Джеймс Тёрбер
13 часов

James Thurber

The 13 Clocks

© James Thurber, 2023

© Брагин Н. Ю., перевод на русский язык, послесловие, 2023

© Бугун А. А., иллюстрации, 2023

© Издательство «Союз писателей», оформление, 2023

© ИП Соседко М. В., издание, 2023

* * *

Глава I

Давным-давно, в мрачном замке на одиноко стоящем холме, в замке, где было тринадцать часов, стрелки которых замерли в неподвижности, жил холодный и злобный Герцог со своей племянницей, принцессой Саралиндой. Её теплота не страшилась ветра и непогоды, но он всегда был холоден. Его руки были столь же ледяными, как его смех, и почти такими же, как его сердце. Он всегда носил перчатки, и даже спал в них! Всегда носил, хотя они и мешали ему подбирать булавки, монеты и ядрышки орехов, а также отрывать крылышки у певчих птичек. Он был шестифутового роста, сорока шести лет отроду, и был он даже холоднее, чем считал сам. Один его глаз был закрыт бархатной повязкой, другой же сверкал сквозь монокль, отчего казался больше и страшнее. В двенадцать лет он окривел из-за того, что уж очень ему нравилось заглядывать в птичьи гнёзда и звериные норки в поисках жертв, но однажды вечером мама-сорокопут опередила его. Ночи его были отданы злым снам, а дни – коварным замыслам.

Хихикая и предаваясь порочным мечтам, он хромал по холодным анфиладам замка, придумывая новые невыполнимые задания для поклонников Саралинды. Он не желал отдавать её руку, ибо она была единственным теплом в замке, где даже стрелки его собственных часов, равно как и всех тринадцати настенных и напольных часов, были заморожены. Они остановились все вместе, в одну вьюжную ночь семь лет назад, и с тех пор в замке всегда было без десяти пять. Путешественники и моряки смотрели на мрачный замок, стоявший на одиноком холме, и говорили: «Там замёрзло время, там вечно царит Тогда, и никогда не придёт Ныне».

Холодный Герцог страшился Ныне, ибо Ныне всегда тепло и стремительно, а Тогда мертво и неподвижно. Ныне может принести доблестного и прекрасного рыцаря: «Но нет!» – бормотал леденеющий Герцог. «Принц сокрушит сам себя, взявшись за новое ужасное задание: место, которое столь высоко, что недостижимо, вещь, которая так далеко, что не может быть найдена, ноша, которая столь тяжела, что её не поднять». Да, Герцог боялся Ныне, и даже остановив часы, он со странным упрямством всё смотрел, не пойдут ли они снова, и тешил себя надеждой, что этого не случится.

Приходили лудильщики и жестянщики, а изредка даже колдуны, которые пытались заставить часы идти то с помощью инструментов, то заклинаниями, или даже тряся их и ругаясь, но ничего не звенело и не тикало. Часы были мертвы, и, в конце концов, размышляя об этом, Герцог решил, что он убил время, заколол своей шпагой, вытер окровавленный клинок бородой мертвеца, и бросил его здесь, с размотанными и растянутыми пружинами, с разбитым маятником.

Герцог хромал, так как ноги его были разной длины. Его правая нога переросла левую оттого, что в детстве он каждое утро пинал щенков и котят. Он любил спрашивать искателей руки Саралинды: «В чём разница между моими ногами?» – и, если юноша отвечал: «Одна ваша нога короче другой», Герцог пронзал его клинком, скрытым в трости, и скармливал несчастного своим гусям. Правильный ответ был: «Одна ваша нога длиннее другой». Многие принцы погибли, ответив неверно. Другие были убиты за совершенно ничтожные проступки: за то, что потоптали герцогские камелии, не удосужились похвалить его вина, долго смотрели на его перчатки, слишком заглядывались на его племянницу. Те, кому посчастливилось избежать насмешек и шпаги Герцога, получали невероятные задания, ценой выполнения которых была рука его племянницы, единственная живая и тёплая рука в замке, где время было заморожено насмерть одной снежной ночью, когда на часах было без десяти пять. Им предлагалось отрезать ломтик луны или превратить океан в вино. Их отправляли искать то, чего нет, или делать то, что невозможно. Они приходили, и пытались выполнить задания, и терпели неудачу, и исчезали навсегда. А некоторые из них были убиты за то, что носили имена, начинающиеся с букв Кс, роняли ложки, носили кольца, непочтительно отзывались о грехах.

