Елена Ронина
Завтра были письма

Оформление серии Е. Куликовой

Фото автора на обложке Анна Леонтьева

Все события в книге вымышлены

© Ронина Е., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Никогда не возвращайтесь в прошлое. Не стоит искать сегодня тот миг радости, который посчастливилось пережить вчера.

Индийские мудрецы

Пролог

Слава стояла посреди леса на уютной солнечной полянке. Ветер ворошил листья берез, мелко шелестели осины, покачивались стволы кряжистых сосен.

Слава посмотрела вверх. Солнце светило мягко и ласково, не ослепляло, не обжигало. Опять шум осин, как будто кто-то быстро перелистывал плотные страницы книги. Почему деревья шумят так по-разному? Дубы – с тихим гулом, сосны – со скрипом, березы – радостно, как смехом заливаются, а осины всегда тревожно, всегда с нервным шелестом.

Если бы Слава могла, она бы обхватила одно из этих стройных деревьев с небольшими круглыми листочками, прижалась к стволу с серой корой всем телом и постаралась успокоить, остановить эту вековую дрожь.

Удивительно пахло ландышами и грибами. Разве так бывает? Как могли встретиться запахи весны и осени? Может быть, это сон? Да нет же, во сне не бывает запахов, не ощущаются порывы ветра, а здесь – все реально. Почему тогда она – блондинка, и у нее кудрявые волосы, и кто этот мужчина напротив – высокий брюнет с красивым скуластым лицом, в костюме? Пиджак надет поверх синей олимпийки, так давно уже никто не носит. Похожую олимпийку с молнией-змейкой на груди носил еще Славин папа. Синяя олимпийка с белой отделкой по вороту и манжетам.

Мужчина улыбался Славе, как улыбаются очень близкому и родному человеку. Во взгляде столько любви, столько нежности! Слава почувствовала эту нежность так, как будто она была вложена в прикосновение, а не во взгляд.

Вдалеке лаяли собаки, легкий ветерок развевал Славины кудри, а молодой мужчина все смотрел, смотрел и улыбался. Черные волосы с небольшой проседью зачесаны назад, руки скрещены на груди. Мужчина стоял, широко расставив ноги. Так стоят спортсмены или просто уверенные в себе люди. Подбородок немного приподнят, голова чуть склонена набок, во взгляде читается вопрос. Мужчина как будто спрашивает: «Где ты? Почему тебя так долго нет?» Взгляд немного беспомощный и виноватый.

Глава
1

Так Слава и проснулась: с ощущением счастья и с улыбкой на губах. Приснится же такое! Почему она вдруг стала блондинкой? Слава всегда была рыжей, никогда цвет волос не меняла, хотя мысли такие были, да и парикмахеры советовали. «У вас очень белая кожа, но конопушек никаких, вы вполне можете отойти от рыжей гривы, в вашем случае она смотрится неестественно. Снежная зима».

«Как могут быть неестественными натуральные волосы?» – думала Слава и не шла на поводу у мастеров.

Ну, собаки – ладно, это к друзьям. Сегодня она встречается с Ритой, вот тебе и собаки. Почему они лаяли беспрестанно, тоже ясно: Рита болтает без остановки. Естественно, скучает по русской речи. А вот мужчина, кто это?

Как правило, Слава во сне видела реальных людей, а этот человек был ей абсолютно незнаком. Она видела его впервые. Вот одет он был как папа. Странно. Может, это к тому, что она давно не была у папы на могиле?

И сразу пришло чувство легкого стыда. Ну как же так. Вот вернется из командировки, и надо сразу же сходить. Не откладывая. Слава знала, что это важно и для мамы, и для нее самой. Можно ли напитаться энергией на кладбище? Странно, но в ее случае именно так и происходило. Кто-то в церковь ходит, кто-то в баню, кто-то к психологу, а она – к папе на кладбище.

Решено: возвращается, и сразу же на Николо-Архангельское.

Слава посмотрела на часы. Семь тридцать, нужно вставать и идти в ресторан завтракать.

Она еще раз попыталась ухватить какую-нибудь нить сна. Если немедленно не сосредоточиться, все подробности улетучатся, и Слава уже никогда не поймет, зачем ей приснился этот сон. А может, и не нужно понимать? Когда-то она жила по снам. Вычитывала в сонниках их значения, расшифровывала, следовала, как ей казалось, советам, которые услышала ночью… Потом перестала обращать внимание. Только время тратить. Но в этом сне хотелось остаться – его настрой был таким… теплым, что ли.

Она встала с кровати и подошла к большому зеркалу. Да нет, такая же рыжая, с копной непослушных волос и достаточно стройная. Та женщина, из сна, была полноватая. Странно, что во сне человек может видеть себя со стороны.

Слава растрепала волосы, чтобы немного взбодриться, потянулась и пошла в ванную комнату. По дороге нажала на телевизионный пульт, нашла новости. Это всегда только фон и еще возможность видеть время и, собираясь, ориентироваться на него. Семь тридцать пять. И на дворе две тысячи тринадцатый. Или просто тринадцатый? Это цифра никогда не была для Славы приносящей беду, и все-таки пусть будет красивая дата, полностью.

Когда-то, в далеком детстве, Слава думала, а как это будет в двухтысячном году? Она же станет древней старухой. Тридцать шесть лет, что это за возраст? Она даже представить себя не могла тридцатишестилетней. Почему-то могла сорокалетней, ясное дело – жизнь позади. В пятьдесят – это уже не жизнь, а так, доживание. Все, возвращаемся с ярмарки!

То есть до двадцати еще весело едем на ярмарку. Ну ладно, пусть будет до тридцати. И все весело, потому что впереди нас ждет праздник, полный развлечений, сюрпризов, подарков, ярких красок и смеха. А потом – все! Все с горы. Да, юношеский максимализм. И вот уже рубеж пройден, и можно оглянуться назад и спросить у самой себя: а что такое тридцать шесть лет?

Как выяснилось, тридцать шесть лет – это тот же подросток. И ветер в голове, и тот же юношеский максимализм, и сильно не задумываешься о том, что дальше. Впереди еще вагон времени и четкое ощущение, что до ярмарки еще ехать и ехать! Все самое интересное только ждет!

Сегодня ей сорок шесть, она зрелая молодая женщина. И ярмарка как раз здесь и сейчас. Просто женщиной она станет, наверное, в пятьдесят. Но скорее всего все-таки в пятьдесят шесть или вообще ближе к шестидесяти. Да, шестьдесят лет – возраст абсолютного счастья. Об этом Слава как-то прочитала в немецком журнале. И уже не удивилась, поверила – так и есть. Возраст, когда женщина лишается сразу всех комплексов, она больше ничего и никого не стесняется, ей все по плечу, у нее есть деньги, чтобы хорошо выглядеть, есть время заниматься собой.

Но тем не менее миллениума она ждала. А что впереди, как оно будет, в другом тысячелетии? Получалось, что люди, перешагнувшие порог, – участники большой истории. Им предстояло жить сразу в двух веках. Не всем такое суждено.

На удивление мало все изменилось. Так же жили, так же бежали на работу, ругались, радовались солнцу, прятались от дождя. Никакой сказки, никакого чуда.

Во всем этом новом тысячелетии Славу раздражало только одно: когда год обзывался одной цифрой. Допустим, «это случилось в первом году, а это – в третьем». Это казалось ей несправедливым по отношению к масштабности события. Ну какой он первый? Разве так можно?! Поэтому она всегда и везде использовала для года четырехзначный формат: это случилось в две тысячи седьмом году.

Да, она во всем была человеком конкретным. Именно это качество и помогло ей несколько лет назад создать и возглавить успешный на сегодняшний день журнал. Романтика в ее натуре тоже присутствовала, но никогда не могла увести в сторону от того, что задумано.

* * *

Слава никогда не изменяла себе, на завтрак всегда брала кофе. Чай – это уже потом, в течение дня. И никак зеленых сортов, никакой мяты и бергамота. Только черный. Можно добавить лимон. Но день хорошо начинать с кофе – своеобразного наркотика, заменяющего сигареты и все остальное, вредное и для организма не полезное.

Американо с молоком и без сахара. Кофе обязательно должен быть очень горячим. И такое же горячее молоко. Эта фраза произносилась всегда, и сегодня была сказана официанту с неизменной улыбкой и немного виноватым пожатием плеч. Ну что поделать, я не привередливая, просто день длинный, еще и рабочий. Заряд бодрости получен будет именно здесь, так пусть же и настроение соответствует прекрасной солнечной погоде, установившейся в эти октябрьские дни.

Опять октябрь. Как тогда. Она хотела вернуться в этот отель, ей было интересно еще раз взглянуть на красивую лужайку через огромную стеклянную стену ресторана, еще раз пройтись по прямым тихим коридорам отеля, утопая каблуками в длинном ворсе ковров, и пусть портье улыбаются в этот раз ей, а не ее спутнику из прошлого. Это ОНА заказала номер, ОНА за него платит, ОНА никого не сопровождает.

* * *

В прошлый раз Слава испытала шок от этой сумасшедшей роскоши, от респектабельности, в которую нежданно-негаданно окунулась. Как ей казалось, толком она тогда даже ничего и не разглядела: неудобно было вертеть головой по сторонам, поэтому в основном она смотрела под ноги и улыбалась.

А на поверку вышло, что все она прекрасно помнит! Даже швейцар, который вчера открывал перед ней дверь, был тот же самый, и портье, который нес за ней чемодан.

Портье из мальчишки превратился в приятного молодого мужчину, швейцар немного постарел, но ему это шло. А она сама, Слава? Как выглядела она? Сколько лет прошло? Восемь? Она стала лучше, она это точно знала. Между прочим, благодаря этому отелю тоже.

Да, за это время она очень сильно изменилась. Превратилась из принцессы в королеву. Или, скорее, все-таки из служанки? Конечно, из служанки. Славе нравилась эта классификация, недавно вычитанная в каком-то модном журнале. Служанка-Принцесса-Королева. Служанки мечтают о доброй фее, принцессы – о прекрасном принце. Королевы не мечтают, а действуют.

Служанки верят, что чудеса случаются, с принцессами они действительно случаются, а королевы творят их сами. Служанки слабы, но кажутся сильными, принцессы сильны, но кажутся слабыми. Королевы обходятся без маски. Служанки во всем винят себя, принцессы – других, королевы – делают выводы. Служанки не умеют побеждать. Принцессы не умеют проигрывать. Королевы не соревнуются.

Конечно, в первый раз она вошла в этот отель как та самая служанка. Ей не нужен был никакой принц, а вот чуда хотелось. Неуверенности в себе было море, чувство вины – постоянное, всегда можно найти причину, недовольство собой – тоже. Какая уж там принцесса! А о королеве и говорить не приходилось.

Да, учиться можно начинать и в сорок лет. Тогда ей только-только исполнилось тридцать восемь.

* * *

– Мадам, еще кофе?

– С удовольствием. Выпью глоточек. И молоко.

– Да-да, и обязательно горячее молоко. Я помню. Сделаю для вас с удовольствием. Позвольте, я налью сам. Какой сегодня чудесный день, не правда ли? Висбаден в такую погоду особенно красив. Вы были в нашем музее?

– Нет, но в этот раз обязательно схожу. Вы советуете?

– Вы не будете разочарованы, я вас уверяю. Еще что-нибудь? Может быть, свежую газету? Ну, не буду вам мешать. Хорошего дня.

Сколько Слава бывала в Германии, столько ее удивляли невероятной красоты немецкие разговорные обороты. Особенно это касалось ненавязчивых милых бесед ни о чем с официантами в кафе, с продавцами в магазинах.

«Будьте так добры… Будьте так любезны… Я буду рад заплатить вам… Сейчас настал самый приятный момент, момент оплаты».

Да, момент оплаты у немцев – это всегда весело, всегда с шуткой и улыбкой. Причем чем дороже ресторан (магазин), тем шуток больше и преамбулы изысканней.

Как верно… Мы расстаемся с довольно крупной суммой, так пусть нам будет ее не жалко. Ну, или не так жалко. И пусть у нас будет понимание того, что мы платим за необходимое, за самое лучшее, и никогда не вспомним о деньгах, о том, что много потратили. Мы потратили на дело, для себя, и мы это заслужили.

Совсем недавно в одном интервью у Славы спросили: «А как вы относитесь к деньгам? Они для вас важны?»

Слава не раздумывала над ответом. Ее коробили слова, что деньги – мусор, что они ничего не значат, что быть счастливым можно и без денег.

Значат. Еще как значат! Разве, не имея денег, она пила бы сейчас кофе в лучшем отеле Висбадена, а перед ней с милой улыбкой в достойном поклоне стоял официант? Черта с два!

Другое дело, ей никто эти деньги не дарит, она их честно зарабатывает, работая много и усердно. Именно деньги дали ей свободу, уважение других людей, приблизили к тому самому архетипу королевы.

У нее практически не бывает выходных, она не умеет смотреть в потолок, лежа на диване. Если уж и легла на диван, то с журналом, прочитать нужную статью, а если смотрит телевизор, то обязательно найдется в передаче та фраза, которую она так давно искала, и обязательно это будет ответ на волнующий вопрос, который поможет решить сегодняшнюю проблему.

Каждый вечер перед сном она прокручивает в голове прошедший день. Лучше сказать, пролетевший. Что сделала, что успела. И каждый раз с удовлетворением ставит себе зачет: много успела. День был плодотворным, насыщенным, можно идти дальше. И обязательно составляет план на завтра, и есть план на неделю, а по поездкам – на год вперед, билеты куплены на ближайшие полгода. На рабочем столе лежит календарь, где маркером отмечены дни, когда она не в Москве, чтобы не случилось накладок. И, как правило, они не случаются.

Ритм взят, и он выдерживается. Кто-то завидует, кто-то удивляется: «Как так можно жить? Когда ты отдыхаешь?»

А вот сейчас, к примеру! Когда она пьет кофе и смотрит сквозь стеклянную стену ресторана на дивный по красоте парк. Самый что ни на есть удивительный и роскошный отдых. Нужно просто уметь зафиксировать момент. Момент счастья.

Висбаден. Чудо из чудес. Респектабельный маленький городок для состоятельных (Слава не любила этого слово), вернее сказать, – состоявшихся людей. Тогда, восемь лет назад, она ничего не знала ни про респектабельность городка, ни про элитарность отеля. Немного поразили огромные часы на ресепшене. «Константин Вашерон». Вроде как марка уж больно известная. Огромные, круглые, ничем не примечательные часы. Вот только марка. Совпадение или тот самый Константин?

Она позволила себе спросить, хотя понимала, что спрашивает слишком часто:

– А что, бывают и настенные?

Ее спутник тогда усмехнулся.

– Бывают. – И снисходительно посмотрел на напуганную молодую женщину. Ему приятно было открывать для нее новый мир.

Да, Слава смотрела на все эти чудеса широко распахнутыми глазами. Надо же, часы, которые стоят тысячи долларов, висят на стене. Это ж какая у них должна быть цена?!

Слава усмехнулась и аккуратно помешала кофе. А может, и вовсе не нужно вспоминать и сопоставлять? А почему, собственно, и нет? Что ж самой себе противоречить? Приехать – приехала, а вспоминать, значит, не будет? Конечно же, она приехала сюда, чтобы вспомнить. Сказать самой себе: я смогла, я пережила ту историю, мне больше не больно, и я сама хозяйка своей судьбы.

Тоже мне, часы он ей демонстрировал. Хотя, хотя… Многое было сделано и вопреки, и наперекор, и чтобы доказать. Но не будем злыми. Благодаря тоже. Именно с Висбадена начался для нее тот совершенно новый мир, о котором даже не мечталось, не думалось. Именно с этого города.

Она всегда была реалистичным человеком. Зачем мечтать о личном самолете или подводной лодке? Оно ей надо? А вот о себе как личности мечталось. И все в ее жизни случилось. Она личность, она собой довольна. Но она одна. А может быть, есть и дорога назад? Вот в тот самый мир, где их было двое? Тот ее спутник ведь сегодня свободен. И она тоже.

Глава
2

Красивый зал ресторана устлан коврами, на столах – накрахмаленные скатерти цвета само[1]. Сервировка скорее соответствует ужину, нежели завтраку. И официанты в белых смокингах и бабочках. На каждом столе композиция из свежих цветов.

Слава незаметно потянула носом. Все правильно, только что срезанные розы, причем на каждом столе розы только одного тона. Где-то белые, где-то лимонные, где-то пурпурно-красные. Она сама тоже хорошо смотрелась в данном интерьере, и она это знала. Уже вошло в привычку брать с собой в командировки наряд не только для ужина, но и для завтрака. Обычно это легкое шерстяное платье (не забываем про кондиционеры) и туфли без каблука. Все должно соответствовать обстановке, но при этом быть удобным, не нарушать общей атмосферы.

Сегодня она тоже была в платье красивого синего цвета. Благодаря рыжим волосам ей шли практически все цвета. Прямой силуэт, короткий рукав, классическая длина до середины колена. Туфли светлые, их же она потом сможет надеть с джинсами (чемодан тоже не резиновый, нужно, чтобы все компоновалось между собой). Волосы она забрала в тугой конский хвост. В течение дня она его распустит, а пока пусть будет так.

Слава ненавязчиво, но с интересом рассматривала сидевших в зале за столиками постояльцев отеля. Это тоже было одним из излюбленных занятий и также являлось отдыхом. Допивая первую чашечку кофе, она сразу обратила внимание на красивую пару, неторопливо и с достоинством вошедшую в ресторан отеля. Очень пожилой элегантный мужчина (можно было бы назвать его и стариком) вошел, поддерживаемый под локоть своей женой. Жена была лет на двадцать моложе. То есть ему лет восемьдесят, ей лет шестьдесят.

Оба высокие. Он, правда, согнувшийся с годами, но продолжавший гордо держать голову (для этого приходилось немного вытягивать шею, ну, раз уж спину распрямить невозможно). Она – с осанкой, как у балерины, и с красивым вывертом ноги, практически по третьей позиции. Пожилая дама знала и про ноги, и про выверт, поэтому узенькие брючки в клетку открывали красивые лодыжки.

Вот где королева, подумала про себя Слава. Королева является! Причем с эскортом. Поглядите все: это мой муж, это я, у нас все хорошо, и мы любим весь мир.

Жена помогла мужчине сесть за столик. Официант уже стоял наготове, отодвигая стул и с улыбкой задавая на первый взгляд ничего не значащие вопросы: хорошо ли спали, все ли в порядке с настроением. Легко и непринужденно подчеркивал, что их номер на втором этаже невероятно удобен. Вид из окна фантастический, и как же хорошо, что в это время он может видеть здесь эту пару, своих любимых и уважаемых гостей! Ведь еще неделя, и начнутся дожди. Ох уж эти дожди в Висбадене! Что нам дожди тропические? Тот, кто о них рассказывает, никогда не бывал в Висбадене. Да, хорошо, что зонты в отеле большие. Естественно, до такси тоже нужно как-то дойти.

Разговор течет и течет. Совершенно ни о чем, но он поднимает настроение. Мы не привыкли к таким разговорам, нам подавай тему. Здесь нет темы. Дождь вот. Это тема?

Вот ведь интересно… Поначалу Славу ужасно раздражала манера немцев говорить ни о чем. А потом она поняла: это искусство. Причем чем выше и достойнее общество, тем витиеватее и длиннее эти разговоры «ни о чем».

Сейчас ей чертовски приятно было попивать кофе и слушать, как изысканно обсуждают эти трое дивный вид из окна и особенности октября в Висбадене. Да-да, даже официант в курсе того, что эта пара занимает люкс на втором этаже. Это отель премиум-класса. За завтраком вас не спросят, в каком номере вы остановились, не будут долго и нудно искать вас в списке постояльцев и ставить галки напротив вашей фамилии.

А могут и не найти, как недавно случилось со Славой в Берлине. Разведут руками и скажут, что у вас номер «без завтрака». Слава в тот раз была со своей коллегой по работе, причем коллега была приглашена. Заминка вышла неприятной, пришлось подписывать какие-то бумаги, стоять в проходе, изображая бедных родственниц. И кофе уже пили без настроения и с некоторым напряжением. Самое интересное, что минут через десять подбежал запыхавшийся менеджер: их фамилии все же нашли. Менеджер извинился за досадную оплошность. Прямо перед носом у Славы порвал подписанный ею счет за ненадобностью, но настроение было подпорчено. И все-таки вот подбежал, порвал, извинился… Это тоже очень по-немецки.

Слава удивлялась сама себе. Где она живет? В России же и вообще все не так! Но она уже выбирает между Германией и Германией. Про Россию что там говорить. Недавно она как раз ждала свою коллегу в очень даже престижном ресторане на Большой Никитской.

Коллега опаздывала, поэтому Слава заказала капучино и листала меню. Мимо бегал официант. Она попросила его принести еще одно меню для коллеги, ну так, опять же по привычке, чтобы поддержать какой-то разговор.

Официант принес еще один капучино. И опять же Славе показалось, что она в Германии. Поблагодарив и извинившись, она отказалась от кофе, заметив, что официант ее просто не понял. Он быстро унес чашечку со словами «никаких проблем». И потом, уже в присутствии коллеги, вдруг сказал, что, к сожалению, кофе будет включен в счет. И таки включил его!

У Славы не было другого выбора. Она не хотела портить начало встречи, хотя, если бы была одна, обязательно довела бы эту историю до конца, в крайнем случае пошла бы к администратору. Она так долго ждала эту самую коллегу, что могла и сама тот кофе выпить.

Да… Неприятные воспоминания. В Германии такое в принципе невозможно. А уж применительно к кофе так и вообще странно.

А уж в этом отеле и вообще все по-другому. Вам сразу при входе скажут: «Доброе утро, фрау Карелина, надеюсь, вы хорошо спали, вам повезло с погодой!» И это не мелочи. Это включено в стоимость.

Официант в легком поклоне, подчеркнуто уважительно, продолжал вести беседу с пожилой парой:

– Господину как всегда, черный чай с молоком, а для мадам капучино? Газеты мадам выберет сама?

– Все правильно, все как всегда. Должны же у моей жены оставаться хоть какие-то супружеские обязанности? – Пожилой господин подмигнул официанту.

Все трое дружно рассмеялись, и день начался с позитива.

Слава улыбнулась сама себе и сделала глубокий вдох: хорошо! Все очень хорошо! Ну что, нужно потихонечку вливаться в расписание дня. Выставка на целый день, а вечером встреча с Ритой. Приятельница позвонила вчера, не успела Слава приземлиться в аэропорту Франкфурта.

– Ты на все выставочные дни или нет? Я улетаю на Тенерифе послезавтра, так что для встречи остается только вечер вторника. Поняла? Завтра. И чтобы ничего не намечала.

– А если я уже наметила?

– Значит, отменишь. Ты что, не слышишь? Я же послезавтра улетаю на Тенерифе!

Действительно, о чем это она? Маргарита же улетает на Тенерифе.

Слава понимала: ничего важного не стряслось, просто давно не виделись, Маргарите хочется вывалить на нее все свои новости и наконец всласть поговорить по-русски. Вот так нужно решать дела! Я могу только сейчас, и баста. И хлоп телефонную трубку. А чего хочет собеседник? А неважно. Подстроится!

И вот ведь, пожалуйста, Слава будет подстраиваться. Более того, она уже перезвонила партнерам и попросила перенести деловые переговоры на среду, во вторник не получается никак.

Маргариту не исправить, и хорошо, что она у нее есть. Сегодня вечером будет масса хохота, масса смешных историй. И, что греха таить, можно будет рассказать о себе то, что знает только Маргарита, а подруга, в свою очередь, не будет ничего выпытывать, не будет зло ухмыляться и злорадствовать. Вот такая шумная и большая жилетка, в которую можно раз в год уткнуться и поплакаться.

* * *

– Доброе утро, мадам, – тихо произнес уже другой официант.

Слава подняла глаза, и ее как обожгло током – он тоже ее узнал, потому и подошел. Он, невольный свидетель той давней истории. Она узнала его, он ее тоже. Дал понять, что узнал, что рад ее видеть, но никакого панибратства, никаких расспросов. Просто показал глазами: «Я вам рад», – не более того.

Это даже не относится к статусу отеля, обычная внутренняя культура. Слава кивнула в ответ: «Доброе утро».

Все, больше ни слова. Он никогда не спросит: «Вы одна?» – или еще того больше: «Почему вы одна?». Хотя, конечно же, он помнит ее спутника, ведь именно он обслуживал их столик в тот вечер.

Глава
3

Восемь лет назад

Слава понятия не имела, что ей следовало надеть к ужину и как она должна выглядеть. Просто? Нарядно? Официально? Вкус у нее был, в этом она не сомневалась, но вот точно соответствовать моменту – это уже несколько сложнее. А когда в дело вмешиваются национальные традиции, то и вообще может случиться казус.

Слава посоветовала самой себе побольше уверенности и выбрала простой и, как ей казалось, достаточно элегантный наряд. Строгая черная юбка определенно ей шла: у нее хорошая фигура, красивые ноги. В юбке главное – длина, и каждая женщина должна точно знать свою. Для кого-то это четыре сантиметра выше колена, а у Славы – ниже колена. И ноги кажутся еще длиннее, а лодыжки еще тоньше. Маленький свитерок леопардовой расцветки Слава считала и ярким, и нарядным. Это уже потом она стала аккуратнее с леопардовыми принтами, а в то время такие тонкости стиля были ей неведомы.

Она прилетела во Франкфурт с небольшой дорожной сумкой. Джинсы, пара футболок – с коротким и длинным рукавом, вот эта нарядная леопардовая водолазка и шикарные туфли. Черные, лакированные, на огромных золотых каблуках. Именно они были самой яркой и дорогой частью ее туалета в тот вечер.

Слава еще раз придирчиво осмотрела себя в большом старинном, покрытом патиной зеркале. Если начистоту, то юбка была самая обычная, но очень хорошо на ней сидела. Кофточка тоже была куплена в универмаге напротив исключительно из-за яркой расцветки. Ни к каким брендам отношения не имела, но Славу освежала. Вот туфли – итальянские, дорогие и стильные – стоили Славе целого состояния, и сегодня она похвалила себя за то, что все же решилась их купить! И бросить в сумку в последний момент. А ведь сомневалась! И жалко было. Что хорошую вещь по командировкам трепать?

Но сегодня это было то, что нужно. Ни больше ни меньше. Немного блеска для губ и чуть-чуть духов. Как говорила Шанель? «Духи – это тоже одежда». Главное, чтобы эта одежда идеально соответствовала твоему имиджу, статусу и не раздражала окружающих. Вроде все соблюдено.

«Неплохо», – вынесла Слава окончательный вердикт.

Господин Норберт Майер уже ждал ее на ресепшене, прохаживаясь взад-вперед.

Она отметила, что одет он был достаточно спортивно. Темные брюки, пиджак в мелкую клеточку, светло-голубая рубашка и яркий галстук. Тогда она еще не знала таких названий, как «Миссони». Про «Бриони» слышала, но исключительно из-за огромной любви к Джеймсу Бонду.

Да, тогда наряд Майера ее не особо впечатлил. Более того, она с облегчением выдохнула: все в порядке, она идеально соответствует своему спутнику, и как хорошо, что не взяла с собой никаких вечерних платьев. Подумалось: он в спортивном, она в спортивном. Может, даже не стоило тащить с собой парадные туфли, еще сломается каблук, не дай бог, в багаже! Вторую пару таких же ей точно не осилить. Ради одного-то сегодняшнего ужина с этим непонятным немецким господином. Ну да ладно, уже привезла. И практически украсила собой клетчатый неброский силуэт немецкого партнера по бизнесу.

В ресторане играла тихая музыка, на столах горели свечи в красивых канделябрах. Пол тогда еще не был застелен коврами, и Слава неестественно громко простучала каблуками по гладкой поверхности идеального паркета. Ей показалось, что ее спутник немного скривился от издаваемого ею шума, и она постаралась идти потише, для чего приподнялась на цыпочки.

Их подвели к красиво накрытому столу, и официант, вот как раз тот, который сейчас ей улыбался, бесшумно отодвинул за ее спиной стул.

– Прошу, мадемуазель.

Да, восемь лет назад она была абсолютным ребенком. Ее тридцать восемь были только в паспорте, больше двадцати пяти никто и никогда не давал.

– Извините, столик, который вам так понравился, уже зарезервирован, мне очень жаль. Но поверьте, этот ничуть не хуже. Отсюда открывается панорама нашего сада. Скоро зажгутся огни, и вы увидите, насколько это красиво. Желаю вам хорошего вечера.

В это время к соседнему столику, который, как поняла Слава, безуспешно пытался зарезервировать Майер, подошла пара. Мужчина и женщина средних лет показались Славе жителями другой планеты. Даже двигались они бесшумно, как будто ступали по воздуху, а не по начищенному паркету. Он – в темном костюме и молочного цвета рубашке, вроде бы ничего особенного, но смотрелся ансамбль невероятно элегантно. Садясь за стол, мужчина небрежно расстегивал пуговицу на пиджаке, слегка приподнимал рукава у пиджака и показывал запонки.

Изысканная простота. Запонки, цвет рубашки, костюм черного цвета. Да, кавалер. А вот она… Слава впервые увидела то самое маленькое черное платье таким, каким оно должно быть. Женщина была лет пятидесяти, хорошо сложенная, достаточно высокая, с очень светлой кожей. Черные туфли без каблуков, платье без рукавов, вырез лодочкой и двойная нить жемчуга. Больше никаких украшений. Волосы убраны в безупречный хвост. Ничего лишнего, ничего вычурного.

