# Тайна синих озер

Андрей Посняков

Ностальгия по временам, уже успевшим стать историей. Автор настолько реально описывает атмосферу эпохи и внутреннее состояние героев, что веришь ему сразу и безоговорочно. 1963 год. В небольшом северном городке жестоко убита молодая учительница. Подозрение падает на школьного конюха, следы которого обнаружены на месте преступления. Однако следователь Владимир Алтуфьев сомневается: у вечно пьяного контуженного фронтовика не было мотива убивать несчастную женщину. Может, это месть на почве ревности? Но у всех подозрительных ухажеров оказывается алиби. А что, если кровавая расправа связана со школьным музеем, в котором работала погибшая и где хранились архивные документы времен войны?.. Новая пролитая кровь подтверждает самые мрачные предположения молодого следователя… Уникальная возможность на время вернуться в недавнее прошлое и в ощущении полной реальности прожить вместе с героями самый отчаянный отрезок их жизни.

Художник – Алексей Дурасов


© Посняков А. А., 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *


## Пролог. Окрестности Озерска, октябрь 1943 г.

Вечерело. Низко над лесом стелились темно-синие тучи, дождь – мелкий и нудный – то переставал, то начинался вновь. Дорога давно раскисла и превратилась в грязное непроходимое месиво, сквозь которое мужественно продирался вечный труженик вермахта, грузовик «Опель Блиц» с выкрашенной в сине-серый цвет – фельдграу – кабиной и поцарапанным кузовом.

Продирался, но все-таки застрял! Застрял, завыл двигателем, но… безуспешно.

– Доннерветтер! – выругался сутулый майор в голубовато-серой шинели и выпрыгнул из кабины. Впрочем, судя по петлицам с грозными белыми рунами, это был не майор, а штурмбаннфюрер СС.

Узкое бледное лицо, ввалившиеся от усталости глаза, щетина… Не до бритья сейчас, нынче не сорок первый и даже не сорок второй – конец сорок третьего! Русские прут, как паровой каток, не дают покоя ни днем ни ночью. А ведь как все хорошо начиналось! Эх… Думали, новый сорок второй год в Москве встретить. Встретили… тьфу!

– Хельмут, Ханс!

Услышав приказ, из кузова выпрыгнули солдаты. Всего-то двое. Да больше там и не было. Был еще шофер. Про него штурмбаннфюрер не позабыл:

– Выходите, поможете… Я сам сяду за руль.

Уселся, выжал сцепление… Вновь завыл двигатель, завертелись в грязи колеса… Застрявший в непролазной грязи грузовик толкали трое. Ну-ну!

– Так. Нарубите лапника, живо! – высунувшись из кабины, распорядился эсэсовец.

Солдаты бросились к елям. Еще пуще припустил дождь.

– Пошевеливайтесь, если не хотите заночевать в лесу, – угрюмо напутствовал их штурбманнфюрер.

Проводив взглядом солдат, он вытащил из-за пазухи карту. Эта грунтовка вела из Озерска на Тянск и далее – к Петербургу. Туда было нельзя. Не доезжая Тянска, нужно повернуть к северу, там дорога к большой реке Свирь, там союзники – финны. Вообще-то до Свири есть еще одна дорога – вот прямо отсюда… Только по такой распутице не проедешь, увы…

А может, бросить к черту все эти ящики с документами и пробираться пешком? Не-ет, герр Брюкнер, о чем это вы? Тогда уж лучше было бы отсидеться в бункере, на болоте. Там и оружие, и патроны, и гранаты тоже. Однако о бункере знает агент! Связной, тот, что курирует своего человека у партизан. Прямо сказать – тот еще куратор! Юноша исполнительный, но безынициативный.

Эсэсовец неожиданно улыбнулся внезапно пришедшим в голову мыслям. Только улыбка вышла какая-то невеселая, кривая. Черт с ними, с агентами… Унтерменши… – пусть уж теперь сами как-нибудь… А вот ящики бросать никак нельзя. В них – картотека, агентурные донесения, адреса и клички связных – все! Неизвестно еще, как дальше война сложится, а с таким ценным грузом нигде не пропадешь! Главное сейчас – выбраться.

Сплюнув, Брюкнер выбрался их кабины и сурово посмотрел на копошащихся с лапником солдат:

– Эй, скоро вы там?

– Стараемся, господин штурмбаннфюрер!

– Плохо стараетесь! А ну поднажали…

Офицер вновь уселся за руль. Завыл, заурчал двигатель…


Трое вышли на лесную опушку. Двоим – лет двадцать пять – тридцать, один – совсем еще молодой, безусый. Одеты примерно одинаково – в ватных телогрейках с военными портупеями, в сапогах. Все вооружены: пистолеты, трофейные немецкие автоматы МР-40, те самые, что кличут «шмайсерами».

Тот, что помоложе, вдруг затаил дыхание, прислушался, даже потянул носом воздух, словно вышедший на охоту волк. Обернулся к своим:

– Слышите? Вроде как машина!

Его напарники быстро переглянулись:

– Точно – машина. А чьи тут машины могут быть?

– Да только немецкие! Вдарим, Иван, а?

Покусав губу, Иван опустил автомат, вслушался:

– Судя по звуку – грузовик. Видать, в грязи застряли.

– Так и поделом, сукам фашистским! – зло прищурился молодой. – Небось, награбленное вывозят. Товарищ старший лейтенант, Иван Аркадьевич, догоним, а?

– Машину – на своих двоих?

– Так, может, не выбрались еще?

– Ну… черт с тобой – глянем. Только осторожно – там полно фрицев может быть.

Прибавив шагу, партизаны двинулись по опушке и вышли на раскисшую от дождей дорогу.

– Вот он! Грузовик! Черт… выехали… Вот уж, мать немецкую…

Выругавшись, парнишка выскочил прямо на дорогу.

– Куда ты! – старший лейтенант тут же рванул за ним, схватил за руку.

С борта удаляющегося грузовика рыкнула пулеметная очередь.

Парнишка нелепо взмахнул руками и кувырнулся в кювет, словно споткнулся. Старлей схватился за локоть – левую руку словно пронзило копьем или, скорее, ударило оглоблей!

– Ах, ты ж черт… Кольша, ты как?

– Нормально, товарищ старшей лей…

– Догнали грузовичок, – зло сплюнул третий. – Ладно, будем уходить. Вань?

– Да локоть…

– Хреново. Рука бездвижной может остаться. Давай-ка перевяжем.

– Сперва Кольшу.

– Давай. О, ё-моё! Нога-то! Кровищи! Ты, Коль, лежи, не двигайся, я сейчас. А грузовик… Там дальше дорога-то заминирована. Далеко не уедут!


«Опель Блиц» цвета фельдграу выбрался на более-менее приличную грунтовку и покатил со скоростью километров сорок в час. Солдаты – да и щтурмбаннфюрер Брюкнер – заметно повеселели. Усевшись обратно за баранку, шофер даже принялся насвистывать что-то из репертуара знаменитой певицы Ильзе Вернер. Какое-то танго… или пасодобль…

Только недолго он свистел. Что-то вдруг ударило прямо под кузов! Грузовик с адским грохотом подбросило, казалось, прямо в небо.

Когда Брюкнер пришел в себя, вокруг валялись одни обломки да окровавленные ошметки. В голове шумело. Руки-ноги сделались ватными. Покачиваясь, штурмбаннфюрер все же поднялся на ноги и, вытирая со лба кровь, глянул на показавшееся из-за облаков солнце – маленькое, желтое, похожее на мячик.

– Однако повезло тебе, Курт… Как говорят русские – в рубашке родился.

Эсэсовец криво усмехнулся и вдруг услыхал быстро приближавшийся треск мотоцикла, точнее – сразу нескольких. Серо-зеленые БМВ с колясками! Пулеметы, солдаты в плащах и касках. На шеях – бляхи на цепочках с ленточкой и орлом! Фельджандармы! Боже, как повезло…

– Эй, эй, стой! – со всей мочи закричал штурмбаннфюрер. – Стойте, говорю! Мины!

Похоже, услышали. Остановились.

Выбравшись из седла, бравый унтер – похоже, опытный вояка – подобрался по самой обочине к обломкам грузовика:

– Вахтмейстер Фогт. Фельджандармерия. Вы в порядке, герр штурмбаннфюрер?

– Да где уж тут – в порядке! Ящики… документы… Соберите все, что сможете… Быстро! Тут еще русские в лесу.

Что смогли, собрали. Далеко не все. Однако штурмбаннфюрер СС Курт Брюкнер и правда в рубашке родился. Повезло. И не только в этот раз…

## Глава 1. деревня Койвола – Озерск, май 1963 г.

– Ну Аркадьич, ну ты пойми, ну… – тракторист колхоза «Путь Ильича» Семен Крокотов, не старый еще – лет сорока пяти – мужик с круглым красным лицом и трехдневной щетиной, помял в руках замасленную кепку и, опустив глаза, виновато глянул на собственные грязные сапоги. Нет, сапоги-то новые, и кирза хорошая, да вот – грязь… Так а где ее в деревне нету, коли два дня кряду дождило и только сегодня с утра распогодилось?

– Ну Иван Аркадьевич… Ну ты… ну… Я ж это…

– Вот именно – ты ж… Ты у нас кто? Тракторист! А я – председатель. И у меня за все голова болит!

Иван Аркадьевич поднялся из-за стола, заваленного табелями, скоросшивателями и прочим канцелярско-конторским хламом, и, осторожно поправив бронзовый письменный прибор в виде знаменитой скульптуры Мухиной «Рабочий и колхозница», исподлобья глянул на посетителя.

Пожилой, с недвигающейся левой рукой – рана еще с войны, – председатель колхоза Иван Аркадьевич Чайкин был на селе уважаемым человеком. Да не только на селе, но и в райцентре, в Озерске. Еще бы – фронтовик, партизан с двадцатилетним партийным стажем, да еще и колхоз за три года из отстающих… ну, не прямо чтоб сразу в передовики, но все же из ямы вытащил, за что второй секретарь райкома по сельскому хозяйству товарищ Сатин выразил ему личную благодарность. Ну и грамоту, конечно, выдали – «За вклад в развитие…». Вон она, на стене висит, рядом с портретом товарища Хрущева.

– Ну, это… Аркадьич…

Виноватился Семен – видно было. Потому как человек он совестливый, не какой-нибудь там городской шабашник, а свой, деревенский. А раз просил – значит, очень надо было.

– Эх, быстро вы трудодни позабыли. – Иван Аркадьевич вздохнул, пригладил остатки волос и, одернув синий пиджак с орденскими планками, уселся обратно на стул. Седые усы его уныло повисли, вытянутое морщинистое лицо на миг сделалось каким-то плаксивым, женским. Но тут же вновь стало строгим:

– Тебе зачем отгулы-то?

– Говорю же, сын в институт хочет… Надо в Ленинград ехать, родичей проведать. Что там да как…

– Дак в общежитие же можно.

– Да будет ли еще общежитие-то?

– Эх, Семен, Семен, без ножа ты меня режешь… В самую страду!

– Так пахоту-то закончили… Уж и проборонили.

– А сенокос?

– Побойся бога, Аркадьич! До сенокоса-то еще недели две как раз и будет. Я к тому времени вернусь.

Тракторист вытер выступивший на лбу пот: на левом запястье его было наколото небольшое сердечко и две буквы – «И» и «М». Имя давней зазнобы, грехи юности…

Стоявший на несгораемом шкафу, слева от портрета товарища Хрущева, репродуктор вдруг захрипел и разродился гнусавым голосом диктора:

– А теперь – концерт по заявкам радиослушателей. Для знатной доярки Ирины Матвеевны Кузяевой из колхоза имени Девятнадцатого партсъезда передаем песню Лидии Руслановой…

– Вот и с фермы навоз вывозить некому… – убавив звук, посетовал председатель. – В эмтээсе-то тебя бы не отпустили!

Семен Крокотов лет семь проработал тем же трактористом на машинно-тракторной станции, которая обслуживала пять местных колхозов и два совхоза. Вот уж там – да… там работы хватало: здесь пахоту кончишь, давай в соседний колхоз, потом – в совхозы… Только поздней осенью и отдыхали. А вот когда МТС ликвидировали да технику по колхозам-совхозам раздали, тогда полегче стало… трактористам-то. Председателям же – только лишняя головная боль! ГСМ достань, запчасти выбей, механиков толковых найди…

– В эмтээсе – да-а… – согласно кивнув, Крокотов спрятал улыбку – понял уже: сдался председатель, отпустит.

– Слышь, Семен… Ну давай хоть неделю, не две…

Сошлись на десяти днях – на декаде. Отпустил Иван Аркадьевич своего колхозника, коль такое дело – сын. Да и тракторист Семен – толковый.

– Вот спасибо, дорогой ты мой Иван Аркадьич! Вот спасибо! Вернусь – отработаю.

– Ты еще поклонись! – хмыкнув, пригладил усы Чайкин. – Погодь прощаться-то. Про укрупнение районов слышал?

– Дак по радио говорили…

– Смотри, не дай бог в Озерск лыжи навостришь! А что? В леспромхозе, говорят, заработать можно.

– Да ты что, Аркадьич! – выкатив светлые глаза, Крокотов вполне искренне всплеснул руками. – Чего еще не хватало – Озерск! Там и жить-то негде…

– Говорят, общежитие в бараках дают. Только неизвестно, на самом-то деле дают ли?

– В бараках! – Семен сплюнул бы, да постеснялся. И только презрительно хмыкнул: – Зачем мне барак, когда у меня своя изба имеется? Да и не поедет Зинка в барак.

Зинка – Зинаида – так звали жену Крокотова, доярку.

– Ну и молодец, что не поедет, – председатель довольно усмехнулся, но на всякий случай погрозил пальцем. – Ладно. Успешно съездить. Деньги подальше положи, спрячь, а то в дороге-то люди всякие… Вот у меня в прошлом году сват… А впрочем, ты слышал, наверное…


Зайдя домой, Семен быстро переоделся, натянул синие довоенные галифе, еще вполне хорошие и имеющие вид. Почистил наконец сапоги, набросил на плечи недавно купленный в сельпо серый шевиотовый пиджак, на голову – серую кепку и, прихватив небольшой чемоданчик, споро зашагал на большак.

Недолго и стоял – минут через двадцать поймал попутный лесовоз. Забравшись в высокую кабину, благодарно кивнул водителю – молодому белобрысому парню:

– Вот спасибо, друг! Не знаешь, в Озерске в Доме крестьянина места есть?

– Так должны быть. Шабашников сейчас нет, шефов тоже – не сезон.

Парень с треском врубил передачу, и тяжелый ЗИС-151 с прицепом-роспуском, полным только что напиленных хлыстов, медленно пополз по грунтовке, шумно ныряя в глубокие коричневато-бурые лужи.


Часа через полтора показался Озерск, недавний райцентр, насчитывающий около двух тысяч жителей. Леспромхоз, колхоз «Авангард», кустовая больница, промкомбинат… Еще – школа, почта, сберкасса, Дом пионеров и школьников. Да, и сельскохозяйственное училище на сто человек. Вообще-то центральная усадьба колхоза, но – раз уж был райцентром – считался городом.

– Ну, однако, приехали…

Водитель лесовоза тормознул недалеко от главной площади, никакого названия не имевшей, вернее, называвшейся просто – Площадь. Рядом на пригорке – стадион, за ним – клуб, построенный еще пленными немцами. На самой же площади – кирпичный автобусный павильон, универмаг райпо, продуктовый магазин и отдельно стоящий винно-водочный, красиво называющийся – «Заря». Тут же – большое двухэтажное здание, обшитое выкрашенными в синий цвет досками. На первом этаже – сберкасса и какие-то конторы, на втором – квартиры преподавателей училища.

– Вон он, твой Дом крестьянина, – водитель указал рукой.

– Знаю.

Подхватив чемоданчик, Крокотов выскочил из кабины и, махнув рукой шоферу, направился к двухэтажному бревенчатому дому с высоким крыльцом и тремя вывесками: «Хлеб», «Обувь» и «Дом крестьянина».


Места в Доме крестьянина были. Кроме Крокотова как раз заселялся еще один постоялец, судя по виду – из городских. Светло-бежевый костюм – «пара» – коричневые кожаные сандалии, шляпа, рубаха с узеньким галстуком. Остренькая «чеховская» бородка, усики, тонкие губы… Интеллигент! Можно было бы назвать пижоном, кабы не возраст – немолодой уже, верно, Крокотову ровесник. Да нет – пижон! Вон как с девчонкой-администратором заигрывает!

– Ах, Леночка, какие же красивые у вас тут места!

– Тут у нас и охота, и рыбалка, и ягоды скоро пойдут! – милая блондиночка с косами широко улыбнулась в ответ.

– Ах, не зря мне здешние места порекомендовали. А полдома-дом тут у вас никто не сдает? Так, недельки на три… Ого! – тут «пижон» заметил Семена, скривил доброжелательно губы в улыбке, кивнул: – Мельников Михаил Петрович, инженер и… ботаник-любитель. Гербарии собираю, здесь их – непочатый край!

