет информации о том, что большая часть государственных средств тайно переправлялась царствующей четой за границу[169]. По результатам проведенного совещания Коковцов ответил Н. Н. Кутлеру, что “вымысел, прежде всего, всё то, что говорится в статье о несметных богатствах русского Императора и его семьи в виде исторических бриллиантов и всякого рода драгоценностей этого рода… Т. н. “коронные бриллианты” не составляли личной собственности Императора или членов его семьи и не находились в непосредственном его распоряжении, а составляли собственность Государства. Они хранились в совершенно особом порядке и поступали в распоряжение Императора и Императрицы только в особо торжественных случаях, строго определенных государственных церемоний, после которых они снова водворялись на место их постоянного хранения. Ни одна из этих драгоценностей не могла быть им не только присвоена, но и тем более отправлена куда-либо вне России. Все русские, действительно величайшие исторические и материальные ценности, коронные бриллианты, поступили в руки большевиков, когда они захватили власть, и одним из первых их действий было именно завладеть сокровищами, хранившимися в Москве.

Трудно сказать, претерпели ли взгляды Коковцова изменения в связи с нападением в 1941 году на СССР. В этом плане показателен пример Милюкова: “незадолго до смерти он признал и заявил в своей статье, что за разрушительной стороной русской революции нельзя не видеть её творческих достижений. Он оправдывал Сталина при подписании договора 23 апреля 1939 года (возможность оттянуть войну). После Сталинградской битвы многие патриотически настроенные люди верить в победу Германии уже не могли”.

Глава II. В. Н. коковцов – министр: поиск модели экономического развития страны

2.1. Проблемы российской экономики в условиях модернизации и вклад В. Н. Коковцова в их решение

Оценивая масштабы влияния государства на экономику России в начале XX в., можно привести мнение западных ученых, которые считали русское государство самым крупным предпринимателем во всем мире[170]. Прогрессивные экономисты и финансисты Англии давно пришли к классическому пониманию того, что частной собственности как таковой не существует вне государства или над государством, вне финансовой системы или над финансовой системой любого исторического общественного образования. И России, это было, не чуждо, что раскрывается, например, в понятии государственных имуществ ст. 406 последних изданий Законов гражданских (1900 и 1914 гг.) определяет так: «Все имущества, не принадлежащие никому в особенности, т. е. ни частным лицам, ни сословиям лиц, ни дворцовому ведомству, ни уделам, ни установлениям, принадлежат к составу имуществ государственных»[171]. В состав государственных имуществ входили казенные земли, населенные и ненаселенные, пустопорожние и дикие поля, леса, оброчные статьи, морские берега, озера, судоходные реки и их берега, большие дороги, здания, как публичные, так и казенные, заводы.

Российские предприниматели также считали российскую казну самым крупным в мире владельцем недр и поверхностей, самым крупным в мире промышленником и железнодорожником[172]. На российское государственное предпринимательство приходилось 10 % валовой продукции народной хозяйства, такой же была его доля в численности рабочих и служащих[173]. От классического западно-европейского образца российскую модернизацию, отличал ряд особенностей, для характеристики которых И. Ф. Гиндин предложил понятие административно-государственного капитализма[174].

Общепринятым в западной и отечественной социально-экономической литературе является тезис о том, что роль государства в экономике России на всем протяжении ее развития была значительной, если не решающей[175]. Практически все западные исследователи начала XX в. признавали выдающуюся роль государства в процессе осуществления индустриализации России. В этом они справедливо усматривали следствие объективной необходимости[176]. «Все правительства, даже самые абсолютистские, в конечном счете только исполнители экономической необходимости, вытекающей из положения страны»[177]. В соответствии с данной точкой зрения должностное положение высших государственных деятелей определяло масштаб решаемых ими проблем.

Со второй половины 80-х гг. XX в. появляются работы, авторы которых стремились к более объективному и полному рассмотрению факторов экономического развития дореволюционной экономики[178]. Изучаются институциональные рамки – дореволюционные российские предприятия и коммерческие законы, таможенная политика и налоговое законодательство, банковское дело и российский рынок ценных бумаг, иностранные инвестиции.

Согласно теории модернизации, главная задача развития стран задержанного развития состояла в том, чтобы обеспечить рост экономики за счет индустриализации и технического переоснащения производства. Этот путь был избран и в России, модернизационные процессы в которой исследователи относят к азиатскому типу модернизации. Для распределения ресурсов в России был характерен высокий уровень внутренних накоплений и внутренних основных капиталовложений, высокая доля расходов правительства и низкая доля личного потребления, что и являлось типичными чертами «азиатского» пути развития экономики с низким национальным доходом[179].

Как бы ни расходились историографические оценки, два положения не вызывают споров:

1. 1913 год – год наивысшего подъема российской экономики[180].

2. Накануне первой мировой войны Россия была одной из пяти развитых экономических держав (на четвертом месте), однако она отставала от них по уровню дохода на душу населения.

Таким образом, Россия принадлежала к числу государств «догоняющего» типа экономического развития, вступив на путь современного индустриального роста позже стран Западной Европы и США. Антироссийские настроения в зарубежной экономической литературе (в основном германской, контролируемой английским капиталом) начала XX в., резкие и голословные утверждения о нерентабельной экономике России, негативном истолковании последствий промышленно-торговой политики правительства, подрыв кредита имели целью дальнейшее ослабление государства в целом[181]. Это способствовало дальнейшему увеличению временного лага в «догоняющих» отношениях. Испытание войной и революцией показало устойчивость русских финансов, благодаря чему удалось не допустить банкротства, сохранить кредитоспособность и проводить последовательные мероприятия по поддержке частных предприятий тяжелой промышленности.

Традиционно с момента начала индустриализации в России предпочтение отдавалось поддержке тяжелой промышленности как фактору, способному быстрее преодолеть отставание от Запада.

Экономическая политика правительства конца XIX – начала XX вв., таким образом, носит несбалансированный характер. Содействуя развитию капиталистических отношений в экономике России, правительство, тем не менее, не могло преодолеть противоречия и неравномерность в политическом развитии[182], которое не «успевало» за переменами в экономике: до 1905 г. политическая сфера была вообще выведена из процесса модернизации.

Примечательно, мнение А. Г. Донгарова, «в России не стали ждать, покуда отечественный капитал наберет силу и сумеет повернуть скрипучее колесо телеги российского народного хозяйства. Вместо этого допотопную евразийскую колымагу взяли и прицепили к разогнавшемуся «локомотиву» европейской промышленности», отмечая попутно, что «чудо» индустриализации совершилось в России вопреки реформе, а не благодаря ей»[183]. Протекционизм в частном развитии железнодорожного строительства с увеличением мощностей тяжелой индустрии и ростом банковского капитала являлись первоочередными темами модернизации. Одновременно же оно отстаивает систему государственного контроля над экономикой, поддерживает дворянство[184].

В. Н. Коковцов развивал продолжение реформ, начатых ранее в экономической сфере его предшественником С. Ю. Витте, П. А. Столыпиным (в частности, Н. Х. Бунге, например, в этом вопросе ориентировался на западные ценности, но при этом, по мнению В. Л. Степанова, старался учитывать и российскую самобытность[185]).

До начала XX века важнейшие дела по части государственного кредита, а также некоторые дела законодательного характера вносились как правило на обсуждение особой комиссии, образованной впервые еще в 1806 г. и получившей название Комитета финансов. В первой половине XIX века его деятельность касалась разнообразных финансовых вопросов, но главными проблемами, которые рассматривались в нем, были способы покрытия чрезвычайных, преимущественно военных издержек, государственной росписи доходов и расходов, податной системы, внешней и внутренней кредитных операций и денежного обращения[186]. Со второй половины века рассматривались преимущественно вопросы в области государственного кредитования и денежного обращения. Заседания Комитета делаются более постоянными и он становится собранием лиц, призванных совместно с министром финансов обсуждать главные вопросы кредитной политики на развитие различных отраслей экономики и общественной жизни страны, министры согласовывают свою политику с главой правительства[187]. Реорганизованный в 1905–1906 гг. Комитет финансов стал высшим совещательным учреждением «по делам государственного кредита и финансовой политики»[188].