Прежде чем усесться окончательно, пара повернула головы к их столику и непринужденно поздоровалась. Дальше весь вечер мужчина и женщина не отрывали глаз друг от друга.

– Вот что значит настоящая элегантность! – констатировал Майер.

Слава слегка напряглась и тут же почувствовала всю неуместность своего наряда. Но, в конце концов, она же в командировке! И она – иностранка! Сама себя Слава пыталась успокоить так: ее не предупреждали, что будет выход в свет, и ее кофточка ей идет, освежает! И что хорошего в этой бледной кикиморе с тонкими немолодыми руками и практически без косметики?!

Слава напряженно улыбнулась Майеру. Да нет, он прав. Все в даме хорошо, потому что есть стиль, есть уверенность в себе и есть цена этого наряда.

Это потом уже Майер научил ее немецкому слову klamoten, то есть шмотки, и научил отличать klamoten от вещей. Но уже тогда, в ресторане, Слава впервые увидела огромную разницу между ними. Тогда она никак не применила этот новый опыт: чувствовала себя чуждой этому миру, и скоро она вернется в свой мир, где ее леопардик вполне уместен.

Но разницу почувствовала.

Глава
4

Маргарита неслась ей навстречу.

– Про работу ни слова! Я же не говорю про работу!

Слава расхохоталась и кинулась обнимать подругу.

– Посмотри на себя, ты опять похудела. Сколько можно так пахать, дурында молодая? Куда ты едешь в этом году отдыхать? Ты знаешь, так повезло! Едем с Эдиком на Тенерифе. Практически даром. Такая акция в ТУИ. Вы тоже можете ездить через ТУИ.

– Рита, ну что ты говоришь, какая туя в Москве?! И вообще, что это такое?!

– Ой, темнота, это фирма туристическая такая. Ой, Славка, как вы только живете – пещерный век!

Слава слушала Риту и расслаблялась. Рассказы лились нескончаемым потоком, к этому она уже привыкла. Маргарита обладала совершенно превосходным и уникальным даром говорить за двоих: сама спросила, сама ответила. И это абсолютно не напрягало, даже наоборот. День был сложным. Во-первых, разница во времени, во-вторых, вчерашний перелет: в голове еще немного шумит.

Слава приезжала на книжную ярмарку уже третий год подряд. Она обожала атмосферу выставки. Десятки тысяч издателей, книготорговцев, литературных агентов, библиотекарей и, конечно, писателей съезжаются в октябре во Франкфурт. Эту выставку иногда называют «матерью всех книжных ярмарок». Что-то в этом есть, нужно приехать сюда хотя бы один раз, чтобы поверить этому.

Новейшая история выставки началась в 1949 году, и с тех пор Buchmesse, или книжная ярмарка, проходит в центре Германии ежегодно, став крупнейшим книжным форумом планеты. Есть подобная весенняя выставка в Лейпциге, но это уже не то. И дело даже не в размахе, а в атмосфере.

* * *

Рукописями во Франкфурте-на-Майне торговали еще в Средние века, а великий Гутенберг, который изобрел в пятнадцатом веке книгопечатание, ездил из родного Майнца именно во Франкфурт продавать свои первые книги. Позже сюда стали съезжаться издатели и книготорговцы со всей Европы. На время ярмарки в Кельне снаряжали даже особый корабль, который доставлял во Франкфурт гостей. В прошлом году выставка проходила под эгидой года Китая. Две тысячи десятый год – год Аргентины.

Слава была издателем достаточно популярного глянцевого журнала о путешествиях. Впрочем, она не любила слово «глянцевый», хотя, естественно, в ее журнале присутствовали и рецепты, и разговоры о моде. И все же основным были серьезные статьи о странах и континентах, советы врачей и психологов, странички юристов и бизнесменов. Да много всего. И, конечно же, много места в каждом издании было отдано под рекламу. Тут уж никуда не деться. Именно реклама, согласно известному постулату, двигала журнал вперед. Но нужно находить грань. Ту тонкую черту между объемом рекламы и статьями, благодаря которой читатели должны эту рекламу увидеть, обязательно ею воспользоваться, но все это должно быть как бы между строк. Не стать главным. Главное все же – это интересные темы статей и их живой стиль.

Книжные выставки-ярмарки Слава старалась не пропускать, считала их важными. Можно завязать новые знакомства, назначить встречи с потенциальными партнерами. Ну, и подышать воздухом книжного бизнеса. Что у нас в моде сегодня?

Но выставка – это всегда и огромная нагрузка. Шутка ли, обойти все десять павильонов, а это без малого сто семьдесят две тысячи квадратных метров! При этом, как правило, экспозиции расположены на нескольких этажах. У Славы на этот случай всегда имелись запасные туфли в огромной сумке-бауле. Ну и посмотреть саму выставку тоже нужно: пробежать через новые стенды, набраться идей, что-то почерпнуть, что-то, наоборот, вычеркнуть, взять материалы в Москву.

Раньше Слава еще и набирала целую кипу рекламной продукции. Сейчас ничего этого уже не нужно, все можно найти в интернете, нужны только адреса сайтов. Стало легче? Наверное. Но! Постоянные споры, что такое интернет – благо или вред. Вот сейчас, на этой самой выставке, она скажет – вред. Раньше она вечером, перед сном в гостинице, беглым взглядом просматривала найденное на стендах, сортировала, что более интересно, что менее. Утром после завтрака уже более осмысленно просматривала отсортированную пачку рекламных проспектов и шла на выставку с идеями и вопросами, а не просто поглазеть, авось что в голову придет. Сегодня ходила вот именно так, не было особой системы. И многое нужно было держать в голове. Вот сейчас – голова совершенно забита, нужно не забыть главного и сделать хотя бы короткие записи.

А с другой стороны, что-то не отложится, и ладно. Первый день – он всегда спланированный. И намеченные загодя переговоры, и принятые сегодня решения, – все было предсказуемым. Следующие два дня, как правило, вытекали из первого. И обязательно нужно было оставить время на непредвиденное. Никогда еще Слава Карелина не уезжала из Франкфурта без свежих идей для новых рубрик своего журнала.

Встречи, разговоры, форумы и круглые столы… Какие-то разговоры совсем незначительные, ни о чем, лишь засвидетельствовать свое почтение, какие-то – очень важные, к каким-то она готовилась специально. Нужно решать проблемы, вести переговоры на перспективу.

Слава заметила: в этом году намного сильнее, чем раньше, представлена электронная книга. С традиционной, бумажной, она не конкурирует, а образует выигрышный для обеих сторон симбиоз, именно так выразился в своем интервью директор Франкфуртской международной книжной ярмарки Юрген Боос.

«Как сближаются, поддерживая друг друга, книгоиздательство и кино, так уже начали сближаться с книгой новые технологии», – подчеркнул Боос.

Значит, пора готовиться и к журналам в планшетах. Проблема? Еще какая! Но все равно двигаемся только вперед! И для этого тоже нужно обязательно, отменив все дела, каждый год ездить на ярмарку во Франкфурте.

* * *

Рита трещала без умолку, выпаливала свои новости без конца и по внешнему виду Славы безошибочно, как ей казалось, угадывала, как у московской подруги идут дела.

– Вот ты совсем не отдыхаешь, по тебе видно. И чего ты все время летаешь? Ты знаешь, как это вредно? Там же кислорода нету. – Рита подняла ладони. – Кожа же сохнет. Ты видишь, какая у меня кожа? Да ты не на лицо смотри, на руки! Видишь? Как у младенца! Специально на косметические процедуры хожу. Германия – это тебе не Россия. Возраст женщины определяется по рукам! Если руки ни к черту, все остальное можно даже не показывать.

Да, подумала про себя Слава, и об этом ей говорит пышка Маргарита? Женщина, возраст которой с первого взгляда определить довольно-таки сложно. А Маргарита секрет свой и не раскрывала. Зачем? Сами гадайте, если уж вам так невмоготу узнать, сколько ей лет. У женщины возраста нет (это особенно если после пятидесяти). Есть состояние души. Этого вполне достаточно, лишь бы душа присутствовала.

Маргарита только последние лет пять начала рассказывать правду про свой возраст, до этого тщательно его скрывала. Вслух беспощадно срезала себе целую десятку, вечно прокалываясь на рассказах об общих знакомых. «Да мы с ней в одной группе в институте учились!», «Да она ж вся в подтяжках, ты знаешь, на сколько лет она меня старше!». И так далее.

Слава никогда не рассказывала Маргарите, что догадывается о ее возрасте. Зачем? Давняя подруга действительно выглядела просто прекрасно: моложавая, улыбающаяся, подвижная. Рита периодически набирала вес, причем набирала серьезно. Но поправлялась она вся, всем телом, тут же меняла гардероб, начинала носить шарфы и длинные бусы и никому и в голову не могло прийти, что в нашей Рите с некоторых пор плюс семь! Да Дюймовочкой она никогда и не была, так что лишние килограммы мешали только ей самой. С весом Рита боролась всегда, но, значит, не забывая и про ладошки. А вдруг и на них кто обратит внимание?

Слава вполуха слушала Риту, та уже перешла к обсуждению соседей.

– Нет, ну какие паразиты! Наш Максик топает?! Ты видела, чтобы коты топали? Он же не ежик. Я теперь на балконе молчу. Выхожу и молчу. Вслушиваются, ты понимаешь. И разносят информацию по всему дому.

– А ты что, на балконе по-немецки говоришь?

– Обалдела? Откуда? По-немецки я говорю исключительно в магазине и в банке. На родном балконе только по-нашему. Но эти заразы как-то научились переводить. Ой, Славка, но я все ж таки уже девятнадцать лет на этом балконе разговариваю. Видишь, какие они въедливые! – Рита наконец выдохнула: – Ну ладно, я все про себя да про себя. Про тебя не спрашиваю. Сейчас сядем в ресторанчике, такой тут уютный нашла, прелесть, тебе понравится, винтажный, и ты расскажешь все подробно. А пока я тебе еще про Глеба расскажу. Ну такой паразит оказался…

Да, Глеб всегда шел после Максика. Это было очень важно – рассказать про Глеба. Глеб долгое время был начальником, на которого Рита работала. Сначала оба были довольны друг другом, Рита практически считала Глеба сыном, он Риту – тетей. Ясное дело, земляки! Маргарита до переезда в Германию жила в пригороде Петербурга. Глеб доверял Рите все свои деньги, так как из родного Петербурга не выезжал и руководил бизнесом издалека. Рита как могла управляла компанией. Может, что и не могла, но работала честно.

Слава в каждый свой приезд во Франкфурт выслушивала очередные подробности из жизни несчастного мальчика. Да, умный, красивый, толковый, но никак не встретит свою судьбу. Ясное дело, этим проходимкам нужны только его деньги. А у него душа! Вот поэтому сороковник, а все один. А как прекрасно он относится к Рите! Да-да, все так. И Слава тоже, ни разу в жизни не увидев этого удивительного Глеба, относилась к нему практически как к родному.

А потом Глеб женился на Свете и вывез ее на ПМЖ. Рита как в воду глядела, не удалось все-таки уберечь хорошего мальчика от молодой пираньи. Света тут же разобралась, что в Петербурге ей не очень интересно, и приняла решение прорываться на Запад! При этом пообещав Глебу поставить его бизнес во Франкфурте на новые, более современные рельсы. За границей Свете явно не нужна была тетя Рита, которая не только давала советы, но еще и присматривала. А к чему присмотр молодой двадцатилетней девице? Можно что и совсем ненужное заодно увидеть и с мужем информацией поделиться.

Света сама хотела управлять фирмой, ей не нужны были советы и действия Риты по старинке. Конечно же, разбитная девица могла бы поговорить с Ритой по-человечески, по-людски, объяснить, что, мол, сама попытаюсь, уступи, тетя, дорогу. Но, как выражалась Маргарита, «молодой стерве» это было не нужно, ей хотелось показать Глебу свою значимость. А как ее лучше показать, как не на отрицательном примере? Проводя параллели. Вот тебе старая кошелка Маргарита, которая за десять лет, прожитых в Германии, не научилась говорить без ошибок, а вот – молодая разбитная Света! Говорит, правда, Светка тоже не очень, но грудь колесом, знает, что такое «гешефт», и умеет строить глазки в банке.

Как ни странно, немецким банкирам Светкины глазки тоже оказались интересны. Рита не сразу заметила происки молодой бабы, не думала, что той захочется работать. Зачем? Ей же и так все дали! Это Рите дать было некому! А ей-то зачем? От скуки?

Риту вышибли из ранга тети в два счета. Глеб перестал с ней общаться, что для Маргариты было самым страшным. Она все ждала, что вот он придет, он все поймет, он опять будет с ней говорить за жизнь, а она, в свою очередь, давать ему нехитрые житейские советы.

За предыдущий год Глеб не пришел ни разу.

– Нет, ты можешь себе представить, встретила его в «Алди». Идет мимо, в каких-то шлепках. Он бы еще в трусах пришел. Кивнул мне: «Привет», и дальше понесся с тележкой. Тележка, полная пива. И это с его-то почками. Слава, люди до чего же странные. Ты же помнишь, что у нас с ним было?

– Да ничего у тебя с ним не было, – удалось вставить Славе.

Последние годы Слава про Глеба слушать не любила. Поскольку она и Глеба-то никогда не видела, а Светку тем более, и все про их жизнь знала только со слов Риты, сложно было вот так вот за глаза сначала полюбить, а потом резко разлюбить. Ей понятна была и точка зрения другой стороны. Она все понимала про Светку, которой нужно было окончательно привязать к себе Глеба, а как это сделаешь без наглядного примера? Для этого у Светки просто не было ни времени, ни мозгов. А Глебу что, разорваться? А может, он просто влюбился? Как это говорится про ночную кукушку и дневную? Да и им столько всего обсудить с Ритой нужно, стоит ли тратить время на Глеба? Он уже все равно в прошедшем времени. Вон, даже не остановился в магазине.

– Да? Ну это-то ты, конечно, права! Это ж никто не спорит, – легко согласилась Рита. – Ну как тебе кафе? Класс?

Глава
5

Кафе действительно заслуживало внимания. Милая французская провинция, перенесенная в центр Франкфурта. Стены покрашены в светлые тона, деревянные светлые столешницы, столики впритык. Действительно, все как во Франции. Тесно, шумновато, не очень-то удобно, но при этом уютно. Какие-то разномастные стулья. За столиком, где уселись Рита и Слава, с трудом найдя свободный уголок, Рита заняла красивое кресло, а Славе был предложен металлический стул с яркой диванной подушкой. Одно слово – эклектика. На затейливых полках (а их было много на стенах) восседали старые куклы, некоторые с облупленными носами, лежали грудами книги. И было видно: их брали почитать. Это все было не просто декорацией! А вот древняя швейная машина, кофемолка… Такое впечатление, что хозяева не раз прошлись по блошиным рынкам. Но как-то все было сделано со вкусом. Присутствовало чувство цвета, чувство меры. Всего было не слишком. В разумных пределах. В кафе царила атмосфера улыбки.

– Ну? – вопросительно посмотрела на подругу Рита.

– Потрясно! Значит, в этом безумном городе есть уютные уголки?

– Естественно, для тех, кто здесь живет!

Рита частенько ставила Славе на вид: де, зря она так не любит Франкфурт. Да, большой, шумный, на первый взгляд – город без своего лица. Но если ты долго в нем находишься, а тем более живешь, то обязательно находишь для себя свой город, который делается только твоим. Начинаешь по кирпичикам возводить свою историю, и для тебя город меняется. Ведь не секрет, что, приехав в самый известный и роскошный уголок мира, мы сначала смотрим на него глазами путеводителя или экскурсовода, далее – своего спутника. И только потом уже формируем свое мнение. А для Славы Франкфурт – это всегда выставка, огромные павильоны, до которых она добиралась на местном метро. Чему уж тут нравиться?

– И публика какая приятная… – Слава оглядывалась по сторонам.

– И публика у нас есть приятная. Вы же куда идете? Пиво пить и рульку есть? А я привела тебя туда, где общается деловая молодежь после работы. Приличная, заметь, молодежь.

Да, действительно, молодежь за столиками была одета не совсем типично для немцев. Вернее, для немецкой молодежи. Костюмы, рубашки, пуловеры, узенькие пиджачки. Девушки в туфлях на высоких каблуках и в стильных дорогих очках, под столами стояли дорогие сумки и портфели.

Как часто можно встретить немца в очках? Значительно чаще, чем русского у нас, в России. Недавно Слава заказывала себе очки в Германии. Понравилась оправа в витрине, решила зайти, узнать, сколько стоит и что нужно сделать для того, чтобы получить готовые стекла уже в оправе. Оказалось, что и зрение можно тут же проверить, и очки получить на следующий день. Правда, оправа из витрины оказалась безумно дорогой, но милая девушка тут же подобрала ничем не хуже и в два раза дешевле, а по акции, с наклеенными кружочками, и вообще можно было взять оправу бесплатно. Другое дело линзы – линзы стоили приличных денег, но опять же оптик-консультант доходчиво объяснила, зачем они нужны, почему тонкие стекла лучше толстых. И зачем нужно антирефлексное покрытие.

– И вообще я не понимаю, почему вы все приходите ко мне с заниженными показателями? У вас уже давно минус два, а в вашем рецепте – минус один. Причем у всех русских все одно и то же!

– Наверное, чтобы мы напрягали свои глаза, чтобы глаз работал! – бодро так тогда ответила Слава за всех русских.

– А зачем еще глазу нужно работать? Почему не дать ему отдых? Совершенно неправильная позиция. В Германии по-другому! – продолжала возмущаться продавщица.

Да, в Германии по-другому, оттого и столько очкариков в Германии. Но проверяла девушка Славу самым тщательным образом: фотографировала в 3D-изображении, примеряла очки. Подгоняла их к лицу и даже провела тест: что она больше любит, поливать цветы или читать книги. И это все, чтобы заказать банальные очки для чтения.

В Германии другой подход к жизни, к качеству жизни – живем не напрягаясь. И вот сейчас перед Славой сидела немецкая молодежь, которая совершенно была довольна своей жизнью. Эти ребята выбрали учебу и карьеру, сами выбрали, никто их не принуждал. А могли бы пойти в официанты, и родители ими так же гордились бы и знакомым рассказывали: мол, сын моет тарелки. Тщательно и с радостью. И друзья бы согласно кивали: главное, что с радостью.

* * *

– Ну как ты?

И в этом была вся Маргарита. Сначала трещала без умолку, а теперь вот готова терпеливо слушать. Кивать, задавать наводящие вопросы. Как редко сегодня кто-то умеет внимательно слушать! Так, чтобы захотелось рассказать, так, что есть уверенность: тому, кто спрашивает, небезразлично.

Они виделись редко, раз в год, а иногда и раз в два года, но Рита всегда была в курсе всех перипетий Славиной жизни. Как зовут племянника, что думает ее муж, даже имена сотрудников по службе знала. Она помнила про Славины проблемы в мелочах, запоминала даты и места. Раз Слава рассказала, значит, важно, значит, обязательно поинтересуется: а как сейчас? Редкое качество для современного человека. И это не мелочи. Хочется рассказывать тому, кому действительно интересно.

И Слава, сама того не замечая, рассказывала. Откровенно, с подробностями, так, как никому и никогда. Рита слушала, удивляла своими вопросами в точку:

– Погоди, он же развелся?

– Женился опять!

– Ясно.

– А диагноз у Симы сняли?

– Слава богу.

Ну и про себя Слава не утаивала, говорила как есть. Иногда даже слишком жестко. Рита была в курсе всех ее историй. И той, главной, которая началась восемь лет назад как раз здесь, недалеко от Франкфурта.

* * *

– Стало быть, все хорошо, – констатировала Рита, и Слава с легкостью улыбнулась.

– Да, – выдохнула она, – это так. Все позади, и я этому очень рада.

– Но та история была дана тебе неспроста, ты это понимаешь?

– Может быть, может быть. – Слава постаралась уйти от ответа. Она не хотела сознаваться в очевидном. Тот жизненный опыт только ее, и она ни с кем не хочет его обсуждать, даже с Ритой, хотя та и оказалась свидетельницей. Саму себя обвинять можно, но когда другие указывают тебе на ошибки, не очень-то это приятно.

– Он помог тебе бросить этого своего Саввочку. И у тебя теперь есть Мишка! И Аркашка!

– Мишка – это да! Этот разбойник еще всем нам покажет!

– Ты бы не продвинулась так далеко вперед, не занялась бы литературой всерьез. А так смогла найти себя. А сегодня ты еще и шеф-редактор такого крутого издания.

– Ты права, я часто об этом думаю. – Слава посерьезнела. – И делю свою жизнь на «до» и «после». Честно, мне даже в этот город приезжать непросто. Я ведь впервые за восемь лет остановилась в этом отеле. Решила окончательно поставить точку.

Рита удивленно вскинула брови.

– Да нет, точка, естественно, давно уже стоит. И все равно, осталась какая-то обида, и где-то – потеря определенных жизненных возможностей. – Слава увидела удивленно поднятые брови Риты. – Ну не смотри на меня так. Все мы живые люди. И кажется: а что, если… Хотела прислушаться к себе. Что говорит то, мое, безотчетное.

– Ну, нашла у кого спрашивать. Ты это, подруга, брось. Мало ли что там тебе нашепчут. Кто ты там говоришь? Какое такое «безотчетное»?

Слава обернулась к официанту, который уже несколько раз подходил к ним и с пониманием поворачивал назад:

– Да-да, сейчас закажем. Мне, пожалуйста, цезарь с курицей и бокал рислинга. Рит, тебе? Ага, тогда то же самое. Два раза!

– Не нагнетай, Рит, я все сделала правильно. И эта точка теперь стоит, и она жирная, черного цвета. Вот.

Сказано вслух. Так ли это? Никогда ни в чем нельзя быть уверенным до конца.

Глава
6

Восемь лет назад

Слава ждала багаж, и ее слегка знобило. И чего это она повелась на эту авантюру? Зачем ей это все нужно? Едет в другую страну на свидание с мужчиной. Конечно же, можно говорить, что это командировка и она должна посещать компании-производители, расписан каждый день, немецкий коллега является директором компании и их партнером, стало быть, у них одни цели и задачи, предполагается в дальнейшем укрупнять совместный бизнес…

Вроде все так.

Слава еще раз глубоко вздохнула. Так, да не совсем. Зачем врать самой себе?

Ей давно нравился этот немолодой и очень приятный немец. Господин Норберт Майер. Один из поставщиков.

* * *

Официальные отношения есть официальные. Каждая встреча повторяет другую, в соответствии с протоколом. Когда Слава приезжала на очередной завод, сначала ее вели по производственным цехам. Надевала специальные очки, бахилы – и вперед. Каждый раз удивлялась стерильным корпусам, белым халатам, современным станкам с ЧПУ-управлением. Рабочий стоит рядом, вводит программу и через стекло смотрит, как идет нарезка очередной детали. Потом экскурсия по заводу: здесь сборка, здесь прием качества, потом упаковка, и на склад.

Вторая часть переговоров – уже в демонстрационных залах, где можно протестировать готовый аппарат, потом собственно переговоры, как правило, с небольшой обеденной паузой. И вечером – совместный ужин, чаще всего с владельцем предприятия (положено по статусу), иногда – с первым замом или главным инженером. Здесь важно было сохранять баланс. Разговоры, естественно, крутились вокруг рабочих тем: Славе нужно было еще и еще раз вернуться к формированию цены и получению дополнительных скидок, и к самому больному – срокам поставок. Важно не давить и найти компромисс. Поэтому обсуждались эти самые сложные и очень тонкие темы между природой, погодой и обязательным ежегодным отпуском. Отпуск – это для немца святое. Он должен быть полноценным и таким, чтобы не стыдно потом рассказать. То есть как только переговоры зависали на неприятных моментах, тут же надо было ввернуть:

– А куда в этом году? Вы же в прошлом году ездили в Испанию? Понравилось?

– О да! – Всегда приятно, когда помнятся вот такие мелочи.

– Вашей младшей ведь уже пятнадцать. Сложный возраст! Сама была в это время, по рассказам родителей, невыносимой.

И опять в ответ:

– О да!

После такого проявления внимания и небольшого перерыва в деловых переговорах вырулить обратно к теме бизнеса гораздо легче, причем с хорошим и положительным результатом.

Важно не запутаться в именах и фамилиях жен и детей, помнить, кому сколько лет. Фирмачи, кстати, тоже никогда не путались, таковы условия бизнеса. И потом. Слава всегда искала в рабочих отношениях толику человечности. Иначе можно с тоски умереть, если думать только о металлоконструкциях, которые они продают. А вот если представить за этим бизнесом продавца – поставщика с его привычками, манерами, интересами и семьей, – то сразу становилось гораздо интереснее.

* * *

Норберт Майер сразу показался немного другим. Он был очень откровенным. Сразу же, с первой их встречи. Так про себя иностранцы не рассказывают. Она не привыкла. Только общие фразы. А ведь мы так не умеем! Нам надо сразу все растрезвонить, причем с такими подробностями, о которых и слушать-то неловко. А мы все равно расскажем. Нам кажется, так мы быстрее расположим к себе человека. И зачем? Мы же не в Москве на кухне!

У иностранцев вместо интимных подробностей – приятная улыбка, очень быстрый и обязательно пространный ответ. Вот только если вспомнить, а о чем говорили? Да не о чем, в общем-то.

Поведение Майера отличалось кардинально. Он не был похож ни на одного немца, которого она когда-либо встречала.

Сначала все шло как всегда, по протоколу: надевали очки и бахилы, ходили по цехам, потом в демонстрационных помещениях разглядывали образцы. А вот ужин был необычным. Сам выбор ресторана уже подкупил Славу какой-то трогательной и, казалось, индивидуальной заботой о ней. Обычно ресторан выбирался либо ближайший, либо центральный. А здесь был выбран такой, где вкусно.

– Супчик? Вы должны обязательно попробовать суп. Вы сколько уже дней в командировке? А здесь домашняя еда. Особенно повару удаются супы.

Господин Майер ее тогда очень расположил простыми рассказами из детства. Про нехитрый немецкий быт, про пироги, которые пекла мама. Про рыбалку, на которую бегал с удочкой. Вроде бы ничего особенного, но как-то уж больно искренне. Эмоционально.

После того ее визита между ними завязалась переписка. Естественно, деловая. С ее стороны заказ, с его – коммерческое предложение, потом ее ответ с количеством и вопросом по срокам поставок, от него – счет. И всякий раз у каждого из корреспондентов делалась небольшая приписка:

«Дождь льет как из ведра третьи сутки. В такие дни я читаю Ремарка».

«Ласточки сегодня летают очень низко. Значит, завтра будет ветрено».

Такой легкий, ничего не значащий флирт. Но в какой-то момент Слава поняла, что уже ждет этих приписок. Просто счет ее никак не устраивал. Время шло, приписки становились все длиннее и уже рассказывали о мелких и ничего не значащих событиях жизни, а не только природы.

«Вчера допоздна сидела на работе, делала ежегодный отчет, а потом никак не могла уснуть. Устала».

«Опять еду в командировку. Всего на два дня, но… за две тысячи километров».

По всему выходило, что Слава вступила в какие-то отношения, которые развиваются, причем достаточно быстро. А ведь она была замужем. Вот только о таком ли замужестве она мечтала?

* * *

На тот момент она запуталась в своих семейных отношениях окончательно. Брак с Саввочкой стремительно летел под откос. Слава гнала страшные мысли, но они неотступно следовали за ней: она не любит своего мужа. И любила ли когда-нибудь вообще?

Да, с замужеством Слава ошиблась. Сначала все шло хорошо и ничто не предвещало каких-либо неприятностей. Можно даже сказать, девушка была практически счастлива. Савва был интеллигентом до мозга костей: ни тебе скандалов, ни выяснения отношений. Вместе ходили по выставкам, читали одни и те же книжки. То, что Саввочка к себе все время прислушивался и чуть что ложился на диван то с градусником, то с грелкой, Слава воспринимала как его милые маленькие недостатки. У них же нет пока детей. Савва сам такой большой и чудесный ребенок.

Когда начались эти постоянные созвоны с его милой маман и бесконечное обсуждение ее, Славы? Может быть, они и не прекращались, но велись поначалу не в присутствии молодой жены. И полугода не прошло после замужества, как Саввочка безо всякого стеснения начал вещать по телефону, с укором поглядывая в сторону жены, что язва все-таки обострилась. Понятное дело, от такой-то пищи. А чего еще она хотела?

Слава разводила руками, расстраивалась, пыталась готовить как-то по-новому, пока не поняла: дело не в ее готовке и даже не в ней. Эти двое не могли жить друг без друга. И третий в этом их семейном сложившемся дуэте был лишним.

Что Савва имел в виду, говоря про свою язву? Вот что он имел в виду? Получалось, что Слава отравить его, что ли, хотела? В телефонных разговорах пара даже не переходила на иносказания:

– О чем ты говоришь? Котлеты? Какие котлеты? Котлеты можно есть только из твоей сковородки.

– Да зачем нам покупать сковородку? Что она туда будет складывать?

– Рыба была вчера, или мне так показалось.

Славе было обидно. Сначала она пыталась бороться, потом поняла, что это диагноз. Сама себя успокаивала: не она первая, не она последняя. Это где бывают те хорошие свекрови? Нигде! Примеры кругом сплошь отрицательные.

Саввочка поначалу говорил шепотом, через какое-то время разговоры стали громче. Слава удивленно ставила руки в боки, Саввочка разводил руками:

– Ну она же меня тоже любит!

– А я?