– Крокотов Семен… из деревни мы.

– Очень приятно! О, да тут и кроме нас уже постояльцы есть. Вон вещи-то… А, Леночка?

– Да, товарищи, – юная администраторша одернула модный, с накладными карманами пиджачок, накинутый поверх платья. – Тут еще с вами двое заготовителей из райпотребсоюза. Люди приличные.

– И мы – приличные, – Мельников подмигнул девушке и, хохотнув, повернулся к Крокотову: – Идемте. А что, Семен… как вас по батюшке?..

– Иваныч.

– А что, Семен Иваныч, «пулечку» вечерком не распишем? С товарищами из райпотребсоюза?

– Чего?

– В картишки, говорю, перекинемся?

– Это можно. Но лучше – в домино.

– В домино так в домино, – махнул рукой инженер и уселся на свободную койку. – Ну что, распаковываем чемоданы?


Вечером играли. В преферанс умели не все, потому сошлись на более простом варианте – «козле». Соседи – товарищи из райпотребсоюза – оказались молодыми и компанейскими, на четверых раздавили поллитровочку под вареные яйца, плавленый сырок и пироги с рыбой. Хоть и запрещено строго-настрого, а все же за знакомство как не выпить? Тем более с такими-то приятственными людьми? Но – интеллигентно все, под разговоры за жизнь и без всякого особого шума.

Поиграли, выпили и ровно в одиннадцать вечера, по распорядку, улеглись спать. А ночью случилась гроза…


Поначалу все было тихо, лишь на площади гомонили подростки, слышались смех да гитарный перебор. Ну что поделать – лето…

Откуда взялась грозовая туча – черт ее знает, но вот нагрянула. Подобралась незаметно, словно голодный хищник, и очень даже быстро заволокла тихой сапой полнеба, оглянуться не успели – а уже и гром! Поначалу отдаленный такой… скорее даже не гром, а глухое ворчание, будто где-то за лесом ворочался да недовольно урчал медведь.

А потом вдруг резко засверкали молнии, пронеслись канонадой громовые раскаты – над лесом, над городком, над озерами. Туда, в межозерье, и ударила молния – казалось, близко совсем. Громыхнуло так, что заложило уши, и тут же хлынул ливень!

Подростки с площади укрылись под спасительной сенью автобусной остановки, разом погасли редкие уличные фонари – дежурная смена местной подстанции вырубила электричество, опасаясь грозы.

Темно стало кругом, неуютно, мокро. Сверкали молнии, громовые раскаты прокатывались, словно волны в бурю, дождь лил стеной. Недолго, правда. Немного погодя поутих, но молнии так и сверкали, и гром еще гремел…

В этакую-то непогодь и пробирался окраиной городка припозднившийся путник. Спасаясь от дождя, он поднял воротник плаща, натянул на самые уши кепку. Зачем-то оглянулся, потом нырнул под спасительную сень крыльца одиноко стоявшего дома. Не изба то была, а именно дом – не по-деревенски длинный, обшитый досками, с высоким крыльцом.

По жестяному козырьку крыльца дробно стучали капли. Путник снова оглянулся, бросив быстрый взгляд на видневшийся в полусотне метров двухэтажный бревенчатый барак. Постоял, посмотрел и, таясь по-воровски, вытащил из-за пазухи плоский карманный фонарик. Включил на миг, осветив синюю, с серебристыми буквами вывеску – «Озерский районный дом пионеров и школьников». Старая была вывеска – район-то нынче отменили, так что быть ли здесь Дому пионеров – бог весть…

Удовлетворенно кивнув, неизвестный глянул на небо и, поежившись, спустился с крыльца. Обошел здание, прячась за кустами малины, затем, подойдя к окну, сноровисто выставил стекло! Тихо все, быстро…

Дождь уже почти кончился, но гром все гремел, а невдалеке, над лесом, сверкали синие молнии. Аккуратно прислонив выставленное стекло к высокому цоколю, мужчина просунул руку в окно, нащупав запор и распахнув створку, ловко забрался внутрь. Послышался глухой звон разбитого стекла, какое-то лязганье…

Снова ударил гром.

* * *

– Ну вот сами смотрите, товарищ… – встав посреди небольшого зала, заведующий Домом пионеров Аркадий Ильич Говоров растерянно развел руками. Еще не старый – сорок два года, – но уже сутулый и несколько рохля, Аркадий Ильич должностью своей гордился и много чего делал: и кружководов находил, и общественников привлекал, и средства в гороно выбивал – короче говоря, был на хорошем счету. А тут вдруг такое!

– Они вот через это окно влезли. Вот, товарищ участковый, тут и следы еще не высохли…

– Да уж вижу.

Совсем еще молоденький участковый в новенькой синей форме внимательно осмотрел следы, смазанные, честно-то говоря, или нарочно затертые. Посмотрел, вздохнул и перевел взгляд на заведующего:

– Так что, говорите, украли-то?

– Два фотоаппарата из фотокружка, – с готовностью перечислил Аркадий Ильич. – «Любитель» и «Смена». «Любитель» – на широкую пленку, а «Смена»…

– …да знаю я, – прохаживаясь вдоль стен, участковый внимательно осматривал разбитые выставочные витрины. – А тут у вас что было? Драгоценные камни? Скифское золото?

– Да уж скажете! – заведующий фыркнул. – Военная экспозиция. Партизанский отряд у нас в войну был… Но медали не взяли – сами видите. Да и фотографии, документы целы, только вон… разбросаны.

– Похоже, вашими ценными бумагами воры подоконник протерли… и следы, – усмехнулся милиционер.

– Варвары!

– Значит, кроме фотоаппаратов, ничего больше ценного не пропало…

– Ой… стойте, стойте! – Говоров неожиданно заволновался. – Как же ничего ценного? А «Спидола»! У меня в кабинете была… взломали замок…

– Да у вас такие замки, что ногтем откроешь! Говорите, «Спидола»?

– Ну да. Ценный подарок от райкома партии! – не удержавшись, похвалился заведующий. – За хорошее воспитание школьников.

Участковый согласно кивнул:

– «Спидола», конечно, вещь недешевая. Поди рублей шестьдесят?

– Семьдесят три рубля сорок копеек! Новыми, – с гордостью пояснил Аркадий Ильич. – По-старому – семьсот тридцать четыре рубля!

К «новым» ценам, введенным в оборот после прошлогодней денежной реформы, люди еще не привыкли и постоянно переводили «новые» цены в «старые».

– Хороший приемник, пластмассовый, легкий. На транзисторах! – заведующий горестно вздохнул. – Какая-то сволочь его теперь слушает?

– Так… – участковый взял брошенную на подоконник полевую сумку-планшет. – Где бы у вас показания записать… и протокол осмотра?

– А вот, прошу, пожалуйста, в мой кабинет.

– Мне еще понятые нужны.

– Так это… сейчас сотрудники как раз придут на работу. У нас совещание! Да вы проходите, товарищ милиционер.

Сквозь оконное стекло сверкало чистое, умытое вчерашним дождем солнце. Войдя в кабинет, участковый невольно прищурился, потом уселся за старый конторский стол спиной к окну. Снял фуражку, вытащил из полевой сумки листы бумаги и перьевую ручку, буркнул себе под нос:

– Однако, начнем. Мной, участковым уполномоченным отделения внутренних дел Озерского райисполкома младшим лейтенантом милиции Дорожкиным Игорем Яковлевичем, составлен настоящий протокол…

– Товарищ милиционер, а собаку привлекать будете?

– Так дождь же был. Что толку-то?

– И правда…

Вообще-то никакой собаки в Озерском отделении милиции не было. После недавней реорганизации остались только три участковых, два опера, вечно пьяный техник-криминалист, да дежурка. Ну и начальник, само собой. Следователи – при особой нужде – приезжали из нынешнего районного центра, соседнего Тянска. Правда, ездить в Озерск они не особо любили, предпочитая рассылать «отдельные поручения». А кому эти поручения исполнять-то? Коли из трех участковых – один на курсах, другой уволился, а об оперативниках и говорить нечего. Должности есть, а людей нету. Прислали тут из Тянска одного старлея, Ревякина Игната. Вроде парень ничего, да вот пока в курс дела войдет…

Дорожкин вздохнул и пригладил светлую, упавшую на глаза челку. Вот ведь угораздило сразу после армии в участковые податься. Лучше бы на сверхсрочную остался. Так нет же, соблазнился обещанной комнатой.

– Документы на «Спидолу» имеются?

– А как же! Вот, пожалуйста. Ой! Еще радиодетали пропали. Лампы там всякие, диоды-триоды… разный, знаете, хлам. Это и не важно, в общем-то…

– Нет уж, – насторожился участковый. – Как раз – важно! Радиодетали только конкретным людям нужны – радиолюбителям. Вот их и поищем. Вы вообще кого-то подозреваете?

– Ах, бросьте! Кого тут подозревать?

– Что ж, ладно. Вот здесь распишитесь… и здесь… Понятые-то где?

– А, сейчас, сейчас позову… я быстро…

Вообще-то хорошо бы все это прекратить за малозначительностью да материал проверки списать в архивное дело. Однако не выйдет. Тут ведь не просто кража, а – со взломом! Пусть даже и насчет «группы лиц» еще бабушка надвое сказала. И «Спидола» – семьсот тридцать… тьфу ты – семьдесят три рубля. Почти как зарплата. Да и фотоаппараты еще – «Любитель» со «Сменой», конечно, дешевые, но…

– Вот, пожалуйста – понятые! Проходите, товарищи.

– Аркадий Ильич…

– Да-да?

– У вас фотоаппараты на балансе стоят?

* * *

Матушка-природа наградила бывший райцентр весьма щедро: кроме бескрайних лесов, ореховых и рябиновых рощиц имелись еще река и целых три озера, именовавшихся без затей – Маленькое, Среднее и Большое. На самом дальнем и рыбном – Большом – раскинулись песчаные пляжи, на Маленьком и Среднем – мостки. Впрочем, рыбой и эти обижены не были.

После ночного ливня солнышко словно на волю вырвалось – жарило уже совсем по-летнему, припекало прямо с утра! Возникшие за ночь лужи на глазах исходили паром, в кустах акации перед исполкомом радостно щебетали птицы. Девушки уже переоделись в платья – крепдешиновые, ситцевые, – яркие, с короткими рукавами, в горошек, в цветочек, в клеточку…

Мальчишки шли в школу в одних рубашках, а младшекласснники – так те вообще в коротких, на помочах, штанах. Лишь девчонки, как всегда, парились в коричневых своих платьях с передниками. Передники, правда, нынче были белые, праздничные, как и рубашки у парней.

Молодой человек – юноша в белой рубашке и светлых парусиновых брюках – слез с велосипеда у почты. Прислонил велосипед к забору, уселся на парапет и стал кого-то ждать, лениво посматривая на ожидавших автобус пассажиров.

Тетки в жакетах, двое мужиков с котомками, командировочные с чемоданчиками – немного, все же рабочий день. Автобус «Озерск – Тянск» нынче ходил часто – три раза в день! А по субботам, воскресеньям и понедельникам ездили еще и по деревням. Совсем красота! Не как в старые времена – добирайся как знаешь. Это, кончено, хорошо. От укрупнения районов хоть какая-то польза. Но вместе с тем… Озерск раньше был райцентр, а теперь что?

Юноша пригладил темно-русые волосы. Подстриженные когда-то «полечкой», они сейчас лезли в глаза, приходилось зачесывать челку назад, однако ветер быстро трепал прическу.

Вытащив из кармана расческу, юноша тщательно причесался, поймав на себе заинтересованные взгляды проходивших мимо школьниц, судя по виду – семиклассниц или еще младше. Мелкота! Ишь, вылупились!

Одна даже набралась храбрости – поздоровалась:

– Максим, привет.

Темненькая, востроглазая, стройненькая… Знакомая…

Максим улыбнулся, снизошел до ответа:

– Привет, Женька, привет. В школу?

– Ну а куда ж? Последний день нынче, забыл?

– Х-ха! То-то я смотрю – такие красивые все.

– А у тебя когда экзамен?

– Послезавтра. Русский язык.

– Ну, ни пуха, ни пера.

– К черту, к черту. Мне бы, главное, французский сдать. Насчет остальных я не волнуюсь.

– Сдашь.

– Сдам.

– Увидимся, Макс!

Макс… хм… Ну и что с того, что младшей сестры одноклассница? Никакого уважения. Совсем. Ох уж эти пионеры… А вообще Женька – счастливая. Никаких экзаменов нынче в седьмом классе сдавать не надо – сразу в восьмой, он выпускным считается, не как раньше – седьмой. Потому как реформа: не семилетняя школа, а восьмилетняя, не десять классов, а одиннадцать, и два дня в неделю изволь на производственной практике отработать: на ферме, в леспромхозе или еще где… Чтобы стаж шел. Без стажа – никуда.

Вот и Максим одиннадцатый заканчивал, экзамены остались – и все.

Кстати, а Женьку эту в детстве Горемыкой прозвали! За то, что в разные истории попадала: то в детском саду кипятком руку ошпарила, то в парке потерялась, а как-то ее с рейсового автобуса сняли – решила просто так покататься. Но все это давно: Катька, сестра Максима, иногда вспоминала, а вот Женька прозвища своего старого не любила. Да и позабылось оно уже.


К остановке наконец подъехал автобус из Тянска – желто-красный тупоносый ЗИС-155. Остановился, распахнул двери-гармошки, старых пассажиров выпустил, новых – впустил.

Макс посмотрел с любопытством: всегда интересно, кто в город приехал, может, знакомый кто… Нет. Знакомые – да, но все – народ пожилой и не интересный ничуть.

– Бонжур, Макс! Извини, припоздала.

– Бонжур, Лидия… Борисовна.

Молодая женщина – девушка двадцати трех лет отроду – спрыгнула с дамского, с низкой рамой, велосипеда. Красивая такая шатенка. Учительница французского языка, точнее сказать – практикантка. Старая-то учительница уволилась, вот ее и попросили до конца года поработать – сам директор попросил. А кого еще брать-то?

Ну да, «бабетту» носит – прическу такую, с начесом, как у героини французской актрисы Бриджит Бардо в кинофильме «Бабетта идет на войну». Так, «бабетту» в больших-то городах все молодые женщины носят, это вот в Озерске только косятся да всякие слова нехорошие говорят.

А Лидии Борисовне… Лиде… хоть бы что! Да и «бабетта» – это же не «колдунья», когда волосы распущены по плечам, без всякого к общественной нравственности уважения. Опять же, по фильму «Колдунья» – его в ДК недавно показывали – с Мариной Влади. Показывать-то показывали, а с такой прической не то что в школу не пустили бы, а и запросто могли бы привод в милицию оформить! Как за мелкое хулиганство. Стиляг же таскали…

Красивая Лидия Борисовна, уверенная в себе, ничего не скажешь! Волосы осветленные; большущие, серые, с подведенными стрелками глаза. Вся из себя стройная, ноги – ух… и грудь… ничего так себе грудь, парни вслед оборачивались… и не только парни, но и взрослые женатые мужики. Мужики оборачивались, тетки – плевались. Обещали на директора школы общественную кляузу написать.

Красивая… И велосипед у нее шикарный, дамский, так весь и сияет, не то что «колхозный» Максов «Урал», бог весть из каких деталей собранный.

– Еще раз извини – экскьюзе муа.

Лидия Борисовна поправила привязанный к багажнику небольшой саквояж.

– Спасибо, что помочь согласились, – поблагодарил Макс. – Мерси боку.

– Пустое, – учительница обворожительно улыбнулась. – Ну, Максим, где заниматься будем? Предлагаю на озеро. На дальнее. Там такой тихий пляж…

Юноша молча кивнул – согласился. Еще бы! Усевшись в седло, Лидия Борисовна закрутила педали. Максим выждал минуты три – для конспирации – и неспешно поехал следом. Чтобы не вместе. А то потом слухи пойдут – городок-то маленький.

Проехав мимо двухэтажной деревянной библиотеки, велосипедисты один за другим свернули по улице вниз, к бане, и, проехав краем ближнего – Среднего – озера, покатили по деревянным мосткам, ведущим к кустовой больнице. За больницей, на пологом холме, уже начиналась деревня, а сразу за ней синело озеро.

За деревней Максим наконец догнал свою спутницу. Дальше поехали рядом, а потом и вообще пошли пешком, зашагали по узенькой тропке. Вдалеке на склоне холма копошился колхозный трактор – что-то там боронил, поднимая тучи желтоватой пыли.

– К дальнему пляжу поедем? – обернулся шагавший впереди Максим.

Учительница пожала плечами:

– Наверное… Там ведь пусто сейчас.

– Ну да. Рабочий день, да и малышня вся в школе.


Спустившись с холма, тропинка нырнула в заросли орешника, затем пересекла луг, золотисто-желтый от лютиков и купавниц. И вот он – пляж! Узкая полоска песка, кусты, травища… И – пусто. Совсем никого.

– Ну, вот здесь.