Таким образом, В. Н. Коковцов, как глава финансового ведомства, имел возможность определять приоритеты в выделении средств на развитие отечественной экономики с учетом того, что глава Комитета финансов напрямую подчинялся лично императору. Пребывание в этой должности В. Н. Коковцова составило десять лет. Это довольно значительный срок, достаточный для того, чтобы осветить его деятельность в экономических программах и сделать выводы относительно его согласованности решений с ходом российской модернизации и нуждами общества.

Дела, которые рассматривались в Комитете финансов, отражались в журналах заседаний и затем, если требовалось законодательное решение, докладывались министром финансов (или государственным контролером) в Комитете министров, выносились в Совет министров, Государственный совет, Государственную думу. Если же дело могло быть разрешено властью Комитета министров, то после утверждения журнала царем вопрос получал исполнение.

Многообразные и сложные задачи модернизационного развития и массового чиновничьего «зуда» предпринимательства предопределили нехватку национальных средств, с общественно опасным социально-экономическим осложнением прошедшей русско-японской войны и первой русской революции. В. Н. Коковцов, пребывание которого на посту руководителя, по сути своей «кассово-кредитного» ведомства составило целую эпоху в жизни страны (1904–1914), оказался в сложном положении. От финансовой системы С. Ю. Витте ему «в наследство» достались все как положительные, так и негативные моменты, которые были присущи этой системе.

Система С. Ю. Витте, в своей основе опирающаяся на германскую модель реформ О. фон Бисмарка, вменённая в российскую действительность, не предусматривала широкомасштабной аграрной реформы. Консервация общинных пережитков в народной жизни предопределила диспропорцию темпов развития индустриального и аграрного секторов. В рамках созванного в 1902 г. Особого совещания о нуждах сельскохозяйственной промышленности был намечен ряд преобразований, в будущем определивших столыпинскую реформу, но исполненных результатов здесь глава финансового ведомства не успел добиться по факту своей отставки в августе 1903 г.

По сравнению с С. Ю. Витте В. Н. Коковцов пошел дальше в решении вопроса о поддержке сельского хозяйства, и в целом, выступал продолжателем модернизационной прозападнической политики, начатой М. Х. Рейтерном, Н. Х. Бунге, И. А. Вышнеградским, С. Ю. Витте. Еще М. Х. Рейтерн обращал внимание на то, что «естественные богатства сами по себе не дают дохода, а подать берется с доходов. Естественные богатства служат основанием, на котором сооружается народное богатство, но каково будет здание – это зависит от народа и правительства. «…» Пока надобно помнить, что Россия преимущественно земледельческое государство, которое никогда не может дать своему правительству таких доходов, как торговое или промышленное»[189].

Реформа 1861 г. по отмене крепостного права не решила коренным образом проблемы улучшения жизни крестьянства. Русское крестьянство и после реформы оставалось самой большой и самой бесправной категорией населения России и являлось основной группой налогоплательщиков.

В модернизационном процессе на всем его протяжении прослеживалось наследие крепостничества, не разрушенного и революцией 1905–1907 гг., которое в дальнейшем сводило на нет модернизационные преобразования, какого бы уровня чиновниками они не были инициированы. Какой бы человек не выступил с инициативой, монаршья воля прошлого не могла им опрокинуться. В этом была своеобразная институциональная нормированность, заданность и устойчивость жизненного уклада России, иммунная сопротивляемость курсам реформ. О том, что самодержавие стояло на пороге окончания своего существования, все понимали, внешний агрессивный капитал заявил о себе в полный рост реальными экономическими действиями и претензиями на властное представительство, а сословное крепостничество все еще «мертвой хваткой» держало экономику. И одним из наиболее тяжелых вопросов в этом направлении был крестьянский вопрос, затрагивающий права абсолютной власти и всех социальных групп, и, не только России.

В период государственной деятельности Коковцова продолжался процесс пересмотра действующего законодательства о крестьянах, который был инициирован в 1893 г. Государственным советом. Губернаторам для решения был специально разослан ряд вопросов, касающихся упорядочения крестьянского быта[190]. В 1897 г. был опубликован «Свод заключений губернских совещаний по вопросам, относящимся к пересмотру законодательства о крестьянах» и перечень законов и постановлений о сельском хозяйстве[191]. В 1898 г. был издан «Сборник постановлений, относившихся к праву лиц сельского состояния»[192]. Таким образом, в обществе появилась информация, печатные издания, знакомящие более широкие социальные слои, и в том числе крестьянство, с их правами. Тем самым был задан вектор обсуждения, в массе всего населения инициировался интерес к проблеме крестьянства. Эта общенародная программа обсуждения земельных отношений и связанных с ними «широких» прав из общественной реформаторской «волны» поднятой в 1861 г. исторически перешла в разрушительные «цунами» 1917 г.

На отчете Псковского губернатора за 1900 г., рассматривавшемся в Комитете министров 12 марта 1902 г., по высказанном губернатором мнению, что «распространение общинного начала на земли, приобретаемые при содействии Крестьянского банка, едва ли соответствует государственной пользе» и что «община может быть только терпима как остаток старины, но не заслуживает дальнейшего распространения», Николай II отметил: «Все это так; но я никогда не решусь покончить с общиной одним подчерком пера»[193]. В Манифесте 26 февраля 19003 г. Николай II возвестил о приступлении к пересмотру законодательства о сельском состоянии. Здесь обозначено по данному направлению «положить неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, изыскивая одновременно способы к облегчению отдельным крестьянам выхода из общины». И далее 8 января 1904 г. в Указе было подтверждено, что в основу пересмотра положения о крестьянах должна быть положена «неприкосновенность общинного строя крестьянского землевладения, при условиях облегчения отдельным крестьянам способов выхода из общины»[194]. Таким образом, земельные реформы имели двоякую сущность: и сохранение общинного строя, и вместе с тем его преобразование в форму производительного землевладения.

Последствия мирового экономического кризиса 1900 г., вызванного американо-испанской войной в Мексике, неурожай 1901 г., повинности, рекрутские наборы, «пролетаризация» малоземельного помещичье-дворянского сословия, усиленное разорение крестьян обострили ситуацию в областях и губерниях Европейской России (в административном отношении Россия была разделена на 97 губерний и областей (50 губерний и областей в Европейской России, 8 – в Финляндии, 10 – в Привисленском крае, 11 – в Предкавказье и Закавказье, 9 – в Сибири Восточной и Западной, 9 – в степных, среднеазиатских и закаспийских владениях[195])). 16 ноября 1901 г. была создана межведомственная комиссия под руководством В. Н. Коковцова. Деятельность ее началась со сбора статистических данных и их обработки с целью выявить благосостояние населения среднеземледельческих губерний с 1861 по 1900 г. В результате работы комиссии было обработано множество справочного и статистического материала, однако вопрос о практической помощи крестьянству на период завершения работы комиссии так и остался нерешенным, хотя и было констатировано, что сельское хозяйство находится в упадке[196]. Вместо решения вопроса о земле, комиссия, под давлением земства, практически отклонилась от предусмотренной программы ее занятий и тех проблем, для ликвидации которых была создана. На обсуждение вынесли вопрос о сфере личных прав, определяющих современный порядок жизни крестьян. По существу это были вопросы уже не экономического, а политического направления, поэтому от их решения В. Н. Коковцов разумно уклонился. Земство, таким образом, по существу отодвинуло решение вопроса из практической области в область лозунгов о равенстве крестьян в правах[197]. Деятельность комиссии свелась к рассмотрению вопросов, не входящих в компетенцию комиссии, практических мер выработано не было. Таким образом, из всей работы комиссии усматривается тенденция сохранения прежнего курса на общинность и неотчуждаемость крестьянских надельных земель. При некоторых уступках по условиям облегчения выхода крестьянам из общины в общем работа комиссии В. Н. Коковцова носила консервативный характер и ничего не инициировала.