Саввочка вздыхал и утром записывался на очередные анализы. У Славы начали развиваться комплексы. Она плохая жена? Нужно постоянно стоять у плиты и парить эти дурацкие котлеты? И потом, ей казалось, что муж все придумывает, или фобии у него такие. Повернут человек на своем здоровье. Так ему с детства внушалось. Ах ты маленький, ах ты бедненький.

Закончились совместные походы в театры. У Саввы не было никакого желания культурно развлекаться, только одно глухое раздражение на жену. Над Славой постоянно работали – формировали устойчивый комплекс вины.

Ну сколько можно все это терпеть?! В Славе начало закипать глухое раздражение. Она, между прочим, работала! И, между прочим, на хорошей должности и с достойной зарплатой. И не имела права брать больничный. Ну и что, что простыла, кашель замучил, спина не разгибается. Разве можно всю дорогу жаловаться?

Через несколько лет совместного проживания, с бесконечными взаимными упреками, Слава настойчиво стала задавать себе вопрос: зачем они живут вместе? Она его любит? Вот этого? Вечно ноющего? С телефонной трубкой в руке? Однозначно нет! Вышла замуж за мальчика из хорошей еврейской семьи. Она же не знала, что еврейская семья в лице его мамаши прилипла к нему намертво. Если бы Слава только могла предположить, что замуж она выходит за двух человек, она бы сто раз подумала.

Но Татьяне Львовне она почему-то приглянулась сразу; видимо, ее сбила с толку рыжая копна волос, и ей показалось, что и у Славы есть еврейские корни.

– Как это чудно: Слава-Савва. Практически Руслан и Людмила! Ребятки созданы друг для друга.

Савва тоже тяготился этой женитьбой, ему вечно было неудобно перед мамой. Слава не так сказала, опять фыркнула, а главное, ухаживала за Саввочкой совершенно не по-матерински. Если бы еще их связывали дети…

Детей общих не было. Сначала Слава по этому поводу расстраивалась, потом поняла: так оно даже лучше. Как там говорят мудрые индейцы: «Нельзя ехать на мертвой лошади»?

И вот совершенно другой персонаж появился вдруг в ее жизни. Да чего уж там вдруг! Она, видимо, его искала, ждала его. Можно сказать, нагадала, наворожила. Или она не ведьма рыжая? Приняла правила игры, причем с удовольствием. Ждала новых заказов, лихорадочно выискивала маленькие приписочки, ничего вроде бы не значащие, просто знак внимания. Но оба понимали, что все не просто так, и шли навстречу чувству.

* * *

Да, именно так. А потом случилась та поездка. Он предложил ей вместе съездить на завод во Франкфурте. Если честно, то все было совсем по-другому. Это Слава предложила. Прямо так и написала, что в такие вот даты собирается лететь во Франкфурт. Может, у него тоже в это время есть в этом городе дела? Написала и с замиранием сердца ждала ответа.

Ответ пришел очень быстро. К ее крайнему удивлению, господин Майер прямо ответил, что дел у него никаких во Франкфурте нет и ехать туда он именно в это время никак не планировал.

У Славы аж испарина на лбу выступила. Вот ведь старый черт! Ужас. Позор. И чего она выступила с инициативой? Что это ей привиделось? И вот ее славно припечатали. Будет ей наука. Да-да, размечталась.

А потом он позвонил буквально через полчаса, сказал, что созвонился с заводом и его там ждут. Да, в тех же самых числах.

Слава сидела слегка оглушенная и никак не могла взять в толк, что случилось? Как ко всему этому относиться? Звонок, конечно, немного исправил ей настроение, но летела она во Франкфурт, не зная, что ее ждет впереди.

Глава
7

Молодежь в кафе громко разговаривала, периодически раздавались взрывы смеха. Интересно, о чем? Наверняка не обсуждают директора, и это не рабочие дрязги.

Слава прислушалась. Все правильно: последний боевик с Даниэлом Крейгом, молодежное телешоу, которое идет по вторникам, открытие нового фитнес-клуба.

Немцы умеют говорить про позитивное. Как там говорил Потугин в романе Тургенева «Дым»: «Сойдется, например, десять англичан, они тотчас заговорят о подводном телеграфе, о налоге на бумагу, то есть о чем-нибудь положительном, определенном; сойдется десять немцев – и единство Германии явится на сцену; десять французов сойдется, беседа неизбежно коснется клубнички, как они там ни виляй; а сойдется десять русских, мгновенно возникнет вопрос о будущности России. Ну, и конечно, тут же, кстати, достанется и гнилому Западу. Бьет он нас на всех пунктах, этот Запад, – а гнил!»

В 1862 году написал сии строки господин Тургенев. И может, изменились те разговоры, но ненамного. И действительно, наши разговоры, среди русских – они всегда о глобальном. Всегда о возвышенном и немного о грустном. У немцев же просто весело. А среди молодежи – особенно.

Видно было, что молодые люди приходят сюда частенько, многие из посетителей знают друг друга, а уж официанты знакомы со всеми поголовно. Даже Рите молодой человек в длинном черном фартуке и в черной рубашке кивнул по-свойски и помахал рукой:

– Hallo!

Рита помахала ему в ответ.

– Вот. – Рита достала из своего огромного баула мешок с какими-то бумагами. – Вот. Доверить могу только тебе!

– Что это? – Они уже поели, допивали кофе, Слава почувствовала, что Маргарита мнется, что-то хочет сказать и никак не решается. И вот те на – сверток бумаг.

– Это письма. Моя переписка.

– С кем? С Эдиком?

– Да с каким Эдиком? Это еще там было, письма из прошлой жизни. – Рита помолчала. – Да. Вот представляешь, я же могла вывезти всего двадцать кило! Каждый шарфик был на счету, а я письма везла. Вот так вот.

– Ритка, у тебя был роман?

– Еще какой! Чуть все не бросила. Да, собственно, из этих писем все понятно. Понимаешь, Слава, я всегда знала, что должна эти письма кому-то отдать. Столько лет ждала, а сегодня ночью меня вдруг осенило. Это же ты, Славка! Я тебе должна их отдать. Можешь с ними делать что угодно, можешь роман написать, там все правда. Все по-честному. А еще все эти годы я немного жалела, что тогда моментом не воспользовалась, не бросила все к чертовой матери, не ушла к нему. Мы с ним в доме отдыха познакомились, в Кисловодске. У него семья, у меня. И так нас друг к другу потянуло, наваждение какое-то. Потом переписывались. Письма, письма, каждый день. Бегала на почту, он писал до востребования, читала, сидя где-нибудь в парке на скамеечке, на ижорском бережку. По телефону разговаривали, прятались от домашних. А потом он приехал. Без звонка. Просто приехал, чтобы увезти меня навсегда. Но я не решилась. Мой Павел. Паша. Вот так-то, подруга.

Рита взяла полиэтиленовый пакет с письмами и решительно запихнула их в Славину сумку. С глаз долой, как будто боялась, что передумает.

– Славка, мы еще с тобой встретимся?

– Даже не знаю, у меня все расписано.

– Как всегда! У тебя всегда все расписано. Не женщина, а органайзер. Ну ладно, ладно, не обижайся. Главное, на молодости твоей это не отражается. И на фигуре.

– Да прямо, и поправилась, и волос седых полно.

– Ну, немного огонь с тебя сбить и не мешает. Небось никто не верит, что этот радикально рыжий цвет натуральный.

– Есть такое дело. А я говорю, что я шатенка! И крашусь! Сама знаешь, как к рыжим в народе относятся.

– Особенно в немецком. Тут бы тебя моментом на костре сожгли. Рыжая, да еще и с зелеными глазами.

– С серыми!

– Но с зеленоватым оттенком. Ладно, подруга, я побежала. Нужно еще что-нибудь в чемодан покидать, прикинуть, чего не хватает, из каких шорт я с прошлого года повырастала. Что-то докупить.

Рита сняла с вешалки светлую куртку какого-то невероятно занимательного фасона, помогла достать Славин плащ.

– Рит, как ты умеешь подбирать себе вещи!

– Хотела сказать, как я ловко полноту скрываю?

Слава расхохоталась:

– Ну и это тоже! Но только ты так долго здесь живешь, а в чопорную немку не превратилась. На тебе всегда что-то веселенькое. Или цвет, или бижутерия, или вот воротник у этой куртки и застежка на боку. Стильная ты!

– Это да! Люблю я творческий подход к делу. Чтобы не было скучно!

Она легонько хлопнула Славу по носу. Действительно, на той сегодня был обычный серый брючный костюм и белая рубашка.

– Учтем, поняла!

Все это время рядом стоял официант и приветливо им улыбался:

– Ждем вас снова.

– Обязательно.

И женщины двинулись к выходу.

* * *

До Висбадена Слава добиралась на электричке. Можно было и такси заказать, но самый час пик, пробки ужасные, и кому это нужно? В Германии удобное железнодорожное сообщение. Все четко по расписанию, всех делов-то полчаса. Толком даже задуматься не успеешь, а уже на месте.

Тем не менее Слава сняла плащ и расстегнула пиджак: все-таки за целый день устаешь от официального наряда. Рубашка, брючный костюм. Понятно, что сидит как влитой, и очень удобный, но все равно, она с удовольствием уже поменяла бы офисный наряд на уютную домашнюю одежду. А уж обувь… Переобувайся не переобувайся, а все равно к концу дня ноги гудят. Хорошо, что сейчас напротив нее никто не сидел, можно было свободно вытянуть ноги.

Слава уселась поудобнее и сразу же вытащила Ритин пакет из аккуратной сумки-портфеля. Стопка одинаковых пожелтевших листов, текст, отпечатанный на машинке с двух сторон. Где-то обычный, а где-то в виде стихотворных строф, на каких-то листах ручкой нарисованы смешные человечки. Несколько открыток, с десяток телеграмм. Ну надо же…

Вдруг из середины стопки выпала фотография. Слава вздрогнула от неожиданности. На нее, улыбаясь, смотрел мужчина из сна. Высокий, черноволосый, в олимпийке и пиджаке. Так вот кого она видела. Ну конечно же, она видела этого самого Пашу. И совсем даже это была не она, Слава, а Рита. Рита же блондинка! Вот и поверишь тут снам.

Слава разгладила верхний листок и начала читать.

Глава
8

«…В Кисловодске на тропе бродит много бездомных собак. Их стаи собираются по утрам и тоскливо смотрят на проходящих…

Малейший жест внимания со стороны любого прохожего вызывает у шавки собачью радость. Она со сдержанным удивлением бросается к человеку, кружит у его ног, забегает немного вперед, немного отстает и, горделиво осознавая свое превосходство над отставшими собаками, сопровождает своего избранника всю прогулку. Собака узнает своего хозяина и в следующие дни. На следующих прогулках она остается верна своему избраннику на всем пути, как бы далека и утомительна ни была прогулка.

Но наступает время отъезда с курорта. И однажды утром не встречает собака своего спутника. И вновь тускнеют собачьи глаза, и вновь она становится обыкновенной дворняжкой с опущенным хвостом и опавшими ушами, и вновь она пополняет стаю бездомных и бесхозных, пока не попадет на отлов живодерам…

Но я хоть и пес – но человекопес, человекособака! Меня не поймают живодеры, а радость встречи осталась навсегда.

Так хочется побыть с вами, дотронуться до вас жадными руками, бездумно слушать музыку ваших слов, смотреть, смотреть и чувствовать, что не насмотреться. А может быть, главное – это включиться в вас, в ваши мысли, в ваши думы и заботы. Вновь переживать с вами все-все. Вновь удивляться тому, что как-то сразу и незаметно стал вашим продолжением, отражением ваших мыслей, ваших тревог и забот».

Романтик, мечтатель, поэт или фантазер. Когда это было? Двадцать лет назад?..

Целый рассказ. Неспешное описание природы. Так сейчас уже не пишут. Да и тогда, наверное, редко кто писал. Славе, во всяком случае, никто. Нет, бывало, что писали письма. И длинные. Майер, например. Только они всегда были про что-то конкретное. Но вот так, чтобы просто про собак…

Слава вытащила из пачки другое письмо.

«…А пока я продолжу рассказ о женщине, которую я встретил, о женщине, сидящей напротив. Мало-помалу стало выясняться, что она прекрасный, умный собеседник по всем «мужским» и «женским» вопросам – будь то проблемы мировой политики или моды, или французской косметики.

Я, конечно, в модах не мастак, но уж и не такой профан, чтобы не оценить по достоинству изысканность вкуса дамы, сидящей напротив. С удивлением стал замечать за собой рождающуюся постоянную и неуклонную потребность в ее присутствии. Почему-то я сразу почувствовал себя с ней легко, свободно.

Я нес всякую ахинею, что-то рассказывал, что-то комментировал и вдруг осознал, что она меня охотно слушает. Уж не мне тебе рассказывать, как завязываются подобные знакомства. Но я не знаю. Как не знает и восточная мудрость, утверждающая, что не виден и неведом след орла в небе и неведом путь мужчины к женщине. Но я прошел этот путь навстречу ей, и она прошла свою часть пути ко мне. Она прошла гордо, с достоинством, красиво и с уверенностью в своем праве на этот путь, в своем праве встречать на полпути того, кто идет к ней по ее зову…»

Неужели это все про Риту? Слава покачала головой. А ведь она ее, получается, совсем не знает. Так, а вот и стихи:

К столу подходишь павою
На паре каблучков,
Украшенная парою
Внимательных зрачков.

Бровей роскошных пара —
Изгиб на лбу твоем,
И губы – жар пожара,
Им хорошо вдвоем.

Их дружное соседство
Тебе судьбой дано,
Так почему же сердце
Одно, совсем одно?

Вот если бы ему
Стать парой моему!

Слава переворачивала пожелтевшие, ставшие твердыми листы, и перед ней рисовалась картина того самого знакомства, случившегося много лет назад в санатории на Северном Кавказе.

* * *

– Павел Терентьевич, если вы не возражаете. – Мужчина привстал, чем рассмешил Риту.

– А чему я должна возразить? Тому, что вас зовут Павел Терентьевич, или тому, что мы с вами сидим за одним столиком? – Она прямо смотрела на мужчину, весело улыбаясь.

Павел растерялся: действительно, к чему это он сказал «не возражаете»?

– Не обращайте внимания, скорее всего я имел в виду, что представился по имени-отчеству. Вы молоденькая.

– Ха! Мне почти сорок, сын – подросток.

– Первый раз вижу женщину, которая вот так, с порога, выкладывает сразу всю информацию о себе, причем начиная с возраста.

– Ой, надо же, действительно. Причем заметьте, возраст я себе добавила! Вообще-то нет еще тридцати девяти.

– Ну а имя-то у вас имеется?

– Точно! Имеется. Причем красивое! Угадаете?

Павел задумался.

– Вера?

– Почему Вера? Вашу жену зовут Вера? – Рита прищурилась, чем заставила его закашляться.

– Жену зовут Елена, – глухо произнес он.

– Ну вот. Все точки над «и» расставлены. Вы женаты, я замужем, в Кисловодск мы приехали лечиться. Ах да! А зовут меня Маргарита. Красиво? Вот так-то. И я опаздываю на ванны!

Рита уже на ходу допила чай, развернулась на своих каблучках и быстрым шагом вышла из столовой.

И имя красивое, и сама красивая.

* * *

«Так и хочется рассказать тебе по этому поводу одну псевдовосточную псевдолегенду. Итак… Пришла пора эль-Рашиду обзаводиться семьей. Дал ему отец на оплату калыма триста динариев. Но за такую сумму, выяснил скоро эль-Рашид, можно было купить только собаку, а ему, естественно, нужна была невеста. Огорчился эль-Рашид и побрел по стране и ее окрестностям в поисках невесты. Но и на стороне не встречал он дешевых невест.

Долго ли, коротко ли бродил он по белу свету, пока не повстречал девушку, за которую отец запросил всего триста динариев. Как оказалось, была она с дефектом: все тело ее покрывали болячки. Струпья мешали ей даже ходить. Не было лучшего выбора у эль-Рашида и остановил он свой выбор на Зулейке. Обрадовалась она предстоящему замужеству, благодарностью и огоньком любви заблестели ее глаза. И – свершилось чудо. Сошли с нее болячки, и стало ее тело прекрасным и нежным, как и сердце, дарящее любовь своему эль-Рашиду. Зажили они, радуясь друг другу.

Но вот подошла не только другая страница моего письма, но и другая часть их жизни. Тяжко заболел эль-Рашид – ослеп по велению Аллаха. Исчез из его очей свет мира, и проникли в его сердце печаль и несправедливость. И не захотел он быть слабым и больным перед любимой женой! И прогнал он плачущую и жалеющую его. И ушла она в слезах. Но не сломилось ее сильное и гордое сердце. Под видом куртизанки проникла она в дом эль-Рашида и оставалась в его объятьях и ласкала его, как прежде. И стала она торговать своим прекрасным телом, и скопила денег для оплаты врача, и исцелил тот эль-Рашида. И вновь увидел он свою жену, и ниспослал им Аллах вновь счастье земное.

К чему все это? А вот к чему. За счастье, которое посылает Аллах, необходимо бороться, бороться и опять бороться. Что и делали герои этой притчи. А что сделали мы? Как нам победить пространство и время? Годы и расстояния?

А может, воспользоваться советом древней частушки?

Если хочешь развестись,
То иди на станцию,
Сдай жену свою в багаж,
Потеряй квитанцию!

Не потеряешь ли ты квитанцию от меня? И не бросишь ли этот тяжеловесный и никчемный багаж».

Глава
9

Раньше Слава думала, что если гостиница пятизвездочная, то в ванной краны должны быть золотыми. Ну, или ковры на полу персидскими. Это потом уже она поняла, что звезды – они за другое присуждаются. За соседство. В отеле должны отдыхать люди твоего достатка. Недемократично? Пожалуй. Но что греха таить: разные бывают люди, разного достатка и разного поведения. Вот взять молодежь. Им же танцы до упада подавай, и лучше, чтобы до утра. Шум, гам, дым коромыслом. Зачем им персидские ковры? И денег у них нет столько. Да если им эти ковры и постелить, они их и не заметят. А есть другая категория отдыхающих: вроде уже и не молодежь, но все равно пиво по вечерам уважают. И чтоб дискотеки до утра.

Опять старая песня. И она про деньги. Хорошо быть богатым или нет?

Слава не считала себя человеком богатым, но многое могла себе позволить, жила достаточно свободно, так скажем. Ее мнение на этот счет было однозначным: ответственность это большая и напряжение постоянное. Да, зарабатывает человек много, так он и работает постоянно. Вот и нужен ему такой отель, чтобы соседи тихие были, чтоб работать не мешали. А отдыхать будем, это уж как сосед за завтраком, если доживем до его возраста.

Гостиничный номер ничем особенным не отличался, даже ковра на полу не было, обычный паркет. Разве что вензеля на постельном белье говорили о статусе отеля. Ну, и еще матрас. Это да, тут не придерешься. И тишина, и никакого обслуживающего персонала на горизонте. Когда они только номера убирают? Загадка…

* * *

Телефонный звонок раздался часа в два ночи. Слава вздрогнула от неожиданности, но уснуть она еще не успела. Листала пожелтевшие листки, все пыталась представить себе этого Павла Терентьевича. Это же надо, самый настоящий курортный роман, а мужчина – из разряда донкихотов. Таких сегодня, наверное, уже не сыскать. Но какова Рита!

Слава быстро подняла трубку: еще, не дай бог, звонок разбудит соседей. На другом конце провода прозвенел яркий Ритин голос:

– Это я! Ты же все равно не спишь.

Вот, значит, как. Значит, волнуется и места себе не находит. Никогда Рита не стала бы звонить в два часа ночи, даже по делу, даже по какой-то необходимости. Значит, сердце не на месте, значит, не дает покоя ей вот эта самая переписка. Или уже пожалела, что отдала Славе свои письма. Ее родная, любимая Рита. Но та переписка, она про какую-то другую Риту!

– Ты права, не сплю, только закрыла твой пакет, – со вздохом ответила Слава.

– Ну?

– А почему на машинке-то напечатано?

– Вот в этом весь он. Педант, перфекционист.

– Заметила. И про жену в каждом письме. Как он от нее под столом прячется. И машинка печатная у него там?

– Славка, в корень зришь. Мне это тоже всегда странным казалось.

– А ты к нему когда-нибудь ездила? Или только он к тебе? – Славе ужасно хотелось спать, но она понимала: подруге важно ее мнение. Вот прямо сейчас, хотя бы беглый взгляд на ту ее непростую ситуацию.

– Нет, я, понятное дело, никогда. Знаю только, что жил он в Минске. Собственно, почему жил? И сейчас, наверное, живет. Он меня, правда, старше был на двенадцать лет. Мне тогда было тридцать восемь лет, да почти тридцать девять.

– Ну да, возраст такой… специальный. – Слава, естественно, сразу стала проводить параллели. И у нее роман случился в тридцать восемь. И Майер ее тоже старше на двенадцать лет. – Ничего себе совпадения.

Рита сначала не поняла.

– Ах ты про себя? Действительно, ну надо же… Ну да, именно так. То есть сейчас ему за семьдесят. Преподавал в Минском университете зарубежную литературу. Двое детей. Внук тогда только родился. Назвали в честь него Павликом. Вот, собственно, и вся информация. Да я и не вникала толком, и не лезла в душу со своими вопросами.

Слава посмотрела на часы – ей, между прочим, рано вставать.

– Так, может, он про профессора придумал все? Вон у меня дядя, когда едет в санаторий, тоже всем рассказывает, что он профессор. Слушай, у меня же в Минске живет мамина подруга. Точно! Она как раз преподавала в университете. Так я все узнаю. Рит, ты чего замолчала?

– Как-то мне, Славка, не по себе стало. А вдруг я действительно все это придумала? И Пашу этого, и весь наш роман. Вот дура-то была бы, если бы семью бросила.

– Ну, во-первых, не бросила, значит, уже не дура. Но я так понимаю, что тебе нужно поставить точку в этой истории. Я же только просмотрела несколько писем! Хочу их прочитать основательно. В Минск позвоню. Все, Рит, мне спать надо.

– Ой, Славка, прости. Ну тут такое дело, сама понимаешь. В общем, узнавай. Павел Терентьевич Моргунов.

Слава, засыпая, думала, что все рифмуется в ее жизни. Она приехала ставить точку в этот отель. А здесь Рита со своими точками. Ну что ж, иногда учимся и на чужих ошибках. Но она оставит эти письма до Москвы. Или хотя бы до самолета. Если, конечно, получится… А здесь все же у нее работа и ее собственная история.

Глава
10

Восемь лет назад

Почему отношения с фирмачом Майером показались Славе совершенно другими? Не такими, как с их общими коллегами, директорами дружественных компаний? Он по-другому выглядел? Вел себя? Поднимал иные темы?

Наверное, всего понемногу.

Это случилось после странного и незабываемого ужина в Мюнхене, когда он ни с того ни с сего вдруг начал рассказывать о себе. И даже не это было главным, не этим он ее так зацепил. Сначала Слава совершенно обалдела, наблюдая за тем, как он помогает ей заказывать блюда. Обычно ей выдавалось меню, и через несколько минут иностранный партнер по бизнесу уже выжидательно смотрел на нее. Это тоже из разряда: не лезем в чужое пространство. Слава, как правило, ограничивалась салатом и какой-нибудь горячей закуской. Обязательно заказывала воду и бокал белого вина. Уж если она в Германии, то рислинга выпить обязана.

Были еще немцы-жмоты, которые, не стесняясь, навязывали самые дешевые блюда. Никогда Слава не забудет обед в небольшом городке рядом с Килем.

Совсем небедный фирмач прямо-таки уговаривал ее взять комплексный обед, рассказывая, что вкуснее он ничего в жизни не пробовал. Да не вопрос! Дорого не всегда значит хорошо, но Слава смело доверилась выбору северного хозяина.

Такой откровенной гадости она не ела давно. Фирмачу тоже стало стыдно, все-таки это был первый контакт, и речь шла о хорошем, взаимовыгодном и долгосрочном проекте. Слава давилась пересоленной рыбой и удивлялась: ведь она же и сама за себя может заплатить и за этого дядю тоже. А теперь что? Еще работать полдня, и ужин неизвестно когда. И жажда замучает…

С Норбертом Майером все сразу пошло по-другому.

– Аперитив?

– Я с удовольствием выпью немного рислинга… – начала свою заученную песню Слава.

– Это мы с вами обязательно выпьем, я вам обещаю. – Майер помедлил. – К десерту. Но нам нужно выбрать еще вино для горячего блюда. Это мы сделаем с вами через пять минут, а сейчас я предлагаю выпить сухой шерри. Как вы на это смотрите? Вам нравится сухой шерри?

– А я его никогда не пила, – честно призналась Слава. Она слегка удивилась разгону немецкого коллеги. Больше привыкла к предложениям господина Клауса, с которым много сотрудничала в последнее время. Клаус был не из разряда жмотов, скорее из разряда рачительных немцев. Он каждый раз выбирал одно, возможно, не самое дешевое блюдо из меню и говорил:

– Это необыкновенно вкусно. Рекомендовать, конечно же, не стану, это на мой вкус!

И Слава, естественно, следовала совету.

Вот это по-немецки. А здесь что? А может, этот Майер алкаш? Напьется сейчас и что Славе с ним делать? Да вроде не похоже.

Официант уже стоял перед ними.

– Нам, пожалуйста, два шерри. И винную карту принесите, пожалуйста. Каре ягненка в меню сегодня есть? С розмарином? Так вот, фрау Карелина, если мы останавливаемся на ягненке, то предлагаю заказать примитиво. Не пробовали? Хм. Или вы предпочитаете испанские красные вина?

– Наверное, все-таки французские, – осторожно начала Слава, боясь сказать что-нибудь не очень умное.

– Если вы о бордо, то для сегодняшнего ужина это банально. Даже если бы вы сейчас предложили мне испанскую риоху, я бы задумался, но только не бордо! – И господин Майер строго посмотрел на нее поверх очков. – Сегодня мы выпьем с вами бутылку примитиво, это прекрасное итальянское красное вино. Две тысячи пятый год. Да, это важно. Это был прекрасный год для винограда. Много солнца, несколько настоящих дождливых дней. То, что нужно, поэтому и результат соответствующий. Оно такое насыщенное… Ну, вы скоро сами во всем убедитесь…

Если уж начистоту, то рабочий день выдался длинным и трудным, Слава была голодная как волк и готова была бы съесть и целого ягненка. И его каре и от супчика не отказалась бы. Ну что ж, почему бы не попробовать? Выпивки этот эстет, правда, заказывает много, но ничего, не свалимся.

Но Майер не дал ей возможности ни захмелеть, ни свалиться. Еда, вино, аперитивы и диджестивы служили только красивым обрамлением яркой и интересной беседы. Майер рассказывал о себе. Проникновенно, где-то даже всплакнул, а где-то до слез рассмешил Славу. Он не расспрашивал о ней, и Славу это не удивляло: тонкий интеллигентный человек, не лезет в душу, молодец. Но как откровенен в том, что касается его! Черта, совершенно не характерная для немцев. Слава задавала вопросы: про семью, про родителей, про детство. Потом перешли к работе. Все про аппараты обсудили уже днем, а вот отношения между сотрудниками – нет. Как у них, в Германии? Знают ли сотрудники, кто сколько получает?

– Нет, а зачем? – искренне удивился Майер.

– Чтоб завидовать, – рассмеялась Слава. – Да нет, простите, я знаю: немцы не завистливый народ.

– О! Еще какой завистливый. Только не зарплатам! Секретаршу никогда не волнует, сколько получает шеф.

– Вот! – Слава сама осмелела от выпитого вина. – А у нас именно так. Каждый пытается понять, почему это директор получает в два раза больше?! Чем он лучше?!

– Хм. – Майер даже снял очки, посмотрел на них издалека, достал чистый платок, аккуратно протер стекла и опять надел. – Как правило, у нас секретарши и директора живут параллельной жизнью. Им не интересно. Понимаете, Слава… – Майер очень красиво произносил ее имя, слегка картавя на букве «л», и получалось ласково и приятно. – У нас ведь каждый может стать директором. Пожалуйста. Кто тебе мешает? Иди, учись. Сначала в гимназии, потом в колледже, потом несколько ступеней в институте. Потом двигайся по служебной лестнице и обязательно рано или поздно получишь то, что хочешь. Только нужно долго и много учиться, работать, в чем-то себя ограничивать. Единицы вытягивают, а многие с удовольствием сразу после школы идут на какие-то курсы, и готово. Зарплаты неплохие, можно отдыхать не в пятизвездочном отеле в высокий сезон, а получить прекрасную скидку и поехать в отпуск, допустим, в октябре. И машину можно взять в кредит, тоже очень хорошую, и дом. Немцы умеют жить на разные бюджеты, они любят и уважают свое, они всегда довольны своей работой. А еще они умеют отдыхать!

Майер говорил и говорил и становился таким своим, таким родным.

– Я совершенно в этой жизни один, понимаете? Так случилось, и ничего уже не изменить.

– А как же ваша жена?

– И это сложно. Не хочется говорить, но сложно все.

И она ему тогда очень сильно поверила, и про жену, и про сложно. Глядела в его печальные глаза, и хотелось взять за руку и пожалеть, и рассказать про Саввочку и про то, что в ее жизни тоже все непросто. Встретились родственные души? Тогда она в это ох как поверила.