Лидия Борисовна положила велосипед в тенечек, достала из саквояжа покрывало и… фотоаппарат «Зоркий» в коричневом кожаном футляре. Очень даже неплохой фотоаппарат, с автоспуском и объективом «Индустар» – Максим во всем этом разбирался.

– Ну что… Для начала повторим грамматику, а потом – диалоги.

Сняв сандалии, учительница уселась на покрывало и, вытянув босые ноги, принялась что-то быстро говорить по-французски. Максим понимал через слово. В пятом классе у них недолго был немецкий, с седьмого до девятого – французский, а потом вообще никакого иностранного языка не было – некому было вести.

Потом говорили о Ленинграде. Тоже по-французски. Не о Москве, как в учебнике, а именно о Ленинграде. Москву Лидия Борисовна не любила, а в Ленинград ездила часто, обожала этот город, так и говорила:

– Ж’адор!

Восхищалась Кировским театром, театром имени Пушкина, музкомедии… Вспоминала многие постановки – «Лебединое озеро», «Аиду», «Жизель»… Честно сказать, Максим во всем этом не разбирался, никаких театров в Озерске не было, в Тянске, правда, был, но и тот – народный.


– А что ты не загораешь? – Лидия Борисовна склонила голову набок. – Стесняешься?

– Да нет. Часы у вас… у тебя красивые.

– Еще бы! «Заря»! Золотые, между прочим.

Не особо-то Макс и стеснялся. Подумаешь, вместо плавок – черные семейные трусы! Не у всех эти самые плавки имелись… как и школьная форма. Провинция – это вам не Москва и не Ленинград, трудно живет народ, бедновато. Во многих семьях отцы с войны не пришли, а те, что пришли, частенько пили…

Он все же разделся. Тела своего он тем более не стеснялся – все же спортсмен-разрядник, значкист ГТО!

Лидия Борисовна повернулась спиною:

– Расстегни…

Сзади – пуговицы на платье, маленькие такие, пластмассовые.

– Будешь меня фотографировать! А сейчас я тебя на память щелкну.

– Да не надо меня…

– Ага, есть! Теперь закрой глаза. Ну закрой же!

– Закрыл.

– Все… Можешь открыть.

– Ой!

Вот это действительно было – ой! И даже – ой-ой-ой! Не испытывая никакого стеснения, юная красотка-учительница предстала перед учеником… хм… не то чтобы совсем голой, но около того. Узкие – желтые в красный горошек – плавки, такой же узенький лиф. Это называлось «бикини», но такого слова Максим тогда еще не знал.

– Это такой купальник. Как у Бриджит Бардо! Нравится?

– Д-да…

– Ну, бери же фотоаппарат! Я буду позировать. Да, и перестань мне «выкать». Договорились же, когда мы одни – просто Лида. Ву компрене?

– Уи.

Лидия Борисовна – точнее, уже просто Лида – зашла по колено в воду, поморщилась…

– У-у! Холодновато. Хотя… А давай окунемся?

– Давай-те… давай!

Положив фотоаппарат на покрывало, Максим вбежал в воду, подняв тучу брызг.

– Нет, нет, не брызгайся! Ай! – громко засмеялась Лида.

– Ну! – Макс, вынырнув, обернулся: – Ныряй же, ныряй!

– Ага, «ныряй»! У меня вся прическа погибнет.

Девушка осторожно зашла в воду по пояс, наклонилась и поплыла.

– Уф-ф! Пойдем скорее греться.

Они улеглись рядом на покрывале. А дальше все случилось словно само собой – то, что, наверное, и должно было случиться.

– Хочу ровный загар. Расстегни мне, ну вот так… так… Иди сюда…

Поцелуй… поцелуи – сначала робкие, потом – все горячее… Правда, до большего дело не дошло, постеснялись, что ли…


– Лида, ты… ты такая… – молодой человек не смог подобрать нужных слов и снова поцеловал девушку в губы.

– Ты тоже хороший, Макс. Нравится Ив Монтан? А Пари… или «Опавшие листья»?

– Я как-то пластинку слушал. Сестра у подружки проигрыватель брала. Та просила починить – я починил.

– А у вас радиолы нет?

– Нет. Приемник только. Мать одна, отец от ран умер, еще в пятьдесят восьмом.

– Извини… Нет, ты хороший, Максим. И славно, что вот так… чинить можешь.

– У нас в Доме пионеров когда-то радиокружок был. Я ходил.

– Здо́рово! А ты знаешь, я шить могу. Вот платье это, купальник… Подружка как-то журнал дала. Я как увидела фотку Бриджит в таком вот купальнике, так и… вот, сшила. Правда красиво?

– Очень! Только ты это… при всех так не ходи.

– Ну, я ж не дура, Макс! И так все косятся.

Поглощенные друг другом, молодые люди и не заметили, что за ними давно уже наблюдают. На середине озера виднелся небольшой островок, поросший разнотравьем и вереском. Там, на отмели, в камышах, прятал свою лодку рыбак в надвинутой на самые глаза шляпе. Усмехаясь, пялился он на парочку в бинокль, даже присвистнул в самом интересном месте. Похоже, кого-то узнал.

Посмотрев еще пару минут, рыбак опустил бинокль и осторожно, чтобы не заметили с берега, погреб за острова, а там и дальше – прочь…


Максим вернулся домой уже ближе к ужину. Построенный еще до войны большой дом-пятистенок стоял на тенистой улице в числе таких же точно домов, с огородами и палисадниками. Младшая сестра Катя – высокая, со светлой косой и уже заметной грудью девчонка – как раз приготовила обед: сварила щи и картошку. Пару дней назад в винном «выкинули» селедку – вот и пригодилась.

– М-м, – Максим орудовал ложкой, как галерный гребец веслом, – проголодался. – Вкусно!

– Еще бы не вкусно. – Катя довольно одернула платье, посмотрела в окно. – Ого! Милиция! Кажись, к нам… Симпатичный какой!

– Милиция? – Макс отложил ложку. – И впрямь – к нам. Интересно, зачем?

Никакого страха молодой человек не испытывал – ничего такого он не совершал. А что милиционер во двор заглянул – так мало ли зачем милиция ходит?

– Здравствуйте! Мезенцевы здесь проживают? – зайдя во двор, молодой светлоголовый милиционер вежливо поздоровался с выглянувшей в окно девчонкой.

– Мы Мезенцевы, – улыбнулась Катя. – Ой, а мама на работе сейчас. В конторе.

– Да мне бы не маму, мне бы Максима Петровича Мезенцева.

– Ой, – Катерина удивленно моргнула и оглянулась: – Максим! Кажись, к тебе…

– Ну, пусть проходит.

– Здравствуйте, – войдя, еще раз поздоровался милиционер. – Я – участковый ваш. Младший лейтенант Дорожкин, Игорь… Яковлевич, – посмотрев на Катю, почему-то поспешно добавил участковый. – А вы, значит, Максим?

– Да, я Максим.

– Тут сигнал один поступил. Надо бы проверить.

– Ну, проверяйте, если надо. Вот, присаживайтесь.

– Спасибо.

Участковый положил фуражку на стол и важно раскрыл полевую сумку. Бумага, ручка – все как положено.

– Тебе, Максим, ведь шестнадцать лет есть, так?

– Восемнадцать уж скоро! А что случилось-то?

– Ты, говорят, когда-то в радиокружке занимался?

– Занимался, – согласно кивнул Максим.

Как и у подавляющего большинства советских людей, участковый уполномоченный не вызвал в нем никакого страха или, тем более, ненависти. Скорее наоборот. А Катька так во все глаза на милиционера и таращилась. Видать, понравился.

– Товарищ участковый, а может, вам молочка налить? Холодненькое, с погреба. Мы у соседей от коровы берем.

– Это сестра моя, Катерина.

– Спасибо, я обедал уже, – младший лейтенант несколько сконфузился и напомнил: – Так я про радиокружок.

– А, это давно было, – сидя на стуле, потянулся Максим. – Классе в шестом – в седьмом… А потом преподаватель наш, Артемий Викторович, в Ленинград уехал. Так бы, может, и сейчас бы занимался.

– Нравилось?

– Еще бы!

Говоря так, Максим вовсе не кривил душой. Позанимавшись некоторое время в радиокружке, он увлекся этим делом всерьез и даже сейчас еще любил собирать радиоприемники, чинить радиолы и все такое прочее, за что ему были признательны многие, а лучшая подружка сестры – семиклассница Женька – так та его вообще обожала. Особенно после того, как он ей переносной проигрыватель починил. Хороший такой проигрыватель, в виде небольшого раскладного чемоданчика – «Юбилейный». Женька на нем пластинки Ива Монтана слушала, которые из Риги привезла, а в Риге у нее старшая сестра замужем за каким-то старпомом.

Да что там проигрыватель! В школе и в местном клубе без Макса не обходится практически ни один вечер танцев. Там ведь тоже надо что-то паять, чинить, звук налаживать. Все не так просто – надо, чтобы работало.

– Так, а кто еще с тобой занимался? Активным был?

– Да много кто, – молодой человек задумался. – Мишка Рашников, он в ремесленном сейчас, ну, в училище… Еще Колька Федотов, в десятый «Б» перешел… Ванька Мошников – это вообще восьмиклассник…

– А живут они…

Пожав плечами, Макс продиктовал адреса. А что бы и не сказать? В милиции-то, почитай, и так все адреса известны. Зачем тогда участковый их спрашивал? А черт его знает.

– Теперь вот еще… Ночью ты где был?

Вот тут Максим по-настоящему удивился:

– Так дома, спал.

– Домашние подтвердить могут?

– Вот это вряд ли! Я летом в сарайке сплю. Там хорошо, нежарко.

– Да, он в сарайке спит, – подтвердила, хотя никто ее и не спрашивал, Катя. – Там, за домом. Удобно… – девочка завистливо вздохнула. – Когда хочешь – пришел, кода хочешь – ушел. Никто и слова не скажет.

– Так-та-ак… – покусав губу, протянул участковый. – Так-так…

– Да что случилось-то? – Макс искоса посмотрел на милиционера.

– Да так… – прощаясь, уклончиво отозвался тот. – Узнаете, если что.


– Симпатичный… – захлопнув за гостем дверь, улыбнулась Катя. – Вот интересно, девушек в милиционеры берут?

– Сиди уж… девушка!

– А что? Ой! – округлив глаза, сестра вдруг всплеснула руками: – Самое главное-то я тебе не сказала! И у милиционера забыла спросить.

– Да что случилось-то?

– Дом пионеров ночью ограбили! Говорят, имущества вынесли – на большие тыщи!

– Да откуда там тыщи? Стой! Дом пионеров? Ночью? Так это что же, это милиция думает, что это я, мы…

Мотнув головой, словно прогоняя какое-то наваждение, Максим заморгал и беспомощно посмотрел на сестру:

– Кать, а как так может быть-то?

## Глава 2. Озерск и окрестности, май-июнь 1963 г.

Ночью Макс спал плохо, ворочался, все думал о происшествии, об этой чертовой краже! Фотоаппараты, видите ли, украли… Да какие там фотоаппараты-то? Одно старье – «Любитель» да «Смена», кому они вообще понадобились? Другое дело – «Спидола», вещь нужная, дефицитная. Семьдесят рублей стоит – новыми. Ну, такую можно и за сотню продать! Радиодетали еще… Нет, они что же, всерьез на него думают? Как же так? Участковый, вон, про друзей выспрашивал.

А что друзья? Мишка Рашников, Колька Федотов. Мошников… Мишка в ремеслухе… в училище учится, в Тянске. На столяра. Никогда особо с ним не дружили, так, приятельствовали, и то потому, что в один кружок ходили. Да и не видались давно уже – целую жизнь. Ну да, с тех пор как Рашников в Тянск уехал, тетка там у него. Хотя… нет, по осени как-то встретились в клубе на танцах. Повзрослел Мишка, не то чтобы вытянулся – наглее как-то стал, выпендрежнее. Пальто себе черное справил, сапоги хромовые, кепку-«лондонку» и белый пижонский шарф. В уголке рта сигаретка-«гвоздик» прилипла… Так блатные ходят. Или приблатненные… Смог бы Мишка Дом пионеров ограбить? А черт его знает… Наверное, смог бы. Только вот нет его в городке. Да и радиолампы, и фотики старые ему ни к чему. Вот «Спидола» – другое дело. Но ради этого на кражу со взломом идти?

Максим поднялся с койки, натянул трико. Пробежаться, что ли? Нет, лучше Горького почитать, вдруг вопрос по нему на экзамене попадется? Там по Горькому много…

Так, вот и хрестоматия, на столе, как раз на нужной странице открыта. Пролетарский писатель Алексей Максимович Горький родился… уехал… Капри… «На дне»…

А Колька Федотов? А Ванька Мошников?

…изображение сурового быта рабочего класса…

Колька – темная лошадка. Ни с кем особо не дружит, все время сам по себе, наособицу. Рыбалку любит – да и в кружок недолго ходил. Мог украсть? Кто его знает…

…в романе «Жизнь Клима Самгина» великий пролетарский писатель описывает…

Мошников? По мелочи хулиганит, и дружки у него такие же. Мог и этот… Но только если что плохо лежит. Но чтобы забраться да замки ломать – пожалуй, нет.

…встречался с Владимиром Ильичем… вред богостроительства в литературе…

– Макс! – снаружи послышался звонкий голос сестренки Кати. – Макс, ты проснулся уже?

– Занимаюсь, – он отложил книжку, распахнул дверь.

Катя немедленно заглянула внутрь:

– Ого – хрестоматия!

– А ты думала!

– Есть будешь? Я глазунью приготовлю. Мама на работе уже – у них там отчет какой-то.

– Глазунью, говоришь? Ну, давай.

Щурясь от солнца, Максим невольно залюбовался сестрой: высокая, стройная, с распущенными по плечам волнами светлых спутанных со сна волос, она выглядела чуть старше своих четырнадцати лет и уже притягивала взгляды парней. Конечно, приятно иметь такую красавицу-сестру, однако за девкой глаз да глаз нужен!

А как ей шло синее ситцевое платье! Вот вроде бы и простое, и чуть маловато уже…

– Ты что смотришь-то? Не нравится глазунья, могу омлет.

– Нет, уж лучше глазунью.

– Как скажешь. Ну и бардак тут у тебя! И как ты только тут что-то находишь?

– Да легко! – юноша усмехнулся и показал сестренке язык. – Бардак, говоришь? А у тебя на голове – «колдунья»! Прическа, конечно, модная, не спорю, но ходить в таком виде по улицам в нашем городке не рекомендуется.

– Вот дурак-то! – без всякой обиды рассмеялась Катя. – А еще взрослый… почти. Косу-то я заплету, а вот ты когда порядок наведешь в сарайке?

– Да я…

– А! Сам не знаешь. То-то! Ну, жду на завтрак. Читай свою хрестоматию.

Рано повзрослела сестренка… Теперь по попе не шлепнешь! Да и с сараем вишь как утерла!

Усевшись на койку, Максим бросил беглый взгляд на свое летнее обиталище и вздохнул. Чего тут только не было! Накопилось за много лет. Велосипедные колеса, ржавые рамы, неисправный насос (все руки не доходили починить), старые часы-ходики, радиолампы, еще какие-то детали, пачка старых журналов для радиолюбителей, заигранные до полной невозможности грампластинки, даже довоенный патефон со сломанной иглой и много чего прочего. Что-то – действительно нужное, а что-то – откровенный хлам, который, однако, рука не поднималась выкинуть. А вдруг да сгодится? Выкинуть-то легко, а потом обыщешься!

Максим покачал головой: ишь ты – бардак. Кому бардак, а кому – так надо. Все вещи – на своих местах, что понадобится – всегда отыскать можно. Хотя сестрица иногда приникала в сарай и даже в отсутствие брата что-то брала – обычно журналы или открытки… Вот и вчера, верно, заглядывала – вон, чемодан не так лежит, он должен строго у стеночки стоять, а не так вот…

Пнул чемодан ногой – тот быстро переместился на свое место. Максим опять завалился на койку и, закинув руки за голову, уставился в потолок. На губах его блуждала немного глупая, но счастливая улыбка. Лежал он, вчерашний день вспоминал, озеро. Лидию Борисовну… Лиду. Как там у Ярослава Смелякова? «Хорошая девочка Лида»…

Как они вчера целовалсь! Даже представить невозможно, чтобы вот так… А может, ничего и не было? Показалось все, приснилось? И Лида приснилась, и желтое бикини в горошек, как у Бриджит Бардо, и бесстыдно-темная ямочка пупка. И волнующе-упругая грудь, и все, что там дальше было…

Ах, как сладостно защемило сердце! Лида, Лида… Было ли все это? Было! И, очень даже возможно, будет еще…

Так, верно, не зря про Лидию Борисовну всякое болтали… И пусть! И что? Действительно – и что? Что дальше-то? Можно ли назвать это любовью? Вряд ли. Да точно – нет. Скорее влечение… к очень красивой девушке, да.

Макс пытался разобраться в себе. С одной стороны, ему, как комсомольцу и советскому человеку, должно быть стыдно, однако вот незадача, никакого стыда он почему-то не испытывал, мало того – мечтал повторить! Да и на его отношение к юной учительнице-практикантке случившееся никак не повлияло, разве что в лучшую сторону.