Замок и Герцог всё леденели, а между тем Саралинда, как и положено принцессе даже там, где заморожено время, становилась чуть-чуть старше, но только совсем чуть-чуть. Ей почти исполнился двадцать один год в тот день, когда принц, переодетый менестрелем, пришёл, распевая песни, в город, раскинувшийся на равнине у замка. Сам себя он называл Ксингу, хотя это и не было его настоящим именем, хотя это имя начиналось с букв Кс, хотя это было опасно – но он всё равно так именовался. И был он, как и положено, в заплатанной рванине, обтрёпанный менестрель, поющий ради грошей и любви к песне. Вообще-то Ксингу (как он себя безрассудно называл) был сыном могущественного короля, но ему надоели богатые одеяния, пиры, турниры и доступные принцессы королевства, и он тосковал и мечтал найти в дальнем краю девушку из своих снов, узнать её и спеть ей песню при встрече, и, может быть, даже убить парочку драконов.

И вот, в таверне «Серебряный Лебедь», в городе, расположившемся под замком, там, где собирались трактирщики, странники, болтуны, выпивохи, смутьяны и прочие горожане, принц услышал о Саралинде, прекраснейшей из принцесс всех земель среди всех океанов и морей. «Сможешь превратить дождь в серебро – и она твоя», – цедил трактирщик.

«Сможешь убить клыкастого Бориторнского Вепря – и она твоя, – скалился странник. – Вот только беда – нет здесь Бориторнского Вепря с его клыками».

«Самые беды здесь – это шпага и злоба её дяди, – издевался болтун. – Он тебя раскроит от горлышка до пупочка».

«Рост Герцога – семь футов и девять дюймов! И он в самом расцвете сил – ему только пошел двадцать восьмой год, – пробулькал пьяница. – Его рука так холодна, что часы остановит, так сильна, что быка задушит, так быстра, что ветер поймает! А менестрелей он крошит в свой суп, как гренки».

«Наш менестрель согреет сердце старика песенками, ослепит его яхонтами и золотом», – ухмылялся смутьян. – Он потопчется на герцогских камелиях, расплещет его вино, затупит его шпагу, назовёт свое имя, начинающееся с букв Кс, и после всего этого Герцог скажет: возьмите же Саралинду и мое благословение, о властительнейший Принц, о наездник солнца, о ваше Тряпишество, о ваше Лоскутство!»

Смутьян весил добрых семь пудов, но менестрель поднял его, подбросил, подхватил и посадил обратно, а потом расплатился и покинул таверну.

«Я где-то уже видел этого юношу, – размышлял странник, глядя вслед Ксингу. – Но только он не был ни оборванцем, ни менестрелем. Дайте мне припомнить, где же это было?»

«В супчик, – бормотал пьянчужка, – как гренки…»

Глава II

Зыбкий жёлтый месяц озарял ночь, поднимая на свой рог белую звезду. А в мрачном замке на холме фонарь то вспыхивал, то мерк, то загорался, то затухал, подобно тому, как костлявый Герцог крадучись появлялся то в одной комнате, то в другой, прихлопывая по пути летучих мышей и пауков, давя крыс.

«Ослепить Герцога яхонтами!» – воскликнул менестрель. «Чувствую, кто-то здесь есть, но кто это, и где он, не могу догадаться». Он задумался, прикажет ли ему Герцог окрасить снег в пурпур, или сделать стол из опилок, или просто раскроит его от горла до пупка и скажет Саралинде: «Он соврал, твой последний дурень, безымянный менестрель. Я прикажу своим слугам скормить его гусям». Менестрель вздрогнул в лунном свете, представляя себя рассечённым от горла до живота… Но как, каким образом и когда он сможет проникнуть в замок? Герцог никогда не пригласит оборванного менестреля за свой стол, не даст ему задания, не позволит ему увидеть принцессу. «Но я найду способ, – подумал Принц. – Я что-нибудь придумаю».

Было уже поздно и гуляки, шатаясь, брели домой из трактиров и таверн, и были они отнюдь не в лохмотьях и тряпье, напротив, некоторые даже в бархате. Треть городских собак начала лаять. Менестрель снял лютню с плеча и стал импровизировать, ведь он уже кое-что придумал.

Слушай, слушай, псины лают —
Брешут всё смелее!
Всех, кто в бархате, кусают,
Но меня не смеют!

Пустослов, ковыляющий домой в постель, рассмеялся, услышав песню, а смутьяны и пьяницы стали собираться и слушать.

Герцог любит щеголей,
И зовет на чай их,
Только мне, певцу, милей
Мой шалаш случайный!

Горожане столпились вокруг менестреля, смеясь и хлопая в ладоши. «А он дерзкий, этот оборванец, про Герцога поёт!» – захихикал затесавшийся в толпу напыщенный старикан. А менестрель продолжал.