В 1902 г. было образовано уже на более высоком уровне, нежели комиссия В. Н. Коковцова, Особое совещание о нуждах сельскохозяйственной промышленности, с образованием на губернском и уездном уровнях его местных комитетов, в составе которых преобладали представители местных «верхов». Т. е. практически было инициировано общенародное обсуждение «крестьянского вопроса». В. Н. Коковцов являлся членом Особого совещания. Строго определенной структуры оно не имело. По отдельным вопросам, касающимся работы совещания, создавались комиссии, местные губернские и уездные комитеты. Особое совещание решало задачу содействия правительства земским и общественным учреждениям по улучшению и развитию сельского хозяйства. Таким образом, В. Н. Коковцов поддерживал точку зрения, согласно которой крестьянский вопрос требовал дальнейшего разрешения, раз участвовал в работе этой комиссии. Но у отдельно взятого чиновника не было возможности кардинально повлиять на его исход. В воспоминаниях В. Н. Коковцов прямо говорит о том, что он был «противником общинного землевладения», но активного участия в Особом совещании по делам о сельскохозяйственной промышленности не принял[198]. Вывод М. В. Зайцева, что взгляды В. Н. Коковцова на общину «были близки консервативному курсу, главным выразителем которого был министр внутренних дел В. К. Плеве» «за сохранение общины при условии выхода из нее отдельным крестьянам, уже не связанным с ней экономически»[199], представляется неверным.

Основными частными землевладельцами в России были дворяне (см. далее диаграммы 1,2). Казенные и дворянские земли в основной своей массе вступали в сельскохозяйственный оборот в порядке договорных «добровольных» арендных отношений. В. Н. Коковцов считал, что это экономически невыгодно, потому что аренда вообще вызвана главным образом невозможностью вести нормальное хозяйство. Поэтому, разъяснял он, «площадь земель, необходимых для ведения правильного хозяйства на наделе, приблизится к общему размеру арендуемых крестьянами земель»[200]. Но признавая это, он был против того, чтобы безвозмездно выделить средства на наделение крестьян теми 30–35 % арендуемой у помещиков от их общего надела земли, без которого они не могли прокормиться. Аренда создала такие условия зависимости, что крестьянин отдавал 1/3 урожая дворянству.

Диаграмма 1. Землевладение в 50 губерниях и областях Европейской России. 1905 г., млн. дес[201].

Диаграмма 2. Частновладельческие земли. 1905 г., млн. десятин[202].

С целью выработки решений создавались межведомственные комиссии с участием чиновников, во властные полномочия которых входили либо финансы, либо другие «рычаги» управления. Но острота крестьянского вопроса не получила правильной оценки в Особом совещании по делам сельскохозяйственной промышленности. С его помощью хотели, во-первых, возбудить надежду на возможность реформ, а во-вторых, дать возможность «выпустить пар» на местах, «дать возможность высказаться на наболевшие темы», а заодно и на продолжительное время загрузить местные силы работой[203]. Царь ясно дал понять, что со стороны Совещания не допускается выражение мнения о необходимости реформ общегосударственного характера[204]. Высказанные на Совещании мыли о том, что крестьянину надо дать индивидуальную собственность, были расценены как слишком либеральные, так как «в стадном устройстве быта нашего крестьянства высшая полиция усматривала гарантию порядка»[205]. Это Особое совещание просуществовало до 30 марта 1905 г., после чего было упразднено, а его материалы были переданы дальше по соответствующим ведомствам и вновь созданному Особому совещанию о мерах к укреплению крестьянского землевладения. Для Витте такое окончание было неожиданным, так как большой наработанный практический материал никак не реализовался. Среди лиц, которые способствовали его закрытию, сказав царю, что Совещание носит реакционный характер и покушается на «устои», были И. Л. Горемыкин, А. В. Кривошеин и А. Ф. Трепов[206].

Крестьянский вопрос усугубляло, требующее также своего решения, переселенческое дело с самовольным движением за Урал из центральных губерний. Мобильность крестьянского сословия в начале XX в. стала вызывать опасения в сохранении социальной стабильности у правительства. Этому способствовали и крестьянские погромы, прокатившиеся в марте-апреле 1902 г. в Полтавской и Харьковской губерниях. Их основанием послужили слухи о том, что царь якобы издал указ, согласно которому крестьяне могут отбирать у помещиков землю и имущество. Общее количество участвующих в погромах составляло 150 тыс. чел., в отдельных нападениях на усадьбы число погромщиков достигало 5 тыс. чел.[207], причем в аграрных беспорядках и грабежах участвовали, как отмечало «Русское богатство», как бедные, так и богатые крестьяне[208].

Погромы поставили вопрос об общине как силе, способной к объединению. Именно поэтому правительство задалось вопросом о своеобразной дифференциации общинников с тем, чтобы часть их выделилась на хутора. С одной стороны, таким образом решалась проблема дезорганизации такой силы как община, с другой стороны, выделившиеся хозяева могли бы стать основой модернизационных процессов в деревне. Но без должного финансового обеспечения они были обречены на пролетаризацию.

По мнению М. В. Губановой, столыпинский вариант развития подразумевал «не американский и не прусский, а «русский путь» развития смешанной многоукладной экономики, основанной на взаимодействии 4 укладов: государственного, общественного, крупного частного и семейно-трудового. Последний должен был стать, по мнению реформатора, становым хребтом российской экономики»[209].

Таблица 1. Вывоз хлеба и хлебных продуктов из России с 1904 по 1914 г[210].

П. А. Столыпин, как министр внутренних дел, был в первую очередь озабочен внутренним спокойствием и сохранением режима в стране. Поэтому обоснованная им программа выделения из общины частных землевладельцев, имела одной из задач устранение недовольных элементов из деревни, способных инициировать основную массу общинников на изменение существующего порядка землевладения. Очевидно, именно видя в общине политическую силу, за нее «усиленно стояли социалисты всех толков» того времени[211]. Экономически программа П. А. Столыпина была не обеспечена. На этом этапе В. Н. Коковцов не высказывается решительно за или против общины. Как исполнитель, он участвует в различных комиссиях и совещаниях, а там, где требуется, защищает интересы своего ведомства. Известно, что он был против отмены выкупных платежей[212] (на отмену выкупных платежей правительство пошло лишь в результате крестьянских погромов 1905 г.; закон был издан 5 ноября 1905 г. К этому времени выкупные платежи были выплачены крестьянами целиком, а по подсчетам некоторых авторов – с избытком[213]). В правительстве в целом не было общего концептуального подхода, как «сделать наконец из крестьянина «персону»[214]. Но не «в этом вопросе не только бюрократия, но и общественность проявляли какую-то странную робость»[215]. Из материалов сельскохозяйственного совещания, по мнению С. Ю. Витте, можно было сделать вывод, что предложенные меры предотвратят революцию, и именно поэтому совещание это стало рассматриваться как реакционное[216].

Проблему крестьянского сословия стремились решить различными путями. 4 апреля 1904 г. пост министра внутренних дел занял Плеве, который стремился ограничить размер наибольшего количества земли для крестьян. Крестьянский банк должен препятствовать созданию «крупных крестьянских хозяйств, приближающихся к фермерскому типу»[217]. При этом особенному охранению должны были подлежать, по его мнению, мелкие и средние дворянские землевладения. Он стремился запретить покупать при помощи банка помещичьи имения почти в 30 губерниях России. Началась полемика между министерством финансов и министерством внутренних дел. В результате была принята программа министерства финансов, согласно которой крестьяне участвовали бы более активно в покупке земли.

В. Н. Коковцов со своей стороны считал полезным разработку мер по облегчению крестьянам получения ссуд под залог надельных земель[218]. С 11.07.1903 по 06.05.1905 гг. В. Н. Коковцов участвовал в заседаниях Особого комитета по делам земельного кредита, который был упразднен в связи с учреждением Комитета по земельным делам[219]. В 1906 г. в министерстве финансов был разработан проект о выдаче ссуд под залог надельных земель сельским обществам, подворникам, небольшим группам крестьян, товариществам, образованным для покупки надельных земель. Другим документом, свидетельствующим о том, что В. Н. Коковцов принимал участие в решении крестьянской проблемы, является Особый журнал Совета министров от 22 августа 1906 г.[220] В нем говорилось о «приведении в исполнение предположений Министерства финансов»[221], согласно которым Крестьянскому Поземельному банку вменялось принимать на себя долги от Дворянского Земельного и акционерных земельных банков с характерной оговоркой, что продление выплаты долгов с момента передачи не допускается, и долги подлежат переводу на Крестьянский Поземельный банк на первоначально установленный срок ссуды. Фактически это создавало условия разорения значительной части дворянско-помещичьего сословия, связанного земельными залогами, так как привилегией Дворянского банка было давать дворянам отсрочку выплаты, что не было свойственно Крестьянскому, который переводил земельных собственников на общие основания для погашения долга. На Особом журнале Николай II подписал: «Согласен»[222]. В Государственной думе этот проект в качестве законодательного предположения не получил ни движения, ни разработки. В начале XX в. использование ресурсов кредитной системы в интересах было более широким, чем в конце XIX в.: прирост закладных листов земельных банков (большая часть которого приходилась на долю принадлежавших государству Дворянского и Крестьянского банков) составил в 1908–1914 гг. 50 % прироста всех ценных бумаг против 37 % в 1861–1881 гг., 39 % в 1881–1899 гг. и 35 % в 1900–1908 гг. – соотношение, которого не знала ни одна капиталистическая страна[223]. Земельные собственники включались в использование таких источников дохода, как дивиденды и биржевые операции. Если бы этот проект прошел в жизнь, то создались бы условия дополнительной пролетаризации помещиков, а социальная напряженность увеличилась. Фактически здесь В. Н. Коковцов выступил инициатором разорения слоя средних земельных собственников и таким образом подготавливал земельный фонд для наделения крестьян в ходе реформы П. А. Столыпина. С этой точки зрения можно говорить, что он способствовал продвижению столыпинской реформы, но земельным источником для становления крестьянского отрубно-хуторского хозяйства выступал земельный фонд среднего собственника, связанного заемными отношениями с Дворянским банком.