Глава
11

Утром Слава поняла, что не выспалась, ругала себя за то, что зачиталась чужой историей, что разрешила Рите разговорить себя, а потом ее полночи не отпускала та, прошлая, история. Неправильно все это. Уже хотела вызвать такси, чтобы потом не добираться еще и на трамвае, но, побоявшись дорожных пробок, все-таки выбрала электричку. Можно еще немного вздремнуть в мягких велюровых креслах, собраться с мыслями.

Но мысли все равно возвращались в Ритино прошлое.

Значит, Рита и сама не уверена, было это в ее жизни или нет. Понятное дело, что было, вот ведь письма. Но странное дело: она ни разу не узнала ничего про этого Павла, никаких справок не навела. Пишет себе и пишет. Слава обязательно бы на ее месте проверила! Хотя… О чем это она сейчас говорит? Ведь Майер тоже ей рассказывал, что с женой их связывает только общий дом и больше ничего. И ведь она поверила сразу. И почему бабы такие дуры?

И Слава опять достала из сумочки письмо, которое все-таки захватила в дорогу, – какая плотная бумага, практически картон! – и тут же перенеслась в ту Ритину жизнь.

* * *

Завтрак в санатории «Восток» начинался с восьми тридцати.

Обязательный стакан сметаны, густой и свежей (поставь ложку, так и будет стоять), на выбор каша или пышный омлет. Каша каждый день чередовалась: рисовая, пшенная, гречневая, геркулесовая… Обязательная розеточка с двумя кусочками масла и блюдечко с нарезанной свежей колбасой и сыром. А еще геркулесовый отвар. Даже как-то стыдно его пить в присутствии кавалера, сразу ясно, что все здесь по болезни, хотя так и есть, действительно по болезни. Санаторий для больных с желудочно-кишечными проблемами.

Павел Терентьевич по привычке поднимался рано, надевал спортивный костюм и выбегал на улицу. Небольшая пробежка, зарядка на местном заброшенном стадионе с привычными подтягиваниями и отжиманиями. Павел Терентьевич относился к своему здоровью трепетно и педантично, как, впрочем, и ко всей своей жизни. Раз ему что-то дано, то это должно ему служить долго. Вот, к примеру, организм. Можно, конечно, и пить, и курить, только впечатлений от этого всего на час, а организму беды – на годы. Если положена диспансеризация, значит, нужно ее пройти. И анализы все сдать. Мало ли. И курорт раз в году, это обязательно. Организм – он та же самая машина. Нужно за ним ухаживать, поддерживать в хорошей форме, иногда сдавать на профилактику (вот в этот самый курорт), а иногда и в ремонт не грех. И лучше, чтобы гарантийный – оно спокойнее и надежнее.

Особых процедур Павел Терентьевич брать не стал: его раздражали суетливые медсестры, которые так и норовят накаркать какую болезнь. Воздух же! Горы! Вода из источника! Что может быть лучше? Разве можно все это заменить какими-то сомнительными ваннами, грязями, электрофорезами и ингаляциями? Ну уж нет. Утренняя пробежка, плотный завтрак, потом двухчасовая прогулка. В зимнем саду санатория, перед обедом, Павел Терентьевич просматривал свежие газеты, после обеда отдыхал в номере.

К завтраку обычно, переодевшись в костюм, спускался ровно в восемь тридцать и был одним из первых. Ну раз написали, что во столько начинается, наверное, есть в этом какой-то смысл? Может, так полезнее для организма.

С шумом подкатывала свою двухэтажную тележку официантка. Сегодня это была Ирина, завтра – Оксана. Но как же эти женщины походили друг на друга! Естественно, похожими их делали бежевые форменные платья, белые передники и абсолютно одинаковые фигуры. Такой совершенный квадрат на тонких ножках в шлепанцах. Почему шлепанцы, каждый раз удивлялся Павел. Тележку женщины разворачивали с трудом, при этом каждый раз норовя потерять одну, еле держащуюся на ноге, тапочку. И походка в такой обуви шаркающая и неустойчивая, неужели им так удобнее? Прически у Ирины и Оксаны тоже были одинаковыми: мелкая завивка на коротких волосах, что делало отсутствие шеи еще более выразительным.

Официантка не ведала про мысли педантичного мужчины в пиджаке и обращалась к нему ласково и по-домашнему:

– Доброе утро! Кашку какую будете? Возьмите сегодня пшенную, во рту тает. Заказ на завтра сделали? Рыбку заказали? С пюре? Пюре возьмите! Сами делаем! Пушистое прямо!

Долгое время он сидел за столиком возле окна один и немного этим тяготился. Все-таки хотелось перекинуться с кем-то парой слов. И вот наконец появилась эта приятная женщина. Вот только все слова сразу куда-то делись. Как только она врывалась в столовую и подбегала к их столу, у Павла сразу же пропадал весь его литературный (к тому же профессиональный!) словарный запас. Женщина начинала буквально хватать куски со стола и быстро запихивать их в рот, можно было подумать, что за ней кто-то гонится. Павел удивлялся со своего места: тоже мне отдых, куда она все время несется? Что за спешка такая? Но познакомиться захотелось. Вот именно с этой женщиной. Почему-то Павлу показалось, что с ней интересно. И еще он понял: она совсем другая, из какого-то другого мира. И как это ни печально – уже из другого поколения.

– В фойе вывесили расписание экскурсий. Вы уже посмотрели?

Рита слегка поперхнулась бутербродом, удивленно подняла на Павла глаза. Потрясающая женщина, действительно приехала лечиться. Она даже в столовую заскакивает на пару минут. И быстро все съев, бежит стремглав дальше по своей программе.

– Да, видела. Очень понравилась, даже не ожидала такой разнообразной программы. Только где взять столько свободного времени? У меня же процедур куча! Каждый день расписан! Я бы в Железноводск съездила. Но там, по-моему, в среду. А в среду у меня массаж, пропускать не хочется. Я ведь первый раз на курорте. На работе отпустили с трудом. Значит, я должна не подвести, выполнить программу на все сто. Вы меня понимаете?

– Я-то вас понимаю. Но отдых – это еще и в какой-то мере наш покой. Человек должен уметь расслабляться, побыть наедине с самим собой, найти себя, как говорят йоги.

– А вы что, йог?

– Нет… – Павел опешил.

– Ну вот и не говорите за других. Если бы йоги постоянно расслаблялись, они бы не были такими худыми! Я, конечно, не знаю, но мне так кажется. Замученные несчастные люди. Да, с безумными глазами. Сами не знают, чего им от жизни надо.

– А вы знаете? – Павла немного рассмешила такая концепция. – Да-да, мне кажется, что вы знаете. Вы какая-то очень конкретная, все у вас по плану. Сплошные графики и нормы. Мне кажется, что вы работаете на конвейере.

Рита даже жевать перестала от таких слов.

– Почему же на конвейере? Я учительница. В техникуме преподаю. Математику!

– Так мы – коллеги! Я тоже преподаю, правда, литературу на кафедре в университете. Но теперь понятно, почему вы такая собранная. И зачем вам, скажите на милость, Железноводск? Давайте съездим в Пятигорск, по лермонтовским местам. Экскурсия в воскресенье. В воскресенье же нет процедур.

– А вода?

– Организму тоже нужен отдых, – твердо сказал Павел.

– В Железноводске – гора Железная, хотела на нее подняться. И павильон красивый Пушкинский. Я про него читала. А еще памятник есть: Пушкин у моря. Необычный такой памятник, не то Пушкин, не то Бетховен.

– И что? Вам разобраться хочется?

– Не знаю… Наверное. А еще где-то читала, что этот памятник навеяла картина Айвазовского. Скульптор ее увидел, и так родилась идея монумента. Интересно же!

– Не из любви к Пушкину, а из любви к Айвазовскому, получается?

– Мне кажется, в этом памятнике есть шум волн!

«Какая все же удивительная женщина», – подумалось Павлу.

– Ну уж если на то пошло, в Железноводске есть дворец эмира Бухарского. Да, в самом центре.

– Я не знала. – Рита быстро глотала кашу, при этом начала смотреть на Павла более заинтересованно.

– Летняя резиденция хана. Тот хан был особой, приближенной к российскому императору. Мавританский стиль, масса лестниц, коридоров, переходов, минарет с винтовой лестницей, купол с полумесяцем. Естественно, во дворе – здание гарема, гарем с дворцом соединяется мостиком. Там даже башня имеется, которую называли башней смерти: оттуда якобы сбрасывали неверных жен. И, кстати, хан, естественно, там не жил. Построил, а потом нашел повод не приезжать, видимо, боялся приближающейся революции. Но причину нашел весомую: во время стройки погиб один из рабочих.

– Какую-то вы мне сейчас историю печальную рассказали.

– Так, значит, и не надо ехать в Железноводск. Можно в Ессентуки!

– Там веселее?

– Еще бы! Про Ессентуки еще Тэффи писала, про швейцарский стиль.

– Не читала.

И опять Павел подумал: «Какая все-таки женщина! Вот не читала, так и говорит: «не читала». Другая бы сейчас нипочем не призналась».

– Надежда Тэффи как-то отдыхала в Ессентуках и потом опубликовала рассказ, где высмеяла беспорядки модного буржуазного курорта, мол, в городке установлен швейцарский образ правления! И что за этим стоит? А то, что без взятки швейцару не получить ни комнату в гостинице, ни записаться на прием к врачу.

– Ну вы прямо все знаете! Вы, наверное, хороший педагог! Вас интересно слушать.

Павел улыбнулся.

– Да, куда-нибудь нужно съездить, вы правы. Вы извините, у меня подводный массаж, потом грязи, я побежала!

И Рита, быстро задвинув стул, понеслась вон из столовой.

Павел проводил ее взглядом: как она живет? Так же, все бегом? Это в ней шум волн ощущается. Что-то между надвигающимся штормом и веселыми волнами в солнечный радостный день.

Какие все же замотанные у нас женщины… Его жена совсем другая, она никуда не бежит. Может, конечно, возраст. А раньше, наверное, она тоже вот так бегала?

И Павел понял, что не может вспомнить. Как-то его не очень интересовало: бегала его Елена, не бегала… А про эту Риту вдруг стало интересно, и он начал в уме представлять ее жизнь. Ее шторма, бризы и штили. Пушкин у моря, надо же. Надо почитать про этот памятник.

А Рита под приятными струями воды удивлялась образованности мужчины. И про все-то он знает, про все-то читал. Наверное, интересно с таким.

Глава
12

Слава гуляла по Висбадену. Выставка закончилась, следующий пункт назначения – Берлин. Она привыкла к перелетам, переездам и всегда, планируя поездку, старалась совмещать несколько встреч, несколько городов. Раз уж все равно ехать, раз уж все равно ты в Германии. Естественно, главным в этой поездке было посещение книжной ярмарки во Франкфурте, но она давно обещала провести презентацию журнала в Берлинском Русском Доме. В конце концов, Франкфурт от Берлина не так уж и далеко, всего четыре часа на поезде. Вот так, бизнесом она больше не занимается, металлоконструкции не продает, но привычка все в жизни планировать осталась и очень ей помогала.

* * *

Висбаден. Очаровательный город. Можно назвать его курортом, а можно – прибежищем миллионеров. Слава дошла от Кранплац до Кохбруннен. Ей все же не захотелось провести этот день в термах, попить специальной водички, больше нравилось неспешно гулять по небольшому и уютному городу, рассматривать затейливую архитектуру зданий, находить элементы своего любимого стиля либерти.

Она неспешно прогулялась по Курортному парку, подошла к памятнику Достоевскому. Именно в казино Висбадена наш великий классик в 1860 году проиграл все свое состояние. Вот он, наверное, тоже в термы не ходил, и спутнице его уж точно не до того было. Сидела, бедная, в гостинице и ждала своего друга. Каким вернется, с чем придет?

Да-да, для многих символом и визитной карточкой города остается казино. Практически сто лет назад оно с особой роскошью было построено по приказу кайзера Вильгельма Второго. И практически полностью разрушено в самом конце войны. И вот в этом все немцы. Они все-таки восстановили казино. Подняли все чертежи и рисунки, гравюры, работали долго и кропотливо, но в конце девяностых подарили городу и всему миру новое казино, ничем не уступающее старому. И один из залов назвали в честь Достоевского. По легенде, даже сохранилась та самая рулетка, за которой с замиранием сердца следил Достоевский и кидал фишки при последних словах крупье: «Bitte, nicht mehr» – «Ставки сделаны».

* * *

Слава специально взяла билеты в Берлин на вечерний рейс. Ей хотелось еще раз пройтись по улицам, по которым они ходили вместе с Норбертом, где зарождалось ее непонятное чувство. Это была любовь или просто ей было интересно, что дальше? Хотелось авантюры, приключения?

Октябрьское солнце припекало, по-осеннему пахла желтая листва под ногами. Навстречу шли прогулочным шагом пожилые местные жители. Как правило, парами, как правило, под руку. Шли и мило беседовали.

Как это здорово, прожив вместе целую вечность, не утратить желания разговаривать друг с другом. Можно просто делиться всеми мыслимыми мелочами, можно советоваться, а можно обсуждать проблемы, хоть политические, хоть культурного толка. Главное, чтобы разговаривать хотелось. Слава рассматривала эти порой смешные парочки и видела: им хорошо вместе.

Она расстегнула пальто, берет и вообще оставила в гостинице. Неожиданный порыв ветра дал понять, что на улице уже осень и зря она вот так раскрылась. Захотелось выпить горячего кофе, а может быть, шоколада.

Слава толкнула дверь первой попавшейся на пути небольшой кафешки. В Германии их много, и все уютные, красиво обставленные, обязательно с предметами немецкой старины. В зале вкусно пахло кофе и свежими булочками, но столы составлены в ряд и заняты выставочными образцами. Ну вот, и тут выставка.

К ней моментально подбежал молодой мужчина в белой рубашке и длинном фартуке.

– Мадам, вы хотели перекусить? С удовольствием обслужу вас у барной стойки, если вы не против. У нас тут, как вы видите, небольшое мероприятие. Но кофе от этого хуже не стал!

– Я хотела бы выпить чашечку горячего шоколада и, может, бретцель?

– У нас прекрасно варят шоколад. Вам, конечно же, со взбитыми сливками?

– Конечно же, нет! Пойдете мне навстречу?

Парень расхохотался. Вот она, началась веселая перепалка с официантом.

– Ну-у! – Парень прищурился. – Это вам будет стоить немного дороже!

Они улыбнулись друг другу.

– Согласна! – И Слава прошла к стойке, потирая ладошки. И почему она не взяла ни берета, ни перчаток?

Шоколад действительно оказался превосходен.

– А что это за выставка?

– Раз в месяц у нас собираются коллекционеры военных артефактов. – Кельнер запнулся. – Вы из Польши?

Слава вздохнула:

– Из России.

Парень развел руками:

– Тогда не удивляйтесь, что увидите здесь военные шлемы, «Майн Кампф» Гитлера и знаки отличия немецкой формы. Сейчас это у нас популярно.

– Это ваша страна. Ничего личного! – Она опять улыбнулась.

Шоколад был отменным, ничего не скажешь, особенно после холодного ветра. Скорее даже какао, но густое, тягучее, немного с запахом корицы и со вкусом перца. Как это у них тут получается?

Слава допила свой напиток, с аппетитом умяла целый бретцель (хотя давала себе слово, что только отломит кусочек) и прошлась поглядеть, что выставлено на столах. Надо же, настоящее мужское царство. Ни одной женщины-коллекционера. И по ту сторону, и по эту. И те, кто выставлял коллекции, и те, кто их рассматривал – сплошь мужчины. У кого-то – значки, кто-то разложил холодное оружие, кто-то – книжки военные. Да, действительно, и знаменитая книга Гитлера была представлена. А вот и каски немецкие. Как-то Славе сделалось не по себе от таких экспонатов.

Ей вспомнился разговор с Ритой в один из приездов. Как раз зашла речь о патриотизме, о музейных экспонатах. Слава тогда делилась впечатлениями от посещения музея Советской армии. Мишке только-только исполнилось три года, и это было для него излюбленным местом для прогулок. Вот только его интересовали пушки да пистолеты. А допустим, планшет летчика – совсем даже нет. А ведь планшет был самый настоящий, из того времени, в боях побывавший. Или вот, например, мыльница конкретного лейтенанта. Хотя про мыльницу и Славе странным показалось.

– Слава, это только в России еще возможно – планшет или кружка, из которой командир пил. И почему это представляет огромнейший интерес? Что за странные экспонаты такие? Это, наверное, осколки советско-патриотического воспитания, без этого раньше было никуда. Правда, и сегодня Россия снова много говорит о патриотизме. А на чем еще детей воспитывать? Вот в Германии тема патриотизма долго была табу. Еще бы, после того, что они сделали для Европы и всего мира… После всех этих газовых камер… Им о немецком патриотизме никто не давал права говорить. Но теперь опять заговорили. Вывески кругом, плакаты: «Германия – это ты»… А так все послевоенные годы их патриотизм в футболе проявлялся, тут они развернулись. В каждом городе – множество футбольных школ. Хоть так они свою страну прославляют.

– Ну да, твои же тоже играют.

– И мои играют, а как же! После гимназии приходят домой, и вперед. Разве плохо?

– Да кто ж говорит.

– Вот видишь… А что касается войны, конечно, – какие уж тут экспонаты от немецких солдат! Этого нет, но зато есть такие смешные ферайны, типа «Внуки войны». Там собираются дядьки и тетки нашего возраста и решают свои психологические проблемы – как они, бедные, пострадали от родителей, которые в годы Второй мировой были еще детьми и не получили родительского тепла, как их родители, будучи детьми, страдали от недоедания, от криков, бомбежки. Там мама в это время была грудным младенцем, а теперь ее сынок в ферайне рассказывает, что той не хватало грудного молока, и поэтому она была всю жизнь агрессивна со своими детьми. Термин есть – «холодная мама». Теперь этот сынок «холодной мамы» всю жизнь чувствует себя плохо, мамка-то тепла недодала… Вот тоже ведь – дебилизм, как и эта мыльница. Тут еще надо посмотреть, что из этого больше… того. Но мне все-таки роднее коробочка из-под мыла, чем этот дурацкий ферайн «Внуки войны».

Слава опять мыслями вернулась к Ритиной переписке. Ритка… Неужели это ее описывал далекий Павел в своих письмах?! Ее Ритку, пробивную и бесшабашную, по уши влюбленную в своих сыновей, до одури отстаивающую свое мнение, совершенно бескомпромиссную и до наивности верящую людям. Вот как, к примеру, Глебу, а потом и его Светке. Ритка, которая постоянно получала по мозгам, но не менялась. Она была другой? Нет, судя по письмам, она и тогда была точно такой же. Вся состоявшая из волн… И именно в нее влюбился Павел Терентьевич Моргунов.

* * *

«Вы не цените свою красоту, нет. Почему? Кто вам сказал, что вы обыкновенная? Или, как вы выразились, обычная? Вы как скульптура, сбежавшая из Лувра. А в Лувре некрасивых не держат, а если и держат, то они сбегают вот в таком вот виде. И вспомните, вы были рады своему виду. Вы знали тогда, что вы прекрасны. Вы видели, что я любовался вами. Вы были тогда в равной степени и смущены, и обрадованы, вы хотели показать себя, потому что я хотел смотреть на вас. Вы радовались своей красоте всегда. Ваше лицо – оно как море. Можно про море сказать, что оно красиво? Когда как. Если море закрыто тучами, если сеет мелкий дождь, если оно мертво, нет на нем ряби, если от него холодно и промозгло – кто скажет, что море прекрасно? Но кто заранее скажет, что море не красиво? Как вы смеете о себе так думать? Вы – НЕОБЫКНОВЕННАЯ! Ваше лицо прекрасно. Оно прекрасно по-разному. В отличие от моря, оно прекрасно даже тогда, когда на него набегают тучки грусти и раздумья, потому что оно не остается равнодушным, как холодная бездушная водная гладь моря. Нет и нет. Ваше лицо – это ваши чувства».

Глава
13

И все-таки Слава решила перед поездом еще пробежаться по магазинам. Каждый раз, примериваясь к какой-то обнове, она сразу вспоминала Майера, его отношение к вещам.

– Все должно быть дорого и достойно, и лучше все-таки, чтобы это был бренд. Но только ни в коем случае никаких лейблов. Только ты должна знать, сколько стоит эта вещь. Понимаешь, в этом случае ты будешь носить ее так, что никто не засомневается, что ты одета шикарно. Вот это главное. Дорогая простота.

И это ж надо было такому случиться: забыть в отеле кредитную карточку! Столько времени мерила эти несчастные брюки, выбрала наконец то, что подошло, хвалила себя: вот что значит организованность. Есть два часа перед поездкой на вокзал – используем время с толком. Да, у нас и полчаса не пропадут.

За три дня Слава решила кучу проблем и осталась довольна командировкой. Выставка для нее прошла более чем успешно. Переговоры, встречи с новыми издателями. Что-нибудь получится? Несомненно! Вот только на магазины времени не оставалось совершенно, как ни крути. Нет, это какая-то уж совсем неправильная командировка получается. А приз самой себе за то, что все выполнила? Все с честью, все нужное подписала, где надо, проявила характер? Все должно быть оценено по достоинству!

* * *

Два часа для магазинов – время хоть и ограниченное, но приемлемое. Главное, это поставить задачу, иначе никак. Иначе на четырех этажах большого «Пек енд Кло» можно растеряться, запутаться, а главное, потеряться во времени. Поэтому не забывать про цель и постоянно смотреть на часы.

В этот раз целью были брюки. Этаж известен, марки понятны, надо лишь определить правильный размер, чтобы сто раз не переодеваться и не расстраиваться, если во что-то не влезешь. Это к тому, что у женщин после сорока пяти лет размер прибавляется, хотя на первый взгляд так и не скажешь. Да, это такой наш секрет: размер становится больше. Это касается и одежды, и, что удивительно, обуви.

Поэтому примерка заняла минут сорок. Слава никак не хотела верить статистке и упорно брала размер поменьше. Но все же выбрала. Отличные брюки, к ним еще и юбку захватила, и теплый свитерок. Три вещи за целую командировку – это нормально. Это, можно сказать, – зачет. Вот он – приз за нервы, за то, что приходилось улыбаться, когда не хотелось, и слушать длинные разговоры, а главное, все же суметь настоять на своем. Сумела выдержать при необходимости нужную паузу, знала, где промолчать, где вздохнуть, где заказать еще кофе. Все хорошо. Еще и брюки подходящие нашла.

И надо же, как неудачно – оказалась без кредитки. Тоже привычка: мелочь рассовывать по карманам сумки, а крупные купюры и кредитки без надобности с собой не носить. Для этого существует гостиничный сейф. Времени – только вернуться в отель, схватить чемодан и бегом на вокзал. Славе было страшно неудобно на кассе, продавщица носилась с ее вещами, давала советы, и вот – она ничего не купила. Хотя, безусловно, это наше, русское. Такое впечатление, что в Германии продавцу не так важно продать и получить свой процент, гораздо важнее просто доставить тебе радость, подобрать то, что действительно тебе подойдет.

Вот и сейчас продавщица изо всех сил пыталась найти решение:

– А вы с чемоданом приходите. Потом на углу такси возьмете, как правило, там всегда такси стоят, и на вокзал.

– А паковать чемодан?

– Здесь упакуете, это нестрашно. У нас так бывает. Ой, мы тут такое видим! Ваши как раз часто пакуют.

Понятное дело, не преминули вставить про «наших». Кстати, за десять минут это уже второе упоминание. Первое было, когда Слава извинилась перед продавцом-консультантом за то, что не убрала вещи после примерки.

– Как приятно, что вы об этом сказали. Ваши никогда не говорят. Разбросают и уходят. Мне несложно убрать, это моя работа, но все же хорошо, когда кто-то говорит пару слов на эту тему.

Славе оставалось только улыбнуться.

– А как же я с чемоданом по лестницам?

– У нас же эскалаторы.

Ну да, ну да. И все же Слава засомневалась в правильности идеи. И вот эта фраза, что такси стоят «как правило»… Она, как правило, в магазин с кошельком ходит. И что? Нет, сегодня правила не работают.

Времени особо раздумывать не было. Слава, расстроенная и неудовлетворенная, побежала в гостиницу. Какая все же странная поездка. Ведь она и в магазин зашла с мыслями о Майере. И ничего не купила. Знаки, знаки. Зачем она едет в Берлин? Нужно ли ей с ним вообще встречаться?

Чемодан стоял в дверях, кошелек лежал на столе. Ну надо же! Вот тебе и собранная. То есть из сейфа она его достала, со всей наличностью внутри, и спокойненько положила на столик. Вот тебе и организованная… Все же командировка была непростая, устала. Да нет, это все мысли. Майер, Рита, письма.

* * *

Приветливый портье погрузил Славин невесомый багаж в такси – понятное дело, никаких покупок. Он еще раз поклонился Славе:

– Хорошей вам поездки! Всегда рады вас видеть в нашей гостинице.

Слава улыбнулась в ответ. С водительского сиденья повернулся симпатичный мужчина средних лет:

– На вокзал!

Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Да, но вот знаете… – У Славы вдруг мелькнула мысль. – А можем мы заехать в соседний магазин?

Водить медленно тронулся с места.

– Давайте по порядку. – Он говорил медленно и четко, чем сразу выдавал в себе некоренного жителя Германии. – Во сколько ваш поезд, где находится магазин и что вы собираетесь покупать.

Ого! Вот это подход к делу. Наш человек, хоть и мужчина. Не подумайте ничего плохого, просто, во-первых, когда мужчины слышат про магазин, то сразу начинают в лучшем случае вздыхать, а в худшем – делать вид, что ничего не услышали. А здесь человек мало того что услышал, еще и пытается досконально разобраться в ситуации.

Больше всего Слава удивилась последнему вопросу. Про отправление поезда понятно, про местонахождение магазина тоже, но какое ему дело до того, что она будет покупать? Может, ему еще и размер сказать?

Тем не менее Слава почувствовала свой шанс и телеграфно выдала всю информацию: до поезда еще целый час, магазин за углом, а вещи – они вот уже, готовые, на кассе.

Между тем водитель продолжал настойчиво выспрашивать:

– Что вы себе выбрали?

Вот ведь любопытный. Но, может, в этом есть какой-то смысл? Слава честно ответила:

– Три вещи: брюки, юбку и свитер.

Любознательный водитель немного замедлил ход на повороте, многозначительно кивнул в ее сторону и постановил:

– Едем в магазин. Мы все успеваем, у вас есть полчаса, чтобы все еще раз как следует обдумать и купить. Буду ждать вас у дверей магазина.

Она переспросила:

– Точно? Мы успеваем?

– Точно! Успеваем! И не сомневайтесь ни минуты. Вы вещи выбрали, они вам понравились, подошли по размеру, по цвету. Вы затратили на этот поход свое время. – Водитель многозначительно взглянул на Славу, повернув голову: – Как же не купить?! Покупаем! – Он сказал это так, как будто хотел сам заплатить за ее вещи. – Решено. Вы знаете, как было пару раз у меня? Я выбирал вещь, потом начинал сомневаться и не покупал. И что? Потом, когда понимал, что она все-таки мне нужна, и возвращался за ней назад, ее уже не было! Ее уже кто-то купил. А я потом год! Понимаете – год! Не мог найти ничего подобного. Так что выбрали, нравится – идите и покупайте.

Слава слушала и не верила своим ушам. Ну это же надо, подобных советов ей не давали ни муж, ни подруга. Вот ведь как правильно этот дядька все по полочкам разложил.

Таксист припарковался точно у входа в магазин, нашел самую удобную парковку, и Слава понеслась вверх по эскалаторам. Продавщицы на кассе ее ждали, они почему-то не сомневались, что женщина обязательно вернется. Они уже издалека начали улыбаться, весело помахивая ярко-зеленым пакетиком со Славиными покупками.

Водитель был просто счастлив! Можно было подумать, это он купил себе обновки. Строго поинтересовался:

– Все купили? Так быстро? Тогда – на вокзал.

Славин чудесный советчик оказался греком. Он всю дорогу занимал ее интересными историями обо всем подряд. Этот дядька имел свое мнение не только о том, что и когда нужно покупать. Он с такой же определенностью объяснил Славе, почему в Греции разразился кризис (естественно, обвинил во всем американцев), рассказал, как греки ждали контактов непосредственно с самим Путиным, но, но… Опять вмешались американцы!

Неугомонный грек тут же зачитал ей заметку из газеты, ведя машину одной рукой, одним глазом глядя в газету, при этом громко и четко декламируя. Заметка, понятное дело, была про русских. То есть не про всех русских, а про конкретную женщину, которая намедни умудрилась купить греческий остров, принадлежавший Онассису. Фамилию дамы водитель произнес несколько раз по слогам. Ему было сложно, все же не все русские буквы поддаются транскрипции, а Слава никак не могла опознать фамилию. Грек каждый раз поворачивался к своей непонятливой пассажирке.

– Ну? – нетерпеливо спрашивал он.

– Ну не знаю я ее!

Грек был страшно недоволен, но продолжал:

– Понимаете, для собственного отдыха купила. Чтобы отдыхать спокойно семьей. Я плавал вокруг этого острова. Это рай! Рай на земле. Вода – изумрудная, мандарины, оливы, буйство зелени… Но не думайте, что греки вот так вот расстаются со своими богатствами. Остров передан ей на девяносто девять лет! Мы землей не торгуем.

– Ясное дело!

Слава подавала реплики с заднего сиденья, а водитель не оставлял тему:

– Остров принадлежал дочери Онассиса. Мы-то знаем, как Афро была обижена на своего отца. Он ее не любил. Понимаете? Не любил. Он любил свои игрушки.