Слушай, Герцог, лают псы —
Где твои котята?
Потроха для колбасы,
Шкурки для перчаток!

Толпа смолкла в изумлении и трепете, ведь все горожане знали, как Герцог убил одиннадцать человек только за то, что они просто загляделись на его руки, руки в бархатных перчатках, усыпанных сияющими рубинами и алмазами. Страшась, что их заметят в обречённой и безнадёжной компании сумасшедшего менестреля, гуляки разбежались по домам, чтобы рассказать жёнам о случившемся. Только тот странник, которому показалось, что он где-то раньше видел певца, задержался, чтобы предупредить его об опасности. «Я видел тебя в сиянии турнира, видел, как ты одолевал рыцарей в поединках, сталь крушил, словно сухарь крошил. Кто ты? Сын Тристана? Или Ланцелота? Может быть, ты Тун? Или Тора?»

«Я странствующий менестрель, – отвечал певец, – весь в заплатанной рванине…» Он прикусил язык. Не сказать бы лишнего!

«Знаешь, даже если ты сам могучий Зорн Зорнийский», – сказал странник, – тебе не уйти от ярости Герцога. Он тебя располосует от горла до пупка – вот отсель и досель». Он коснулся живота и горла менестреля.

«Спасибо, теперь я знаю, что мне прикрывать», – вздохнул менестрель.

Чёрная фигура в бархатной маске и плаще с капюшоном промелькнула за деревьями. «Это Шептало, главный соглядатай холодного Герцога, – сказал странник. – Завтра он умрёт». Менестрель ждал пояснений. «Его удавят в наказание за донесенье о перчатках. А я сейчас уйду в изгнание, иначе будет мне несладко, – Странник вздохнул. – Тебя, беднягу, наш Кощей не пустит к аналою – ты станешь трапезой гусей, как прочие герои. Прости же, юный менестрель – с тобой идти не стоит».

Странник исчез, словно муха в пасти жабы, и менестрель остался в одиночестве на тёмной пустынной улице. Откуда-то донёсся тяжёлый удар колокола. Менестрель снова начал петь. И тут мягкий пальчик коснулся его плеча, и он, обернувшись, увидел маленького человечка, улыбающегося в лунном свете. На нём была совершенно неописуемая шляпа, в его широко открытых глазах сквозило удивление, как будто он здесь впервые оказался, а борода его была тёмной и вполне обычной. «Если у тебя нет ничего получше твоих песенок, – сказал он, – то у тебя слегка меньше, чем много, и лишь немногим больше, чем нечто».

«А это уж моё дело, как хочу, так и пою», – ответил менестрель, заиграл на лютне и запел.

Трус улёгся на кровать,
Время сна настало!
Утром Герцогу вставать
И казнить Шептало!

Улыбка исчезла с лица старичка.

«Кто ты?» – спросил менестрель.

«А я Голакс, – гордо ответил старичок, – я не какая-нибудь обычная штуковина, а единственный Голакс на целом свете».

«Да, ты на Голакса похож, как Саралинда на розу», – сказал менестрель.

«Я похож только на половину вещей, о которых говорю, что не похож на них, – сказал Голакс, – а другая половина похожа на меня». Он вздохнул. «Я всегда должен быть рядом с людьми, у которых беда».

«Я со своей бедой сам разберусь», – сказал менестрель.

«Только половина этой беды твоя. Другая у Саралинды».

«Об этом я не подумал, – сказал менестрель. – Ну хорошо, я доверяю тебе, и пойду с тобой куда угодно».

«Не так быстро, – сказал Голакс. – Половина мест, где я был, не существует. Я всё выдумываю. Половину вещей, о которых я говорю, невозможно найти. Когда я был молод, я рассказывал историю о зарытом золоте, и люди шли за много верст, и перекопали весь лес. Да я и сам копал».

«Но зачем?»

«А я думал, что история про сокровища может быть правдой».

«Но ты же сказал, что сам её выдумал».

«Я знал, что выдумал, но потом решил, что не знал. Я еще и забывчивый».

Менестрель почувствовал смутную неуверенность. «Я ошибаюсь, но я всегда на стороне Добра, – продолжил Голакс, – благодаря одной беде и одной счастливой случайности. Когда мне было два года, я всерьёз склонялся ко Злу, но потом, в юности, я встретил светлячка, горящего в паучьей сети. Я спас его».

«Светлячка?» – спросил менестрель.

«Паука. Из-за мерцающего поджигателя паутина уже была в огне».