На этом же заседании Совета министров возник вопрос о покупке высококультурных имений с ценными помещичьими усадьбами, лесными дачами и промышленными заведениями. Несомненно, что многие усадьбы обладали более высокой земледельческой и хозяйственной культурой, чем крестьянские хозяйства. В. Н. Коковцов отметил снижение культуры землепользования при переходе благоустроенных имений в руки крестьян, а также высказал замечание Крестьянскому банку в проведении такой политики, в результате которой ценные владения продавались по заниженной цене крестьянам, в результате чего терялась культура земледелия[224].

Еще одним направлением деятельности В. Н. Коковцова в отношении сельского хозяйства являлось финансирование развития сельскохозяйственного машиностроения[225]. В сельском хозяйстве на Западе в начале XX в. стало применяться много сельскохозяйственных машин. И правительство, и царя тревожило опережающее развитие Европы. С одной десятины в Германии снимали в 4 раза больше зерновых. В России использовали на посев в 1,5 раза больше семян. Конечно, климатические условия в России были хуже, но в Черноземье можно было обеспечить конкурентный с Европой уровень сельскохозяйственной культуры. Развитие сельскохозяйственного машиностроения было объективно необходимо, поскольку ввоз машин из-за границы устойчиво превышал их производство (график 1).

График 1. Ввоз в Россию и внутреннее производство сельскохозяйственных орудий и машин в 1906–1912 гг., (млн руб.)[226].

Столыпинская аграрная реформа отвлекла с денежного рынка страны столько же средств, сколько было направлено на увеличение всех капиталов акционерных обществ, и значительно больше, чем в одну только акционированную промышленность. Аграрная реформа, при всей ее низкой эффективности и недостижимости поставленных целей, была высокозатратной по сравнению с ее результативностью.

В целом вопрос выхода из общины в 1906 г. был практически не обеспечен законодательно. Закон 9 ноября 1906 г. «О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования», который предоставлял крестьянам право свободного выходы из общины с укреплением наделов в личную собственность[227], был, но правил выхода не было. Помимо этого, были утеряны книги по сельскому податному счетоводству, и поэтому многие члены общины не знали, сколько еще они должны были внести за свой выход из общины. Недостатком законодательства являлось отсутствие правил, обеспечивающих исполнение требований о выделе и устанавливающих порядок этого выдела[228]. Так или иначе, но закон проводился по 87 статье Основных законов. В. Н. Коковцов был против такого проведения. В основном это трактуется как несогласие В. Н. Коковцова с реформами П. А. Столыпина[229]. М. В. Зайцев не интерпретирует этот факт, считая, что это нужно делать, имея более точные данные[230]. На наш взгляд, аграрная сфера была одним из краеугольных камней в российской модернизации, поэтому вопрос о том, разделял ли В. Н. Коковцов реформу общины, имеет большое значение. Можно предположить, что В. Н. Коковцов, понимая, что община не способствует появлению частного собственника в России, тем не менее, был вынужден ограничивать его появление. Внешние обязательства по займам и устойчивость финансовой системы, российской валюты определяли однозначно его поведение. Он, в силу своего положения, и в силу законодательства, не имел права свободно раздавать денежные средства в обеспечение рискованных, интуитивного и необоснованного характера, проектов. Внесметные расходы итак переходили опасную черту, вымогательства царского двора на содержание, а также военные и военно-морские амбиции, постоянно увеличивали суммы внешней задолженности и текущих расходов. Со временем к этому добавились расходы на финансовую поддержку партий, и их избирательные кампании. Как министр финансов, он должен был сохранять и направлять денежные средства в пределах установленных росписей и смет. Напряжение производительных сил страны достигло своего конечного предела и постепенно оно переходило за границу неповиновения, так как люди были лишены источников для поддержания своих жизненных сил. Вынести однозначную оценку деятельности В. Н. Коковцова и о правильности его поведения как политического деятеля здесь невозможно, поскольку его можно оценить только по его полномочиям как министра финансов за его счетные ошибки, которые В. Н. Коковцов по существу и не совершал.

В решении аграрных отношений и вопросов в ведении министра финансов В. Н. Коковцова были Крестьянский земельный банк и Дворянский поземельный банки, задачей которых с 1895 г. была покупка за счет собственных резервов земель, выставляемых на продажу помещиками, после чего земли ссужались или продавались крестьянам.

6 октября 1906 г. по инициативе В. Н. Коковцова А. В. Кривошеин был назначен заведующим Дворянским земельным и Крестьянским поземельным банками вместе с должностью товарища министра финансов[231]. С этого времени начинается его более активная исполнительная роль в проведении аграрной реформы. Была значительно расширена компетенция Крестьянского банка как главного инструмента государственной земельной политики в области увеличения крестьянского землевладения и его рентабельности.

В начале XX в. в обществе звучали мысли о том, что Крестьянский банк, во-первых, «должен покупать землю на свой собственный счет, где только представляется к тому случай, во-вторых, передавать землю исключительно наиболее нуждающимся в ней крестьянами, и, в третьих, передавать ее без всяких доплат со стороны крестьян на долголетний выкуп. Для этой операции Крестьянскому банку должен быть открыт самый широкий государственный кредит»[232]. К этим соображениям находились подтверждения и в жизни. Сам В. Н. Коковцов предложил такую мысль П. А. Столыпину и А. В. Кривошеину: в условиях крестьянских погромов предложение помещичьей земли к продаже увеличилось, а спроса не было. Банку не оставалось ничего другого, как покупать земли на свой счет до их последующей продажи. Однако, признавая логичность таких мыслей, В. Н. Коковцов обращал внимание, что продавцы ждут расчета наличностью, а наличности на внутреннем рынке в 1910 и 1911 гг. не было в достаточном количестве. Закладные листы Крестьянского банка на рынке не пользовались спросом. Когда П. А. Столыпин и А. В. Кривошеин попытались сподвигнуть Коковцова «нажать» на частные банки, он, аппеллируя ко мнению государственного контролера Шванебаха, дал понять, что и там наличности не достает[233].

Позже В. Н. Коковцов выдвинул инициативу, согласно которой на рынок выпустили не продаваемые на бирже и не котируемые на ней свидетельства именной записи с несколько повышенной по сравнению с закладными листами доходностью. Эти бумаги давали возможность землевладельцам, желающим продать свои земли Крестьянскому банку срочно, получить этот вид облигаций взамен. Бумаги стали объектом спекуляции на внутреннем рынке – появился особый вид дельцов, которые по мере выхода бумаг, постепенно снизили цену на них до 60 %. В результате помещики потеряли 40 % стоимости земли, в чем позже обвиняли Коковцова. Но когда биржа окрепла и кассы снова стали получать приток наличности, он прекратил выпуск этих ценных бумаг[234].

Вокруг царя шла борьба, так как каждый министр имел свою т. н. «камарилью». У В. Н. Коковцова у единственного как министра финансов во всей этой «камарилье» были деньги. Задачей всех этих фигурантов, называемых «камарильей» было запустить в монарше-управленческий оборот свою информацию с той целью, чтобы царь включил механизмы реализации предложенной программы.