Водитель говорил теперь, не поворачивая головы, может быть, поэтому практически кричал. Понятно, ведь Слава же могла прослушать самое главное!

– Мария Каллас, Жаклин Кеннеди – все игрушки. Но бог его наказал. Его сын погиб совсем молодым. Вы про это знаете?

Слава не знала, к своему стыду. Конечно же, истории о Марии Каллас и о Жаклин Кеннеди, о дочери Онассиса – все это на слуху. Но невозможно знать все…

Водитель все рассказывал и рассказывал. На прекрасном немецком, внятно, громко, опять же про интересное. Его потрясло то, что Слава слушала спектакль на исторической арене Эпидавр. Они говорили о Спарте, о греческой культуре, о кухне. Водитель рассказал Славе, как близки греки к русским, как они любят и уважают русский народ.

– А вы, когда отдыхали в Греции, заметили, что греки встречали вас с радостью?

– Вроде того… – Слава слегка замялась.

– Не наверное, а точно! – строго обернулся к ней водитель. – У нас одни корни. Я говорю сейчас о духовном!

Удивительное дело… Обыкновенный водитель такси. За такой короткий путь он помог купить обновки, обрисовал вкратце ситуацию в Греции, высказал свое отношение к тому, как расставлены силы в современной политике… Они поговорили о культуре, книгах, о дружбе между народами.

Скажите мне, что делает этот человек за рулем?! Ему впору выступать на большой трибуне! Или вот это самое такси и есть его маленькая трибуна? Его жизнь, его вклад в эту жизнь.

По мнению Славы, он должен был бы выступать в другом месте, но, видимо, этот таксист думал по-другому. Есть люди, которые полностью довольны своей жизнью и местом, которое они в этом мире занимают. Вот, к примеру, этот таксист: такси абсолютно подходило ему для ораторских выступлений.

Слава уже не вслушивалась, она думала про себя: а она довольна своей жизнью? Да, она довольна. У нее все хорошо! Включая только что купленные юбку и брюки.

И она улыбнулась собственным мыслям.

Глава
14

Таксист тепло попрощался со Славой, достал чемодан из багажника, донес до парапета. Они пожали друг другу руки. В Германии это нормально: если тебе нравится таксист, официант, если ты доволен его работой, то не грех и протянуть руку настоящему профессионалу. Пожать ее с силой, при этом улыбнуться, глядя в глаза. Тогда твое «спасибо» действительно запомнится.

– У вас еще двадцать минут, фрау. Вон табло отправления поездов. – Грек кивнул в сторону вокзала.

– Замечательно. Похоже, поезд еще не подали, погуляю немного.

– Хорошей вам поездки в Берлин!

* * *

Разговориться с таксистом – не моветон ли это? Вот Майер никогда не поддерживал это ее хождение в народ. Как-то Слава понеслась за официанткой:

– Какие у вас потрясающие духи! Что это?

Она тогда спиной поняла, что сморозила глупость.

– Что я сделала не так?

– Не так, – нервно ответил Майер. – Нельзя лезть в личное пространство человека.

– Разве я лезла? Я хотела своим вопросом показать, что мне нравятся эти духи! Так нравятся, что я бы тоже их купила. Что в этом особенного? Тебе не понравилось, что я запросто общалась с официанткой?

– Нет-нет, Лисенок, ты не поняла. Просто не нужно мешать. У каждого свой мир.

Слава никак не могла до конца понять этого человека. Что хорошо, что плохо. Есть непринужденное общение ни о чем, а есть, выходит, вторжение в чужой мир. Где та грань?

* * *

И все равно она любила общаться с водителями. Раз уж судьба свела тебя с человеком, ты вынуждена какое-то время находиться с ним в замкнутом пространстве, почему бы и не поговорить? Можно много чего нового и интересного для себя узнать. Более того, Слава ловила себя на мысли, что сама-то она говорила мало. Могла каким-то незначительным вопросом задать тон беседы. Дальше, как правило, шел монолог.

* * *

– Как вам «Гэтсби»?

– А вам?

За рулем в этот раз сидел молодой мужчина лет сорока. Вытертый джинсовый костюм, длинные, слегка вьющиеся волосы до плеч. Весь его облик говорил о том, что перед Славой – свободный художник, человек вольных правил и взглядов. При этом в его небрежности не было ни расхлябанности, ни неряшливости.

Слава тогда только-только посмотрела новый фильм, обсудить еще ни с кем не успела. Первым, кого встретила после просмотра, был тот самый таксист. Мужчина ответил вопросом. Ну что ж, сама напросилась, придется высказывать свою позицию.

– Не моя история, всего слишком много. Но отзывы-то все сплошь хорошие. То есть я очень стремилась посмотреть этот фильм. Кстати, в первую очередь из-за восторженных разговоров вокруг него.

– Странно, среди моих знакомых отзывы скорее отрицательные.

Водитель говорил тихо, не отрываясь от дороги, но было видно, что разговор его заинтересовал.

– Да? Приятно слышать. На мой взгляд – странное кино, и, повторюсь, совершенно не моя история.

– Естественно, это история не ваша, а Фицджеральда!

Водитель сказал об этом немножко снисходительно. А может, ей так только показалось? Это, кстати, об общении на иностранном языке. Частенько можно попасть в неловкую ситуацию, не поняв шутки или тона.

Вот так вот! Оказывается, немецкие таксисты читают Фицджеральда. В том, что таксист немецкий гражданин, сомневаться не приходилось. Да, и разговорчивостью он тоже не отличался. Обозначил, стало быть, про Фицджеральда, а дальше вел себе машину молча.

И опять тогда Слава подумала про Майера: как хорошо, что он исчез из ее жизни. Вот едет себе по Мюнхену на такси, разговаривает про что хочет и с кем хочет. Вечером у нее в библиотеке Толстого встреча с читателями. Между прочим, на немецком языке. Как бы Майер отнесся к тому, что она пишет по-немецки? Понравилась бы ему ее книга? Естественно, нет. О чем это она?

– А вы, стало быть, Фицджеральда читаете?

Мужчина вдруг расхохотался, он уловил язвительный тон Славы.

– Я, стало быть, в принципе читаю. И Фицджеральда тоже. Один из моих любимых авторов, поэтому на «Гэтсби», скорее всего, не пойду. Единственное, что может быть интересно в этом фильме, – это костюмы.

– Да, костюмы шикарные.

– Даже не в том дело, они все от Миуччи Прада. – Таксист оглянулся и улыбнулся Славе.

Значит, водитель-интеллектуал на нее не обиделся. И вот тоже, к разговору о языках: она ведь и сама запросто может обидеть человека. Совершенно не специально, а просто вставив в речь не очень подходящее к месту словечко.

– А ко мне на встречу с читателями придете? – Слава протянула книголюбу рекламный проспект с презентацией своей новой книги. Сделала такой жест скорее ради того, чтобы загладить неловкость. А вдруг она показалась водителю высокомерной?

– Книга? Ваша? Как интересно… О! Это в самом центре. Спасибо за приглашение.

Немногословный интеллектуал заметно оживился:

– А вы, стало быть, книги пишете? Ну надо же.

Хорошо, что не сказал: «Никогда бы не подумал». Или опять Славе это показалось в силу языкового барьера.

– О чем эта книга?

– О нашей жизни в СССР.

– Хм, а ведь я учил русский язык. Не спрашивайте меня только, ничего не помню! Даже переписывался с мальчиком из Москвы. Я ведь родился в Берлине, в восточной его части. Сейчас Берлин другой. Вам это заметно, вы часто у нас бываете.

А дальше уже можно было только слушать. Интеллектуал Славе поверил, он не разговаривает впустую, ему есть о чем подумать, он в такси ради тишины, ради свободы. А вот ради Славы он сделал исключение и начал рассуждать о параллелях времени и людях на этих параллелях.

Но, самое интересное, этот симпатичный мужчина пришел тогда к Славе на встречу, купил книжку. Они много и интересно говорили о современной литературе и об отношениях СССР – ГДР. А ведь просто невзначай высказалась о модном фильме…

Удивительное дело.

Глава
15

Вокзал в Висбадене тоже можно назвать памятником архитектуры. Построенный из красного известняка во времена императора Вильгельма, он служил не только вокзалом, но и украшением города. Высокую сорокаметровую башню видно издалека, не ошибешься.

Как же все удобно устроено на немецких перронах! Нужно только найти большой баннер, где нарисован состав и где какой находится вагон. А потом, внимательно посмотрев, найти номер вагона на нужной тебе платформе. Или сверху есть указатель, или под ногами нарисовано. Немцы живут по графику, и скажите, что в этом плохого?! Долго поезда на платформах не стоят, как правило, всего две минуты. И бежать никуда не нужно, и вагон искать не нужно, все известно заранее.

Каждый раз, в ожидании поезда, она вспоминала себя – студентку, и как они с подружкой возвращались из Новороссийска в Москву после летних каникул. Поезд был проходящим, стоянка полминуты, и никто не знал, на какой путь он приходит. То есть, наверное, кто-то знал, но вот пассажирам не рассказывал. И рассказал, только увидев вдалеке ползущий состав. Про нумерацию вагонов – с головы, с хвоста – тоже речи не шло, а ведь девчонки везли с собой коробки с фруктами. Как им удалось с чемоданами и коробками добежать до нужного вагона и затащить и себя, и поклажу по высоким ступенькам, для Славы осталось загадкой на всю жизнь. Молодость, авантюризм, ноги длинные… Она никогда не забудет молодую маму, которая бежала за ней с годовалым ребенком на руках, а крошечный сынишка рядом тащил по шпалам тяжеленный чемодан. Мамочка лишь повторяла: «Давайте, миленькие, давайте, должны успеть…» И что останется после такого окончания отдыха? Весь загар моментом сойдет от переживаний.

* * *

Слава нашла на перроне место, где остановится ее вагон, и издалека смотрела на приближающийся поезд. Каждый раз ее удивляло, как такая громадина может ползти столь бесшумно. Как пароход по реке. Последние годы жизнь ее состоит из самолетов, поездов, такси и очень многих коротких встреч. Частенько бывают разочарования. Почему они связаны с нашими эмигрантами?

Странное дело, но складывается впечатление, что некоторые из них застыли на том моменте, когда выехали из страны. Их окружение растет, меняется, развивается, а они – нет. Почему так происходит? Никто не спорит, в один миг поменять всю свою жизнь, быть вырванным из языковой среды – это сложно. Люди и в депрессию впадают, и руки опускаются, теряются они. Нормальные человеческие реакции.

Слава как-то спросила у своей подруги, которая вышла замуж за немца (между прочим, поменяла место жительства уже в осознанном возрасте, при этом с профессиональным знанием немецкого языка):

– По чему скучаешь больше всего? Или по кому?

– По чему. По русскому языку. Больше всего не хватает русской речи. Никто вокруг не говорит по-русски, и от этого задыхаешься.

А есть люди, которые не задыхаются, которым все равно.

Осуждать их не нужно, люди бывают разные. Ну почему обязательно нужно любить русский язык? Тем более если ты вырос, например, в Казахстане.

В новую среду легко интегрируются дети приехавших, родителям значительно сложнее. Сначала они ищут себе место, потом себя в этом месте. Им нужно выучить язык, приспособиться, найти работу и начать получать удовольствие от новой жизни. Но всегда и все начинается с языка. Слава откровенно не понимала, как можно жить в стране, не понимая, что говорят окружающие, без возможности им ответить или постоять за себя.

И тем не менее не все так считают. Зато все знают свои права. Как часто Слава слышала разговоры про социальные возможности! В эмигрантской среде речь об этом заходит всегда. Можно получить деньги у города на обучение, на жилье, еще там на что-то. Это важно, про это рассказывают много. О чем еще говорят наши бывшие сограждане? О том, как ездили на родину и как там все ужасно, и говорится об этом с чувством превосходства. Нет, Слава никого не осуждала, у самой своих проблем хватало.

* * *

Слава зашла в вагон поезда. На ступени ей помог подняться вежливый и улыбчивый контролер.

– Добрый вечер, либе фрау, располагайтесь, чувствуйте себя как дома! – И как всегда, все с улыбкой и легкой шуткой.

Слава поставила чемодан в багажный отсек, и ей вспомнился еще один таксист, который как раз и вез ее вечером в ту библиотеку в Мюнхене, молодой парень лет тридцати. Голова обрита наголо, накачанная шея.

– Да чё там этот язык учить. На пальцах по-любому объясниться могу. Вот дети у меня «шпрехают» будь здоров. Я доволен.

– А сколько лет вы живете в Германии, что до сих пор на пальцах-то говорите?

– Десять лет. Юбилей уже. А чё? Все путем. Этот язык не выучишь ни фига, даже надрываться не буду. Я человек мира. В отпуск, между прочим, в Италию ездили. А чё дома сидеть? Тещу с собой брали. Все счастливы.

– А куда ездили? В какой город?

– Да я не запомнил. В Италию.

Сразу в памяти всплыл любимый фильм «Зимняя вишня»:

«Куртки дают дутые!»

«А цвет какой?»

«Да я ж тебе говорю: дутые!»

Действительно, о чем мы говорим? Италия же!

– Прикинь, на поезд сели не в ту сторону. Эти мои едут, радуются, в окна смотрят. А я по времени смотрю, чего-то не сходится. А спросить-то как? И все равно не растерялись, тетку нашу встретили! Русских везде хватает! А чё там язык, время на него тратить. Зато приключение.

– Это да. Собственно, какая разница, в какую сторону ехать? Главное, по Италии.

Слушала и расстраивалась… В руках у водителя была программка презентации Славиной книги, она специально подсунула ее молодому парню, вдруг заинтересуется. Кто, что, о чем книжка? Никаких вопросов от него не последовало. Вроде бы и ладно. Но вот вам разница: немецкий таксист и наш бывший соотечественник.

Удивительное дело. Нет обыкновенного человеческого любопытства, которое ведет к познанию нового, к интересным открытиям, к расширению пространства вокруг. Неинтересно! Голову засорять не будем! Конечно же, зачем узнавать что-то новое, учиться у других. Лучше пойти в социальные службы и там доказывать, что обязаны и так дать.

* * *

Водитель-грек всколыхнул воспоминания. Три разных водителя немецкого такси, три разных человека, в каждом случае поездка была не более получаса, и каждый оставил яркое впечатление о себе. Как много нового сегодня Слава узнала о Греции, а тогда – о жизни в бывшей ГДР и о сегодняшней жизни наших эмигрантов из Казахстана. И еще. Сегодня Слава увидела грека, который душой болеет за свою страну. Вот он здесь, в Германии, а сердце его рвется на части за свою многострадальную родину. Немецкий водитель прекрасно говорил о Германии. Понимая все плюсы и минусы. При этом оправдывая и то, почему так происходит. Он здесь, он вместе со своей страной.

А вот принадлежности к какой-либо стране в товарище из Казахстана она тогда не почувствовала. Он завис где-то «между». Вместе с женой и тещей. При этом дети улетели далеко вверх, бывшие родственники отошли куда-то вбок. А эта странная тройка живет себе своей особенной, самодостаточной жизнью где-то посередине.

А она, Слава? Где находится она? Зачем она приехала в Висбаден? Тоже ведь разбираться с собственными мыслями. И еще раз все хорошенько вспомнить.

Глава
16

Восемь лет назад

Как только открылись двери из таможенной зоны, Слава тут же увидела Майера. Он ее еще не видел, и у нее было маленькое преимущество: постараться увидеть, что действительно творится в душе у этого мужчины.

А ведь он ее ждал. Его взгляд в больших очках казался каким-то детским; беззащитным, как у малыша из детского сада, который ждет маму. Сейчас откроется дверь, и уже точно придет она. Нет, опять не она. Это за Федей. Ну где же его мама? Почему ее так долго нет?! Вот точно такой взгляд был у Майера. Он смотрел и боялся проглядеть, а больше всего боялся, что она вообще не прилетела.

Она не могла обмануться. Слава очень боялась, что реакция будет другой. Это после того-то холодного письма про то, что он-де не располагает лишним временем, чтобы мотаться по немецким городам. А теперь она испугалась другого: да Майер ее не просто ждет, он страдальчески нетерпеливо ждет. Вот тебе и на. Как говаривали древние: «Если тебе чего-то очень хочется, то представь, что ты это получишь и что ты с этим будешь делать». Ну и что ей, Славе, с этим делать?

Что там говорила Скарлетт О’Хара, «подумаем об этом завтра»? Ну-ну.

Слава набрала побольше воздуха и шагнула через открывающиеся перед ней стеклянные двери.

– Фрау Карелина? Я вас жду уже сорок минут. Вы же вовремя прилетели!

– Здравствуйте, господин Майер, багаж долго не подавали. – Слава протянула руку для приветствия. Ну вот. Все нормально: холодный, слегка надменный взгляд и при этом добродушная улыбка. Хорош! – Я не виновата! От трапа самолета бежала бегом.

Майер расхохотался. Главное – это все перевести в шутку, но еще важнее, чтобы эту шутку поняли. Вроде этот Майер с юмором.

Ладно, не будем комплексовать и не будем нервничать: все равно уже прилетела, деваться ей некуда!

* * *

Пока они ехали к отелю, она мучилась вопросом: а вдруг он заказал один двухместный номер?! Что она будет делать? Вот ведь дура. Искательница приключений! И вообще, он женат. Да и она пока замужем.

Они подошли к портье. Слава, стоя немного позади, нервно вслушивалась в слова своего немецкого друга:

– Я заказал два одноместных номера на мое имя. И если можно – рядом.

Фу-у… Пронесло. «Рядом» Майер произнес после небольшой паузы. Слава заметила: при этом он бросил на нее быстрый взгляд. И она тут же успокоилась и выкинула из головы мысли про своего замечательного мужа и про забрезжившую на горизонте измену.

Именно в этот момент она практически решилась порвать отношения с нудным Саввочкой. Вот интересно, что бы она решила, если бы сейчас услышала про двухместный номер с французской кроватью и чтоб обязательно сверху балдахин? Тоже сразу бы мужа вспомнила? А тут вдруг осмелела, и сразу подумалось: а действительно? А почему? И сколько можно терпеть? И сколько это может продолжаться?

Слава смело пошла вперед, к лифту, в сопровождении Майера и портье. Утопая в роскошном ковре, она замедлила шаг и с трудом поспевала за мужчинами. Настроение было прекрасным. Сейчас она забудет и про Саввочку, и про его способную к кулинарии мамашу, и с головой окунется в эту неизвестную ей жизнь.

Со стен на нее смотрели немного угрюмые лица со старых портретов. Тех самых, где на темном фоне еле видны характерные черты лица, и хорошо, когда есть большой воротник-жабо, который хоть немного оттеняет темные краски. Ну прямо Рокотов. А может, это все предки хозяев отеля? Очень даже может быть. Все в этом отеле казалось Славе дорогим и весомым.

– Фрау Карелина, предлагаю немного погулять по городу, поверьте, он красив.

– С удовольствием! Дадите мне двадцать минут?

– Даже полчаса! Да, и хочу вас предупредить: здесь вы моя гостья. Все расходы я беру на себя. Пожалуйста. – Он сделал предостерегающий жест рукой на открывавшийся рот Славы. – Нет, нет и нет. Ничего не хочу слышать. Мне нравится этот отель, я хотел его вам показать, поэтому и плачу я. Все просто.

Ну что ж. Раз все просто. И действительно, к чему усложнять.

* * *

Слава быстро распаковала сумку, переоделась в белый свитер, завязала по новой хвост и побежала в холл гостиницы. Хотелось осмотреться, немного побыть одной, примериться ко всей этой роскоши, почувствовать себя в новом амплуа. О! Она приехала сюда с мужчиной. Судя по этому отелю – богатым. Он за все платит. Что это значит? Да ничего это не значит, он же сказал. Ей нужно расслабиться! А потом уже она примет правильное решение относительно своего несчастного мужа.

Славе даже в голову не приходило тогда, что решение уже было принято. Причем совсем даже не Славой. Они приняли решение без нее. Савва и его мама, Татьяна Львовна.

* * *

Накануне ее отъезда Саввочка опять остался ночевать у мамы. Он позвонил перед концом рабочего дня:

– Эксперимент закончится поздно, ехать в Черемушки не имеет никакого смысла.

Понятное дело, про себя отметила Слава, какой может быть смысл в ней, Славе.

Главное, ей и в голову не приходило, что у нее есть соперница! Прилежную, некрасивую и добрую Римму нашла сыну Татьяна Львовна. И здесь сын не посмел ослушаться мамы.

Про развод тоже заговорила со Славой Татьяна Львовна:

– Вы ведь не любите, девочка, моего сына, так тогда зачем?

Пыталась всю вину переложить на Славу. И она была права: Слава за шесть прожитых вместе лет так и не смогла мужа полюбить.

Правда, узнав про тихую Римму, распереживалась тогда страшно. Даже бурный роман с Майером не помог, Слава чувствовала себя обманутой.

Вот ведь человеческая натура, подавай человеку все! Просто так отдать он не хочет ничего и никого. Сегодня у Славы есть Аркадий, которого она любит, и наконец-то родился их обожаемый Мишка.

А вот поди ж ты, и про Майера она думает, и где-то свербит и по поводу Саввы. Но это все было потом, потом. А тогда она приехала в Висбаден, ощущая себя авантюристкой, с чувством тревоги, неуверенности и небольшой вины. Да, она не любит мужа, и, возможно, он тоже любит свою маму больше, чем жену. И все-таки она – замужняя женщина, у нее есть обязательства. Боже, как молниеносно все может измениться в жизни…

Глава
17

В душе у Риты тоже все всколыхнулось. Она уже не знала, зачем отдала эти письма Славе. Столько лет жили они себе спокойно в пыльном чемодане, она их не доставала, не перечитывала и как будто даже забыла об их существовании. А тут, читая Славину книжку, почувствовала – как ножом прошлось по сердцу. А ведь Слава пишет и про нее, Риту. Столько искренности в ее книгах, столько откровенности!

А еще захотелось поделиться. Поделиться-отделаться. Столько лет прошло, а та история все равно жила в ней. Глубоко где-то дремала. А вот увидела Рита эти письма, отдала московской подруге, и будто не было тех лет, как будто наяву увидела Пашу, его улыбку, и опять зазвучал его голос, которым про себя она читала его письма.

В свое время она знала их наизусть, повторяла про себя, когда ссорилась с мужем, думала: вот оно – настоящее. А потом, когда Паша прилетел к ней в Ленинград, смотрела на него как на чужого, постороннего человека. Он даже был ей неприятен, хотелось, чтобы поскорее уехал, чтобы не тормошил. Все эти письма мгновенно показались ей ненатуральными, язвительными и поучающими, а где-то даже смешными. Тоже мне, нашел тургеневскую девушку.

В Германии она и совсем выбросила ту историю из головы. Давно нет в живых Петра, ей самой пришлось пробивать себе дорогу в чужой и не очень любимой стране, было не до любовных историй, не до воспоминаний.

Пожалуй, всего раз в год она точно вспоминала этого человека. В свой день рождения. И как мантру повторяла то его письмо:

«Хорошая моя,

сердечно поздравляю тебя с днем рождения. Как здорово, что ты родилась. Как хочется, чтобы ты это повторила. Родилась бы снова, такой же прекрасной, но более счастливой, чтобы сбывались все твои мечты, чтобы с тобой всегда был человек, который любил бы тебя, как я. Но любил бы, не надоедая письмами, был бы рядом, не претендуя ни на что, кроме возможности и права любить тебя, как я».

Слава увезла Пашины письма и оставила тревогу в душе.

И еще этот нелепый вопрос: а правду ли про себя рассказывал Павел, а был ли он настоящим? Рита никогда не задумывалась об этом, приняла рассказ как данность, а всю историю – как сказку, которая слетела с небес в ее серую и суматошную жизнь в маленьком Колпине (городке недалеко от Ленинграда), с ее вечными тетрадками, педсоветами и подготовками к занятиям.

* * *

Рита любила свой маленький город на реке Ижоре. Много зелени, мосточки через реку – красивый провинциальный городок с хорошей инфраструктурой, своим театром и домом культуры, и всего двадцать шесть километров до Ленинграда. Только в Ленинград ездили редко, скорее, в Павловск, когда выдавались спокойные выходные. В основном же ее жизнь состояла из постоянной круговерти: дом-работа, работа-дом. С мужем постоянная ругань, каждый раз начинающаяся на пустом месте:

– Где мои носки?

– Куда ты их положил.

– Но ведь ты стираешь белье!

– Ну так постирай сам хотя бы один раз!

И все, и пошло-поехало. Почему? Зачем?

Почему-то казалось, что с Павлом не нужно будет стирать носки… С ним разговоры предстоят только о прекрасном…

* * *

Она тогда приехала в Кисловодск по профсоюзной путевке, жутко замотанная, еще и с подозрениями на гастрит. Путевку обещали давно, и как хорошо, что хотя бы часть ее совпала с майскими праздниками, иначе директор ни за что не отпустила бы.

Рита понимала всю ответственность перед коллегами, которые ее замещали, перед мужем, которому придется целых две недели самому стирать носки, ужасно скучала по своим мальчишкам, понимая их приподнятое настроение, но и немного расстраиваясь. Подростки, что с них возьмешь: они даже рады, что мать уезжает. Свобода! Делаем, что хотим.

Неужели ее Петр тоже так думает? Рита была уверена, что у них с мужем любовь, просто они оба устают на работе. Они же умеют в ночной тишине сказать друг другу все самые важные слова.

И его тихое «Ты прости меня» каждый раз доказывало, что она права. Конечно же, у них все хорошо. Кто не ругается?

* * *

Кисловодск поразил ее сразу и безоговорочно: воздухом, пробивающейся травой, свежей листвой на деревьях. Можно было снять плащ, подставить лицо весеннему солнцу и дышать, дышать. В комнате с ней жили две молодые девушки из Воронежа. Страшные хохотушки Зина и Тома поначалу раздражали, а потом еще больше способствовали хорошему настроению, готовности к отдыху и лечению.

Врач при первом же знакомстве, читая ее карту, хмуро качала головой и назначала ей все больше и больше процедур:

– Вода из источника, естественно, три раза в день. Тут у нас это называется – ходить на водопой. Вот и ходите. По тропинке три раза в день за полчаса до еды. Ванны кислородные, массаж, грот…

Рита послушно кивала, ни от чего не отказывалась. Лечиться так лечиться.

Соседки-хохотушки только пили воду и гуляли, а вечерами ходили на танцы или в кино.

– Здесь воздух лечит, по всем процедурам ходить – скорее заболеешь.

Рита с девчонками не соглашалась, но к вечеру так уставала от беготни, что на танцы сил не оставалось, иногда дремала в кино. А чаще всего, отстояв очередь к телефону-автомату два раза, поговорив сначала с мужем, а потом покричав маме, которая вечно ничего не слышала, тихо шла в номер, читала перед сном и засыпала как убитая.

В этой беготне она не сразу и разглядела высокого подтянутого мужчину, немного театрально и жеманно представившегося и с интересом на нее поглядывающего. Только Терентьевича ей в этой жизни не хватало.

* * *

– Рит, а что это у тебя за кавалер за столом?

– Терентьевич какой-то! Да шут его знает. Вроде пытался в мою сторону делать какие-то реверансы.

– А ты?

– А я бегу на лечебную физкультуру, – с трудом проговорила Рита, натягивая через голову тенниску.

– А одно другому не мешает. Ты, Ритка, свой отдых понимаешь неправильно.

– Это уж точно. Разве это отдых? – Рита завязала шнурки на кедах и понеслась в спортзал.

Глава
18

Примерно через неделю Рита наконец втянулась в санаторную жизнь. Она уже не уставала от беготни по процедурам, а получала от этого удовольствие. Научилась расслабляться в жемчужной ванне, засыпала на массаже и даже взяла за деньги дополнительные косметические процедуры для лица. В конце концов, оздоровимся целиком.

И с девчонками по комнате подружились. Хохотушки Томка и Зина постоянно ее учили, открывали глаза на существующую действительность. Девчонкам было по двадцать пять. Вроде бы гораздо моложе, но считали своим долгом постоянно Риту учить жизни. И почему?

– Рита, а у тебя любовник есть?

– Нет!

– А почему?

– Дурынды, у вас, что ли, есть?

– Так нам сколько лет?! Забыла? В твоем возрасте со счета собьемся. Ты что, своему мужу еще не изменяла?

– На дурацкие вопросы не отвечаю!

– И вопросы не дурацкие, и тема важная.

Разговор происходил вечером в их комнате. Как всегда безапелляционно вещала Зина, Тома только быстро-быстро кивала и пожимала плечами. Действительно! Сама, что ли, не додумалась? В зеркало-то посмотри! Скоро вообще на тебя никто не посмотрит. Успей впрыгнуть в последний вагон.

Рита захлопнула книжку: поняла, что девицы не отвяжутся.

– А любовь? Девочки! Что же вы мне сейчас предлагаете? А как же без любви? Просто для счета, что ли?

– То есть ты любишь своего мужа?

– Конечно!

– Так ты ж каждый вечер нам рассказываешь, как ты от него устала, сил нет! Это такая теперь любовь? Томка, запиши: замуж не выходим!

– Точно! – поддакнула Тома.

– Да? Ругаю каждый день? – Рита удивленно поправила за ушами кудряшки. Жест, означавший, что она в тупике. Выходит, что так. Как только речь заходит о ее муже, накатывает глухое раздражение, это факт. Чтобы не расстраиваться, она тут же переключала голову на детей, но с них мысль перескакивала на маму, и опять Рита заводилась. То есть, выходит, она и маму не любит, что ли? Глупости. Такая жизнь.