Ах, Лида. Лида… Так Смелякова и не вспомнил, только одну строчку. Надо у Катьки спросить – как все девчонки, она в толстую тетрадку записывает и стихи, и модные песни типа «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон».

– Макс! Глазунья готова, – донесся с крыльца голос сестры. – Есть иди. А я потом в школу.

– Так каникулы же вроде начались? – выйдя из сарайки, Максим недоумевающее моргал глазами.

Катя подбоченилась – уже успела заплести косу:

– А учебники сдать? Да и Христина Федоровна просила с цветами в классе помочь.

Христина Федоровна была классным руководителем седьмого «А», где учились Катерина и Женька. Преподаватель математики – женщина строгая, но душевная.

– Вот поедим, и пойду. А ты учи!

– Да как-нибудь без сопливых…


Оставив брата готовиться к экзаменам, Катя аккуратно перевязала оставшиеся учебники бечевкой и зашагала в школу, намереваясь еще заглянуть к Женьке – та жила как раз по пути, рядом с колодцем.

В Озерске с недавних пор стало две школы. Одна – новая, светлая и просторная, построенная два года назад по типовому проекту для городских школ, и вторая – старая, деревянная, бывшая земская гимназия. Старая школа располагалась невдалеке от новой, на вершине крутого холма, поросшего высокими соснами и осиной. В этом учебном году в старом здании еще учились несколько классов начальной школы. Но уже с сентября их должны были перевести в новую школу, старую же передать на баланс Тянского гороно, для устройства в ней летнего трудового лагеря. Там же, в старом здании, пока находился и школьный музей.

На углу Пролетарской и Советской девушка остановилась отдохнуть у книжного магазина, где кроме книг продавались всякие школьно-канцелярские товары. Магазин оказался закрыт, хотя, судя по вывеске, уже полчаса как должен был работать.

Поставив связку учебников на крыльцо, Катя с любопытством смотрела, как прямо напротив, через дорогу, грузился старенький колхозный грузовик с самодельной будкой-фургоном. В двухэтажном деревянном здании располагались редакция местной газеты и архив, из которого как раз и выносили пыльные ящики и папки.

– Переезжают, – остановился у магазина седенький старичок в старом пиджачке и летней соломенной шляпе.

– Здрасьте, Иван Петрович, – вежливо поздоровалась Катя.

В Озерске все друг друга знали, а старичок этот когда-то работал в школе учителем, правда, Катя тех древних времен не застала.

– Переезжают, говорю, – Иван Петрович был глуховат на левое ухо и всегда говорил громко. – Теперь уж мы не райцентр. Ни архива нам не полагается, ни военкомата. Газету – и ту в Тянск переведут. Такие вот дела. Эх, как они долго грузят-то… Вон, девчушки все… Архивные. Что, грузчиков не могли в колхозе попросить, что ли?

Насчет грузчиков Катя была не в курсе, потому просто пожала плечами.

– Интересно, где Авдотья-то? – старичок вытащил старинные карманные часы в виде серебристой луковицы, – пол-одиннадцатого уже. Пора бы и открыть.

Катя рассеянно покивала – да, мол, пора. Авдотьей звали продавщицу. Вообще-то с собой у Катерины было двадцать копеек новыми, и в книжном она намеревалась купить линейку. Не обычную деревянную линейку за три копейки, а прозрачную голубовато-синюю, плексигласовую, красивую – не оторвать глаз. Катя ее еще вчера заприметила и пожалела, что не взяла с собой денег. Теперь вот переживала – не купил ли кто? Так ведь обычно и случается: понравится вещь, на следующий день придешь – а ее уже и нет. Линейка, к слову сказать, стоила целых пятнадцать копеек – две порции фруктового мороженого можно скушать и еще копейка на спички останется. А спички в каждом доме нужны!

– А, вот она, Авдотья-то! – заприметил старичок. – И что ей в архиве делать?

– Бегу-бегу! – завидев покупателей, еще от архива закричала Авдотья, дебелая тетка в синем сарафане и косынке в горошек. – Сейчас я… сейчас…

Пропустив рейсовый автобус из Тянска – все тот же желто-красный тупорылый ЗИС, – продавщица наконец пересекла улицу:

– Доброго вам здоровьица, Иван Петрович. И тебе…

– Здравствуйте.

– Ой! – отперев большой висячий замок, Авдотья резко обернулась. – А что в архиве случилось-то, а!

– А что там такого случилось? – Иван Петрович приставил ладонь к левому уху.

– Ограбили архив-то – вот!

– Ну! – развел руками старичок.

Катя тоже удивилась:

– А что там грабить-то?

– Да не знаю. Ну-ка, засов подержи. Ага…

Опустив тяжелый засов, продавщица обернулась:

– Не знаю, взяли там чего али нет, а только забрались. Дверь подломили да влезли. Там ведь замок-то – хуже, чем здесь. Говорят, рыбаки воров-то спугнули! Мимо с озера шли, видят – в окнах свет мелькает. Ну, фонариком кто-то светил. Они и прикрикнули – мол, мальчишки шалят. Кто-то в окно и выскочил, да прытко так – по кусточкам…

– Про архив рассказываешь? – к магазину подошел еще один покупатель – пенсионер Галиев, пожилой, в широченных светлых брюках и вышитой летней рубахе. – Тетради по копейке есть?

– Да найдутся, чай. Про архив-то слыхал?

– Слыхал. Воровать-то там особенно нечего, так сказали – радиоточку и чайник забрали. Вот ведь, крохоборы чертовы!

– Значит, не мальчишки, – отворив дверь, убежденно промолвила продавщица. – Значит – алкашня. Глотов, да Дебелый, да Ванька Кущак. Они вон на площади или у «Зари» завсегда пасутся, на винище сшибают. Как раз молдавское вчера привезли, белое – «Альб де десерт»…


После ухода сестры Максим деятельно позанимался, заодно наколол на вечер дров – мать как раз стирать собиралась. Еще хотел поправить забор, там доска одна отходила: мало ли чья собака на огород забежит, лук да укроп уже вылезать начинают – потопчет! Конечно, большие, как раньше, огороды нынче держать не разрешалось, но маленькие участки у всех остались. Озерск ведь считай что и не город вовсе – деревня. А как в деревне без своего огородика?

Подойдя к забору, он озадаченно присвистнул: оказались выломанными две доски! Именно выломаны – кто-то оторвал их вместе с гвоздями. Наверное, ребята соседские, только непонятно – зачем? На огороде еще ничего не выросло, а друг у друга воровать как-то не по-соседски да и не принято, все жили одинаково бедно.

Зачем тогда доски отрывать? Хулиганили или собаку свою ловили. А вообще могли путь спрямить – по чужому участку, скажем, к клубу пройти. Да, так, наверное, оно и было.

А, на велосипеде кто-то пробирался. Или на мопеде, шины-то толстые! Катил. Ну, тогда вообще – жлоб! Вполне мог бы и объехать.


Быстро приколотив доски обратно, Макс понес молоток в сарай. Тут его и окликнули с улицы. Давешний участковый и с ним еще какой-то незнакомый парень в сером костюме, здоровый такой, с круглым лицом и короткой – ежиком – стрижкой.

– Старший лейтенант Ревякин, уголовный розыск, – здоровяк вытащил красную книжечку – удостоверение.

– Мать дома? – тут же справился участковый.

– Так на работе ж.

– А на обед когда придет?

– Скоро. Вот-вот уже и должна.

– Так… Игорь! – мордатый обернулся к участковому: – Ты пока понятых организуй, а я здесь…


Тут и мать как раз на обед явилась. И наступил полный позор!

И в доме, и в сарае, и во дворе сотрудники милиции произвели самый настоящий обыск! Даже постановление показали: какой-то районный следователь возбудил уголовное дело по факту тайного хищения государственного имущества путем проникновения.

– Вы хотите сказать, что мой сын – вор? – занервничала мать.

– Успокойтесь, Вера Ивановна, – участковый махнул рукой. – Никто его ни в чем не обвиняет. По крайней мере пока.

Хорошо, сестра Катя из школы поздно вернулась – как раз к самому концу. Ужаснулась, едва не заплакала! Еще бы, когда тут такое!

Главное, и понятые-то – соседи! Господи, вот позор-то, позор…

Сам Максим просто одеревенел, почти не воспринимая происходящее. Это они все всерьез, что ли?

– Внимание, понятые! – Здоровяк вытащил чемодан, распахнул крышку: – Обратите внимание – радиодетали… А вот и фотоаппараты – «Любитель» и «Смена». О! Да тут и инвентарный номер имеется. Ну, Максим, откуда дровишки, фотоаппараты сиречь?

– А еще интересно – «Спидола» где? – вставил свой вопрос участковый Дорожкин.


«Спидола» нашлась к вечеру. Нет, не в доме, не во дворе и не в сарае Мезенцовых, и даже не где-то рядом, а…

…а в Доме пионеров, где ей и положено было быть. Сам заведующий приемник и нашел, Говоров Аркадий Ильич! Нашел – и тут же побежал с находкой в милицию. А там один дежурный, он его к Мезенцевым и послал.

– Понимаете, у меня кружководы в отпусках, вот я и заглядываю везде… – прижимая к груди «Спидолу», объяснял Аркадий Ильич. – Тут вот в методкабинет заглянул зачем-то… Ну, типа красного уголка у нас, мы там обычно совещания проводим. Гляжу – вот она, «Спидола»! Стоит себе на подоконнике за шторой. Извините уж, сразу-то не заметил.

– Не заметил, – мордатый оперативник с укоризной покачал головой. – А фотоаппараты, я так понимаю, на балансе у вас не стоят?

– Да уж три года как списаны. Выкинуть бы их давно или отдать кому – да все как-то некогда.


Уголовное дело, впопыхах возбужденное по факту кражи, дальнейшим производством, естественно, прекратили. Прокурор не глядя подписал – материального ущерба-то нету! А на «нет» и суда нет.

Правда, Максиму Мезенцеву это дело аукнулось: кроме позора на весь городок еще и на учет поставили к участковому. Как лицо, склонное к…

Мать, правда, сына вором не считала.

– Подбросил кто-то. Так и запишите, товарищ младший лейтенант. Да и на учет – это уж больно строго.

– Через полгода снимем, – успокоил Дорожкин, почему-то уже больше не казавшийся Кате таким уж симпатичным. – Если ничего больше такого не совершит. А пока – пусть сдает экзамены. И, как говорится, ни пуха ни пера.


Вечером все того же наполненного многочисленными недобрыми событиями дня Катя за ужином сообщила между прочим, что по пути из школы видела какого-то незнакомца, явно городского, нездешнего.

– В костюме светлом, рубаха белая, при галстучке, как стиляга какой! А сам немолодой уже, с бородкой. Веселый такой, все с улыбкою. Меня про Потаповых, соседушек наших, спрашивал. Мол, не сдают ли комнату? Я сказала, что не знаю. А сейчас вот Нюшку Потапову встретила, та за коровой пошла, говорит, городской-то у них поселился, комнату в летней пристройке снял – сговорились. Вечерком на беседу звала Нюшка-то… Вера Ивановна, говорит, пусть приходит.

– Ага, – Вера Ивановна скорбно поджала губы. – Мне сейчас только по чужим домам и ходить!

– А я бы на твоем месте пошел! – поднял глаза Максим. – Чтобы знали…

Что – знали, он не уточнил. И так было ясно.

Веру Ивановну – стройную, еще не утратившую обаяния и красоты женщину сорока двух лет – соседи любили за легкость в общении и надежный характер: сказала – сделала. Еще и сплетни никогда не разводит. Потому и звали – и в гости, и просто так, «на беседу», послушать о городской жизни.

– Конечно, иди, мама! – поддержала брата Катя. – А то еще подумают черт-те что. Тем более звали же!

– Звали…


На беседу Вера Ивановна все-таки пошла – дети уговорили. Вернулась поздно и – видно было – довольная. Никто ей на сына не пенял, да и дачник оказался на высоте. Правда, несколько задержался на озере, на рыбалке, зато очень интересно рассказывал о Ленинграде и еще расспрашивал про Озерск, про рыбные места, про дороги… Мол, насчет мотоцикла он у хозяев сговорился, от автобусов теперь не зависит. У Потаповых и впрямь был мотоцикл, да не какой-нибудь, а немецкий! Серый трофейный БМВ с коляской.

– К нему обычно еще пулемет прилагался, – шутил постоялец. Звали его Михаил Петрович Мельников. Интеллигентный человек, инженер. И немного – ботаник. Так, для души.

* * *

Колхозный грузовик ГАЗ-51 с самодельным фургоном-будкой деловито пылил по грунтовке со скоростью пятьдесят километров в час. Дорога шла лесом, густой непролазною чащей, огибая многочисленные урочища и болота. Деревень по пути попадалось мало, больше лесные повертки с синими указателями: «Лаврики – 2 км», «Верховье – 1 км», «Новинка – 4 км»…

– У меня в Новинке золовка, – перекладывая на повороте руль, зачем-то похвастался шофер – пожилой вислоусый дядька в черной спецовке и кепке. – А мужик ейный – на заводе, в Тянске. Вот он мне эту робу и справил.

– Хорошая роба, Евсеич, – согласно покивала сидевшая рядом женщина лет тридцати, с узеньким хитроватым лицом и завитой на бигуди прической, покрытой невесомой газовой косынкой. Длинная серая юбка, жакет, желтоватая блузка – экая модница!

Это и водитель заметил:

– Моднявая ты девка, Галя!

– А то! – женщина поджала губы и справилась, как скоро они будут в городе.

– Так часа полтора – и там!

– В парикмахерскую не успею, да универмаг закроется, эх… Зря, выходит, съездим! Припозднились. И понес же черт в эту Койволу!

– Не черт, а председатель! – Евсеич наставительно поднял вверх указательный палец. – Мне тоже, знаешь, не велик праздник туда-сюда кататься. Однако ж у тебя, Галина, свое начальство, у меня – свое. Сказали – сначала в Койволу, значит – в Койволу. Не зря ведь и ездили – запчасти к трансформаторной будке везли. А то вся деревня без света – смекай! Да и аванс надо было завезти. Выходной скоро. Как людям без денег?

– Да на кой им там, в Койволе, деньги-то? Там и магазинов-то нормальных нет, одно сельпо.

– Были бы деньги! А уж куда тратить – найдут. Ну припозднились, и что ж…

– Да уж, – вздохнула Галя. – Хотелось бы и в парикмахерскую, и в универмаг… Говорят, там креп-жоржет недавно выбрасывали, эх…

– Да чего уж теперь, – шофер покачал головой. – Лишь бы архив твой открыли.

– Откроют, куда денутся. Там ждать нас будут, начальство звонило уже.

– Да-а… – Евсеич достал папиросы и спички, прикурил, неспешно выпустил дым в окно. – Вот ведь… укрупнили район. Где теперь все конторские работать будут? Военкомат, газеты, опять же – архив?

– Да уж, архивариусы теперь только в Тянске нужны, – задумчиво протянула Галина. – Звали уже, предлагали комнату в бараке. А оно мне надо? У меня же муж, дочка… Дом свой да какой-никакой огородик.

– И что делать будешь?

– Ничего. Говорят, в леспромхозе делопроизводитель нужен. Вот завтра и загляну.

– Осторожней, сейчас пыли-то поглотаем! – предупредил шофер. – Чертова балка, ага…

Сбавив скорость, грузовик, переваливаясь на ухабах, покатил под гору, осторожно пересек мост через неглубокий овраг с журчащим на дне ручьем и снова перевалил через колдобины.

– Ничего! Скоро на шоссе выедем – повеселей покатим.

Евсеич улыбнулся. Скрипнула зубами Галина.

И тут вдруг раздалась очередь! Настоящая автоматная очередь! Или пулеметная… Как в кино про войну!

Ни архивариус, ни водитель поначалу ничего не поняли. Только в капоте вдруг появились дырки, да из пробитого радиатора повалил густой пар. Заскрипев, грузовик резко остановился.

– Бежим, Галя, – первым сообразил шофер. – Давай живенько, через твою дверь. Пригнись! Шибче, шибче…

Выскочив из кабины, Евсеич с Галиной нырнули в кювет, а выбравшись из него, скрылись в лесу.

Навалилось над самой чащей низкое белесое небо. В здешних местах нынче темнело поздно. Белые ночи, мать их растак…


– Давай, давай, милая! Лес большой – не поймают, спрячемся.

– Ох, Евсеич, туфли жмут, не могу!

– Да скинь ты их! Жизнь дороже…

* * *

Наутро весь городок всколыхнула жуткая новость – вечером по дороге в новый райцентр ограблена колхозная машина. Едва не убили водителя и женщину-архивариуса – бедолаги спаслись в лесу, а под утро на попутке добрались до Озерска. Что нужно было бандитам – ясно. Деньги! Как раз конец месяца – на этой машине обычно возили получку и аванс.

Так аванс и нынче везли… Только в Койволу.