К В. Н. Коковцову, как к министру финансов, постоянно обращались инициаторы реформ, но активной поддержки с его стороны по сельскому хозяйству оказано не было. То есть такой поддержки, которая бы стала причиной видимого развития реформы. Такова была индивидуальная стратегия жизненного успеха В. Н. Коковцова – не участвуя в рискованных проектах, он смог десять лет удерживаться на посту министра финансов.

Процесс поиска выхода из кризиса шел по всем слоям общества. Он активно обсуждался в прессе, в разных регионах страны проходили совещания. К решению вопроса были привлечены все внутренние и внешние силы, финансовые и управленческие рычаги. Однако и тогда, и в советский период, и сегодня решение аграрного вопроса по существу не состоялось. Точки зрения были противоречивы. Одни предостерегали наделять крестьян за счет помещичьей земли[235]. Другие говорили, что наделять надо активнее[236]. Настроения в обществе были настолько полярны и «разогреты» разговорами о предстоящей реформе, о ее ходе и последствиях, что в 1914 г. «Северные записки» отмечали, что ГУЗиЗ «чересчур тенденциозно, до опасной крайности увлечено хутороманией и общинофобией»[237]

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Российская модернизация: проблемы и перспективы // Вопросы философии. 1993. № 7.

Вернуться

2

Gerschenkron A. Russian Agrarian Policies and Industrialization, 1861–1917 // The Cambridge Economic History of Europe. Vol. 6. Cambridge: Cambridge University Press, 1965; Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений: к изучению предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции. М.,1988; Бовыкин В. И. Проблемы перестройки исторической науки и вопрос о «новом направлении» в изучении социально-экономических предпосылок ВОСР // Истории СССР. 1988. № 5; Поликарпов В. В. Новое направление в старом прочтении // Вопросы истории. 1989. № 3; Грегори П. Экономический рост Российской империи (конец XIX-начало XX в.). Новые подсчеты и оценки. М., 2003.

Вернуться

3

Лачаева М. Ю. Синдром узнавания и проблемы познания известной личности/ Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПб., 2002. С.14.

Вернуться

4

Там же.

Вернуться

5

Боголепов М. И. Государственный долг. СПб., 1910.

Вернуться

6

Озеров И. Оборотная сторона нашего бюджета. М., 1909.

Вернуться

7

Фридман М. И. Наша финансовая система: Опыт характеристики. СПб., 1905.

Вернуться

8

Романов Б. А. Россия в Маньчжурии (1892–1906). Очерки по истории внешней политики самодержавия в эпоху империализма. Л., 1928.

Вернуться

9

Семенников В. Вступительная статья / Николай II и великие князья (родственные письма к последнему царю). Л.-М., 1926. С.11.

Вернуться

10

Поликарпов В. В. К. Н. Тарновский и «новое направление» в изучении социально-экономической истории России конца XIX – начала XX века / Константин Николаевич Тарновский. Историк и его время. Историография. Воспоминания. Исследования. СПб., 2002. С.47.

Вернуться

11

Тарновский К. Н. Формирование государственно-монополистического капитализма в России в годы первой мировой войны. М., 1958; Он же. Советская историография российского империализма. М.,1964.

Вернуться

12

Гефтер М. Я. Царизм и законодательное «регулирование» деятельности синдикатов и трестов в России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1955. Т.54. С. 170–193.

Вернуться

13

Гиндин И. Ф. Об особенностях экономической политики царского правительства в конце XIX – начале XX в. // Материалы по истории СССР. Т. VI. Вып. IV. М., 1959; Он же. Гиндин И. Ф. Коммерция и политика (Из истории франко-русских взаимоотношений 1912–1913 гг.) // Французский ежегодник. 1962; Он же. Политика царского правительства в отношении промышленных монополий // Об особенностях империализма в России. М., 1963; Он же. Антикризисное финансирование предприятий тяжелой промышленности (кон. XIX-нач. XX вв.) // Исторические записки. 1980. Т.105.

Вернуться

14

Крупина Т. Д. К вопросу о взаимоотношениях царского правительства с монополиями // Исторические записки. 1956. Т.57.

Вернуться

15

Лаверычев В. Я. Государство и монополии в дореволюционной России. М., 1982.

Вернуться

16

Поликарпов В. В. Указ. соч… С.47.

Вернуться

17

Гиндин И. Ф. Антикризисное финансирование… С.147.

Вернуться

18

Погребинский А. П. Государственно-монополистический капитализм в России. М., 1959; Он же. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. М., 1968.

Вернуться

19

Там же. С.12.

Вернуться

20

Погребинский А. П. Государственные финансы царской России в эпоху империализма. С.3.

Вернуться

21

Там же. С.68.

Вернуться

22

Ананьич Б. В. Финансовый кризис царизма в 1905–1906 гг. / Внутренняя политика царизма. Л., 1967; Он же. Россия и международный капитал (1897–1914): Очерки истории финансовых отношений. Л., 1970; Он же. Российское самодержавие и вывоз капиталов. Л., 1975.

Вернуться

23

Шебалдин Ю. Н. Государственный бюджет царской России в начале XX в. // Исторические записки. 1959. Т.65.

Вернуться

24

Сидоров А. Л. Финансовое положение России в годы первой мировой войны (1914–1917). М., 1960.

Вернуться

25

Шацилло К. Ф. Иностранный капитал и военно-морские программы России накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1961. Т.69. С. 73–100; Он же. Из истории экономической политики царского правительства в годы первой мировой войны // Об особенностях империализма в России. М., 1963.

Вернуться

26

Бовыкин В. И. Россия накануне великих свершений. К изучению социально-экономических предпосылок Великой Октябрьской социалистической революции. М., 1988; Он же. Банки и военная промышленность России накануне Первой мировой войны // Исторические записки. 1959. № 64; Он же. Из истории франко-русских отношений накануне первой мировой войны // Исторические записки. 1955. № 50; Он же, Гиндин И. Ф., Тарновский К. Н. Государственно-монополистический капитализм в России // История СССР. 1959. № 3.

Вернуться

27

Ананьич Б. В. Банкирские дома в России 1860–1914 гг. Очерки истории частного предпринимательства. Л., 1991; Он же. Проблемы социально-экономической и политической истории России XIX-XX века. СПб., 1999.

Вернуться

28

Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. Л., 1997.

Вернуться

29

Дякин В. С. Из истории экономической политики царизма в 1907–1914 гг. // Исторические записки. 1983. Т.109; Он же. Деньги для сельского хозяйства (выбор пути экономического развития России 1892–1914) // История СССР. 1991. № 3.

Вернуться

30

Шацилло К. Ф. Финансовый капитал и развитие морского судостроения промышленности накануне Первой мировой войны // История науки. Научные доклады высшей школы. 1958. № 3; Он же. Русский империализм и развитие флота накануне первой мировой войны: 1904–1914 гг. М., 1968; Он же. Россия перед первой мировой войной. 1912 – 1914 гг. М., 1974; Он же. Финансовый капитал и развитие морского судостроения промышленности накануне первой мировой войны // История науки. Научные доклады высшей школы. 1958. № 3.

Вернуться

31

Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия в 1904–1914 гг.: Проблемы торгово-экономической политики. Л., 1987.

Вернуться

32

Дякин В. С. Самодержавие, буржуазия и дворянство в 1907–1911 гг. Л., 1978.

Вернуться

33

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. Л., 1981; Он же. Самодержавие и дворянство в 1907–1914 гг. Л., 1990.

Вернуться

34

Аврех А. Я. Царизм и третьеиюньская система. М.,1966; Он же. Царизм и IV Дума. 1912–1914 гг. М., 1981; Он же. Распад Третьиюньской системы. М., 1985; Он же. Царизм накануне свержения. М., 1989.

Вернуться

35

Черменский Е. Д. Борьба классов и партий в IV Государственной думе. Дисс…докт. ист. наук. М., 1947; Он же. Россия в период столыпинской реакции (1907–1912 гг.). М., 1954; Он же. Четвертая Государственная дума и свержение царизма в России. Л., 1976; Он же. Буржуазия и царизм в первой русской революции. М., 1970; Он же. Россия в период столыпинской реакции. 1907–1912 гг. М., 1954; Он же. Вступление России в период империализма. М., 1955; Он же. Россия в период империалистической войны. 1914 – март 1917 гг. М., 1951; Он же. Россия в годы подъема рабочего движения перед первой мировой войной. М., 1954.