– Такая жизнь, – вслух сказала она. – И замуж выходить нужно. И одного человека всю жизнь любить сложно. Этапами все происходит. А про любовника… Не знаю. Жить в обмане – не по мне. – Она попыталась опять вчитаться в легкий текст Надежды Тэффи. Да, она может говорить что угодно, но тем не менее после ничего не значащего разговора она забежала в санаторную библиотеку и взяла сборник рассказов писательницы-сатирика. Искрящиеся рассказы женщины с непростой судьбой. Грустная фея смешных рассказов.

Рита даже заглянула на страничку с биографией. Больше, пожалуй, для того, чтобы соответствовать интеллектуальным разговорам с Павлом. После эмиграции Тэффи чаще писала о любви. Рита удивлялась сама себе. А ведь девчонки правы, и ее заинтересовал сосед по столу. Будем честными сами с собой.

* * *

Рита прибегала в столовую, всегда чуть опаздывая: процедуры постоянно наезжали одна на другую. К этому времени соседи по столу уже успевали поесть и, как правило, пожелав «приятного аппетита», удалялись. Они оставались за столом вдвоем: она и Павел Терентьевич. Он специально оставлял чай или компот, медленно тянул напиток и не спускал глаз с Риты.

Сначала она не обращала на это никакого внимания, потом его внимательный взгляд начал мешать. Кусок застревал в горле, что, собственно, было и неплохо. Рита никогда не была худой, правда, и полной ее назвать было нельзя. Крепко сбитая, с задорными белыми кудряшками и ямочками на щеках, она, несмотря на небольшой лишний вес, все равно производила впечатление спортивной женщины. Ее частенько сравнивали с Людмилой Касаткиной, и ей это сравнение льстило.

А может, девицы правы, подумала про себя Рита, и стоит обратить внимание на этого Терентьевича в костюме? Мужчина действительно несмело на нее посматривает и сидит с ней в столовой, пока она не поест. Потом встанет, поклонится, посмотрит вслед, как она убегает, и снова садится. Следом, надо отдать ему должное, не несется, но, может, у него диета какая специальная? Нужно медленно компот пить?

Аппетита ей сосед по столику не добавлял, и забывала она про него тут же, стремглав выскочив из-за стола.

* * *

Экскурсия в Пятигорск была назначена через неделю пребывания Риты в Кисловодске. Она уже немного втянулась в ритм, осмотрелась и даже один раз сходила на танцы.

К своему удивлению, она поняла, что ей не безразлично, придет ее сосед или нет. Пришел, сменив олимпийку под пиджаком на голубую рубашку.

Рубашку надел, а галстук нет, отметила про себя Рита.

Павел не танцевал, а Риту приглашали несколько раз. Она никому не отказывала, главное же в этом деле процесс: она танцует, мелодия звучит. Кавалеры пытались затеять разговор, но все они были ей неинтересны, неожиданно для себя Рита искала глазами Павла Терентьевича. Сосед ее заинтриговал. Ну раз она ему нравится, чего ж он ее не пригласил на танец? «Не поверю, что не танцует. Такие – танцуют», – постановила про себя Рита.

Девчонки потом полночи разбирали ситуацию по косточкам.

– Проверяет. Выжидает!

– Со стороны смотрит, как ты себя ведешь.

– Да на кой ему меня проверять, я ему кто?

– Ты ему – романтическое приключение. А может, он влюбился. Прям гипнотизирует тебя взглядом.

– Что ж не подошел?

– А вот тут он нам всем загадал загадку.

На этой загадочной ноте и уснули.

На следующий день она пришла на завтрак вовремя: закончился один из курсов процедур, и до обеда оставалась только лечебная физкультура. Павел Терентьевич, как всегда, привстал при виде Риты, поприветствовал ее легким поклоном и уткнулся в свою тарелку.

Рита ощутила легкий укол. Она уже не интересна? Или она плохо танцевала? Странный, однако… Ей даже в голову не могло прийти, что он ее ревнует. Ревновать можно того, на кого у тебя есть права, а совершенно чужую женщину?..

Быстро позавтракав, Павел встал, бесшумно отодвинув стул. Рита удивленно смотрела на своего соседа. Что это с ним?

– Первый раз в жизни пожалел, что не умею танцевать. – Павел откашлялся и быстро вышел из столовой.

«Ну и как мне все это понимать?»

Рита пожала плечами, но уже всю первую половину дня она думала о странном и каком-то несовременном мужчине. Понятное дело, ему хотелось с ней познакомиться, но он не делал к этому никаких решительных попыток, а Рита уже была не против. Павлу Терентьевичу удалось ее заинтересовать.

«Ревность – это стыдное чувство. Если ты ревнуешь, то не уверен в себе. Ты обрекла меня на чувство, мне не знакомое, и я должен был тебя за это возненавидеть, но я возненавидел себя. Что это? Почему? Зачем? Какие-то мелкие мальчишеские комплексы. Она танцует с другим. Она предпочла меня другому.

Не общаясь с тобой, практически не разговаривая, я уже считал, что обладаю, что имею право. И вдруг это оказалось не так. Ты даже не представляешь, как я мучился. Теми ужасными танцами ты разбила мне сердце. Ты! Замужняя и далекая от меня женщина в моих мечтах принадлежала только мне. Потому что я не видел тебя с другим. А раз не видел, значит, и не было никого другого. И вдруг…

Наверное, ты и не предполагала, как больно мне сделала. Да, как жаль, что я не умею танцевать».

Глава
19

В Пятигорск они уже поехали вместе, она сидела у окна, он рядом. Экскурсовод попался не очень ретивый, сразу объявил, что по дороге рассказывать ничего не будет, достаточно красивых видов, и потом, ему обидно, когда он говорит, а слушатели дремлют.

Вот они и любовались горной дорогой. Хорошо все-таки, что в районе Минеральных Вод, знакомя с водителем, сразу объявляют, что за рулем – опытный человек. Не просто, наверное, водить машину по серпантину, в ущельях, на узких дорогах.

Но какая же красота! Суровая, порой наводящая страх. Чувствуешь себя совсем маленьким и беззащитным перед природой, перед тем, что может она. А что можешь в ответ ты? Да ничего. Вот сейчас начнется камнепад или река выйдет из берегов, что делать? Ничего не сделаешь. И жизнь твоя оборвется в один момент.

Дорога от Кисловодска к Пятигорску пролегала по равнинной местности, водитель ехал на большой скорости, лихачил. Видимо, привык к экстриму. Если нет крутых поворотов, устроим их себе сами, обгоняя и газуя. У Риты периодически замирало сердце, и она ловила себя на шальных мыслях: ну вот, жизнь оборвется, а у нее даже любовника еще не было.

Странное дело: думая об опасности, она почему-то не подумала про маму, про детей, а подумала про любовника. Судя по всему, она немного отдохнула, раз в голову начали приходить какие-то человеческие мысли, посвященные ей самой, а не одному только представлению о жизни как о долге. Всем должна: детям, маме, мужу, завучу, ученикам своим…

Про учеников, однако, думать было приятно. Рита любила свой предмет и гордилась учениками. Она могла научить. Причем не только способных, но и совсем ничего не понимающих девочек без особых математических способностей. Более того, она считала своим долгом учить в первую очередь именно их, а потом уже заниматься гениями.

Ну вот, опять она соскочила на работу.

Рита незаметно повернула голову в сторону своего соседа. Павел Терентьевич улыбнулся в ответ и тихонько сжал ее локоть. Неожиданно для себя Рита вдруг почувствовала необыкновенную легкость. Хорошо-то как! Слева и справа живописные горы, яркая изумрудная зелень травы и кустарников, а рядом человек, которому она очень нравится.

* * *

В Пятигорске экскурсия тоже продолжалась недолго. Естественно, их повели к Академической галерее.

– Не отстаем, товарищи, подтягиваемся, подтягиваемся. Это место описано в произведении Лермонтова «Герой нашего времени». Печорин написал в своем дневнике: «Наконец, вот и колодец! На площадке близ него построен домик с красной кровлею над ванной, а подальше галерея, где гуляют во время дождя…» У этого источника встречаются Печорин с Грушницким, а княжна Мери помогает раненому Грушницкому поднять оброненный им стакан. Так именно здесь началась история, которая закончилась дуэлью между Печориным и Грушницким… Все вспомнили?

– Да, – нестройно ответили туристы, а Павел Терентьевич недовольно хмыкнул.

– Неправильно? – поинтересовалась Рита; к своему стыду, она вообще из печоринских историй читала только про Бэлу, и то, потому что безумно любила фильм, поставленный по этой повести, с Ивашовым в главной роли. Вот это герой, причем любого времени.

Павел Терентьевич не ответил, он продолжал слушать экскурсовода.

– А Академическая-то почему? Тоже Лермонтов причастен?

– Нет, – нервно ответил экскурсовод, – в честь двухсотлетия Академии наук. И вообще не перебивайте, товарищи. Вас много, мне сложно, все вопросы после экскурсии. В Пятигорске сто памятников архитектуры, это город-музей. Будете меня отвлекать, ничего не успеем. Так, товарищи, все идем к гроту Дианы. Быстрым шагом, товарищи!

* * *

А вот свободного времени было достаточно.

– Так, расходимся, но не далеко. Ровно в пять вечера отъезжаем. Искать вас тут никто не будет, и не надейтесь. Ждем пять минут и отъезжаем! – нервно выкрикивал экскурсовод.

– Бежим? – Рита схватила за руку Павла Терентьевича, и они быстро смылись из толпы. Да, она сама взяла его за руку. Лермонтов ли виноват, Бэла, южная прохлада и красота этого потрясающего края? Но почему-то она решилась на этот курортный роман именно в Пятигорске.

Павел не сразу поверил, не сразу понял, что происходит, но подыграл тут же. Легко последовал за ней, а потом уже удобнее переложил ее мягкую пухлую ладошку в свою и уверенно повел ее за собой.

Они забежали за угол и рассмеялись, как нашалившие школьники.

– А может, нам и не возвращаться? – Рита откинула локоны со лба. – Шутка! – строго сказала она. – Что будем делать? Вы тут когда-нибудь были?

– Да! Тут много всего интересного. Хотите погулять? А может быть, вы проголодались? Можно чаю выпить!

– Вообще-то с удовольствием бы съела чего-нибудь.

У Риты всегда было хорошо с аппетитом. Она никогда не стремилась похудеть, ее устраивала внешность. Рита знала, что нравится мужчинам, и с удовольствием кокетничала, никогда не переходя границ. У нее и без того в жизни все есть. Муж, семья, дети. Хватало уверенности в собственной внешности. Мол, если захочу, то все будет. Но я хочу то, что уже имею.

* * *

Неожиданно раздался страшный гром, и буквально через минуты хлынул дождь. Как бывает в горах: все громко. Все шумно, сразу и на все сто процентов.

– Прогулка отменяется, держите пиджак.

Павел накрыл им Риту, и они по сразу же внезапно образовавшимся лужам побежали в сторону ближайшего кафе.

Два часа они разговаривали, ели шашлык из баранины, который тут почему-то называли пистолетиками. Хотя, собственно, понятно почему: куски молодой баранины на косточках и правда походили на пистолеты. Мясо запивали домашним красным вином, с хрустом отламывали от пучка свежую зелень.

– Какая все-таки потрясающе вкусная кавказская кухня! Ведь вроде просто все, и можно сравнить с нашей сибирской. У них манты, у нас пельмени. То да не то. У нас просто чтоб облопаться, а у них – ароматы, запахи… И сразу хочется тосты говорить, песни петь, задушевные беседы вести. Вот почему?

Рита немного захмелела от выпитого вина. Она во все глаза смотрела на Павла, и он ей нравился. Импозантный, интеллигентный, красиво и правильно выражает свои мысли и красиво ест. Да, да. Глупость какая, но имеет значение. Понятное дело, что ножей тут не давали. И вилки были самые простые, оловянные. Но как-то все ловко получалось у Павла Терентьевича. Со стороны смотреть приятно.

– Вы едите красиво.

Теперь уже Павел чуть не подавился.

– А вы аппетитно!

За окном стучал дождь, свежий воздух дул в открытые окна, обоим было легко и радостно. Так же быстро вдруг выглянуло солнце, и трудно было поверить, что еще пять минут назад здесь был такой потоп.

– Просто кавказский характер у этой погоды. Взрывной, неукротимый и отходчивый!

Павел смотрел на Риту уже смело и ласково. Его несуразная робость и зажатость наконец куда-то улетучились.

– Гулять? – Рита вскочила с места. – Давайте, показывайте мне ваш Пятигорск!

Больше часа они бродили по узким улочкам, никуда не торопились. Рита сразу сказала, что не хочет лезть ни на какую гору, достаточно просто погулять по городу, посмотреть на людей, подышать воздухом Пятигорска. А еще ей важно было послушать своего нового знакомого и услышать свое сердце.

Да, он ей нравился. А вот что нужно этому интересному и немного скованному немолодому человеку? Во время их прогулки по Пятигорску Павел рассказывал о себе, о своей работе в Минском университете, о студентах, которые не хотят читать русскую классику, а зарубежных авторов читают с удовольствием. О семье рассказывал вскользь: жена, двое взрослых детей, дочь недавно подарила внука, и надо же, в честь него назвали. Приятно, что и говорить…

Без сомнения, романами на стороне Павел Терентьевич не увлекался. Общался он как-то неловко, запинался, не мог вовремя подать руку, постоянно спотыкался. Ни ловеласом, ни Казановой он не был. То легкое пожатие ее локтя в автобусе было единственной вольностью за неделю их знакомства. А вот из толпы он уже вывел ее смело. Видимо, почувствовал наконец ее отклик. А так бы и не решился вовсе.

Что же тебе нужно, дорогой ты мой человек, подумалось в тот день Рите.

Ей льстило внимание состоявшегося и образованного мужчины, ей было интересно. Ей нравился Павел и не хотелось думать о том, что он немного не в ее вкусе. Правда, его пространные разговоры и витиеватые высказывания вызывали у нее недоумение. Ну и что? В конце концов, она просто не доросла. Но хорош собой! Импозантен! А уж умен! Ну да, еще ест красиво.

Зина и Тома специально не ложились спать.

– Ну как?!

– Да что как? Симпатичный он, это правда, но и занудный!

– И ладно, подумаешь, это же всего лишь курортный роман!

– Девчонки, да на кой?!

– Так курорт же!

* * *

В этот день домой Рита позвонила поздно. Трубку взял младший сын, старший смотрел телевизор, отца дома не было, и где он – никто не знал. А может, и правы девчонки, может, действительно нужно завести роман?

Глава
20

Наверное, от Риты уже ничего не зависело. Павел Терентьевич решил все за обоих. После той поездки в Пятигорск все резко изменилось. Противостоять его решительному натиску было невозможно, а легкий интерес со стороны Риты и ее несопротивление были ему на руку.

Девочки уехали, Рита осталась в комнате одна, и вопрос решился сам собой.

– Ну, подруга, ты тут не оплошай!

– Думаете? Может, останетесь?

– Обалдела? Сколько тебе лет! Вот-вот! Лучше начинать раньше, чтоб потом, в старости, людей не смешить! – Как всегда, говорила Зина, а Тома при этом мелко трясла головой. Мол, вот именно.

– Ну-ну, посмотрю я на вас в сорок лет!

– Мы не доживем, не расстраивайся. У нас впереди бурная жизнь. Она закончится рано, но будет что вспомнить.

– Понятно. Пишите, девчонки, в гости приезжайте.

– Так куда нам ехать, в Ленинград или в Минск?

– Все-все! На автобус опоздаете. Придумали еще. Какой там Минск. В Ленинграде жду вас!

* * *

Такой нежности в жизни Риты не было никогда. Сначала был стыд, неловкость, а потом безотчетная и непередаваемая нежность. Рита пошла навстречу чувству. В одном из Пашиных писем она нашла описания тех его эмоций и еще раз поразилась, как умеет чувствовать этот зрелый мужчина.

«И когда наши губы встретились, мои глаза (закрытые) ничегошеньки уже не видели… И вдруг я всем своим существом почувствовал вас, ваш порыв ко мне. Почувствовал, как желанен этот поцелуй, как порывисто и притягательно ваше тело. Ох, остановите свои воспоминания и вспомните лучше, как вертится и извивается червяк, которого разорвали пополам, прежде чем насадить на крючок… Так вот, прикосновение ваших губ, ощущение вашего тела, желание прижаться теснее, еще теснее… сделали меня каким-то бездумным существом, как тот перерубленный червяк…

Мои движения уже не контролировались сознанием, мои жадные руки искали твое тепло. В голове был зеленый шум весеннего леса и счастливая бездумная радость. И это БЫЛО. БЫЛО. И это ЕСТЬ во мне».

Рита точно так же звонила ежедневно в Колпино, муж отвечал виноватым голосом. Что-то там произошло, Рита это чувствовала, поэтому у нее не было чувства вины. Более того, на какой-то момент ей почудилось, что она влюбилась, это было новым для нее, радостным. Вдруг показалось: все, что было раньше, и не любовь вовсе. Что она могла понимать, выходя замуж в двадцать два года? Уже слегка в положении. Как говорили у них: «брак по залету». И встречались-то они с Петром всего ничего. Бог мой, Петр и Павел. И надо же такому совпадению случиться.

Тем не менее (и скорее всего) была мысль именно проучить и отомстить, но никак не менять жизнь.

А Павел вдруг начал говорить об уходе из семьи:

– Родная, я теперь без тебя не смогу. Пойми! Нам открылась новая жизнь, новые возможности. Только ты и я!

– Паша, как же ты и я? У меня Кириллу и Антону четырнадцать и шестнадцать. И мама еще.

– Да разве можно сейчас о ком-нибудь думать, когда родилось такое чувство!

Восторженность Павла Риту слегка пугала, но она же раньше никогда и ничего себе не позволяла, Пете не изменяла… Может, настоящие чувства – они именно такие и есть, может, нужно привыкнуть, присмотреться?

Хотя к чему тут присматриваться? Кому еще, кроме нее, нужны два ее обормота? Это им кажется, что они взрослые, но она-то понимала, что это не так. И мама им еще в жизни на какое-то время понадобится. А они Рите понадобятся на всю жизнь. Вот не видит их две недели и скучает страшно. Роман с Павлом никак не потеснил детей из ее жизни.

Свои сомнения Рита держала при себе. Может, она какая женщина неправильная? Павлу не говорила ни «да», ни «нет», просто радовалась происходящему. А для себя решила: разберется потом, по приезде.

И удивлялась начитанности Павла, его удивительному кругозору.

– А ведь Кисловодск связан с именем Колчака!

– Да нет же, Колчак наш, из Петербурга!

– Конечно, но вот Анна Тимирева, в девичестве Сафонова, была кисловодчанкой!

– Никогда не знала! Про роман, конечно, слышала. Но какая разница, где родилась Тимирева? Какое отношение это имеет к личности Колчака?

– Самое прямое. Анна провела с ним два самых сложных и важных для него года. Украсила и скрасила. Кем бы он был без нее? Как принимал бы решения и какие? Мужчина зависим от женщины.

– Ты так считаешь?

– Когда влюблен.

– А женщина?

– Тем более. Я люблю копаться в родословных. Это же корни. А потом сопоставлять факты. Анна была дочерью знаменитого музыканта Василия Ивановича Сафонова. Всего два года они пробыли вместе. Она стала его звездой. Все, что он делал, он делал ради России, но и ради этой женщины. Если бы не она, мы бы знали сегодня о совершенно другом Колчаке.

* * *

Они шли, взявшись за руки, по бесконечному, бескрайнему парку Кисловодска, дышали живым звенящим воздухом, и Павел рассказывал про великого полководца. Ну где еще такое можно узнать? Всех книжек не прочитаешь. А здесь – живая энциклопедия…

– Давай разберемся. Кто такой Колчак? Интеллигентнейший и очень образованный человек. Да, ты права, он родился в пригороде Петербурга. Отец – инженер, генерал. И сам он закончил кадетский корпус. Образование – лучшее по тому времени. Знал несколько иностранных языков.

Да уж… Раньше офицер был синонимом слова лучший. Во всем. В образовании, в воспитании. Вот что потеряла Россия. Жаль…

И кстати, Александр Васильевич Колчак должен был стать не военным, а ученым, исследователем. Особенно его интересовал Русский Север. Вместе с бароном Толлем прошел за сорок один день более пятисот километров. Картами, которые они составили, до сих пор пользуются современные исследователи этих краев. Его именем назван один из островов в Карском море.

Ты понимаешь, всегда есть доверие к профессионалам. Если человек сумел разобраться в одном, он и в другом разберется. Люблю такое определение – дотошный. Это про Колчака. Поэтому и во время Первой мировой он проявил невероятные способности в организации всего нового, был выдающимся стратегом. Он очень много сделал для русского флота. И командующим Черноморским флотом его назначили заслуженно.

По своей натуре Колчак был человеком скромным, чины и звания его не интересовали. Но он офицер! И настоящий патриот.

Он всегда служил России. Так и революцию воспринял. Главное – это Родина, народ. Да, он умел беречь своих матросов. За это его любили. Практически сразу после революции Колчака назначили верховным правителем России.

Знаешь, я часто задавал себе вопрос: почему армия Колчака все же была разбита? В чем причина? Понятное дело, разруха, нищета… Но все же в первую очередь, как мне кажется, его неверие в советскую власть. А самые тяжелые для Колчака годы с ним была Анна Тимирева. Всего-то два года. Но каких!

В каждой истории, рассказанной Павлом, Рита видела какие-то параллели, знаки. Все, что ее окружало, теперь было не просто так. Все имело особый смысл. Только его нужно было правильно распознать. Ни одна встреча нам не дается зря, все предначертано и наполнено смыслом. Вот и Павел ей, стало быть, послан судьбой. Как говорится, не упусти момент. Умей разглядеть. Не пройди мимо.

И Рита вникала, умудрялась радоваться моменту, старалась жить здесь и сейчас. Боялась выскочить из этой новой жизни и где-то убеждала себя: тебе дано, тебе послано. Чувства же немного отставали от сознания. Правильно ли это?

* * *

Расставание было бурным, Павел рыдал в голос, Рита тоже пустила слезу, но в основном за компанию. Если уж совсем начистоту, какое-то чувство облегчения от того, что они расстаются, присутствовало. Была какая-то в их отношениях игра, какое-то напряжение, во всяком случае, с ее стороны. Ей не хватало эрудиции, манер, лоска, хотя из Северной столицы была она, не Петр. Но да – она математик, а он – профессионал с обширными гуманитарными познаниями.

Смешно, конечно. Какая разница, кто есть кто, если люди любят друг друга? Вот оно, ключевое слово – ЛЮБЯТ. А что же она? А ей больше всего на свете хотелось домой, в свою небольшую, но уютную квартиру, где можно надеть халат, замотать волосы полотенцем после душа, наложить на лицо маску и вот в таком виде завалиться на диван, читать любимую «Литературку».

Павел шел за удалявшимся поездом. Рита стояла на подножке и смотрела на своего рыцаря, она была уверена, что они расстаются навсегда. Наверное, правы были Зина и Томка, это был обычный курортный роман. Он ее задел, но не был бурным и всепоглощающим, этот роман не мог разрушить устоев жизни, не было лавины чувств и моря страстей. Пушкин у моря. Да, Рита осталась на берегу, шла, опустив голову, как поэт на известной картине, а море шумело чуть вдалеке. Павел вычитал, что на той картине лицо Пушкину пририсовал Репин. Вот и в ее истории виделось ей что-то ненатуральное, что-то пририсованное специально.

Глава
21

Дома выяснилось, что у Петра большие неприятности на работе, он чуть было не попал под сокращение. Отсюда разговоры на повышенных тонах по телефону, а потом и вовсе муж решил заглянуть на дно бутылки. Обвиняя во всем всех и вся.

Риту встретили притихшие дети и сумрачный муж. Мол, не всем отдыхать в этой жизни посчастливилось, хотя многие тоже заслуживают. Ритиного романтического настроения никто не заметил, как и ее метаний и терзаний. А ведь она ехала домой, готовая посыпать голову пеплом. Думала, сейчас встретится с мужем, и тут же весь Павел мгновенно выветрится.

И надо же, как назло, Петр не вышел навстречу, не улыбнулся, не приподнял над землей, как обычно. Или почувствовал что, просто ничего не сказал. Как ни странно, сильного укола совести Рита не ощутила – накопились обиды на Петра, да и Павел сумел внушить ей, что живет она не совсем верно. Любовь, чувства, общие устремления – вот что должно связывать семью и два любящих сердца.

Какие у них общие устремления с Петей? Да никаких. Он – на рыбалку, она с сыновьями – в кино. Вечером молча поужинали, уставившись в неизменный ящик, обменялись парой ничего не значащих фраз.

Интересно, что раньше Рита этому никакого значения не придавала, наоборот, ей казалось, что у нее в жизни все путем. Петр не пьет, не гуляет, делами сыновей интересуется, мальчишки к нему тянутся.

И вот появился Павел Терентьевич. В костюме, с неизменным легким поклоном и витиеватыми, иногда даже не совсем понятными ей фразами. И еще стихами, цветами, длинными рассуждениями о жизненных ценностях. Павел рисовал Рите картины их возможной интересной и насыщенной жизни с походами на выставки, совместным чтением книг вслух, прогулками за руку по осеннему лесу.

Павел мог остановиться вдруг и начать декламировать:

Любит? не любит? Я руки ломаю
и пальцы
разбрасываю разломавши

так рвут загадав и пускают
по маю…

венчики встречных ромашек
пускай седины обнаруживает стрижка и бритье
Пусть серебро годов вызванивает
Уймою

надеюсь верую вовеки не придет
ко мне позорное благоразумие

– Узнала? Конечно, Маяковский.

Рита услышала это стихотворение от Павла впервые. Тогда она только неопределенно покачала головой. Да, когда Павел был рядом, его было многовато, Рита утомлялась от постоянного натиска эрудиции, но вот он далеко, и уже за сутки дороги домой она, сама того не ведая, начала скучать. Но, приехав в родное Колпино, Рита приготовила ужин, перегладила накопившееся за две недели белье и побежала в местное отделение связи, где на ее имя, «до востребования», уже лежали две телеграммы. А потом начались письма. Каждодневные, а то и по два кряду. Некоторые были с рисунками на полях, и всегда длинные, и всегда напечатанные на машинке.

«Рита моя, вчера набрел в своей голове на строчки Маяковского. Как же это все про тебя, и я сразу расстроился. А любишь ли ты меня? Сижу не в настроении. Моя семья не понимает, думает, что кто-то из них что-то натворил. А натворила ты. Любимая…

Пришла —
деловито,
за рыком,
за ростом,
взглянув,
разглядела просто мальчика.
Взяла,
отобрала сердце
и просто
пошла играть —
как девочка мячиком.
И каждая —
чудо будто видится —
где дама вкопалась,
а где девица.
«Такого любить?
Да этакий ринется!
Должно, укротительница.
Должно, из зверинца!»
А я ликую.
Нет его —
ига!
От радости себя не помня,
скакал,
индейцем свадебным прыгал,
так было весело,
было легко мне».

Глава
22

Слава закрыла очередное письмо.

Поезд из Висбадена в Берлин шел четыре часа. Небольшая пересадка во Франкфурте, и можно в приятной обстановке заниматься своими делами. Чемодан поставила в специальное отделение, плащ повесила на крючок. Удобные джинсы, трикотажный пиджак, легкая водолазка, мокасины на ногах. Очень комфортно, при этом не теряя представительского вида.

Да, женщина ее возраста уже всегда должна думать о своей внешности. Это в молодости что нацепила, то и сойдет. После сорока все меняется: отношение твое к себе, окружающих к тебе. Нельзя уже одеваться абы как и все же нельзя забывать о собственном комфорте. Ехать долго, обязательно взять с собой самолетную подушку, не забыть про теплую кофту или шарф, нынешние кондиционеры никого не щадят. И при этом попутчики должны знать, что перед ними деловая женщина, ей можно мило улыбнуться, но лучше ей все же не мешать, не докучать вопросами. Как ее учил Майер, рассказывая про Джеймса Бонда: «Стиль Бонда – это непринужденная классичность, сдержанность, элегантность. Ничего крикливого и вульгарного. Я надеваю свой костюм, и он становится моим оружием!»

Хорошо сказано. Ни убавить, ни прибавить.

* * *

Странное это дело – читать чужие письма. Никогда она этим не занималась. Давно в голове отложилось: нельзя читать чужие письма.

Навсегда врезался в память случай из юности. Одногруппница взяла у Славы для подготовки к экзамену учебник, а когда вернула, из книги выпал сложенный вчетверо листок бумаги. Он был безо всякого обращения. И начинался сразу словами:

«Ты испортил мне всю жизнь, до знакомства с тобой я была абсолютно счастливой. Как мне жить теперь? Как смотреть в глаза своим друзьям? Они уверены, что ты мой жених и летом мы должны пожениться. Как ты мог скрыть от меня свои отношения с этой девчонкой? И теперь я говорю тебе твердое «нет»! Слышишь, нет!»

Славе стало нехорошо и от того, что она приоткрыла дверь в чужую жизнь, и от того, что узнала страшную тайну своей одногруппницы Лизы. Действительно, никто не сомневался в том, что летом она выходит замуж за своего соседа по дому Николая. Слава видела ребят мельком на институтской дискотеке, и вот на тебе.

Первым делом Слава хотела бежать к Лизе, отдать письмо, успокоить. Это ведь надо ж, урод какой, так обидеть их Лизу! Какое-то шестое чувство подсказало посоветоваться с мамой, больше рассказывая о том, какие все-таки сволочи эти парни и что доверять никому нельзя.