Местное отделение милиции, конечно, уже было на ногах. Участковый, опер, вся дежурка, техник-криминалист, сам начальник, майор Иван Дормидонтович Верховцев, и тот явился, наплевав на отгул. Что ж, дело такое.

Уже завелся темно-синий милицейский газик с тентовым верхом.

– Едем, – хлопнув дверцей, распорядился майор.

– Иван Дормидонтович, автоматы брать?

В отделении числились три автомата: два АК-47 и один оставшийся еще с войны ППШ. В оружейке, в несгораемом шкафу, хранились. Так, на всякий случай. Теперь, похоже, такой случай настал.

– Автоматы? – начальник, крупный седоватый мужчина с короткой стрижкой, чем-то похожий на колхозного бугая, задумчиво побарабанил по дверце. – Думаю, ловить-то там уже некого. Но на всякий случай возьмем. Быстрей только… Африканыч, ты чемоданчик свой не забудь. А то как в прошлый раз выйдет – явился на место происшествия с одним фотоаппаратом. Фотограф, едрена мать!

Все посмеялись. Молодец начальник – разрядил обстановку.

Техник-криминалист Матвей Африканыч Теркин был родом из дальних староверских деревень, потому и отчество такое необычное. Из староверов, а пил как лошадь! Ну, так при Советской-то власти никаких староверов нет. При Советской власти все – атеисты! Так что можно и выпить, чего уж там…

– Ох, Африканыч… – как только техник-криминалист забрался в машину, майор потянул носом воздух и скривился: – Опять?

– Ну, выпил немножко… – Теркин не шибко-то боялся начальства, однако же уважал. – У деверя именины, нельзя, что ли?

– У тебя вечно: то именины, то крестины, то еще черт знает что… Дорожкин! Что там с автоматами? Получили?

– Уже, Иван Дормидонтович.

– Так шевелитесь!

– Ага.

– Так, едем! Эх, и попадет нам нынче от начальства. Скажут – банду тут развели.

Водитель, молодой сержант из недавно демобилизованных, врубил передачу, и милицейский ГАЗ-67, именуемый ласково «козлик» или просто – «козел», ходко покатил по Советской улице.

– Надо бы военных привлечь, – высказал идею Дорожкин. – Лес бы прочесали.

– Ага, прочесали бы! – майор невесело хохотнул. – Тут до самой Вологды можно чесать. Или до Белого моря. Хотя… да, военным сообщить надо. И в КГБ. Пущай и они займутся. Автоматы, ага… Евсеич, так, говоришь, пули прямо над головой свистели?

– Так говорю же – едва ушли!

Шофер-свидетель был прихвачен с собой. Чтобы на месте все показал. С колхозным его начальством договорились. Еще из Тянска должен был подъехать следователь, дело-то серьезное.

Да уж, нападение на машину – это вам не Дом пионеров! Пусть и не взяли ничего – не было денег, но автомат! Правда, в лесах такого добра с войны – навалом. Неоднократно уже находили, особенно пацаны.


На месте происшествия, у Чертовой балки, прямо на мосточке, неподалеку от застрявшего в кювете грузовика, сидел как-то городской пижон в черных солнцезащитных очках и курил сигарету. Еще довольно молодой – чуть за тридцать – высокий, худощавый, спортивный, с красивым лицом и стрижкой под полубокс, мужичина был одет в кремовый однобортный пиджак и синие, слегка зауженные брюки. Дополняла образ светло-серая сорочка с расстегнутым воротником.

Такой модный наряд вполне уместно смотрелся бы в каком-нибудь ресторане или, скажем, на выставке, но здесь, среди девственно-бескрайнего леса, он выглядел несколько чужеродно. Как и прислоненный к парапету моста новенький темно-синий мотоцикл, сияющий никелем и хромом.

– Ух ты – «Восход»! – с завистью прошептал Дорожкин.

У самого участкового имелся «Ковровец», еще старой модели, одноместный, с пружинным, почти что велосипедным седлом. Этот же: длинное сиденье – при необходимости втроем можно сесть, – багажник, защита ног… Техника! Вещь!

– Старший следователь прокуратуры Алтуфьев Владимир Андреевич, – подойдя к «газику», пижон вытащил из кармана удостоверение. – Сообщили, банда тут у вас. С автоматическим оружием. Так?

– Да сами еще толком не разобрались, – вылезая из машины, недовольно буркнул начальник. – Майор Верховцев Иван Дормидонтович. Это вон – люди мои. Младший лейтенант Дорожкин, участковый…

Дорожкин протянул руку:

– Игорь.

– Владимир…

– Оперативник наш…

– Игнат.

– Техник-криминалист… Африканыч! Эй, следователю-то представься!

– Ничего, ничего, пусть работает. Вы пока мне все обскажите.

– А у нас тут как раз и свидетель с собой! Евсеич, расскажи.

Ничего нового к тому, что уже рассказал милиционерам, шофер не добавил. Но тут уж следователь сам инициативу проявил, начал задавать уточняющие вопросы, время от времени оглядываясь на копошившегося у грузовика криминалиста.

– Ну, что там?

– Пули! Девять миллиметров. Под пистолетный патрон. Скорее всего, под парабеллум, я их еще с войны помню. Мальчишкой был, а вот поди ж ты…

– Ясненько. Значит, МР тридцать восьмой или сороковой. Немецкий пистолет-пулемет, ошибочно именуемый «шмайссером». Так вы, Прохор Евсеевич, говорите, никого не видели?

– Только слышал. Очередь. Потом пули по капоту – бам-бам… Ну а дальше мы с Галиной и сбежали. Не стали дожидаться, пока убьют.

– Правильно сделали, – записывая, покивал Алтуфьев. – Жаль, конечно, что не видели никого. Сами как думаете, сколько их было? Один или несколько?

Следователь по-хозяйски расположился на заднем – продольном – сиденье «козлика», вместо стола использовав собственный фибровый чемоданчик. Новенький, коричневый, с никелированными сверкающими уголками.

– Да кто ж их знает, сколько…

Между тем озерские милиционеры тоже не бездельничали: определив примерную биссектрису огня, рассредоточились по прилегающему участку леса. Ну и были вознаграждены!

– Товарищ майор! Есть! Гильзы!

– Молодец, младший лейтенант! Осторожней, там и следы должны быть.

Алтуфьев тоже заинтересовался: выскочил из машины, побежал к лесу.

Отыскать следы обуви на мягком мху, конечно, оказалось сложно. Нет, следы-то имелись – примятости в орешнике, там, где гильзы, – только вот для конкретной идентификации они, увы, не подходили.

– Так, Прохор Евсеевич, продолжим, – следователь вновь вернулся к машине. – Сейчас внимательно посмотрим в грузовике – в кабине и в кузове. Что не так лежит, что пропало. Эх, жаль, понятых не прихватили… ладно, придумаем что-нибудь. Водителя хотя бы запишем.

Из кабины ничего не пропало – да там ничего и не было, разве что начатая пачка крепких сигарет «Памир» стоимостью десять копеек. А вот в кузове…

– Ящики вскрыты, – Евсеич хмыкнул. – Да вы сами видите. Видать, деньги искали, думали, аванс в Огоньково везу. Я его и вез… только вчера утром. Ишь, шишиги, прознали.

Да, такая вот версия выстраивалась. Колхозный грузовик с самодельным фургоном – а лучше сказать, полуфургоном – был в Озерске машиной приметной, и то, что в нем возят колхозникам деньги – получку и аванс, – знала каждая собака. Да и как скроешь-то?

– Тогда и экспедитор садился, Иван Иваныч, с наганом, – пояснил Верховцев. – Хотя наган супротив автомата – ничто. Представление буду писать – пусть колхоз своим деньгам охрану организовывает. Вот хотя бы нас выпишет. Хоть и людей нет, да надо. Вдруг бы и впрямь вчера деньги повезли? И что тогда? Ищи потом свищи…

– Грузовик в Озерск буксировать будете? – задумчиво поинтересовался следователь.

Майор развел руками:

– Само собой. Скоро лесовоз приедет – утащат.

– Пусть архивные внимательно все пересмотрят, – пояснил Алтуфьев. – Мало ли, бумажки какие пропали.

– Да нужны тут кому эти бумажки!

– И все-таки.

– Понял, товарищ следователь. Исполним. Отдельное поручение писать будете?

– Да, вот прямо сейчас и выпишу.

Усевшись на парапет, Алтуфьев положил на колени чемоданчик.

– Товарищ следователь, – чуть погодя подошел Верховцев. – Извиняюсь за личный вопрос, но… что-то я вас раньше в прокуратуре не видел.

– Так и не могли, – следователь поднял глаза. – Я только недавно перевелся. Из Нарвы.

– И сразу в нашу глушь?

– Там тоже глушь. Только эстонская.

Алтуфьев улыбнулся и вытащил из кармана пачку «Памира»:

– Курите, Иван Дормидонтович.

Дешевое – десять копеек за пачку – курево как-то не очень вязалось с пижонским обликом следователя. И тот это понял, улыбнулся:

– Еще в армии к таким привык.

– А служил где?

– В ГДР, срочную. Да угощайтесь!

– Благодарствую.

Чиркнув спичкой, майор закурил и покривился. Вовсе не от того, что сигареты оказались крепкими или неприятными, нет. Просто задумался, хотел понять: следователь-новичок, вишь ты, назвал его по имени-отчеству – с первого раза запомнил. Это он всегда такой хваткий или какой-то напасти от прокуратуры ждать?

– Так насчет архивных документов постарайтесь побыстрее исполнить.

– Да сделаем. Думаете, недобитки фашистские? – чуть помолчав, напрямую спросил Верховцев.

Следователь прищурил глаза:

– А вы сами-то почему полагаете, что я именно так думаю?

– Так, а что тут полагать-то? – нервно рассмеялся майор. – Ящиками архивными заинтересовались, автомат, опять же, немецкий или автоматы… Вот что я вам скажу, уважаемый Владимир Андреевич, не в ту сторону смотрите! Да, была у нас банда недобитков, старост да полицаев бывших. Прятались по лесам. Так их еще в пятьдесят втором выловили, уже больше десяти лет назад. Говорите, архив? Да нет, деньги им нужны были. А что автоматы немецкие – так этого добра по оврагам да болотам полно.

– Честно сказать, Иван Дормидонтович, я тоже так считаю, – покачав головой, успокоил его Алтуфьев. – Просто одной версии в любом деле мало. Начальство потребует. Или у вас не так?

– Да так, как же иначе?

– Я так думаю, если это не лесная банда, они должны были сюда как-то добраться.

– Думаете, наши, озерские? – снова насторожился Верховцев.

– Насколько я знаю, там у вас и пришлого народу полно.

– Ну да. Колхоз коровник строит – шабашники. Да и в леспромхозе еще…

– Все же ноги из Озерска растут, сами понимаете.

– Да уж как не понять. И грузовик там грузился, и знали все. Африканыч, Дорожкин! Давайте-ка по лесным дорогам проедемся. Поглядим, может, где какой транспорт стоял.

– И я на мотоцикле. В помощь дадите кого?

– Оперативника дам. Игнат! Вы – тянское направление, мы – озерское. Километра три в обе стороны, думаю, хватит.

– Да, вряд ли дальше.


Никаких конкретных следов сотрудники правоохранительных органов, увы, не обнаружили. Жара, пыль! Да еще многие лесные дорожки оказались разбиты лесовозами, они вон и сейчас ездили, хлысты возили.

– Игнат, не забудьте опросить водителей.

– Само собой. Вот тут, похоже, мотоцикл с коляской. Рыбаки, верно. Ну да – вон чешуя.

Тут – мотоцикл, там – легковая машина, а здесь вот – вообще телега. Ничего конкретного.

И все же ясно было: нужно искать транспорт. На чем-то ведь они сюда добрались, ну не на рейсовом же автобусе – с автоматами-то! Значит – мотоцикл, машина, что еще? Мопед может быть, если преступник один, опять же – мотороллеры. Легковые машины в основном только в организациях, частных – раз-два и обчелся. Мотоциклов, правда, хватает, о мопедах и говорить нечего.


– Что ж, будем искать, – простившись со следователем, Верховцев уселся в машину. – Вооруженное нападение – это вам, братцы, не шутки. В этот раз повезло – легким испугом отделались. А в следующий?

– Думаете, будет следующий?

– Обязательно будет, раз уж начали, – убежденно отозвался майор. – Но не сейчас, позже. Сейчас они затаятся, залягут на дно. Обдумают все, тщательно подготовятся. А, скажем, в августе, в сентябре… А следователь-то ничего, ушлый. Интересно, за что его из Нарвы поперли?

– Наверное, за аморалку, – техник-криминалист ухмыльнулся, поерзав на обитом кожзамом сиденье. – Больно уж лицо смазливое.

– Вот я и говорю, – глядя на стелющуюся под капот дорогу, негромко продолжал Верховцев. – Дело-то, похоже, не прокурорское. А его послали, хотя могли бы обычного следователя прислать, из РОВД. Вопрос – почему?

– Почему, Иван Дормидонтович?

– А потому как новенький! Вот и шпыняют, проверяют на вшивость, посылают на всякую ерунду. Районный-то прокурор, товарищ Тенякин, – тот еще черт! И пижонов да всяких стиляг не жалует.

Вот тут все засмеялись. Так вот, под смех, домой в Озерск и приехали. Только вот дома-то оказалось вовсе не до смеха!


Утром в старой школе, в кабинете истории, уборщица тетя Валя обнаружила два распластавшихся на полу под партами тела – мужское и женское… И тут же прибавила к ним собственное.

Придя в себя, тут же побежала в милицию.

Одно из тел – школьный конюх Шалькин, пьяный в дым, он был увезен в милицию для протрезвления.

Второе тело под диктовку начальника скорбно описывал участковый Дорожкин:

– Труп девушки расположен ногами к окнам, головой к двери. На затылке – след удара и кровоподтек, блузка на груди расстегнута. На расстоянии полуметра от трупа, на полу, валяется статуэтка…

– Хм… Это Чехов, кажется?

– Сам ты Чехов, – резко обернулся начальник. – Дон Кихот это!

Внимательно осматривавший окна оперативник Игнат Ревякин покачал головой:

– Не, Иван Дормидонтыч. Не Дон Кихот это. Скорее Сервантес.

– Дак что писать-то? – занервничал участковый.

– Пиши – статуэтка из твердого вещества грязно-белого цвета, – майор покусал губу и прикрикнул: – Да не трогай ты! Вон подтеки – явно кровь. И пальчики могут быть… Да где этот чертов Теркин?

– Так послали уже, – развел руками Игнат.

И сам тут же попал под начальственный окрик:

– А ты что тут ошиваешься? Иди опрашивай. Устанавливай – чей труп.

– Да тут и устанавливать нечего, – Ревякин нахмурился и присел рядом с убитой на корточки. – Лида это. Лидия Кирпонос, отчества не помню. Хорошая девушка… была. Учительница, практикантка. Французский преподавала.

– А-а, – Верховцев присел рядом с опером. – То-то я смотрю – знакомая. Учительница, значит…

– Практикантка. Ого! И юбка расстегнута, и трусики…

– Ла-адно, – начальник брезгливо поморщился и заходил по классу. – Интересно, что она тут, в старой школе, делала?

– Так тут школьный музей, кажется, – Ревякин почесал затылок. – Может, материалы разбирала?

– Кажется ему! Вот и узнай. Да появится, наконец, криминалист или как?


Техник-криминалист Теркин явился минуты через две. Доставили его на милицейском «козлике». Не одного – вместе с местным патологоанатомом, судебно-медицинским экспертом, вальяжным сухоньким старичком Андреем Варфоломеичем, бывшим акушером.

Махнув рукой, Теркин тут же раскрыл свой чемоданчик, сделал пару снимков казенным ФЭДом и принялся орудовать кисточкой и порошком для выявления отпечатков пальцев.

Судмедэксперт, вежливо поздоровавшись, склонился над трупом.

– Ну что там, Варфоломеич? – нетерпеливо поинтересовался начальник.

– Череп проломлен. Похоже, это и есть причина смерти.

– Да, мы так и думали. А когда?

– Судя по состоянию тканей, скорее всего, вчера вечером… или даже днем. Вань, юбочку подержи-ка, я мазок возьму. На половой контакт проверим.

Майор насупился и поманил участкового:

– Дорожкин! Подержи юбку. Красивая девчонка! Эх! И какой же гниде понадобилось? Неужто Шалькин? Набухался, пристал… А она не захотела. Вот он ее и по голове. В пьяном-то угаре – запросто. Ну, Шалькин, допился, гад!

– А что ты, Иван Дормидонтыч, на меня-то смотришь? – обиженно протянул техник-криминалист. – Между прочим, на статуэтке отпечатки имеются. Вполне пригодные для идентификации.

– А вот это очень даже хорошо! – потерев руки, Верховцев уселся на парту и усмехнулся: – Спорим, знаю, кого из прокуратуры пришлют? Этого вчерашнего пижона, Алтуфьева.