Сомнения менестреля росли, и он уже был готов скрыться, но тут тяжёлый колокол ударил в замке, вспыхнули огни, раздались команды и приказания. Поток факелов спускался от замка в темноту. «Герцог услышал твои песни, – сказал Голакс. – Жир на сковородках, кости брошены, джигу пляшем босиком на горошинах, гусь томится в горшке, но кот уже не в мешке».

«Мой час настал», – промолвил менестрель. Послышался слабый отдалённый скрежет, словно на камне точили стальной клинок.

«Герцог готов скормить тебя своим гусям, – сказал Голакс. – Надо нам сочинить историю, чтобы остановить его руку».

«Какую историю?» – спросил менестрель.

«Такую историю, – сказал Голакс, – чтобы Герцог поверил, что, убив тебя, он зажжёт свет в чьём-нибудь сердце. Он ненавидит свет в сердцах людей. Думаю, тебе надо сказать, что такой-то принц и такая-то принцесса смогут пожениться только вечером второго дня после того, как Герцог отправит тебя на корм гусям».

«Надеюсь, ты не будешь продолжать в том же духе?» – сказал менестрель.

«Но история выглядит правдиво, – возразил Голакс, – и похожа на ведьмин заговор. А Герцог от заклинаний ведьм прямо трепещет. Я уверен, что он остановится, да, я так думаю».

Топот марширующего отряда всё приближался. Латники Герцога окружили их, пылали факелы, сияло оружие и броня. «Стой!» Раздались лязг и звон.

«Не трогайте моего друга!» – взмолился юноша.

«Какого ещё друга?» – прорычал капитан.

Менестрель посмотрел вокруг себя, но никого не увидел. Один из латников загоготал и сказал: «Может, он Голакса видел?»

«Никакого Голакса не существует. Я точно знаю, я в школе учился, поняли!» – сказал капитан. И вновь сомнения одолели менестреля.

«Встать в строй! – заорал капитан. – Равняйсь! Шагом марш!»

«Что, команды не слышал? Пошёл!» – сказал сержант. И они повели менестреля к донжону замка. Поток факелов медленно поднимался по склону холма.

Глава III

Настало утро. Ледяной Герцог смотрел в окно замка, и казалось, что он любуется яблонями в цвету или порхающими птичками. На самом деле он следил, как его слуги скармливали гусям останки Шептало. Он обернулся, прохромал три шага и уставился на менестреля, стоявшего в главном зале замка со связанными за спиной руками. «Какой такой принц? В какую такую девицу он влюблён? К чему твои бессмысленные и бесполезные речи?» Его голос прозвучал подобно шипению капель расплавленного металла, прожигающего бархат.

«Благородный принц и благородная леди, – ответил менестрель. – Их свадьбе будут рады миллионы».

Герцог извлёк свою шпагу из трости и полюбовался ей. Он прохромал вокруг своего пленника, встал напротив, мягко коснулся его горла, а потом и его живота, вздохнул, нахмурился и вложил шпагу обратно. «Нам придется придумать для тебя особо занятное задание, – сказал он. – Мне не по душе твои фокусы и уловки. Думаю, нет никакого принца и никакой девицы, которые поженятся, когда я тебя прикончу, но я всё-таки не уверен до конца». Он усмехнулся и повторил: «Мы тебе придумаем весёленькое заданьице».

«Но я же не принц, – сказал менестрель. – Только принцы могут искать руки Саралинды».

Холодный Герцог продолжал усмехаться. «Ну и что, мы тебя произведём в принцы, – сказал он. – Будь принцем Рубищ и Заплат». Он хлопнул ладонями в перчатках, и появились двое слуг, бесшумных и бессловесных. «В карцер его, – распорядился Герцог. – На хлеб без воды и воду без хлеба!»

И вот, когда слуги повели менестреля, в зал по мраморной лестнице лёгким облачком выплыла принцесса Саралинда. Словно кристалл, сверкнул глаз Герцога. Изумлением загорелся взор менестреля. Она была высокой и стройной, и фрезии были вплетены в её тёмные косы, и свет покоя и мира окружал её, словно радуга. Поэт сравнил бы её уста с розой, лик – с белой лилией. Небесной музыкой звучал её голос, очи сияли, словно свечи в тихую полночь. Она шла по залу, словно дуновение ветерка по фиалкам, а улыбка её сияла, и сам воздух наполнился нежным и нездешним благоуханием. Принц застыл от её красоты, но не оледенел, а Герцог, что был оледеневшим, но не застывшим, вытянул руки в перчатках, словно её тепло и нежность могли согреть его ладони. Менестрель заметил, как тёплый румянец приливает к щекам хромца.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.