Вернуться

36

Кризис самодержавия в России. 1895–1917 гг. Л., 1984.

Вернуться

37

Королева Н. Г. Совет министров в 1907–1914 гг. // Исторические записки, 1984. Т.110; Она же. Первая русская революция и царизм // История СССР. 1984. № 6; Она же. Реформа Совета министров России в 1905 году // Советские архивы. 1972. № 1.

Вернуться

38

Лаверычев В. Я. Царизм и рабочий вопрос в России (1861–1917 гг.). М., 1972.

Вернуться

39

Флоринский М. Ф. Совет министров России в 1907–1914 гг. Дисс…канд. ист. наук. Л., 1978.

Вернуться

40

Он же. Самодержавие и проблема единства государственного управления в период первой мировой войны (1914–1914 гг). Дисс…докт. ист. наук. Л., 1980.

Вернуться

41

Флоринский М. Ф. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг. // Вестник ЛГУ. Серия “история”. 1978. № 2; Он же. К истории образования и деятельности малого Совета министров (1906–1914) // Вестник Ленинградского университета. Серия «истории, языка, литературы». 1977. № 2. Вып.1; Он же. Кабинет П. А. Столыпина и проблема единства государственного управления в 1906–1911 гг. // Вестник Санкт-Петербургского университета. 1993. Вып.2; Он же. Совет министров и МИД в 1907–1914 гг. // Вестник Ленинградского университета. 1978. № 2. Вып.1.

Вернуться

42

См.: История государства Российского. Жизнеописания. XX в. М., 1999. Кн.1, 2; История отечества: люди, идеи, решения. М., 1991; Островский И. В. П. А. Столыпин и его время. Новосибирск, 1992; Российские консерваторы. М., 1997; Сироткин А. П. Великие реформаторы России. М., 1991; Корелин А. П., Степанов С. А. С. Ю. Витте – финансист, политик. Дипломат. М., 1998; Осипов С. В. Император Николай Второй: трагедия личности как часть трагедии народа / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции СПб., 2000; Репина Т. А. Николай II – обреченность личности / История Российской монархии: мнения и оценки. Материалы восемнадцатой Всероссийской заочной научной конференции. СПб., 2000; Степанов В. Л. Бунге Н. Х.: судьба реформатора. М., 1998 (работа написана на основе материалов кандидатской диссертации автора, защищенной в 1987 г.); Он же. И. А. Вышнеградский // Отечественная история. 1993. № 4; Он же. М. Х. Рейтерн // Отечественная история. 1994. № 6; Беляев С. Г. П. Л. Барк: этапы карьеры // Из глубины времен. СПб., 1996. Вып. 7; Он же. П. Л. Барк и финансовая политика России. 1914–1917 гг. СПб, 2002.

Вернуться

43

Жуйкова Т. Н. Государственная деятельность С. Ю. Витте (1880–1903 гг): Автореф…канд. ист. наук. Воронеж, 1995; Цечоева М. И. Социально-экономические реформы С. Ю. Витте и их последствия (1892–1903 гг.): Автореф…канд. ист. наук. М., 1996; Колонтаева А. В. С. Ю. Витте и аграрный вопрос в России (1892–1906 гг.): Автореф…канд. ист. наук. М., 1998; Лазуткин А. А. Стабилизация финансовой системы Российской империи в министерство И. А. Вышнеградского (1887–1892): Автореф…канд. ист. наук. М., 1994; Зайцев М. В. Государственная деятельность В. Н. Коковцова (1896–1914 гг). Автореферат…канд. ист. наук. Саратов, 2003.

Вернуться

44

Бондарев А. К. Философия персонализма и историческая психология / Исторические персоналии: Мотивировка и мотивации поступков. Материалы Всероссийской научной конференции 16–17 декабря 2002 г. СПб., 2002. С.25.

Вернуться

45

Allan P. Pollard. The fall of The Russian Monarchy. New-York, 1961. P.119.

Вернуться

46

The fall of The Russian Empire / Edited by Edward Chmillewski. New-York, London, Sidney, Toronto, 1973; Late Imperial Russia. 1890–1917. London, 1999; Modernization and Revolution. New-York, 1992; Russia The politics of Rural Russia. 1905–1914. / Edited by Leopold H.Haimson. Indiana University Press, 1979; Russia in transition 1905–1914: Evolution or Revolution? / Edited by Robert H. McNeal. University of Massachussetts, 1972; Modernization and Revolution. New-York, 1961; Wilson Colin. Rasputin and the fall of the Romanovs. New-York, 1964.

Вернуться

47

Allan P. Pollard. Op. sit.; Allan P. Pollard. Russia under The Last Tsar. University of Minnesota Press, Minneapolis, 1971.

Вернуться

48

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. L., 1989.

Вернуться

49

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. 1802–1917. СПб., 2002. С.342.

Вернуться

50

Lieven D. Op.sit. P. 78.

Вернуться

51

Гайда Ф. А. Русские либералы в восприятии правящей бюрократии в период кризиса третьеиюньской системы (1911–1917) // Отечественная история. 2007. № 4.

Вернуться

52

Смирнова О. А. Общественно-политическая жизнь России на рубеже XIX-XX веков и дебаты о перспективах индустриального развития страны. Дисс.… канд. ист. наук. М., 1994. С.3.

Вернуться

53

Ерошкин Н. П. История государственных учреждений дореволюционной России. М., 1983. С.257.

Вернуться

54

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

Вернуться

55

Энциклопедический словарь / Издатели Ф. А. Брокгауз, И. А. Ефрон. Спб,1895. Т. 30.С.627.

Вернуться

56

Русский провинциальный некрополь. М., 1914. Т.1. С.415.

Вернуться

57

Коковцов В. Н. Обрывки воспоминаний из моего детства и лицейской поры. М.,2011.

Вернуться

58

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. Р.83.

Вернуться

59

Ybid.

Вернуться

60

Ybid.

Вернуться

61

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.243. Дело о службе Члена Государственного Совета Статс-Секретаря, Действительного Тайного Советника В. Н. Коковцова. Формулярный список о службе. Л.221.

Вернуться

62

ОР РНБ. Ф.760. Архив Н. С. Таганцева. Д.233. Письма В. Н. Коковцова к Н. С. Таганцеву. 1875–1917 гг.

Вернуться

63

Там же. Л.102 об.

Вернуться

64

Коковцов В. Н. Из моего прошлого. Воспоминания 1911–1919. М., 1992. Книга 1. С.22.

Вернуться

65

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.243. Дело о службе Члена Государственного Совета Статс-Секретаря, Действительного Тайного Советника В. Н. Коковцова. Формулярный список о службе. Л.221.

Вернуться

66

Там же.

Вернуться

67

Там же. С.23.

Вернуться

68

Извольский А. П. Воспоминания. М., 1989. С. 64–65.

Вернуться

69

Шилов Д. Н. Государственные деятели Российской империи. С.338.

Вернуться

70

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.477. Переписка и отчетность благотворительного дамского кружка. Л.3.

Вернуться

71

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

Вернуться

72

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. СПб., 2000. Т.1. С.28.

Вернуться

73

Гурко В. И. Указ. соч. С.110.

Вернуться

74

Там же. С.111.

Вернуться

75

Там же.

Вернуться

76

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136. Л.7 об.

Вернуться

77

Гурко В. И. Указ. соч. С.112.

Вернуться

78

Там же. С.113.

Вернуться

79

РГИА. Ф.560. Оп.1.Д.136. Л.20 об.

Вернуться

80

Там же.

Вернуться

81

Шилов Д. Н. Министры финансов царской России: краткий обзор/ История финансовой политики в России: Сб. статей. СПб., 2000. С. 248–249.

Вернуться

82

Lieven D. Russia's Rulers under the Old Regime. Р.83.

Вернуться

83

Там же. Л.27–29.

Вернуться

84

Дневник А. А. Половцова. 1905–1908 // Красный архив. 1923. Т.4. С.135.

Вернуться

85

Гурко В. И. Указ. соч. С. 545–546.

Вернуться

86

Толстой И. И. Дневник. 1906–1916. СПб., 1997. С. 30–31; Дневник А. А. Половцова. С.138.

Вернуться

87

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.242.Л.22-22 об.

Вернуться

88

Там же.