Предположив, майор попал в самую точку! Алтуфьев приехал уже к обеду. И не на мотоцикле, а на служебной прокурорской «Волге», черной, с хромированным оленем на капоте! Все местные мальчишки к отделению сбежались – смотреть. Хорошо, прокурорский шофер оказался человеком строгим, шикнул на пацанов, отогнал. Иначе не видать бы оленя!

– Угу, угу, так…

Расположившись в выделенном специально для него кабинете, следователь внимательно прочитал протокол осмотра и перевел взгляд на опера:

– Игнат, что там говорят-то?

– Ну, это – практикантка, значит… Французский язык. И в школьном музее помогала – попросили. Документы там всякие, фотографии. Гороно старую школу к июлю освободить велело. Вот они и старались. Короче, разбирали – что-то выбрасывали, что-то в новую школу переносили. Со слов директора и учителей, в старую школу убитая…

– …Лидия Борисовна Кирпонос, двадцати трех лет от роду, – еще раз про себя прочитал Алтуфьев. – Так что – убитая?

– …пришла в старую школу около полудня. Не одна, с гражданкой Матвеевой, историчкой, заведующей школьным музеем. Матвеева около двух часов дня ушла домой, а Лида осталась, мол, еще посмотрю, интересно. А что ей делать-то? Семьи нет, молодая… Вот и осталась, на свою голову.

– А подозреваемый?

– Шалькин Федор Иванович. Десятого года рождения, инвалид – хромает. Осколок с войны.

– Воевал?

– Да. После войны вернулся в родные места. Вот директор его и пристроил конюхом. Он же – ночной сторож, плотник да и вообще – на все руки мастер. Характеризуется положительно, только что пьет. Не каждый день, но частенько.

– И на работу пьяным приходил?

– Так поди его пойми! Закроется у себя в конюшне…

– А конюшня далеко?

– Рядом со старой школой.

– Так пойдем пройдемся, взглянем. Тут ведь недалеко?

– Ну-у, километра полтора будет. Может, на машине?

– Да я уж свою отправил. – Алтуфьев совсем по-мальчишески расхохотался: – У вас тут с недельку поживу, пока дело. А что? Места здесь красивые, командировочные выписаны… Вот только в Дом крестьянина не хочется – людно. Может, комнату кто-нибудь сдаст?

– С теткой своей поговорю, двоюродной, – спускаясь с крыльца, обнадежил оперативник. – Дочка ее на геолога учится. Как раз сейчас на практике, в Сибири. Дома в августе только будет. Так что уговорю.

– Вот спасибо! – пригладив волосы, следователь неспешно зашагал по обочине, с любопытством осматривая городок. – А красиво тут у вас! И зелень, и озеро вон видно. Рыба-то есть?

– Да уж не без рыбы.


Центральная городская улица Советская – по сути, бывшее шоссе – пока что была заасфальтирована лишь наполовину, до поворота на Койволу. Однако широкие тротуары имелись на всем ее протяжении, а по вечерам вдоль улицы зажигались фонари.

Слева и справа от главной улицы виднелись двухэтажные деревянные дома, выстроенные колхозным самостроем, так называемым «хозяйственным способом». Обшитые досками и выкрашенные в разные приятные глазу цвета – ярко-голубой, травянисто-зеленый, темно-красный, – они смотрелись очень даже нарядно, придавая городку открыточно-праздничный вид.

– О, у вас и столовая есть! – кивнув на приземистое кирпичное здание, обрадовался Алтуфьев. – Очень хорошо.

– Еще и рюмочная имеется, – оперативник махнул рукой. – Там, за аптекой. И чайная. А эта вот, красная, – ветлечебница. Там дальше – архив, библиотека…

– А училище механизаторов где?

– Это за школой. В конце города.

Пока шли, следователь выспрашивал своего спутника об убитой. Игнат рассказывал – и что знал, и что узнал только что, буквально сегодня.

Лида Кирпонос была девушкой красивой и общительной, ее многие знали, со многими она состояла в дружеских отношениях, и даже больше чем в дружеских.

– И, конечно же, завистницы имелись…

– Ну, не без этого. Кляузы на нее анонимные подавали, жаловались… На собрании как-то пропесочили за внешний вид.

– А что там было не так?

– Ну, дескать, слишком уж модная, – Игнат искоса глянул на следователя и, не удержавшись, хмыкнул.

– Так я тоже модный, – поправив темные очки, весело рассмеялся Алтуфьев. – В Эстонии все так ходят, вот и я привык. Кстати, читал статью в «Юности», дискуссию о ширине брюк? Так там сказано: в соответствии с современной модой нормальная ширина штанины составляет двадцать четыре сантиметра. У меня – двадцать один. Так это в Эстонии сшито!


Конюшня располагалась метрах в двадцати от двухэтажного деревянного здания старой школы, на пологом склоне холма. К двухстворчатым деревянным воротам вела песчаная дорога с накатанной тележною колеей. На воротах висел большой амбарный замок.

– Сейчас откроем. – Ревякин вытащил из кармана ключ. – Мы ж тут осматривали.

В распахнувшихся воротах тут же возникла пегая конская морда! Сверкнула зубищами, заржала…

– Тихо, тихо, Пегас. Свои.

Погладив лошадь по гриве, милиционер обернулся:

– Ну, заходите. Это Пегас – школьный мерин. У, старичок… Жаль яблок не принесли – он яблоки любит.

– Кто же теперь с ним? – боком протиснувшись внутрь, поинтересовался Алтуфьев. – Конюха-то я арестую. У вас пока посидит.

– Директор найдет кого-нибудь. Не переживайте, никто Пегаса не бросит. У-у, Пегасище, хороший, хороший… Вон там кандейка Иваныча. Проходите.

– Давай уж на «ты», что ли…

– Угу. Проходи, не стесняйся.

Сильно пахло навозом и еще чем-то кислым – протухшей капустой, похоже. Кислотный запах исходил из большой бочки в углу прилегающего к конюшне помещения с небольшим оконцем, забранном мутноватым стеклом, крепившимся на четырех загнутых гвоздиках. Кроме бочки был еще старый топчан в углу, самодельный покосившийся стол, колченогая табуреточка, а на стене – придавленный кнопками вырезанный из «Огонька» календарь на нынешний, 1963-й, год.

На пыльной столешнице виднелись круглые проплешины от бутылок и стаканов.

– Бутылки со стаканами мы изъяли. В протоколе отмечено.

– Хорошо. А конюх, значит, добрейшей души человек?

– Мухи не обидит. Правда, как выпьет – может и в ухо дать.

– Понятненько.


Ничего интересного или нового ни на конюшне, ни в старой школе следователь не отыскал – все уже было осмотрено весьма тщательно. Еще бы – убийство! Слава богу, не каждый день случается. Наверное, кому-то со стороны сотрудники милиции и прокуратуры, а также судмедэксперт Варфоломеич могли показаться недобрыми и циничными людьми с каменным сердцем, что, однако, было вовсе не так. Убитую девушку жалели все и переживали вполне искренне… Но одно дело – переживать, и совсем другое – работать, раскрывать преступление.


К вечеру Ревякин отвез следователя на квартиру к своей двоюродной тетке, что проживала на тенистой улице Южной, почти у самого клуба. Определившись с бытом, Алтуфьев явился в отделение с утра пораньше и с ходу допросил кое-как проспавшегося конюха.

– Федор Иваныч, так вы с кем пили-то?

– Дак один…

– Что, всю четверть один выкушали? А в школу зачем пошли?

– Я что, еще и в школу заходил? Хоть убей, начальник, не помню! Хоть на куски режь.

Судя по протоколу осмотра, в кандейке Шалькина нашли бутыль с остатками ядреного самогона такой крепости, что, выпив такого, вполне можно было позабыть все на свете. Еще обнаружились следы волочения… Но это Шалькин объяснил – мешки с овсом самолично таскал, мерина-то кормить надо.

Арестовав конюха, Алтуфьев еще раз перечитал протокол осмотра, а также заключение судебно-медицинской экспертизы, из которого следовало, что несчастная девушка имела незадолго до смерти половой контакт, причем насильственного характера.

– Ну Шалькин, ну гад! – ругался начальник. – Он еще и насильник!

Пока вырисовывалась одна довольно простая версия: с обеда конюх изрядно выпил, опьянел и зачем-то пошел в старую школу, где стал домогаться Лиды, а получив от ворот поворот, рассвирепел, изнасиловал девушку, а затем в припадке гнева ударил по голове подвернувшейся под руку статуэткой.

Что ж… Скорее всего, так оно и было.

– Да так, так, – майор довольно кивнул. – Чего тут огород городить? В пьянском-то виде не то еще вытворяют! Вон у нас в Кошкове, в деревне, мужик один жил, дядя Коля Моськин. Золотой мужик! А как-то напился, так троих топором зарубил, а потом полдеревни сжег! Вот так-то. Все водка проклятая. А я всегда говорил: не умеешь пить – не пей.

– Ладно, посмотрим, – задумчиво протянул Алтуфьев. – Пока, похоже, действительно Шалькин. Однако свидетельская база маловата. Надо будет поискать, кого бы еще допросить… Да, а это дело, с нападением на машину, я приостановил.

– Вот, Владимир Андреевич, и правильно! – Верховцев посветлел лицом. – Лучше бы и прекратить вообще. Незачем из-за ерунды «глухаря» на отделение вешать. Не пострадал ведь никто. Из архива ничего не пропало, а что двигатель – так в мастерских починят. Ущерб малозначительный, справку принесли.

– Справка-то справкой, но все равно – автоматическое оружие… – закурив, следователь протянул пачку майору. – Угощайтесь.

– Благодарствую, ныне я свои – покрепче.

Усмехнувшись, Верховцев задымил «Беломором».

– Иван Дормидонтович, а что, у вас в последнее время никаких таких странных краж или грабежей не происходило? – неожиданно поинтересовался Алтуфьев. – Просто интересно.

– Да была кражонка одна… – затянувшись, майор махнул рукой. – По сути, и не кража вовсе. В Доме пионеров старые фотоаппараты украли. Списанные, на балансе давно уже не стояли. Мальчишки местные. Дорожкин занимался. Если что – у него спросить можно.

## Глава 3. Озерск, начало июня 1963 г.

О жестоком убийстве Лиды Максим узнал от сестры. Русский он уже сдал, теперь у себя в сарайке готовился к литературе и физике: учил стихи да тупо зубрил формулы.

– Я доставал из широких штанин… бесценным грузом… Ах, как там? Достаю! Достаю из широких штанин дубликатом бесценного груза… дубликатом… дубликатом… Читайте, завидуйте, я – гражданин Советского Союза!

Снаружи послышались чьи-то торопливые шаги, в распахнутую настежь дверь вбежала-ворвалась сестра Катя:

– Слышал новость? Лидию Борисовну убили!

Макс поначалу не понял:

– Что? Кого-то убили? Кого? Лидию Борисовну? Лидию… Да не может быть! Кто тебе сказал? Кто?

Юноша и сам не заметил, как уже тряс сестренку за плечи.

– Пусти! – вырвалась та. – Пусти, говорю! Больно же.

– Ой… Да что там случилось-то? Неужели правда?

– Весь город только об этом и говорит. В старой школе ее… Шалькин, конюх, ударил по голове. Сразу насмерть.

Не дослушав, Макс выбежал на улицу, побежал на площадь, там, на лавке у магазина, сидели знакомые пацаны.

«Может, не так? Может, перепутала все сестрица?»

– Максим, ты новость слышал?

– Лидию Борисовну?

– Да!

У парня в груди похолодело. Он ведь до последнего надеялся, что это не так, что это не Лидию… не Лиду…

Но как так может быть? Убили! Мы же не в Чикаго каком-нибудь, а здесь, у себя, в родной советской стране… И вдруг – убийство! Да еще кого…


Весь день до самого вечера Максим провел в полной прострации. Учить ничего не хотелось, просто не лезло в голову. Бросив учебники, он убежал подальше от всех, на реку, уселся в зарослях клонившейся к самой воде ивы.

«Лида… Лида…»

– Молодой человек, не подскажете, отсюда в город как ближе?

Рыбак. Кирзовые сапоги, удочка, кукан с насаженной рыбой. Незнакомый, явно приезжий, городской – дачник. Остренькая «чеховская» бородка, усики, тонкие губы, слегка примятая шляпа. Интеллигент!

– Так не подскажете, направо мне повернуть или все же прямо?

– Прямо, – буркнул Макс, махнул рукой и быстро зашагал по берегу прочь, куда глаза глядят, подальше…

А вокруг поднималась по колено в рост таволга, желтели россыпью мохнатые солнышки – одуванчики, легкий ветерок колыхал ветки ив и вербы, над зарослями шиповника порхали разноцветные бабочки, где-то совсем рядом запела-засвистела малиновка, а в прозрачной воде, на отмели, шумно плеснула рыба.

Вернувшись домой ближе к вечеру, он нехотя поел – мать наварила щей из капустного крошева. Вообще-то Максим их очень любил, но сейчас кусок не лез в горло.

Вера Ивановна даже встревожилась:

– Ты не заболел ли? Или в школе что?

– Да так…

Не доев, молодой человек отправился в сарайку. Улегся, забылся в беспокойном сне.

Очнулся лишь утром. Мать уже ушла на работу, а в сарай заглянула Катя. Серьезная, одетая по-рабочему: подкатанные синие треники, кеды и старая Максова рубашка.

– Долго спишь! Короче, я в школу, на отработку. Парты будем мыть. Потом красить.

– Успехов в труде!

– Ой, ладно издеваться-то. Я там блинчики испекла… На обед и мама придет, и я. Вместе пообедаем. Ладно, я пошла.

– Ага…

Интересно, когда Лиду будут хоронить? Впрочем, какая разница? Все равно ведь не на озерском кладбище. Она ведь не здешняя – из Тянска. Лидия Борисовна… Лида… Теперь уж не скажет: «Бонжур, камон са ва?» Не напоет Ива Монтана, не улыбнется лукаво… Нет. Никогда уже. Никогда…

Что же это за сволочь такие дела натворила? Неужели и вправду Шалькин? Обычный, вполне незлобивый дядька. С чего бы так? Водка? Наверное, да.

Макс вспомнил, как Лидия Борисовна впервые появилась в их одиннадцатом «Б». Как поначалу скромненько сидела на задней парте, а урок вела старая «француженка», Маргарита Александровна, по прозвищу Марго.

Как все тогда удивились! Оглядывались, перешептывались. Еще бы – нейлоновая блузка, «бабетта» на голове. Как такую мадемуазель вообще в школу пустили?

А через месяц Марго уволилась, переехала в другой город. А Лидия Борисовна осталась.

– Бонжур, мез анфан!

– Бонжур, Лидия Борисовна.

Как же здорово было! А теперь вот… Ну, как же так? Не верится, что Лиды больше нет. Не верится!

Снаружи, от калитки, послышался чей-то голос:

– Эй, есть кто дома?

Макс неохотно поднялся, выглянул наружу:

– Привет, Женька. А Катька уже ушла. Прямо спозаранку и усвистала.

– Ну и ладно. Можно я зайду?

– Заходи, чего уж. На практику только не опоздай. Блины будешь?

– Нет. А вообще-то давай.

– Тогда жди, сейчас чайник поставлю. Да ты в дом-то проходи, садись.

Женька разулась на крыльце, аккуратно поставив кеды на ступеньку. Точно такая же одежка, что и у сестры: подвернутые треники, клетчатая рубашка с закатанными рукавами.

– Садись, садись, Жень… – Макс вставил в розетку шнур от электрической плитки. Цивилизация! Не какой-нибудь там керогаз.

Даже в Озерске электроплитки далеко не у всех имелись, не говоря уж о деревнях – всяких там Койволах и прочих.

– Тебе с вареньем или с маслом?

– Все равно.

Женька опустила глаза.

«Ишь ты, какая скромница. Интересно, что ей надо-то? Наверное, опять проигрыватель сломался, а сразу попросить починить стесняется. Ладно, пей пока чай»…

– У нас заварен недавно. Катька заваривала. Тебе холодного подлить?

– Нет, я из блюдца.

Налив чай в блюдце, девушка смешно вытянула губки, подула… темная челка упала на глаза – синие, большие, блестящие…

– Ты что, плакала, что ли?

– Нет! С чего ты взял?

Как-то слишком поспешно дернулась. Едва чай не разлила.

– А ты сам-то чего не пьешь?

– Так сейчас… На вот, варенье. Черничное. С прошлого года осталось.

– Этим летом тоже черники много будет.

– Ага, – Максим уселся рядом, скосил глаза: – Ты пластинки-то слушаешь?

– Слушаю. Мы иглу новую купили, теперь очень даже хорошо.

«А чего пришла тогда?» – хотел было поинтересоваться Максим, однако не успел…

– Макс, ты про Лидию Борисовну уже слышал, наверное?

«О! И эта туда же!»

– Да уж, слышал, – юноша поник головой. – Вот ведь… Как гнусно все, мерзко!

– Только дядя Федя Лидию Борисовну не убивал! – сверкнув глазищами, с вызовом выпалила девчонка.

Макс хлопнул глазами:

– Какой еще дядя Федя?