– Порви письмо, никому ничего не говори и забудь о его содержании, – просто сказала мама.

– А как же так?

– А вот так. Это не твоя тайна, она тебе ни к чему. Они сами разберутся, еще и помирятся. Никогда нельзя вмешиваться в чужие отношения. И письма чужие читать тоже нельзя. Ты же всего не знаешь. Ухватываешь только часть истории, без начала и без конца.

Славу распирало от желания все рассказать Лизе, посочувствовать, но она решила тогда поверить маме.

На следующее утро Лиза ждала ее на улице, у входа в здание института.

– Славка, а ты ничего не находила в учебнике?

– Нет, а что?

– Да мне казалось, я там один черновик забыла…

– Черновик – это как?

– Да так, неважно. Решила кое-что написать. Написала, а куда задевала, не помню.

– Нет, в учебнике ничего не было, – твердо сказала Слава.

– Ну и ладно. – Лиза облегченно вздохнула.

Когда они заканчивали институт, Лиза и Николай поженились. Насколько Слава была в курсе, они и сейчас вместе и счастливы, воспитывают двоих детей. А что было бы, если бы тогда всплыло это неотправленное письмо? Лиза его написала, но отправлять и передавать Николаю не стала. А если бы ей еще раз пришлось объяснять что-то Славе, невольной участнице этих событий? Они все тогда, в молодости, были максималистками, Лиза могла пойти до конца, принять неверное решение. Одно дело, когда сама что-то придумаешь. И совсем другое – когда появляются невольные свидетели твоих решений.

Это очень по-русски. «Что будет говорить княгиня Марья Алексевна?» Нам неловко, мы прислушиваемся к чужому мнению. А что скажут люди или, еще того больше, а что подумают?

После того случая Слава никогда не читала чужих писем. Ей было неинтересно, нелюбопытно. Права мама, мы не знаем, что стоит за этими письмами. Фраза, вырванная из контекста, эпизод из жизни.

Вот и сейчас она перечитывает эти литературно отточенные формулировки незнакомого ей Павла Терентьевича и не может ухватить характер. Да и Риту она в этой ситуации представить не может. То была совсем другая Рита, из другой жизни, еще тамошней, из того времени, из страны, которой больше нет. Слава никогда не видела сыновей Риты. Знала, что Саша живет и работает в Израиле, Алексей и того дальше, в Канаде. Мужа Петра Рита похоронила еще в Советском Союзе. Эдик появился не так давно, лет пять назад. Пожилой импозантный еврей. И жила Рита легко и деловито.

– Мне как-то цыганка нагадала, что я буду в старости очень счастлива, – любила повторять Маргарита. – Видимо, старость уже пришла. А я и не заметила!

Письма притягивали и удивляли, и было чувство неловкости от прочтения. Слишком уж откровенен был в своих чувствах Павел Терентьевич и как-то уж слишком напоминал ее дорогого господина Майера.

Глава
23

Восемь лет назад

Тот ужин в ресторане шикарного отеля в Висбадене сразу не заладился. Слава улыбалась, причем уже немного неестественно, своему коллеге за столом напротив, и постепенно ее охватывала неуверенность. Выходит, абсолютная элегантность и Слава – это вещи несовместные. Майер, конечно же, этого не сказал, но так хмыкнул, что сомнений не оставалось.

Вообще-то Слава всегда была в себе уверена. Она умная, с приятной внешностью и легкая в общении. Что еще нужно? А еще, как выяснилось, нужно выглядеть элегантно. Вот зачем так педалировал сейчас эту тему Майер?! Тоже эстет называется. Она же его гостья. И есть разные точки зрения и на стиль, и на моду. И потом, они живут в разных странах.

Слава сама себя успокаивала и уговаривала, что не так все плохо. Ведь тем не менее Майер сейчас сидит здесь с ней (может, и недостаточно элегантной), а не с той высушенной воблой за столиком у окна. И, между прочим, не со своей женой, хотя про вкус и стильность жены он тоже рассказывал подробно.

Жена у Майера ни много ни мало работала художником-дизайнером. Она оформляла офисы и жилые дома, выбирала цветовые решения, советовала, какую выбрать мебель, как ее расставить, какие развесить гардины. Она создавала живые, стильные и непохожие друг на друга помещения. При этом на стенах жилищ она советовала развешивать свои же картины.

Майер рассказывал о профессиональных навыках своей жены взахлеб и с восторгом, так же восхищался способностью своей Клаудии выглядеть потрясающе, используя только один цвет. Черный.

– Вы знаете, фрау Карелина, моя жена исключительно талантливый художник. Исключительно. С ней работают крупные банки, она оформляет офисы и дома банкиров. У нее идеальное чувство меры и стиля. А как она одета! О! Причем никогда и ничего не покупает. Только обувь. Все остальное шьет сама. И шляпы, и сумки, и пальто. Угу! – Майер опять многозначительно кивнул.

Слава слушала его, уже устав держать рот растянутым в постоянной улыбке. Но раз она у тебя вся такая уникально стильная, почему ты сидишь сейчас со мной?

Ответ не заставил себя ждать.

– Мы с ней уже давно просто друзья. Детей она иметь отказалась, для нее дети – это ее работы, ее творения. Клаудия растворяется в своем творчестве целиком, оно ее поглощает. Там нет места ни для детей, ни для меня. Только она и ее работа. Даже за нашей кошкой ухаживаю я.

– У вас есть кошка?

– Да, мы с женой ее обожаем.

– И как ее зовут?

Майер опять хмыкнул.

– Кошка! А как еще можно звать кошку?

Действительно, странный вопрос. Нужно было спросить: а чего это его зовут Норберт? Можно же просто – мужчина. Но, значит, и его Клаудию устраивает то, что пушистое и родное ласковое домашнее существо слоняется по дому без имени.

Имя для Славы значило очень много. Свое имя, ясное дело, она не любила, ей никогда не нравилась эта немного нескромная идея родителей так ее назвать. Слава! И теперь соответствуй всю жизнь. Поэтому любую появлявшуюся игрушку она тут же называла. Кукол, мишек, зайцев. Обязательно должно было быть имя. А как же без него? А тут живое существо у четы Майеров много лет обходится без имени. Вот ведь люди. Одно слово – иностранцы.

За тем их первым совместным ужином Майер говорил много, постоянно держа Славу в напряжении. Она никак не могла уловить, кто перед ней сидит – успешный бизнесмен, который устал от одиночества (жена постоянно в своих проектах, детей нет и уже не предвидится, сам уже немолод, дома его ждет только безымянная кошка), или высокомерный сноб? Костюмы на заказ, да и рубашки сшиты в ателье в Мюнхене. Галстуки «Миссони» или «Бриони», машины только с кожаным салоном. То есть все высшего качества, все имеет свою цену, все обязательно по индивидуальному, специально для него разработанному заказу. И даже не просто хороших фирм, а самых продвинутых. Особенно поразила Славу информация о рубашках. Ну их-то зачем на заказ?! Что тут особенного?!

Она не выдержала и задала мучивший ее вопрос.

– Ну что вы?! А материал? А форма воротника?! А манжеты?! И потом, цвет ткани. Вы знаете, как важен правильно подобранный белый цвет?

Действительно, о чем это она. Белый цвет ведь еще и подобрать нужно. У Славы разболелась голова.

И жена у него вот такая вся индивидуальная. Изысканная, утонченная… При чем здесь Слава? Слава уж точно не подходит ни по каким критериям. Можно сказать, она девушка из массовки. Зачем тогда они здесь?

Ах, ну да, по работе. Она совсем забыла, что это ей понравился господин Майер. Она сама пригласила его в эту командировку, а он вот решил ее немного подкормить и рассказать про хорошие манеры. Старая как мир история про Пигмалиона и Галатею.

С другой стороны, Слава Карелина очень хорошо знала немцев, их закрытость, чопорность, а здесь столько откровенности, столько нежности. Глаза господина Майера при разговоре нет-нет да и увлажнялись, и он беспомощно моргал через толстые линзы красивых очков в роговой оправе.

– У меня никого нет, вы понимаете, фрау Карелина, никого. Была большая дружная семья, я – самый младший, сестра старше меня на пять лет, а брат – на семь. Всегда на Рождество встречались у родителей. Святой праздник, хорошая традиция. Мама много готовила, обязательно красиво наряжала елку, с веселыми огоньками. Игрушки сохранились еще из ее детства. Сколько себя помню, всегда обожал это священнодействие. Двадцатого декабря отец приносил с чердака огромную коробку и ставил перед мамой. Мы, дети, стояли рядом, не шелохнувшись. Открывать коробку обязательно должна была мама. Она убирала верхний слой ваты, а под ним в аккуратных коробочках лежали игрушки. Тут были и стеклянные, и из папье-маше, длинные разноцветные гирлянды, яркие фонарики. Мама садилась в большое кресло, по очереди каждому из детей выдавала по игрушке, и мы вешали их на елку, устанавливаемую папой всегда в одно и то же место, в углу рядом с камином.

Майер задумчиво поглядел на Славу. Она завороженно слушала живой рассказ, который никак не вязался с «Миссони» и «Бриони».

– Да, фрау Карелина, так было! Каждая игрушка сопровождалась рассказом мамы: «Этого мишку купил мой брат Йоханес. Их было целое семейство, вот остался этот малыш. А были еще мишка-мама, мишка-папа и девочка-мишка в смешной шляпке». – «Да, Курт?» – мама обращалась к брату. «Да», – вздыхал Курт, втянув голову в плечи. Ну что делать… Когда Курту было лет пять, он дернул коробку из маминых рук, и хрупкие игрушки рассыпались по деревянному полу. Больше всего пострадало медвежье семейство. «Ну ты ведь их запомнил?» – «Конечно!» – «Вот это главное, своим детям расскажешь».

– Вот это и есть, фрау Карелина, самое страшное. Никогда Курт не расскажет об этих мишках своим детям, никогда. Курт и Сабина торопились к нам на Рождество. За рулем была Сабина, она не справилась с управлением. Они погибли на месте. Страшное у нас тогда было Рождество. Родители с трудом пережили удар, отец ушел из жизни в тот же год. Мама пережила его на пять лет. Но разве это была жизнь? Она так и осталась жить в своем горе, разговаривая с Куртом и Сабиной, прося у них прощения. Они были от первого маминого брака. Отец женился на женщине с двумя детьми, меня мама родила в сорок один год. Когда ушли из жизни брат с сестрой, она начала себя корить, что не успела им дать столько любви, сколько должна была бы. Ей казалось, что они это чувствовали, что они были ущемлены. И вот теперь я совсем один, фрау Карелина. У меня нет детей, племянников, у меня никого нет.

– Так не бывает, – осторожно вставила Слава. – У каждого человека есть друзья, соседи.

– Стоп, стоп. Друзья – это не близкие по крови люди. Совсем нет. Кому какое дело до того, что происходит у меня в душе? А я всегда так мечтал о детях.

– У меня тоже нет детей. Пока, и это проблема. Да, я вас понимаю. Но я не хочу, чтобы отцом моих детей стал мой муж.

Как это вырвалось у Славы, она сама не могла понять. Дурацкая привычка отвечать откровенностью на откровенность. Она терялась, когда слышала откровенную историю, ей становилось неловко от того, что человек вот так вот раскрыл перед ней душу. Ей тут же хотелось отплатить ему тем же. Как? Ну, например, тоже откровенностью, пустить его в свой мир, рассказать какую-нибудь тайну.

– Я не люблю своего мужа. Наш брак – это ошибка, мы оба понимаем это, тяготимся тем, что происходит. Мы вместе уже семь лет, это много. Были разные моменты, и счастье было. А вот как-то растворилось. Я всегда хотела детей, а теперь понимаю: хорошо, что их нет. Савва – так зовут моего мужа – он очень зависим от своей мамы. Мы оба ждем, кто первый поставит точку в этих отношениях. И оба не можем решиться. Думаю, это сделаю я.

Слава сама испугалась того, что сейчас произнесла. Во-первых, до конца она ни в чем не была уверена. Что значит поставить точку? Когда Савва возвращался от матери, то да, он говорил цитатами своей любимой мамы, даже головой подергивал, как она. Но потом же раздражение проходило, и он казался Славе большим и глупым ребенком, которого легко и приятно жалеть. Вот любить – нет. Он не был мужчиной ее мечты. С самого начала не был! Но, может быть, так у всех? Ведь периодически все было хорошо, и ей с мужем было комфортно. Зачем она сейчас высказалась так решительно? Захотела подыграть Майеру? Показать тому, что он не одинок, что всякое бывает? И при этом вот так, не глядя, предала свой брак. Или все же довериться безотчетному?

А кто сейчас сидит напротив нее? Это мужчина ее мечты?

Слава подняла глаза и посмотрела на Майера. Да, это абсолютный мужской идеал. Именно это и есть мужчина ее мечты. Вот только он весь вечер дает ей понять, что она на женщину его мечты нисколько не походит.

Глава
24

Женщина мечты. Павел Терентьевич утверждал, что ждал Риту всю свою жизнь. Все, что происходило в его жизни, – это всего лишь дорога. Как в фильме Феллини.

«Милая моя дорогая женщина. Мы с тобою посланы друг другу судьбой, мы оба прошли ту самую дорогу. Еще раз убеждаюсь, что прав Феллини, нужно смотреть по сторонам. Видеть в жизни главное и верить. Надеюсь, что ты, как и я, любишь «Дорогу» Феллини. Если ты не видела фильм, позволь буквально пару слов.

О чем фильм? Конечно же, о вечных ценностях. Но в первую очередь – про веру. Без веры и надежды нет жизни. Феллини написал сценарий, будучи очень молодым человеком. Меня поразило, как молодой человек, которому не было и тридцати, смог говорить о таких сложных вещах, так точно сформулировать? Но фильм мастер снял гораздо позже. Видимо, сам с годами понял, что канва-то есть, а мудрости не хватает. Дописывал, добавлял. Фильм, на мой взгляд, непревзойденный. Учебник жизни.

Как мне хочется посмотреть этот фильм с тобой! Чтобы мы сидели вдвоем в большом кинозале, где-нибудь в кинотеатре повторного фильма, взявшись за руки и не отрываясь от экрана, а потом долго гуляли бы и обсуждали это кино. Возможно, ввиду своего возраста и некоторого легкомыслия ты чего-то недопоняла бы в нем, и я мог бы все тебе объяснить. Доходчиво и терпеливо.

Я где-то читал, что работа над фильмом вымотала режиссера. У него был сильный психологический стресс. Это естественно! Он сумел сказать всему человечеству, что жизнь – это любовь. Жить – значит любить. Сначала вера, потом любовь. А может быть, и наоборот. В этом фильме Феллини показал человеческий мир как он есть. Возьми кого хочешь из своего окружения, и прототип ты найдешь в фильме «Дорога». Именно этим фильм ценен, именно поэтому это признанный шедевр.

Он написал сценарий специально для своей жены, Джульетты Мазины. Феллини боготворил жену, но будем честными: в первую очередь он видел в ней актрису. Я его не осуждаю. Так бывает. Пример тому – отношения Блока и его жены. Поэт не мог с ней спать, потому что ему казалось, что их отношения гораздо выше обычной жизненной похоти.

Так и Феллини. Он знал, что Джульетта гениальная актриса и ей подвластно все. И сумел раскрыть все грани ее таланта. Безумие и любовь в одном флаконе. Да, он видел в ней не столько любовную героиню, сколько клоунессу. А она не обижалась, всегда понимала его замысел. Идеальная пара. Потому и фильмы Феллини идеальны».

* * *

Рита не смотрела фильм «Дорога», ей был не очень понятен странный язык Феллини. Джульетта Мазина ей нравилась, но она никогда не сравнивала ее с собой. И не хотела видеть ничего общего между жизнью вечно страдающей Джульетты и своей.

Рите нравилось внимание Павла, она бежала на почту за его письмами, но, читая, постоянно испытывала желание оправдаться. Почему так? А еще она отказывалась от встреч. Писала в ответ, что нет времени, что не готова, что нужно подождать. Павел же был настойчив, уговаривал, даже грозился, что приедет и позвонит в дверь.

А вот этого Рита допустить не могла. Ей важны были покой в семье, настроение мальчишек, и она все-таки не хотела причинять боль Петру. Он не виноват! И он родной. А Павел? Только приключение? Красивое, изысканное, про которое кому расскажешь – не поверят! Вот только кому про такое расскажешь? Наоборот, не дай бог кто узнает.

Глава
25

Слава прочитала письмо Павла про фильм «Дорога». Это ж надо, только что краткое содержание не рассказал. Читая письма Павла, Слава чувствовала себя студенткой на лекции. И лекции были содержательными и полными, и сами письма походили на законченные работы, где было начало, основная часть и заключительная. И аргументы были, и основная мысль, и проблема, которая должна быть одна. А если тебе кажется, что их много, то будь любезен выделить главную.

При этом немного самолюбования, красота слога – все это могло породить у читающего небольшое чувство неполноценности. Или даже большое.

Слава улыбнулась. Боже ты мой. Вот она приехала в Висбаден, чтобы еще раз проверить, были ли у нее чувства к Майеру, а еще больше – у него к ней. Правильно ли поступила, расставшись с ним. И тут вдруг, откуда ни возьмись, – Рита с письмами.

Сначала Слава расстроилась, разнервничалась. Ей показалось, что Рита своими письмами отвлекла ее от собственных воспоминаний, помешала сконцентрироваться. Но вчитываясь в письма и погружаясь в историю Риты и Павла, она еще раз невольно прокручивала в уме собственную. Как же все похоже! И откуда только берутся эти мужчины-учителя, которые все знают, за всех готовы решать? И они хотят перекроить женщин, которых встречают в своей жизни.

Восемь лет назад

Слава, конечно же, влюбилась. Без оглядки, безоговорочно. Майер рассказывал ей о своей непростой и одинокой жизни, при этом не скрывал того, что он – человек небедный. Может себе позволить много что, и ему есть чем поделиться, вот только делиться не с кем. Разве что с кошкой.

При этих словах Майер вздыхал, снимал очки, медленно протирал их. Слава не видела в этих жестах ничего театрального, напротив, ей казалось удивительным, что так прост с ней этот богатый человек из совершенно другого круга. Вот сидит перед ним обычная советская Слава Карелина, и одета-то она не так как надо, и не понимает, как это перед горячим в ресторане подали десерт? И невдомек ей, что это и не десерт вовсе, а сорбет, чтобы вкусовые рецепторы настроились на другие блюда. А Майер над ней не смеется, не кривится, объясняет ей подробно, получая при этом особое удовольствие, пытаясь ввести Славу в совершенно другой мир.

– А вы знаете, откуда пошло название «Бриони»? Это же курорт на Адриатике. Итальянцы имеют свой шик. Марку мгновенно оценили в Голливуде.

– Да-да, а как же! Вот, например, Джеймс Бонд. – Слава была рада вставить слово.

– А до Джеймса Бонда «Римские каникулы» и «Сладкая жизнь». В первую очередь «Бриони» – это, конечно же, мужские костюмы и обувь. Но я люблю их трикотаж. У компании свой потрясающий образ. Их мастера умеют сочетать стили: классический и спортивный. Клаудия любит черный, а я, напротив, с удовольствием ношу яркие вещи. Если все хорошо сочетается, то почему нет? В этой фирме есть стиль, лоск и шик, но в то же время простота и демократичность. Понимаете, эти хитрые итальянцы вовремя уехали в Америку. И даже внедрились в Голливуд. И вот вам результат. Марка вобрала в себя все.

Славе неудобно было спросить, а что именно в данный момент на Майере надето от «Брионии». Видимо, о таких вещах не спрашивают, это и так понятно. Хорошо хоть, за эти три дня она все поняла про «Миссони» и теперь умела уверенно отличить яркую елочку. Но в первый же вечер опростоволосилась с галстуком Майера. Ну не было там никакой елочки. И как поймешь? И вроде нет ничего особенного в этих ярких, с зигзагообразным рисунком и порой странными сочетаниями цветов свитерах. Некоторые, наоборот, казались ей тусклыми, а некоторые – и вовсе безвкусными. Но Майер был неумолим:

– А удобство? А легкость? А натуральные материалы?

Ну как с этим поспоришь. Слава такие вещи никогда не носила, ей просто не с чем было сравнивать.

* * *

– А может быть, вы хотите походить по магазинам? С удовольствием буду вас сопровождать.

Хотеть-то я хочу, подумалось Славе, вот только как с тобой по магазинам ходить? Еще пойдешь в какую неправильную сторону…

Именно так и случилось: там, куда шла Слава, все было явно не то и не так. Майер грустно вздыхал у нее за спиной.

– А что вы ищете?

– Ничего, так смотрю. Может, идея какая придет в голову.

– Когда я хожу по магазинам, я всегда четко знаю, что мне нужно.

«На то ты и немец, – подумала Слава. – На то я и женщина, имею право».

– Мне самому близок стиль Джеймса Бонда.

– А я это сразу поняла, – обрадовалась Слава.

Майер расхохотался до слез, и Славе стало неловко: опять сморозила глупость.

– Нет-нет, ничего, я просто не думал, что это так заметно. – Майер снял очки и вытер выступившие слезы. – Костюм Бонда – это свой неповторимый стиль, определенный крой костюма, если вы заметили. Всегда узкий пиджак с подчеркнутой талией, более мягкая линия плеча. Понимаете, Бонд ведь не гонится за модой. Никогда! Стиль Бонда – это непринужденная классичность, сдержанность, элегантность. Ничего крикливого и вульгарного. Я надеваю свой костюм, и он становится моим оружием! А вот! – Майер радостно выхватил вешалку с грязно-голубым, в полосочку, свитером. – Фрау Карелина, мне кажется, вам пойдет.

– Наверное. Но какой-то он невзрачный, никогда внимания бы не обратила… – Слава высказала свое мнение и тут же получила в ответ снисходительный взгляд.

– А вот это и есть настоящий шик. Носить невидные, казалось бы, вещи, которые очень и очень дороги! Ну если уж начистоту, то у «Миссони» просто так сложилось. Компания с самого начала закупила станки, которые могли делать ткань либо однотонную, либо в полосочку. А нужно было срочно готовить коллекцию к показу. Вот они и подготовили из того, что было. И вдруг – оглушительный успех. Модельеры решили сделать этот стиль своей фишкой.

– А это «Миссони»?

– Угу! – многозначительно кивнул Майер.

Слава незаметно развернула к себе ценник.

«Мама!!!»

– Да мне его и носить не с чем. В следующий раз.

– Подумайте, фрау Карелина, может, примерите все-таки? У нас дома шторы «Миссони», очень элегантно.

Шторы?! Сколько же могут стоить такие шторы?! И рейтинг Майера опять полз вверх.

* * *

Он провожал ее в аэропорту. В первый раз за три дня взял за руку и долго не отпускал.

– Наверное, говорить ничего не нужно?

– Я не знаю…

Слава и правда не знала. Она растерялась и была совершенно сбита с толку. Майер вел себя корректно-отстраненно, везде платил сам. Во время переговоров, которые они проводили совместно, помогал Славе советами, потом еще подсказывал, что и где можно форсировать, а что отпустить, многое рассказывал из того, что известно ему из собственных источников. Обычно бизнесмены такую информацию друг другу не дарят.

Майер одновременно показывал, что отношения их совсем даже не из разряда рабочих, а с другой стороны, никаких граней дозволенного не переходил. Слава в напряжении ждала: когда же?! Но ничего не случалось. Наоборот, как только она сама шла ему навстречу, он тут же закрывался в своей раковине, и ей казалось: померещилось, ничего такого не было. Обычная рабочая командировка. Майер увидел в ней достойного партнера и профессионально играет теперь на ее поле. Ничего личного, не нужно ничего выдумывать.

И вот это прощание. Бесконечное пожимание руки, слезы в глазах.

– Запомните, у меня никого нет, фрау Карелина, никого.

И глаза как у больной несчастной собаки.

* * *

К самолету Слава отправилась на ватных ногах, всю дорогу тупо смотрела в иллюминатор, на витиеватые облака, думая, как хорошо вот так просто сидеть. Ты летишь в самолете, от тебя ничего не зависит, пилот рассказывает о маршруте, официанты с улыбкой говорят, что курица закончилась (понятное дело, она же сидит в двадцать втором ряду), то есть даже и не нужно думать, курица или рыба. Рыба, все решили за нее первые ряды. Смотри себе на солнечную вату облаков и вспоминай сказку про Конька-Горбунка.

Почему-то вид из иллюминатора всегда напоминал Славе именно эту сказку Ершова и роскошную книжку с картинками Кочергина, где Конек-Горбунок был способен летать над облаками. Ей не хотелось думать о том, что ждет впереди, а о том, что случилось с ней в Висбадене, она вспоминать была просто не в состоянии, определив для себя ситуацию одним словом: абсурд.

* * *

От аэропорта до дома добиралась долго, приехала уже поздно вечером. Саввы дома не оказалось. Слава не успела даже подумать о том, где носит ее мужа, как раздался телефонный звонок.

– Славочка, уже дома, милая?

– Здравствуйте, Татьяна Львовна, только вошла.

– Устала, наверно?

– Спасибо, немного. – Слава специально выдерживала паузу, давая возможность высказаться свекрови. Ясно, что та ждет вопросов, а может, даже упреков, мол, где носит ее мужа. Слава решила не дать возможности старой интриганке разразиться упреками и выводами.

– Я вот что хотела сказать… – Татьяна Львовна закашлялась.

– Слушаю вас, Татьяна Львовна. – И вдруг у Славы упало сердце. Не зря говорят – сердце-вещун. Сначала чувствует сердце, а потом уже информация идет в голову. Где-то она читала, что информацию воспринимает мозг. Это не так. Она поступает из сердца. И вот сейчас оно ей говорило: «А твоего мужа нигде не носит. Его просто уже унесло».

Она поняла, о чем хочет сказать ее любимая свекровь, и почему-то вдруг стало так плохо и обидно… Ее бросили, муж от нее отказался, выбрал из них двоих мымру-мамашу. Ну почему? Ведь много же было хорошего, зачем же так. И зачем подсылать мамочку? Они прожили вместе почти семь лет.

– Вот что, милая. Не будем ходить вокруг да около. Саввочка переехал ко мне. – Театральная пауза. Слава уже глотала слезы на другом конце трубки, она все равно ничего не могла ответить. – Ты здесь?

– Да. – Слава постаралась, чтобы голос прозвучал как можно тверже.

– Ну-ну, не надо. Ну ты же знаешь, ты совершенно не подходила Савве.

Слава мгновенно пришла в себя. А чего это она тут пытается рыдать? Действительно. Надо же думать сейчас о счастье дорогого всем Саввы. При чем здесь Слава и ее переживания? Человек же погибает. Слава богу, забрала его сердобольная мамочка, и теперь все в его жизни наладится.

– Всего хорошего! – отрезала Слава и хлопнула трубкой об аппарат.

Глава
26

Вот и закончилась ее поездка в Висбаден. Восемь лет отделяли Славу от той жизни. Сколько всего произошло тогда! Вся жизнь ее дала крен. Нельзя сказать про поворот, поворот случился уже потом. А сначала был именно крен, когда она повисла на вытянутых руках, совершенно одна. И неоткуда было ждать помощи.

Собираясь в Висбаден, Слава во что бы то ни стало решила посетить церковь, о которой много читала. Она гуляла с Майером по Таунусштрассе, любовалась роскошными виллами, Майер много рассказывал об истории города. Тогда они и поднялись на гору Нероберг.

Церковь потрясла ее своим величием. Построенная в русско-византийском стиле, с позолоченными куполами, она была единственным действующим храмом русской общины Висбадена. Церковь была возведена в середине девятнадцатого века в память о скончавшейся в городе в восемнадцать лет внучке императора Павла I, великой княжне Елизавете Михайловне, по инициативе ее супруга, герцога Адольфа Нассауского. Прожив всего год в браке, Елизавета Михайловна скончалась при родах вместе с новорожденной дочкой. Потрясенный этими смертями, герцог принял решение построить на горе русскую церковь и похоронить жену и дочь в крипте.

Притихшая Слава рассматривала иконы знаменитого Тимофея фон Неффа и думала о людских судьбах. Ничего нельзя предугадать. Они еще немного погуляли по кладбищу, почитали надписи на надгробьях. Собственно, читала Слава, выискивала русские имена. Она видела, что Норберту Майеру эта затея не очень нравится, но ей хотелось побывать в этом месте, и она радовалась, что у них хватило времени и на эту небольшую прогулку.

И еще одна история, связанная с Висбаденом, в свое время захватила воображение Славы – история дочери Пушкина.

Когда Пушкина убили на дуэли, крошке Наташе, самой младшей дочери Пушкина, исполнилось всего восемь месяцев. Она была похожа и на мать, и на отца. Выросла своенравной, с бунтарским характером, как отец, но внешне – красавица, вылитая мать.

Она вышла замуж за Михаила Леонтьевича Дубельта. Худшую партию сложно было найти. Ее отговаривали все. Может, потому и вышла. Из духа противоречия.

Она быстро поняла ошибку, которую совершила, но дело было сделано. Пришлось мириться с мужем – гулякой и картежником.

А гулял Дубельт не только на свои. Довольно быстро он проиграл и приданое жены, двадцать восемь тысяч рублей. Кто такой картежник? Это в первую очередь больной и зависимый человек. Неврастеник и изверг. От него страдают все члены семьи. К тому же он должен вымещать на ком-то свои неудачи.