Вернуться

89

РГИА. Ф.560. Оп.23. Д.136. О назначении товарища Государственного секретаря д.с.с. В. Н. Коковцова товарищем министра финансов, управляющим министерством финансов и министром.

Вернуться

90

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М.,1991. С.462.

Вернуться

91

Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978. С.221.

Вернуться

92

РГИА. Ф.1276. Оп.1. Д.7. Дело Канцелярии Совета министров по экспедиции. Приложения к 1-ой мемории Особого, в составе Совета Министров, Присутствия 10 апреля 1905 г., Высочайше рассмотренной 15 апреля 1905 г. (В описи – «Записки, письма и предположения разных лиц о государственных преобразованиях»). Л.221-228 об.

Вернуться

93

Там же. Л.223.

Вернуться

94

Гурко В. И. Указ. соч. С.544.

Вернуться

95

Там же. С.545.

Вернуться

96

Лутохин Д. А. Граф С. Ю. Витте как министр финансов. Пг., 1915. С.42.

Вернуться

97

Гиндин И. Ф. Об основах экономической политики царского правительства в конце XIX-нач. XX вв. // Материалы по истории СССР. М., 1959. Т.6. С. 159–165.

Вернуться

98

Шепелев Л. Е. Царизм и буржуазия во второй половине XIX века. Проблемы торгово-промышленной политики. С.34.

Вернуться

99

Там же. С.175, 194.

Вернуться

100

Витте С. Ю. Воспоминания. Т.2. С.482.

Вернуться

101

Всеподданнейший доклад министра финансов С. Ю. Витте Николаю II о необходимости установить и затем непреложно придерживаться определенной программы торгово-промышленной политики империи// Материалы по истории СССР. М., 1959. Т.6. С.177.

Вернуться

102

Ананьич Б. В. Россия и международный капитал. 1897–1914. Очерки истории финансовых отношений. С.52.

Вернуться

103

Ананьич Б. В. Проблемы российского реформаторства // Знание – сила. 1992. № 2; Выбор пути экономического развития России 1892–1914 гг. // История СССР. 1991. № 3; Реформы или революция в России 1861–1917. М., 1992; Российские реформы на рубеже XIX-XX вв.: Очерки экономических реформ. М., 1993; Симонова М. С. Борьба течений в правительственном лагере по вопросам аграрной политики в конце XIX века // История СССР. 1963. № 1.

Вернуться

104

Гурко В. И. Указ. соч. С.545.

Вернуться

105

Там же.

Вернуться

106

Витте С. Ю. Воспоминания. Т.1 С.156

Вернуться

107

РГИА. Ф.560. Оп.1. Д.136.Л.20 об.

Вернуться

108

Гурко В. И. Указ. соч. С. 245–246.

Вернуться

109

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М.,1991. С. 413.

Вернуться

110

Там же. С. 463.

Вернуться

111

Гурко В. И. Указ. соч. С.275.

Вернуться

112

Коковцов В. Н. Указ. соч. Т.1. С.23.

Вернуться

113

Коковцов В. Н. Указ. соч. Т.1. С.129.

Вернуться

114

Там же. С.130.

Вернуться

115

Там же. С.141.

Вернуться

116

Коковцов В. Н. Указ. соч. С.130.

Вернуться

117

Там же. С.142.

Вернуться

118

Там же.

Вернуться

119

Богданович А. В. Указ. соч. С.327.

Вернуться

120

Особый журнал Совета министров. 4 августа 1906 года. Об ограничении должностных лиц и служащих в государственных учреждениях по вольному найму в праве участвовать в политических партиях и союзах и о преграждении таковым лицам противоправительственной агитации / Особые журналы Совета министров царской России. 1906. I. М., 1982. С. 146–151.

Вернуться

121

Дякин В. С. Деньги для сельского хозяйства. С. 327.

Вернуться

122

Миронов Г. Ф. С.140.

Вернуться

123

Шварц А. Н. С.19.

Вернуться

124

Там же. С.19.

Вернуться

125

Милюков П. А. Т.1. С.372.

Вернуться

126

Кривошеин К. А. С. 11, 12.

Вернуться

127

Дневник кн. Е. А. Святополк-Мирской за 1904–1905 гг. // Исторические записки. 1965. Т.77. С.240.

Вернуться

128

Дневник А. А. Половцева. С. 104–105.

Вернуться

129

Милюков П. А. Т.1. С.372.

Вернуться

130

Там же. Т.2. С.88.

Вернуться

131

Там же.

Вернуться

132

Извольский А. П. Указ. соч. С. 64–65.

Вернуться

133

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.1098. Л.5.

Вернуться

134

Коковцов В. Н. Указ. соч. М.,1992. Т.1. С. 248.

Вернуться

135

РГИА. Ф.560. Оп.26.Д.695.О сокращении канцелярской переписки. 1907 г.

Вернуться

136

Lieven D. Nicolas II Emperor of all the Russias. Р.182.

Вернуться

137

Векшина Ю. А. Повседневные занятия высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века в контексте исторического пространства города (на примере председателя Совета министров В. Н. Коковцова) / История Санкт-Петербурга глазами современного ученого (к 300-летию со дня рождения города): Материалы 30-й Всероссийской заочной научной конференции / Под ред. С. Н. Полторака. СПб., 2003. С. 68–70; Она же. Межличностные отношения в среде высшей бюрократии Санкт-Петербурга начала XX века /Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX в. – начало XXI в.): Материалы V Всероссийской научной конференции с международным участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября – 3 октября 2003 г.) / Отв. Ред. В. Г. Рыженко, В. П. Корзун. Омск, 2003. С. 225–229.

Вернуться

138

Российские консерваторы. С.295.

Вернуться

139

Палеолог М. Царская Россия накануне революции. С.195.

Вернуться

140

Палеолог М. Дневник посла. М., 2003. С.425.

Вернуться

141

Витте С. Ю. Самодержавие и земство. Штутгарт, 1903.

Вернуться

142

См.: РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.703. О политической неблагонадежности управляющего Иркутской Казенной палатою надворного советника Смирнова и служащих в Забайкальской казенной палате коллежского асессора Яхимовича, колл. рег. Остерникова, писцов: Черных, Кропачева и Ефимова. 1907–1914.

Вернуться

143

Пайпс Р. Россия при старом режиме. М.: Независимая газета, 1993. С. 369.

Вернуться

144

РГИА. Ф.1162. Оп.6. Д.242. Л.1-37 об.

Вернуться

145

Мартынов С. Д. Государство и экономика: система Витте. СПб., 2002. С. 322.

Вернуться

146

Разлогов К. Э. Интеллигенция VS Интеллектуалы /Культура и интеллигенция России между рубежами веков: Метаморфозы творчества. Интеллектуальные ландшафты (конец XIX-начало XX в.): Материалы V Всерос. науч. конф. с междунар. участием, посвященной 10-летию Сибирского филиала Российского института культурологии МК РФ (Омск, 29 сентября – 3 октября 2003 г.). Омск, 2003. С. 207–208.

Вернуться

147

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.2. С.67.

Вернуться

148

Джунковский В. Ф. Указ. соч. М., 1992. Т.1. С.639.

Вернуться

149

РГИА. Ф.966. оп.2. Д.20. Л.1-264.

Вернуться

150

Там же. Л.14а.

Вернуться

151

Там же. Л.18-18 об.

Вернуться

152

Там же. Л.44–58.

Вернуться

153

Гурко В. И. С.156.

Вернуться

154

Там же. С.26, 27.

Вернуться

155

Палеолог М. С.182.

Вернуться

156

Там же. С. 183.

Вернуться

157

Коковцов В. Н. Указ. соч. С. 456–470.

Вернуться

158

Раев М. Указ. соч. С. 36–38.

Вернуться

159

Там же. С. 43–44.

Вернуться

160

Там же. С.263.

Вернуться

161

Воейков В. Н. Указ. соч. с. 336.

Вернуться

162

Там же. С. 331.

Вернуться

163

Шкаренков Л. К. Агония русской эмиограции. С. 57–58. Подробнее: Политическая история русской эмиграции. 1920–1940. Документы и материалы. М., 1999.

Вернуться

164

Шкаренков Л. К. С. 177.

Вернуться

165

Воейков В. Н. Указ. соч. С. 334.

Вернуться

166

Там же. С. 334.

Вернуться

167

О капиталах русского императорского дома // Москва. 1990. № 12.