– Ну, конюх школьный! Он вообще-то не мой дядя – мамин, но мы его дядей Федей зовем. Он хороший, добрый. А как выпьет, всегда спит. Он не мог…

Женька опустила голову и разрыдалась. Горько, безнадежно, с обидой.

– Да ты это… не плачь, – принялся успокаивать ее Максим. – На вот, водички выпей!

– Не мог он, не мог… Думаю теперь – как доказать-то, что не он? Как помочь? Ничего не придумывается… ничего-о…

Девочка зарыдала еще громче.

«Эх, не зря, видно, в детстве Горемыкой прозвали».

– Да не реви, говорю! Хочешь, вместе подумаем? Давай?

– Давай! Только ты… Ты тоже считаешь, что это он?

Подняв голову, Женька с подозрением глянула на Макса. Пышные ресницы ее дрожали, по уже успевшим загореть щекам текли крупные злые слезы.

«Красивая девчонка, – неожиданно для себя вдруг подумал Максим. – Будет. Когда чуток подрастет».

– Э-эй, хватит плакать! Договорились же.

– Ага…

Девушка послушно успокоилась, утерла слезы носовым платком.

– Знаешь, – негромко произнес Макс. – Очень может быть, что и твоего дядьку тоже подставили. Как вот недавно – меня.

– А, ты про тот случай, с фотиками? – вспомнила Женька. – А я вот не верила, что это ты. И сейчас не верю.

– Ты-то не веришь. А другие? – Макс обиженно засопел и набычился. – По всему городу слухи ползут – Мезенцев Максим на старый хлам польстился! Вор! Фу как мерзко!

– Вот и дядю моего, может быть, кто-то так же…

– Да понятно, – Макс шмыгнул носом и признался: – Я вот, к примеру, очень хочу разобраться. Кто это надо мной так нехорошо подшутил и зачем?

– Подшутил, – хмыкнула гостья. – Скажешь тоже! Тут не шутки уже.

– Согласен! – с азартом выпалил парень. – И я слово себе дал: обязательно во всем разберусь. Сперва хотел – сразу после экзаменов. А теперь вот думаю – время терять нельзя.

– Ой, у тебя же экзамены, правда!

– Ничего! Не помешают. А вдруг за это время еще кого-нибудь убьют? Как Лидию Борисовну… – Максим поспешно отвернулся, сглотнул образовавшийся в горле комок и продолжил: – Я, между прочим, уже все рассчитал. Смотри. Между экзаменами – по два-три дня на подготовку. Утром и днем я готовлюсь, вечером мы с тобой все расследуем! А то на нашу милицию надеяться… особенно на Дорожкина… Не намного-то он нас и старше! Подумаешь, младший лейтенант!

– Вот именно! – тут же поддержала гостья. В ее глазах, синих, словно высокое весеннее небо, вспыхнула нешуточная надежда.

А как она смотрела на Макса! И раньше-то неравнодушна была, а уж сейчас…

– Только, чур, Катьку ни во что не посвящать! – сразу же предупредил Максим. – Она матушке сразу все расскажет, к бабке не ходи. Не умеет она тайны хранить, совсем. Ты же умеешь?

– Умею. Честное пионерское!

– Вот и хорошо. – По правде сказать, возникшая так быстро идея несколько отвлекла парня от прострации и грустных мыслей. Идея эта требовала действий и тщательного планирования.

– Значит, мы вот как с тобой поступим… – Максим задумчиво заходил по кухне. – Во-первых, нам нужно определить секретное место для встреч. Дома Катька, при ней ничего обсуждать нельзя! Во-вторых, составить план. В-третьих…

– Предлагаю на Маленьком озерке встречаться, – быстро выпалила Женька. – Там кругом лес, и озерских нет почти никого. К тому же до школы недалеко.

– Отлично! – Максим уже что-то прикидывал в уме. – У тебя велик есть?

– Есть. Правда, старый.

– Плевать. На ходу? Если нет – починим.

– Ой! – обрадовалась девчонка. – Вот было бы хорошо.

– Починим, починим, – обнадежил Макс. – И это… запомни. На людях держимся по отдельности. Чтоб никто ничего не заподозрил!

– Само собой! – Женька сверкнула глазами.

Злые слезы ее давно уже высохли, а в сердце зародилась надежда. Да что там надежда – уверенность! Да и Максиму снова захотелось жить.

* * *

– Значит, с кем пил, ты не помнишь? Хорошо, тогда скажи – что пил?

Алтуфьев снова допрашивал конюха. Пока в качестве подозреваемого, а уже скоро нужно будет предъявлять обвинение. А на основании чего? Что потом в обвинительном заключении писать?

Хорошо хоть экспертиза все подтверждала. Пальчики-то на статуэтке – Шалькина! Значит, он и убил, больше некому.

Однако начальство сразу спросит про свидетельскую базу. Ведь не в космосе этот чертов конюх жил, и не в космосе все происходило, где из свидетелей разве что Белка со Стрелкой да еще куча инопланетян, про которых Володя читал в фантастических книжках. Очень он подобное чтение уважал.

Но Озерск – не космос… отнюдь. Обязательно кто-то что-то видел – хотя бы как, когда и в каком состоянии конюх на работу пришел. Ну и, может быть, видели и того, кто принес злосчастную четверть? Бутыль изрядная, такую точно бы заметили.

– Так это… самогон пил… Один… Потом пришли… ну, эти… я уж и не вспомню…

– Один? Целую четверть?

– Дак там на донышке было…

– «На донышке-е» – передразнил следователь. – А кто ее принес, четверть-то твою?

– Так это… я и принес. Привез. Вот на Пегасе и привез, в телеге, да… Положил в телегу, на солому, и привез. А чего добру пропадать?

Невысокий, коренастенький, крепкий, с круглым добродушным лицом, обрамленным рыжеватой бородкой, Федор Иванович Шалькин производил самое благоприятное впечатление. И это – несмотря на стойкий запах ядреного перегара!

Одет хоть и бедновато, но чистенько – застиранная гимнастерка, такие же брюки-галифе, сапоги, однако же, дорогие – яловые. В руках подозреваемый мял серую кепочку, все остальные вещи перед посадкой в камеру были у него изъяты. Ремень, трофейные швейцарские часы с треснутым стеклышком, перочинный ножик.

Интересно, пьяница-то пьяница, а часы не пропил. Часы хорошие, дорогие, а треснутое стекло заменить недолго. Если был бы уж совсем алкаш конченый – пропил бы их давно. Значит, не конченый, не совсем алкаш. Так, бывает, сорвался человек… А причина?

– Самогонку ты где взял? Только не ври, что сам нагнал.

Обыск в скромном жилище конюха уже был проведен – ничего, стоящего внимания, обнаружено не было. Супруга Шалькина умерла сразу после войны, детей у них не было, вот и проживал конюх в полном одиночестве в небольшом – два окна по фасаду – домике, или, лучше сказать, избенке на улице Северной, невдалеке от почты и магазина ОРС.

Небольшой огородик (большие-то сейчас запретили держать), дровяник, в избе – обычная деревенская мебель, большей частью самодельная: комод, шкаф, табуретки-скамейки. Фабричная – только кровать. Большая, с никелированными шариками и продавленной панцирной сеткой, верно, еще дореволюционная. На стене – большой портрет покойной жены и фронтовые фотографии в большой черной рамке. Однополчане. Да, Шалькин воевал и на фронте от пуль не прятался. Награжден медалями. «За отвагу», «За взятие Будапешта»… Там, в Венгрии, Шалькин свой боевой путь и закончил – контузило, попал в госпиталь, а затем был комиссован вчистую. Биография вполне героическая. Впрочем, сколько их таких…

Алтуфьев не поленился, безо всяких запросов лично посетил местный военкомат, покуда тот не переехал. Там все про Шалькина и узнал. Фронтовик. Можно сказать – герой. Обычная по тем временам биография. Воевал, вернулся контуженым… Контузия! Вот! Может быть, все случившееся – это ее последствия?

Выпил, увидел в окно красивую молодую девушку. Вот и компания! Почему не поболтать? Изрядно уже пьяненький зашел в старую школу. Там – одна Лидия. Жарко, девчонка одета легко, по-летнему – юбка, блузка… Еще и прическа – «Бабетта идет на войну». Такие прически в деревне развратными считаются. Ведь понятно же, если девчонка такую прическу носит – значит, всем дает, короче – шлюха. Так и на улице в спину могли крикнуть, даже если волосы просто распущены по плечам. У честной девушки, ясно всем, косы должны быть. Или завивка на бигудях. А уж коли «бабетта» и прочие вавилоны на голове…

Вот и взалкал Шалькин после самогонки-то! Вот кровь-то и взыграла. Нет, поначалу, наверное, все мирно-хорошо было… А потом… Потом лапать начал, с приставаниями полез. Лида ему – от ворот поворот, вот он ее и статуэткой…

Кстати, два раза удар нанес. Так в судебно-медицинском заключении сказано. От первого удара девушка лишь сознание потеряла… вот тогда, похоже, ее и изнасиловали. А потом добили. Так вот расчетливо и цинично все и было.

Хм… Что-то на пьяный эксцесс не очень похоже. Хотя, так сказать, в процессе девчонка вполне могла и очнуться, сопротивление оказать. Вот тут ее еще разок и приложили. Теперь уже смертельно.

Ну да, отсюда и синяки, и царапины. Вон на левой руке, на запястье. На запястье… Похоже, будто часики сдернули. Проверить, не забыть!

И что, Шалькин все это сделал? Фронтовик и добрейшей души человек, как о нем тут все отзываются. Так-то оно так, но ведь он же контуженый. Да еще и выпил немало. Вполне мог контроль над собой потерять. Или не мог? Да что тут гадать – психиатрическую экспертизу назначать надо! В Тянск ехать, с психиатрами договариваться, заодно смену белья взять и обратно – на мотоцикле. А то от общественного транспорта зависеть – не наездишься. На автобусе-то до Тянска два с половиной часа трястись да каждому столбу кланяться. На мотоцикле – часа полтора, запросто! Быстрее да и приятнее, особенно в такую жару.

– Командир… – негромко попросил Шалькин. – Дозволь сапоги переобуть. А то портянки словно черти наматывали!

– Переобувай.


Лично водворив подозреваемого обратно в камеру («Посиди, подумай!»), Алтуфьев заглянул в кабинет к оперу – того на месте не оказалось. А вот участковый был, как раз только пришел, весь потный…

– Игорь, ты мне список обещал. Тех, с кем Шалькин общался. Друзья-приятели, родственники и все такое.

– Ой! – Дорожкин схватился за голову. – Совсем забыл. У нас тут рейд по самогоноварению. С утра в деревнях четыре аппарата изъяли! А список я напишу, вот прямо сейчас и сяду.

– Хорошо. Слышь, а Игнат где?

– Спозаранку с начальником в Тянск укатили. Новый мотоцикл на отделение получать. «Эм шестьдесят два»! Ну, типа БМВ что-то… Говорят, зверь, а не машина!

– А опер там зачем? – удивился следователь.

– Так он у нас за технику отвечает. А я – за культмассовый сектор.

– Ага, вот, значит, как… Ну вот что, культмассовый сектор, ты мне список не забудь. Автобус на Тянск когда?

– В двенадцать тридцать.


Удивительно, но на полуденный рейс до Тянска подали шикарный автобус, просто невероятно шикарный для здешних мест. Серебристый, похожий на космический корабль ЗИС-127, такие обычно использовались на рейсах Ленинград – Таллин, как раз через Нарву шли. Эх, Нарва, Нарва…

Усевшись в мягкое кресло, Алтуфьев и не заметил, как задремал. Проснулся уже на автовокзале, в Тянске.

Покинув транспорт, следователь сразу же направился в прокуратуру, так было быстрее, нежели тащиться домой на служебную квартиру через три квартала. Тянск, конечно, не Озерск, городской транспорт там вообще-то ходит… только вот пока его дождешься!

Новый начальник Алтуфьева, прокурор Тянского Сельскохозяйственного района товарищ Тенякин, к затее с психиатрической экспертизой отнесся неодобрительно:

– Владимир Андреевич, ну что тянуть-то? Там в деле, насколько я понимаю, ясно все изначально. Добейте вы этого – как его? – Шачкина, и дело с концом. Пусть признанку напишет.

– Так, Сергей Афанасьевич, на одной-то признанке в суд – сами знаете… Хорошо бы свидетельскую базу собрать.

– Вот! Собирай!

Прокурор – грузный пожилой мужчина в синем расстегнутом мундире и белой рубашке с галстуком – вытер платком обширную лысину и потянулся к стоявшему на столе графину:

– Ох и жарища стоит… Водички?

– Да, с удовольствием. Спасибо, Сергей Афанасьевич.

– Пейте, пейте. А с делом тем не возитесь! У нас Прощенков по графику в отпуск уходит… Вот вы за двоих и будете работать. А свидетельскую базу – да, подбейте. Как там с экспертизами дела? Версию подтверждают?

– Да вроде да.

– Что значит «вроде»? – нацепив на нос очки в коричневатой роговой оправе, прокурор стал похож на строгого школьного учителя. – Недели вам хватит?

– Так одна экспертиза же десять дней! Пока еще доберутся… или самим везти.

– Хорошо – две! А экспертизу сегодня же и назначьте. Коль уж она вам так нужна. Ладно, согласен – для суда у нас всякое лыко в строку!

– Вот постановление, Сергей Афанасьевич. Подпишите.

– Приготовили уже? Молодец! – прокурор окунул в чернильницу перо и, подписав, вскинул глаза на Алтуфьева: – Подозреваемого советую на экспертизу все-таки привезти. А то пока они там в Озерск соберутся. Они ж медицина – нам не подвластны.

– Спасибо, Сергей Афанасьевич, так я и сделаю.

На самом деле Алтуфьев именно так и собирался сделать: всегда лучше доставить подозреваемого на место, нежели целую комиссию врачей. Постановление подписано, с врачами еще с утра по телефону договорился, как раз на послезавтра. С местными вопросов быть не должно – доставят.

Казенная квартира располагалась почти на самой окраине города, на пятом этаже возведенной лет пять назад пятиэтажки. Вполне еще новая, необжитая, обставленная казенной мебелью и пока еще без телефона. Мебели, правда, маловато: обеденный стол, пара стульев, койка и несуразно огромный шкаф с инвентарной биркой.

Полки для книг Владимир Андреевич прибил уже сам, пока что они оставались полупустыми: с момента переезда стопки книг так и стояли в углу неразвязанные. Чехов, Достоевский, Толстой, много фантастики – Беляев, Казанцев… даже новенький сборник «Фантастика-62». Этот не худо бы забрать с собой в Озерск, вдруг дело затянется?

Да. Но сначала – позвонить. Обязательно позвонить, из Озерска неудобно было да и некогда. Или просто – страшно? Просто позвонить, напомнить о себе, а уж там – как сложится. Просто позвонить… Или все же в Озерске? Нет! Вот прямо сейчас, сегодня! Сколько можно откладывать? В конце-то концов…

Наскоро приняв холодный душ – горячей воды в Тянске летом не бывало никогда, – Владимир Андреевич растерся махровым полотенцем, крякнул, выпил купленный по пути кефир и, натянув брюки и синюю спортивную блузу, бегом спустился по лестнице.

Хорошо, что дом на окраине, – легко удалось арендовать гараж для «Восхода». Выкатив мотоцикл, Алтуфьев аккуратно затворил двери и, набирая скорость, поехал в центр. Громко трещал двигатель. Ветер дул в лицо. Хорошо! Приятно!

Вот и четырехэтажное здание с большим кумачовым лозунгом: «Планы семилетки – досрочно!» Главпочтамт.

– Девушка, мне бы Таллин.

– Шестая кабина. Ваш номер? Ожидайте…

Владимир сел, нервно забарабанил пальцами по лавке.

– Таллин. Кабина номер шесть. Проходите, товарищ!

Небольшая кабинка, телефон без диска. Черная эбонитовая трубка.

– Алло! Алло! Это милиция? Ага… Старший следователь прокуратуры Алтуфьев, Тянск. Мне бы Марту Яновну Кюйд, следователя. Спасибо. Жду… Марта? Марта! Это я, Владимир. Тере!

Что-то щелкнуло в трубке. Разговор прервался, так толком и не начавшись.

– Девушка! Девушка! – раздосадованный, Алтуфьев распахнул дверцу. – Почему прервали разговор? Все же оплачено! Как – не вы? Что-что? Ах, там положили трубку…

* * *

Ровно в семнадцать ноль-ноль Максим был на площади. Остановился за промтоварным магазином, но с велосипеда не слез. Ждал. В семнадцать ноль две на Советской около книжного магазина «Лентагиз» появилась Женька. Тоже на велосипеде, в черных спортивных трусах с белым кантом и в синей майке «Динамо». Никто не удивился – Женьку знали как спортсменку. Она и в велокроссе участвовала, и бегала, и прыгала – значкист ГТО!