Муж Натали был именно таким. Она долго скрывала, что он начал ее избивать (стыдно было признаться в своей непростительной недальновидности), но слухами земля полнится. Про недостойное поведение узнал император Александр Второй, и Дубельта отчислили из полка.

Натали уже не верила в нормальную жизнь. Она переезжала из города в город, бежала от тирана-мужа. Тут уже не до себя, нужно была спасать детей. Ее поддерживали мать и тетушка, но тогда в свете осуждали в первую очередь женщину. Она была совершенно бесправна. Мужняя жена. Но при этом не переставали восхищаться необычайной красотой дочери великого поэта.

И все-таки нашелся смельчак, который наплевал на условности и предложил Натали руку и сердце. Это был прусский наследный принц Николай Вильгельм Нассауский. Как-то они уже встречались в России, на коронации Александра Второго, и даже танцевали вместе. Натали этот танец не запомнила, а вот принц с тех самых пор был влюблен и мечтал о встрече.

Его не остановило ничто. Разведенная женщина с тремя детьми, российская подданная, практически без средств к существованию покорила его сердце раз и навсегда.

Первого июля 1867 года в Лондоне они обвенчались. Ради своей любви принц отказался от прав на престол, а Натали стала графиней Меренберг. Большая семья поселилась в Висбадене. Их дом стал гостеприимным салоном, где хозяйкой блистала Натали. Известные художники, писатели и музыканты всегда были здесь желанными гостями.

Натали родила мужу сына и двух дочерей. Новый брак стал для нее долгим и счастливым, полным любви и понимания с обеих сторон.

* * *

Слава попыталась пересказать эту историю Майеру. Он слушал с интересом.

– Какая романтическая история. Я что-то слышал о скандале по поводу переписки Пушкина и его жены. Вроде как одна из дочерей передала письма Тургеневу, а тот их опубликовал. Потом родственники пытались вызвать писателя на дуэль.

– Ого! Про что вы знаете!

– Почему нет? Мне нравится Толстой, а Толстой дружил с Тургеневым.

Слава не стала вдаваться в подробности: то дружил, то не дружил.

– И это была та самая Наталья! Это известный факт! Писатель почел за честь заняться изданием пушкинского наследия. Иван Сергеевич искренне и сердечно благодарил графиню Меренберг за поступок, на «который она, конечно, решилась не без некоторого колебания», и выразил надежду, что «ту же благодарность почувствует и окажет ей общественное мнение». Но когда в первых номерах «Вестника Европы» за 1878 год появились эти письма, на дочь поэта обрушилась не всеобщая любовь, а ненависть. Она коснулась даже родных братьев Натали. Как же – оскорбление чести семьи! Александр и Григорий собирались вызвать Тургенева на дуэль. Мораль девятнадцатого века была совсем не такой, как сейчас. Да, мы не мыслим истории без пушкинских писем… Но тогда гласность вызвала всеобщее неприятие.

На этот раз Майер посмотрел на Славу теми самыми добрыми воловьими глазами, которые прожигали ее душу. Потому что она все-таки не была законченным неучем? Или все-таки Слава нравилась этому импозантному господину?

– Вы любите русскую литературу?

– Конечно.

Уже дома Слава нашла цитату Тургенева: «Это один из почетнейших фактов моей литературной карьеры. В этих письмах так и бьет струей светлый и мужественный ум Пушкина, поражает прямота и верность его взглядов, меткость и невольная красивость выражения. Писанные со всей откровенностью семейных отношений, без поправок, оговорок и утаек, они тем яснее передают нам нравственный облик поэта».

Тяжела жизнь творческого человека. Можно и умереть за правду.

Глава
27

Слава улыбалась Майеру, решала рабочие проблемы и даже не представляла, что в это время ее муж перевозит мебель к маме, и увидятся они теперь с Саввой и, естественно, с Татьяной Львовной только через полгода, в зале суда.

* * *

Их развели сразу. Детей у пары не было, имущество совместное делить было не нужно, жили они в квартире Славы. Вопросов у судьи было немного. Усталой женщине, которая больше смотрела в свои бумаги и бесконечно писала, все сразу стало ясно, как только, отталкивая Славу, на все вопросы за Савву вызвалась отвечать Татьяна Львовна.

– Понимаете, это когда нет жизни. Просто жизни нет. Ну он же не привык так? Ему сложно. Да не машите на меня руками! Он сам вам никогда такого не скажет! Ему же все время неудобно, он же из приличной семьи, отсюда все его проблемы.

Слава, сжав зубы, стояла рядом.

Судья с жалостью смотрела на нее поверх толстых стекол очков. Тихо спросила:

– Карелина, вы не против?

– Нет.

– Да нет, вы не понимаете, здесь же речь идет о принципах! Не делайте из моего сына монстра! – опять вступила Татьяна Львовна.

Судья наконец не выдержала, резко сняла очки и стукнула ими о стол.

– Да не волнуйтесь вы так! Ваше мнение мы услышали, и я бы попросила вас выйти из зала суда.

– Да если я выйду, он вам ничего не скажет.

– Так ведь он же разводится, не вы! Мы все равно не можем с первого раза развести вашего сына без его согласия, поймите вы это. Или несите справку о его умственной неполноценности.

Татьяна Львовна стала красная как рак. Она просверлила сына глазами и выскочила из зала.

– Ну так что, является ли ваше желание развестись обоюдным?

Слава до сих пор помнила то жуткое чувство стыда, которое тогда испытала. Это страшно, когда от тебя отказывается человек, с которым прожиты годы; мгновенно пронеслись перед глазами поездка в Ярославль, прогулки по ночной Москве, дождливый осенний Петербург. А ведь было что вспомнить. А Савва? Неужели ему не вспоминалось? Похоже, что нет. Он суетился, смотрел куда-то вбок, повторял каждую фразу по два раза.

* * *

Татьяна Львовна ждала их под дверью. Она с силой схватила сына за руку.

– Ну?!

– Мама!

И они понеслись, не оглядываясь на Славу.

Вот и все. Как Слава могла так жить? Общаться с этими людьми столько лет, искренне считая их своей семьей? И Татьяна Львовна ей поначалу улыбалась и рассказывала про своих тайных любовников. И Слава с ней была предельно откровенна, хорошо, что любовников у нее никогда не было, рассказывать особо было нечего. Но тем не менее Татьяна Львовна находила за что уцепиться и чем ее колоть в последнее время. Главной темой, конечно же, было:

– Нет, ну как я могла увидеть в тебе еврейку? Я же не ошибаюсь!

И кто бы мог подумать, что еврейская мама уже подобрала ей замену?

* * *

Слава смотрела на мелькающие за окном поля и аккуратные домики. Поезд шел быстро, но удивительно ровно, никакой качки, никаких неприятных ощущений.

Она хотела думать про Майера. Ей казалось, что Савву она и вообще из головы выбросила, но вот поди ж ты. Да и что, собственно, думать? Та история закончилась, практически не начавшись, наложились две неприятности одна на другую. Тогда ей казалось, что Майер ей послан богом, чтобы пережить уход Саввы. И практически сразу она увидела нестыковку в своих мироощущениях.

Глава
28

Восемь лет назад

На следующий день после возвращения в офис, где работала Слава, служба доставки принесла роскошный букет цветов. «Для фрау Карелиной», – стояло на сопроводительном письме. И все, больше ни одной буквы.

Слава в этот день с утра была у клиентов, подъехала к обеду и сначала никак не могла понять, почему сотрудники ей весело подмигивают. На ее столе стояли невероятной красоты розы. Сердце екнуло, она сразу подумала про Савву.

– Что это?

– Для фрау Карелиной. Из Германщины.

Бог мой, вот это да.

– Ну рассказывай, что там у тебя случилось, что тебе такие букеты наши партнеры шлют? – Вопрос был задан руководителем их отдела, Никитой.

– Дела… Даже и не соображу. Может, Майер? Он не смог проводить меня в аэропорт, а ты же знаешь, я образцы везла, сумка тяжелая, даже ручки оборвались. Я ему уже перед вылетом рассказала эту душещипательную историю по телефону. Там же сначала поезд, потом самолет. Чемодан под двадцать кило. И вот. Ну, я так думаю. Наверное, от него.

– Это да, Норберт Майер. Он такой, тонкой душевной организации человек. Люблю с ним общаться. И на ресторанах не экономит, всегда водит в самые дорогие. – Никита понимающе кивнул и пошел работать.

– Точно…

Слава набрала номер Майера.

– У меня на столе стоит фантастической красоты букет, господин Майер.

– О! От кого бы это могло быть? – Майер раскатисто расхохотался. – Я рад, что сюрприз удался. Если вы позволите, фрау Карелина, я позвоню вам вечером. Вы сможете свободно поговорить?

– Более чем, я теперь проживаю одна. – Слава прикрыла трубку рукой, чтобы не услышали коллеги.

На другом конце провода повисла небольшая пауза.

– Ок, у меня сейчас переговоры. Тогда до вечера. Chus!

Сюрприз-то сюрприз, но шушуканий за спиной у Славы было достаточно. Слава и так была не в своей тарелке: и дорога тяжелая, и ночь почти не спала после такой оглушительной новости. А тут еще этот феерический букет прямо из Германии. Кино, да и только.

Вечером произошло бурное объяснение. Майер сказал, что влюбился в Славу без памяти, не представляет без нее своей жизни. Слава расплакалась в ответ. Наверное, от счастья. Или от горя. Оттого, что она одна дома и нет рядом ее привычного Саввы.

– Я напишу тебе письмо. Это важно. И обязательно пришлю с кем-нибудь. Хорошо?

– Я буду ждать.

Слава оглядела свою небольшую двухкомнатную квартиру. Здесь еще во всем был Савва. Который раздражал, который изматывал, но он еще ее муж. Несколько фотографий с отдыха, магнитофончик, который они купили сразу как поженились, стол со стульями. Долго выбирали, чтоб раскладывался, чтобы спинки у стульев были удобными.

У Славы на глазах появились слезы. Она жалела о Савве? Нет. Ей было жалко себя, своих сил, своих чувств… Того, что не справилась, что все разрушилось. А может, она и сама разрушила.

Майер… О нем хорошо мечтать. Но представить его вот в этой квартире? Господи, ну это совсем невозможно. Значит, нужно думать о том, что ей придется уезжать? А может, лучше подумать о том, что еще можно вернуть Савву? Ой-ой…

А лучше вообще ни о чем не думать, а просто лечь спать. Ни одна из мыслей Славе не нравилась.

* * *

Письмо пришло через неделю. Мелким каллиграфическим почерком, на четырех страницах Майер объяснялся ей в любви и излагал план их жизни на последующие пять лет. Письмо было на редкость грамотным и не по-немецки витиеватым и подробным. Как хорошее школьное сочинение. Сначала шел рассказ про детские годы, юность и зрелый возраст. Майер писал и о себе, и, предположительно, про детство, юность и зрелость Славы. Как ему казалось.

Дальше шло описание момента сегодняшнего. Момент виделся Майеру не совсем тем, к которому нужно было прийти в столь зрелом возрасте. Главным недостатком и его, и Славиной жизни виделись ему их неправильно выбранные половины. У Майера – его архитекторша, вся сотканная из достоинств, но оказавшаяся плохой женой. Славин Савва вообще не имел ни одного достоинства.

При всей обиде Славы на мужа ее покоробило, что человек, который вообще не в курсе ее жизненной ситуации, более того, ни разу не видя ее недотепу-мужа, так прошелся по нему катком. Между прочим, он кандидат технических наук! Зачем же всех под одну гребенку? С собственным мужем она и сама как-нибудь разберется. Слава забыла, что разбираться уже не с кем. Раз свекровь решила, разводу быть.

Естественно, Майер еще раз описал страшную катастрофу, которая случилась с его близкими. Описал жизненно и трогательно, так что у Славы навернулись слезы на глазах. В контексте своего полного и безоговорочного одиночества.

Читать такой подробный опус ей было немного странно и немного смешно.

«Просто встретились два одиночества, – вспомнилось Славе, – разожгли у дороги костер. А костру разгораться не хочется, вот и весь разговор». Как в известной песне.

Слава сама себя одернула: ну это она совершенно напрасно! У нее уже один костер потух (или его Татьяна Львовна затоптала своими крупными ступнями?).

Хотя нет, нет и нет. Чего она цепляется? Как ей не стыдно. Придирается к мелочам. Как смог, так и написал. Майер – достойный человек и, собственно, почему и нет? В чем он не прав? Ей не понравился менторский тон? То, что он все решил за них обоих? Рисует ей планы, как ей жить дальше? А может, он от всей души? Потом, он старше, стало быть, умнее, – может, не грех и прислушаться. Но. Есть много «но». Не нужно забывать, что это он один, у нее, между прочим, есть родители и младший брат, она за них тоже несет ответственность. Вот так вот все бросить и начинать все снова-здорово? Это ведь непростой шаг. Ей тридцать восемь лет, почти тридцать девять. И потом, ее работа! Она работает в хорошей компании, ее ценят, она неплохо зарабатывает.

Все произошло слишком быстро. Сначала ее интерес к господину Майеру, потом эта поездка и открытие для нее нового мира, поиски себя в этом мире. Где-то она говорила сама себе – вот это жизнь, мечта! И потом сразу – а на кой ляд мне все это сдалось? Есть же Савва, который прост и понятен. Хотя о Савве уже можно говорить в прошедшем времени. И тем не менее с Саввой не было никакого напряжения. Нужно ли оно? Правильно ли это? И тут же она отвечала сама себе: нужно, конечно же, нужно. Иначе завязнешь, как в трясине!

А Майер как раз таки в своем письме подробно рассказывает, как он собирается Славу из этой трясины тащить, с поэтапной расстановкой сил. Разводится Слава, разводится Норберт. У Славы есть квартира (это ж надо, запомнил). У него не остается ничего. Он так и пишет, что станет бедным мышонком. Вообще, Майер тяготел к уменьшительно-ласкательным именам, называя себя то ежиком, то бурундучком, чем постоянно смущал Славу. Все же дядька здоровый, старше ее на тринадцать лет, какой уж тут ежик.

Но из письма выходило, что даже не какая-то нутрия водяная, а совсем маленький мышонок. Серенький, с печальными глазками и маленьким аккуратным носиком.

И жизнь нужно было начинать заново, с чистого листа. Таковы немецкие законы. Все достается жене: дом, квартира. Причем, если жена какое-то время не работала, то ей достается еще больше. Плюс пожизненная пенсия от мужа. И так далее, и тому подобное.

Страх какой, думала Слава, вчитываясь в описание этих суровых германских законов. Но по большому счету все правильно: женщина – она слабее, мужчина должен взять на себя ответственность. В России не так. Если бы квартира не принадлежала Славе и не досталась ей когда-то в наследство, то справедливая Татьяна Львовна вышибла бы бывшую невестку из нее в два счета, собрав справки из всяких там ведомств и диспансеров.

В Германии, стало быть, – все женам. Ну хорошо.

Майер тоже не оспаривал сей факт. Он был законопослушным немцем, поэтому предлагал много работать. Очень много. Они будут много работать вместе, он и Слава. И придется отяготить жизнь кредитами. Не жить же им на улице. Да, Славину квартиру они, конечно, продадут. Нужен же стартовый капитал.

Как-то этот поворот Славе совсем не понравился. То есть все, что его, достанется жене. А то, что ее, Славино, стало быть, ему. А ей-то что?

Следующая часть письма была невероятно красивой и интересной. Она называлась «наше счастливое будущее» и описывала прекрасный дом с мебелью, выписанной из Италии, и гардинами только высшего качества, естественно, французскими. Слава даже припомнила про шторы из материала «Миссони» и удивилась, почему Майер решил изменить привычкам.

Про освещение нужно подумать. Освещение – это важно, именно лампы создают уют, поэтому выписать их опять же скорее всего нужно будет из Италии. Но лампы всегда можно взять на пробу, и если мягкий рассеянный свет по каким-либо причинам будет раздражать Славу или Норберта, то их легко можно отправить обратно.

Дела… И с чего это Славу должен раздражать электрический свет? Он никогда ее не раздражал, так что пусть Майер даже не волнуется. Какой плафон повесит, то и ладно. Она согласна. Разве в Италии сделают что плохое?

Самое интересное шло дальше, про путешествия. Господин Майер заметил, что Слава мало где бывала. Германия, ясное дело, еще Турция и Чехословакия. Ни тебе Прованса, ни Турина. Практически целый лист мелким почерком был исписан описаниями пятизвездочных отелей, в которых они будут останавливаться. Старинные замки с изысканными ресторанами, где работают лучшие повара. Они смогут попробовать самые удивительные блюда, смогут пить вино на открытых верандах; нюхая лаванду, проедутся дорогой Парфюмера, а трюфели в Пьемонте им буду тереть на терке до тех пор, пока ты не скажешь: «Довольно». Главное, это вовремя остановиться, иначе блюдо может стоить до трех тысяч евро. Но все это не так важно, ведь они будут много работать и в отпуске обязательно позволят себе и трюфели тоже.

Слава прочла письмо в несколько заходов, потом перечитала. И никак не могла понять, как она должна к этому письму отнестись? Это счастье или жуткая ответственность и непосильная ноша? И вообще, хочет ли она жить с этим Майером?

Всего-то один раз съездили в путешествие, и вот так сразу все ломать. Да, много говорили, да, много общались до этого. Понятно, они живут в разных странах и невозможно то и дело ездить туда-сюда, чтобы присматриваться. Визы, гостиницы, расходы. И Майер настаивал: мол, и так все ясно.

Глава
29

За письмом заехала к подруге на работу, та только что вернулась из Мюнхена. Прочитала тут же, в скверике на лавочке. Ну дела. И что со всем этим делать? Домой, в пустую квартиру ехать было неохота, и Слава решила заглянуть к родителям.

Родители восприняли уход Саввы тяжело, но приняли как неизбежность. Слава богу, Татьяна Львовна не звонила, отношений не выясняла. Отрезала, как хвост у кошки, одним махом, чтоб легче перенести. Наверное, и правильно.

– Хоть видеться почаще, глядишь, будем, – вместо приветствия пророкотал отец.

– Миша! – Мама, Лариса Сергеевна, с укором посмотрела на мужа. – Вот и хорошо, Слава. Как раз к ужину.

За ужином отец, естественно, опять завел разговор:

– Мне они сразу не понравились, и я тебе об этом сказал. И он, и мать его. Но ты же уцепилась непонятно почему.

– Ну почему же непонятно. Я влюбилась, – попыталась защититься Слава.

– Так поняла же, что промахнулась! Разве нет? Ну и что теперь рыдать?

– Миша, никто не рыдает, – вступилась за Славу мама. – Парень он совсем даже не плохой, не нужно так рубить сплеча. Подвластен влиянию, да. И мягкотелый немного. Ну уж как вышло. Славочка, и что же теперь? То есть ты его возвращать не собираешься?

– Лара, к чему эти предположения? Не вздумай! Еще не хватало. Ты перед ним ни в чем не виновата!

– Миш, ну ты-то почем знаешь?!

Родители посмотрели друг на друга, потом, вопросительно, на дочь.

– Нет, – твердо сказала Слава. – Не изменяла, не замечена, морально устойчива!

Родители вздохнули с облегчением.

– Вот, правда, сейчас мне понравился один немецкий партнер. Очень достойный гражданин, у него свой бизнес в Германии.

– Выходит, богатый? – недоверчиво спросил отец.

– Пап, там все непросто. Но он обеспеченный человек и зовет меня замуж.

– И давно? – Отец подозрительно посмотрел на Славу.

– Ой, да нет же. Вот, сегодня получила от него письмо. Зовет к себе, подробно все расписывает, как жить будем.

– Ну-ну, ты давай конкретно: что, кто, зовут как, лет сколько.

– Господи, Миш, это ж уезжать нужно, – запричитала мама. – А мы как же? Может, ну его, этого бюргера?

– Может, и ну его. Ему в следующем году будет пятьдесят лет, живет в Мюнхене, да! Сейчас он женат, но подает на развод. Собственно, поэтому-то и говорю, что про богатство все непросто.

– Ничего, один раз бизнес построил и еще раз все построит. Тут главное – мозги и связи.

– И откуда ты только, Миша, все знаешь! Всю жизнь инженером в КБ работал. Дети? Детям сколько лет? – Мама села на диван рядом с дочерью, взяла Славу за руку.

Слава положила голову маме на плечо.

– Детей никогда не было. Типа, мечтает обзавестись.

– Вот и ты мечтаешь! Значит, уже есть общность интересов. Это нам подходит! – воодушевился отец. – С этим Саввой даже детей родить не смогла. Никуда не годный мужик.

– Миша, о чем ты говоришь? Твои внуки будут говорить по-немецки! Ты этого хочешь?!

– Я хочу, Лара, спокойно доживать старость и быть уверенным, что у моей дочери все в порядке: что есть муж и ребенок и что муж в состоянии о ней позаботиться, а ребенок живет в безопасной стране. Что, разве это плохо?

– Так-то так, – вздохнула Лариса Сергеевна.

Как поняла Слава, родители против не были. Про развод и говорить нечего, Татьяна Львовна им за эти годы столько крови попортила… Значит, и к Майеру они готовы ее отпустить.

А вот сама Слава уверена не была. Да, интересный, представительный, интеллектуал. Когда она с Норбертом Майером по Германии ездила, то видела: все тетки от зависти лопались. Но ей самой с ним было непросто. Или привыкнет? Приспособится? В принципе не сложно. Вот только сколько можно приспосабливаться. К Савве приспосабливалась, потом к его мамаше… Только с ними рассталась, опять приспосабливайся! И что за жизнь…

* * *

Домой пришла уже около девяти.

Слава открыла дверь своим ключом, и резануло по сердцу. Савва заканчивал работать раньше и всегда ждал ее дома. Это в конце их совместной жизни начались лабораторные опыты, а семь долгих лет Слава просто звонила в дверь. Савва открывал обычно с газетой в руках и, уткнувшись в нее очками, кивал Славе на автопилоте.

– Ты даже не заметишь, если в один из дней приду не я. Пустишь кого угодно.

Слава чмокала мужа в щеку и бежала на кухню, готовить очередную «отраву». Она всегда приходила домой в хорошем настроении, и всегда это замечательное настроение портилось после звонка свекрови. Татьяна Львовна умела вкрадчивым голосом и репликами «по ходу» влить черноту в душу.

Их с Саввой уже давно ничего не объединяло, жили по привычке. И все равно Слава скучала. И особенно остро ощущала пустоту, доставая из сумки ключи от квартиры.

На автоответчике горела красная кнопка – четыре звонка из Германии. Да, конечно, Майер знал, что она поехала за письмом, и теперь ждет от нее ответа. Нужно сформулировать, что ему сказать. А что тут скажешь? Это письмо ей еще раз пять прочесть нужно, чтобы как следует вникнуть, постараться не только уловить суть, не только разместить подробности в голове, но и почувствовать человека.

Что это? Трезвый расчет, немецкая рачительность? Чего больше в этом письме: любви, заботы о Славе или Майер просто думал о своей комфортной жизни? Все эти дни они общались ежедневно по телефону, разговоры длились часами, и это были хорошие разговоры. От них становилось тепло на душе. И вот он принял решение и написал об этом. А что же она? Она не готова что-то решать вот так, с ходу. Она еще не забыла, как только что, буквально минуту назад, тяжело открывалась дверь своим ключом.

* * *

Через десять минут раздался еще один звонок.

Слава сразу почувствовала нервозность в голосе Норберта.

– Ты получила мое письмо?

– Да.

– И?

– Спасибо, мне очень приятно.

– И все?

– Ты хочешь, чтобы я дала тебе окончательный ответ?

На другом конце провода повисла пауза. Потом он прокашлялся, чтобы произнести:

– Разве я задавал в письме какие-то вопросы?

Слава растерялась. Разговоры с родителями, тяжелый рабочий день, беготня по метро за письмом… Что это еще за тон? Кроме этого письма, сегодня в жизни у нее произошло много другого и важного. Может, и не очень важного, но ты спроси! Узнай! Может, она сегодня заболела! Или у нее с родителями, не дай бог, что стряслось. Или на работе какие неприятности…

А они как раз были. Целый день шли заказчики, один за другим. Она выписывала документы, обсуждала сроки поставки, в итоге сорвался контракт, который она вела. И как назло, заболела секретарь. Поэтому чай-кофе тоже были на ней, как и мытье чашек, и беготня с подносами.

Хотелось тишины, покоя, даже просто уткнуться в телевизионный ящик, чтобы тупо смотреть сериал. Неважно про что, лишь бы ходили не более двух человек в кадре, в красивых интерьерах, и говорили негромкими голосами.

Она обязательно ответит на его письмо. Только сначала нужно ответить на него самой себе. Зачем гнать паровоз? Она еще не вышла из ситуации, которая сейчас на нее обрушилась. Конечно, Майер не виноват. Но если он ее любит, он же должен понять, отойти в сторону, дать ей опомниться? Слава правда не понимала, чего хочет от нее Майер.

И вдруг она услышала страшный визг. Сначала подумала, что их разъединили и в трубке что-то засвистело, потом поняла, что свистят по-немецки, и только через какое-то время поняла, что это визжит Майер, обвиняя ее в черствости, жестокости и скудоумии.

– Норберт… – Слава пыталась вставить слово, отодвигала трубку от уха, чтобы не оглохнуть, периодически удивленно глядя на нее. Ей это кажется или действительно этот педант умеет так истошно кричать? – Норберт… Послушай меня…

– Я писал тебе это письмо всю ночь! Когда я закончил, у нас в офисе отключили отопление, и я даже не заметил, что уже три часа сижу в ледяной комнате. Я мог простыть, я мог подхватить воспаление легких! «Спасибо»! Что такое «спасибо»? Я думал, мы будем с тобой это письмо обсуждать неделю или даже больше. Там можно обсуждать каждую строчку! Каждый оборот, так выверена каждая фраза. «Спасибо»! У тебя нет сердца, я в тебе ошибся! Правильно сделал твой муж, что тебя бросил. Ты не заслуживаешь другого!

Удивительное дело, но Слава страшно испугалась. Не обиделась, не разозлилась, а испугалась, что действительно оскорбила человека, и вот сейчас с ним случится припадок.

– Прости меня, Норберт, я не хотела. Наверное, я сказала что-то не то, но это потому, что я устала. Понимаешь, сегодня у нас был сложный день. Ты написал прекрасное письмо… – Слава лихорадочно подбирала в голове немецкие слова, которые разом в голове перепутались. – Да я и слов-то таких раньше не знала. Ну конечно же, никто и никогда не писал мне таких писем.

Неожиданно Майер затих, потом Слава услышала тихие всхлипы.

– Я так одинок, мне так тяжело и больно! Я подумал, что наконец нашел человека, перед которым могу раскрыться, которому могу дать все: мои знания, мой опыт… Все, что у меня есть! И ты сумеешь оценить. Я мечтал, что возьму тебя за руку и покажу тебе весь мир. Ты же нигде не была, ничего не видела, вечно на всем экономила. Я просыпаюсь среди ночи и плачу оттого, как мне тебя жалко, и еще оттого, что столько времени прожито зря, столько времени потеряно. Почему мы так поздно с тобою встретились?

Переход был настолько резким, что Слава не сразу пришла в себя. Сначала эти вопли, как ушат холодной воды, от которых ее сковал страх, скорее даже ужас. Он не просто кричал, она почувствовала угрозу. А потом – эти тихие всхлипы, которые она восприняла как избавление, испытывая безумную жалость к этому уже немолодому и очень одинокому человеку.

Норберт прав, она черствая. Она не привыкла жить чувствами. Работа-дом-работа. На работе – план, дома – Савва. Всем должна, все бегом. А есть люди, которые живут по-другому. Радуются шуму ветра и распустившимся крокусам, встречают рассвет и живут, взявшись за руку с любимым человеком. Вот это ей пытался донести Майер! А она что? Даже этого понять не смогла. Ей же сейчас предлагают другой сценарий. Непривычный, из совсем другого спектакля. Она всегда играла драму или фарс, а Майер предложил оперу. Причем не Вагнера и даже не Верди. Генделя! Легкую, воздушную, красивую и витиеватую. Но чтобы принять участие в этом спектакле, Славе для начала надо научиться хотя бы петь. Видимо, Майер почувствовал у нее природный слух. Ну что ж. Она научится, она не подведет.

Но вот эта страшная истерика – что это? Случайность? Или особенность Майера? Слава с таким бурным эмоциональным взрывом столкнулась впервые в жизни. Родители умели договариваться мирно, никогда у них в доме не били тарелки, никто не дрался и не гонялся друг за другом. Савва и вообще был слегка апатичным. Иногда Славе даже хотелось, чтобы он прикрикнул, стукнул кулаком по столу. Ну вот, хотелось ей. Так на, получай. Получила? Испугалась? Не то слово.

Слава искала Майеру оправданий. Так не бывает. Только-только в ее жизни наконец что-то стало складываться. Она встретила хорошего человека, настоящего мужчину, состоявшуюся личность. Стоп. А может, все состоявшиеся личности такие? Да что она, собственно, наговаривает на него?! Она вывела человека из себя. Она. Но можно же не доводить до такого? Если они будут вместе и все у них будет в порядке, такие приступы не должны повторяться. Сейчас это просто недопонимание. Они друг к другу привыкнут, притрутся. И потом, скандалы – это же еще и от бытовых проблем, от нехватки денег. Чего уж греха таить. А Норберт – щедрый человек. В этом Слава не сомневалась. Это качество или есть, или нет. Тут притвориться невозможно. И он ее любит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

От французскогоsaumon. Лососевый, розовато-желтый цвет.

Вернуться