Вернуться

168

Шкаренков Л. К. Указ. соч. с. 245.

Вернуться

169

О капиталах русского императорского дома // Москва. 1990. № 12. С. 186.

Вернуться

170

Фридман М. И. Наша финансовая система: Опыт характеристики. СПб., 1905. С. 8.

Вернуться

171

Цит. по: Богомазов Г. Г., Дроздова Н. П. Роль государства в экономике России в конце XIX–начале XX в. / История финансовой политики в России. СПб., 2000. С.15.

Вернуться

172

Там же.

Вернуться

173

Лапина С. Н., Лелюхина Н. Д. Государственное предпринимательство в России и его участие в регулировании экономики (опыт начала XX в.) / Экономическая история России XIX–XX в.: современный взгляд. М., 2001. С.17.

Вернуться

174

Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России. Начало XX в. Советская историография середины 1950–1960-х гг. М., 1990. С.218.

Вернуться

175

Богомазов Г. Г., Дроздова Н. П. Указ. соч. С.15.

Вернуться

176

Дорожкин А. Г. Экономическая политика самодержавия и промышленное развитие России второй половины XIX– начала XX в. в освещении германских историков XX в./ Проблемы российской истории. Магнитогорск, 2003. Ч.II. С.53.

Вернуться

177

Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями. Изд. 2-е. М., 1951. С.162.

Вернуться

178

Проблемы социально-экономической истории Росси. СПб., 1991; Социально-экономическая история России. М., 1986; Тарновский К. Н. Социально-экономическая история России. Начало XX в. М., 1990; Экономическое и социально-политическое развитие пореформенной России. Горький, 1986.

Вернуться

179

Грегори П. Указ. соч. С.28.

Вернуться

180

Там же. С.20.

Вернуться

181

Дорожкин А. Г. Указ. соч. С.57.

Вернуться

182

Гиндин И. Ф. К вопросу об экономической политике царского правительства в 60-80-х гг. XIX века // Вопросы истории. 1959. № 5. С.63.

Вернуться

183

Донгаров А. Г. Иностранный капитал в России и СССР. М., 1990. С.31.

Вернуться

184

Власть и реформы. От самодержавной к советской России. СПб., 1999. С.405.

Вернуться

185

Степанов В. Л. Социально-экономические реформы Н. Х. Бунге. Дис…докт. ист. наук. М., 1999. С.321.

Вернуться

186

Правила о составе и компетенции Комитета Финансов // Вестник финансов, промышленности и торговли. 1906. Т.2. № 14. С.2.

Вернуться

187

ПСЗ III Т. 25. № 26820.

Вернуться

188

ПСЗ III. Т.26. 1906 г. Отд.1. № 27632.

Вернуться

189

Там же. С.20.

Вернуться

190

Кризис самодержавия в России. С.46.

Вернуться

191

Свод заключений губернских совещаний по вопросам, относящимся к пересмотру законодательства о крестьянах. СПб., 1897. Т.I–III.

Вернуться

192

Сборник постановлений, относившихся к праву лиц сельского состояния. СПб., 1898.

Вернуться

193

Особый журнал Совета министров 10 октября 1906 года. О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования /Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. III. М., 1982. С.466.

Вернуться

194

Там же.

Вернуться

195

Кризис самодержавия в России. С.12.

Вернуться

196

Материалы высочайше учрежденной 16 ноября 1901 г. комиссии по исследованию вопроса о движении с 1861 г. по 1900 г. благосостояния сельского населения среднеземледельческих губерний, сравнительно с другими местностями Европейской России. СПб., 1903. Ч.1.

Вернуться

197

Гурко В. И. Указ. соч. С.295.

Вернуться

198

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.1. С.198.

Вернуться

199

Зайцев М. В. Указ. соч. Автореф… С.15.

Вернуться

200

Цит. по: Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. С.13.

Вернуться

201

Сост. по: Кризис самодержавия в России. С.14.

Вернуться

202

Сост. по: Кризис самодержавия в России. С.14.

Вернуться

203

Соловьев Ю. Б. Самодержавие и дворянство в 1902–1907 гг. С.11.

Вернуться

204

Там же.

Вернуться

205

Витте С. Ю. Избранные воспоминания. М., 1997. Т.2. С.220.

Вернуться

206

Там же. С.221.

Вернуться

207

Емелях Л. И. Крестьянское движение в Полтавской и Харьковской губерниях в 1902 г. // Исторические записки. 1951. Т.38. С. 168–169.

Вернуться

208

Гурко В. И. Указ. соч. С.207.

Вернуться

209

Губанова М. В. Содержание и направленность аграрной реформы П. А. Столыпина. Дисс… канд. экон. наук. СПб., 1995. С.6.

Вернуться

210

Сост. по: Статистический ежегодник России 1915 г. Отдел Х. С. 1–12.

Вернуться

211

Гурко В. И. Указ. соч. С.396.

Вернуться

212

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

Вернуться

213

Лосицкий А. Е. Выкупная операция. СПб., 1906.

Вернуться

214

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

Вернуться

215

Гурко В. И. Указ. соч. С.396.

Вернуться

216

Витте С. Ю. Указ. соч. Т.2. С.219.

Вернуться

217

Кризис самодержавия. С.65.

Вернуться

218

Особый журнал Совета министров 17 октября 1906 г. По проекту правил о выдаче Крестьянским Поземельным Банком ссуд под залог надельных земель / Особые журналы Совета министров Царской России. 1906. III. М., 1982. С.511.

Вернуться

219

Высшие и центральные государственные учреждения России. 1801–1917. Т.1. С.54.

Вернуться

220

Особый журнал Совета министров 22 августа 1906 года. О предоставлении Крестьянскому Поземельному Банку при производстве операций по землям, заложенным в Особом Отделе Государственного Дворянского Земельного банка, принимать на себя долги означенному кредитному учреждению / Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. II. М., 1982. С. 280–282.

Вернуться

221

Там же. С.281.

Вернуться

222

Там же. С.280.

Вернуться

223

Гиндин И. Ф. Русские коммерческие банки. М., 1948. С. 237–238.

Вернуться

224

Особый журнал Совета министров 22 августа 1906 года. По вопросу о покупке Крестьянским Поземельным Банком имений с ценными владельческими усадьбами, лесными дачами и промышленными заведениями / Особые журналы Совета министров царской России. 1906 год. II. М., 1982. С.283.

Вернуться

225

РГИА. Ф.1276. Оп.25. Д.34. Особый журнал Совета министров от 23 августа 1911 г. О мерах поощрения русского сельскохозяйственного машиностроения. Л.121-129 об.

Вернуться

226

Чаянов А. В. Капиталы крестьянского хозяйства и его кредитование при аграрной реформе. М., 1917. С.7.

Вернуться

227

Собрание узаконений и распоряжений правительства, издаваемое при Правительствующем сенате. СПБ., 1906. Отд.1. С. 3509–3514.

Вернуться

228

Особый журнал Совета министров 10 октября 1906 г. О дополнении некоторых постановлений действующего закона, касающихся крестьянского землевладения и землепользования / Особые журналы Совета министров Царской России. 1906. III. М., 1982. С.458.

Вернуться

229

Кризис самодержавия в России. С.320.

Вернуться

230

Зайцев М. В. Указ. соч. С.113.

Вернуться

231

РГИА. Ф.1571. Оп.1. Д.44.

Вернуться

232

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Взгляд на решение аграрного вопроса в России. По поводу резолюции аграрного совещания 28–29 апреля 1905 года. Доклад И. Е. Рачкова, читанный в Подольском обществе сельского хозяйства в Виннице. Л.6–9.

Вернуться

233

Коковцов В. Н. Указ. соч. Кн.1. С. 198–199.

Вернуться

234

Там же. С.200.

Вернуться

235

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Доклад Подольскому обществу сельского хозяйства. Л.3–5.

Вернуться

236

РГИА. Ф.560. Оп.26. Д.529. Материалы по аграрному вопросу. 1905–1906. Л.3–5. Аграрный вопрос в России. Взгляд на решение аграрного вопроса в России. По поводу резолюции аграрного совещания 28–29 апреля 1905 года. Доклад И. Е. Рачкова, читанный в Подольском обществе сельского хозяйства в Виннице. Л.6–9.

Вернуться

237

Петрищев А. Хроника Внутренней жизни // Русское богатство. 1914. № 3. С.338.

Вернуться