Оглядевшись вокруг, юноша махнул подружке рукой, та ответила – тоже помахала, мол, вижу. Помахала и, нажав на педали, скрылась за поворотом. Лишь мелькнули белая парусиновая сумка да черные волосы, аккуратно подстриженные в каре. Не косы, но… спортсменкам можно. Это не «бабетта» и не «колдунья» какая-нибудь!

Немного выждав, Максим поехал следом и минут через двадцать оказался на берегу лесного озера, у Михайловских мостков, названных так по расположенной рядом одноименной деревне.

– Привет! – Женька уже забралась в лодку, уселась на нос и даже попыталась ухватить кувшинку… не дотянулась и просто брызнула водой на парня. – На весла садись. Поплыли.

На корме, под скамеечкой-банкой, виднелись ее сброшенные кеды.

– Ты бы лучше на корму перебралась, – выгребая из камышей, обернулся Макс. – А то как же мы разговаривать будем? Неудобно как-то… спиной-то.

Девушка послушно перебралась на корму, едва не упала – хорошо, Максим поддержал, подхватил за талию.

– Рубашку-то сними – жарко, – поудобней устроившись на корме, девчонка вытянула загорелые ноги и, закатав майку, завязала на животе узлом. Потянулась, прищурилась:

– У меня вот тетрадка… – Женька вытащила из сумки толстую клеенчатую тетрадь. – Тут все записывать буду. Чтобы не забыть.

– А если кто прочитает? – озаботился Макс. Снял рубашку, бросил напарнице:

– Держи. Эх, намокла…

– Да высохнет, – девушка беспечно засмеялась и, нагнувшись, опустила руку в воду. – Теплая… Можно будет искупаться. Я тут знаю одно местечко… Вон к тем ивам греби!

– Говорю, может, не надо ничего записывать? – послушно развернув лодку, повторил Максим.

Женька лишь отмахнулась:

– Прочитают, говоришь? Да кому мы нужны?

– Вообще-то да, – согласно кивнул Максим, вдруг поймав себя на мысли, что почему-то он во всем соглашается с этой мелкой девчонкой, даже вот вроде бы в мелочах. Выходило, что она как-то исподволь, тихой сапой стала в их тандеме главной? Почему? Понравилась, что ли? Вообще-то Женка – девчонка ничего, симпатичная, красивая даже. Но вот… соплячка же, еще совсем маленькая. Ишь, сидит, сверкает глазищами своими синими.

– Еще, еще левее… ага…

– Так сосна-то не там.

– Я кувшинку хочу сорвать!

– А-а… – Максим сделал пару гребков. – Ну?

– Еще чуть-чуть… Достала, ага!

– Кувшинка-то тебе зачем?

– Так… Венок потом сплету – пригодится.

Венок она сплетет… Тетрадку завела… Дите малое. Вот ведь угораздило же связаться! Была бы постарше, хотя бы десятиклассница, а так… Соплячка – соплячка и есть. В сыщиков поиграть решила. С другой стороны, хоть какая-то помощь. Девчонки вообще во всех новостях больше парней в курсе. Даже не в новостях – в сплетнях. А сплетни сейчас важны!

– Ты что замолк? – сорвав кувшинку, Женька склонила голову набок. Темные волосы ее упали на левое плечико, тронутое первым золотистым загаром. – Все насчет тетрадки волнуешься? Так мне так легче. Люблю, что все по порядку, чтобы по пунктам записано, – так нагляднее как-то. Ты вот уверен, что все запомнишь? Мы тут ведь много чего придумаем, а?

– Да пиши уж, – юноша махнул рукой и скривился. Вот ведь – мелочь, а уже все по-своему делает. Девчонка!

– И я вот тут еще… – Женька протянула парню тетрадь. – Да брось ты весла. Смотри!

– «Детективная повесть», – взяв в руки тетрадь, вслух прочитал Макс. – Ну ты это… конспиратор!

– А то! Ну, давай, поплыли. У мыска встанем, позагораем и все спокойно обговорим. Там ветер всегда – нежарко и слепней сносит. Максим, а ты чего кепку не носишь?

– А ты?

– Я вообще головных уборов не люблю.

– И я. А лодку там не отнесет ветром?

– А мы зацепимся! Вон веревка. Ну, давай, греби!

У мыска Женька выпрыгнула из лодки, благо глубина-то была – по пояс. Взбаламутив воду, привязала лодку к коряге. Улыбнулась:

– Ну, вот теперь хорошо. Искупаться не хочешь? Айда!

В чем была – в спортивных трусах и в майке, – в том и нырнула, поплыла… перевернулась на спину, фыркнула:

– Ах! Хорошо!

Максим живо скинул сандалии и брюки. Нырнул прямо с лодки, вынырнул рядом с напарницей:

– Ну да, неплохо… Главное – нет никого.

– Так я же и говорю. Наши сюда не ходят, а местные, из Михайлова, за мысом купаются или на мостках. Давай до того берега наперегонки?

– С тобой?!

– Ага! Слабо? Испугался? Ладно, не хочешь – не надо А я поплыву!

Макс все же поплыл за ней, крупными быстрыми гребками… догнал… перегнал…

– Нечестно! Нечестно! Ты не тем стилем плывешь!

– Так насчет стиля мы не договаривались!

Искупавшись, молодые люди вновь забрались в лодку.

– Ну вот, – тряхнув мокрыми волосами, со всей серьезностью промолвила Женька. – С чего начнем? – Сама спросила – сама же и ответила: – С главного! У нас сколько дел? Два. Вот так и запишем. Здесь вот – «Фотоаппараты», а вот тут… – девушка быстро пролистнула пару страниц. – Вот здесь – «Дядя Федя».

«Дядя Федя» – название немного коробило. Честнее было бы как-то по-другому назвать. Хотя… Детский сад какой-то! Эх, Лидия Борисовна… Лида… Знала бы ты…

Максиму вдруг остро захотелось бросить все это детское «расследование», плюнуть, уйти. Жалко было Женьку. Вон она как… Так и черт с ней, с мелочью! Ишь, удумала – «Детективная повесть». Ну, точно – детский сад!

– О чем задумался?

– Так… Жень, тебе сколько лет?

– Четырнадцать… в июле будет. А почему ты спросил?

– Просто… – Макс покусал губу… и вдруг улыбнулся. Ну а почему бы и нет? Раз уж задумали. В конце концов, что-то же надо делать! Женьке вон еще хуже, чем ему. У него что – просто «позор», а у нее родственника в убийстве обвиняют. Такие вот дела. Так что пусть уж – «Детективная повесть», хуже-то не будет.

– Итак, что нам известно по первому делу, – подняв голову, она задумчиво посмотрела вдаль. Синие глаза ее затуманились, тонкие пальцы забарабанили по борту лодки… – Пункт первый: кто мог украсть фотоаппараты из Дома пионеров?

– Не украсть, а взять, – протянув руку, Максим сорвал с берега травинку, сунул в рот, пожевал – так ему лучше думалось. – Они же списанные.

– Списанные… А кто там думает, списанные они или нет? – резонно возразила напарница. – Взяли – считай, что украли.

– Ну да, выходит так.

Кто бы это мог? Кому вообще старые фотоаппараты понадобились? Ладно бы там «Киев» или ФЭД, да тот же «Зоркий». У этих хоть камеры! Одна оптика чего стоит! Но широкопленочный «Любитель», «Смена» – там даже перемотки нет. Фотоаппараты для начинающих.

– Взял тот, у кого фотика нет. Но очень хочется, чтобы был, – высказала идею Женька. – Знаешь таких?

– Ну-у… фотографировать хотят многие. В том же Доме пионеров, – выплюнув изо рта травинку, Макс покачал головой. – Но они же пионеры все. Воровать точно не станут! Тем более фотики любой мог и так взять, на время. У Аркадия Ильича попросить – так многие делают.

– Но тут – как бы свой получается.

– Ага, свой. А что, фотоаппарат-то потом в чулане хранить? Это же тебе не брильянт, он работать должен, снимать! – не на шутку разволновавшись, Макс даже привстал, сильно качнув лодку…

– Ой! – Женька едва не свалилась с кормы в воду – хорошо, Максим успел схватить ее за руку:

– Держись! Извини.

– Да ладно. Хорошо, тетрадь не намокла.

– К тому же пойми, – усевшись обратно, он все так же взволнованно продолжил: – К фотоаппарату ведь еще много чего надо. Бачок, ванночки, увеличитель, красный фонарь. Это не говоря уже о химикатах. А где это все у нас в Озерске взять? В фотокружке только. Так что кто-то из ребят – вряд ли. Скорее ханыги местные, на пропой. Но зачем тогда украденные камеры мне подбрасывать? Как-то нелогично выходит…

– Вот и я о том! – девушка сверкнула глазами. – Значит, все же ребята. Скорее даже кто-то один. Просто взял… может, постеснялся у Аркадия Ильича спросить – есть ведь такие.

– Спросить постеснялся, а украсть – нет?

– Ну-у… может, он хотел лишь на время. А потом увидел милицию, испугался и подбросил тебе. Кстати, как?

Максим тут же припомнил оторванные доски и передвинутый чемодан.

– Эх, мне б его сразу открыть да глянуть! Видел же, что не так лежит. Да посмотреть лень было. Ну и… как-то не думал, да.

– Это уже у нас пункт второй будет, – послюнявив красно-синий химический карандаш, Женька сделала отметку в тетради. – Как похищенные фотоаппараты оказались в сарае. Кто-то подбросил – ясно. Почему именно тебе? Кто вообще знал, что ты летом в сарайке ночуешь?

– Ой! – искоса глянув на девушку, молодой человек неожиданно засмеялся: – А у тебя губы красные!

– Так это карандаш!

– Ну, это мы с тобой знаем, что карандаш, – спрятав улыбку, Макс сделал самое серьезное лицо. – А вот мимо магазина поедешь, где бабуси, они-то потом на весь город расскажут – мол, Женька Колесникова, от горшка два вершка, а уже губы красит! С этих-то пор! Сначала – губы, потом – вавилоны на голове, ну и дальше – по наклонной. Сегодня слушает он джаз, а завтра Родину продаст. Так-то, Женечка!

– Сам ты… от горшка два вершка, – напарница, похоже, обиделась.

– За прическу еще тебе от бабуль не попадало? – не отставал Максим. – Попадет. И за то, что без кос, и за то, что без платья, в трусах на велосипеде катаешься – это уж ни в какие ворота!

– Да ну тебя! Это же спортивные трусы… Щас ка-а-к стукну тетрадкой, будешь знать!

– Ладно, не обижайся. А вообще ты молодец – вопросы правильно поставила. Почему именно мне подбросили? Кто про сарайку знал? Ну, последнее, наверное, не очень-то важно. Просто на наш двор подбросили – и все. Тогда еще одна подозреваемая прибавится – Катька. Нет – и мама еще.

– Кроме фотоаппарата еще радиолампы, – напомнила Женька. – Знали, что ты приемники ремонтируешь.

– Ну, это многие знают.

– Тогда, может, к тебе – просто удобнее было. Узнали про милицию, и…

Макс подскочил:

– А ведь верно! Скорее всего, так оно и есть. Что тут думать-то! Никто меня специально не подставлял – кому я нужен? Просто вышло так, получилось. И тогда…

– …и тогда нужно посмотреть, кому это удобно? Соседям? Кто с тобой рядом живет? Доски-то с какой стороны оторвали?

– С огорода… – потер руки Максим. – Там почти сразу другой огород примыкает… не один – два даже. Раньше-то большие огороды были, это сейчас заросли. Репейник там, чертополох, крапива. Незаметно очень даже можно подобраться…

– Так чьи огороды-то? – Женька нетерпеливо вскочила, едва не выронив из рук тетрадь.

– Не прыгай так, – сурово набычившись, предупредил ее Макс. – Перевернешь лодку.

– Да что я, корова, что ли?

– Не скачи, говорю.

Если бы на Женькином месте была сейчас какая-нибудь взрослая девушка, Максим, конечно же, чувствовал бы себя неловко. Уж точно бы не разделся и купаться не стал. А так, с Женькой… ее и подначить можно, и вот травинкой по носу легонько стукнуть. Пионерка – чего там! Соплячка совсем. А он-то уже взрослый, почти дядька – скоро восемнадцать, в армию пора.

– Веревкиных там огороды, – припомнил Максим. – И Мошниковых.

– Ванька Мошников? – закусив губу, напарница снова встрепенулась. – Это двоечник-то из восьмого «А»? Еще и хулиган.

– Да какой он хулиган… Так, по мелочи. Но взять что плохо лежит, – может. Хотя… – юноша повел плечом. – Фотоаппараты ему ни к чему. Он в радиокружок ходил, фотографией не занимался.

– Так плохо лежали, вот и взял, – Женька поджала губы. – Соблазнился. Вроде и ни к чему, а коли можно взять, так почему бы не слямзить? Не нравится мне этот Мошников! И компашка его… Кошкин из девятого «А», Курицын – второгодник. Еще Митька Дылда, по которому колония плачет. – Вздохнув, она шмыгнула носом: – Знаешь, по улице иногда не пройти. Сидят у сарая на лавке, курят втихаря. Увидят кого – обязательно привяжутся, даже к девчонкам. Шуточки всякие отпускают, гаденько так в спину смеются… обзываются… Фу! А Галку Веткину из шестого «Б» как-то завели за сарай, юбку задрали и облапали всю! Галка никому, кроме нас, подруг, не сказала. Постеснялась. Так ведь и не доказать ничего!

– Мошников… – тихо протянул Макс. – Думаешь, мог?

– Запросто! – напарница отозвалась со всем убеждением. – Говорю же – тот еще гад! А фотоаппараты, пусть даже и старые, ему очень даже зачем. Не продать, так перед дружками похвастаться – вот я какой ловкий!

– Хорошо, пусть так. Пометь – «срочно проверить».

– Есть, товарищ полковник! – Женька, вскочив, шутливо приложила руку к виску. Пригладив волосы, застыла на миг в золотистых солнечных лучиках, вся такая легонькая, стройненькая, красивая…

– Ну что ж, – опустив голову, резко помрачнел Макс. – Переходим к следующему делу – к убийству.

– Э, нет, рано еще, – напарница уселась обратно, вытянула длинные ноги. – Тут еще и по первому делу третий пункт есть. «Спидола»!

– А при чем здесь «Спидола»? – удивился молодой человек. – Ее ведь и не крали вовсе, как выяснилось. Просто Аркадий Ильич не там искал.

– А вдруг все же украли? А потом подбросили. Испугались, что милиция начнет искать.

– Ну, ты уж это…

– Ничего и не «это». Как версия – годится. Запишем, – Женька вытянула губы трубочкой. – Ту-ту-ту-у… А вот теперь переходим к следующему делу. Или сначала искупаемся?

– Давай.

– Эх, жаль, перекусить ничего не взяли! Ладно… Наперегонки?

– Да не угонишься.

– А вот поглядим! Раз-два…

По делу об убийстве больше говорила Женька. Максим молчал, не отошел он еще после гибели Лиды. Кстати, похоронили ее в Тянске, вчера. Кто-то из знакомых сказал.

Относительно предполагаемого убийцы Женька настаивала, что ее дядя Федя – человек очень добрый, мухи не обидит, а когда выпьет – всегда спит. На это Макс ничего возразить не мог – школьного конюха знали все ребята, именно таким Иваныч всегда и был: доброжелательным, незлобивым. Малышей катал: летом – на телеге, зимой – на санях. По хрустящему снежку!

– Он ведь сидел, кажется… – припомнил парень.

Напарница вскинула глаза:

– А кто у нас не сидел? Полгорода. И что срок дали – так он за маму на танцах вступился! Да не мог дядя Федя никого убить, его просто подставили! Напоили… притащили… Тем более рядом.

Ну да, школьная конюшня располагалась рядом со старой школой. Невдалеке, под горой, была построена школа кирпичная, новая, там все и учились, а в старой – лишь лаборатории, какие-то реактивы остались и все такое прочее. Там же и школьный музей, вернее – выставка, витрина. Еще не все перевезли.

Что там делала Лидия Борисовна? Так вполне могла и по школьной надобности зайти – в школьном музее имелись документы на немецком: письма солдат и прочее – ее просили перевести, ведь кроме французского Лида еще знала и немецкий. Вот и пришла, ничего необычного…

Но зачем туда конюх приперся? Или… его привели? Кто-то же его напоил! Надо искать.

– Знать бы, как там точно все было, – вздохнув, промолвила девушка. – Да кто же расскажет?

– Значит, ищем тех, кто мог Иваныча напоить. Кто в тот день у конюшни шлялся! – Максим взъерошил челку: – Если кто там был, кто-то другой мог видеть. Кто? Учителя – вряд ли, они все в новой школе. Если кто и заходил в старую, так того допросили уже – мы бы знали.

– Вообще хорошо бы там посмотреть все самим. Ну, у старой школы, – Женька вновь высказала вполне здравую мысль. Макс удивленно моргнул – вот уж не знал, что напарница, оказывается, такая умная!

– Жень, ты не отличница, часом?

– В прошлом году была. А сейчас – хорошистка. Почти… – девушка неожиданно покраснела и призналась: – По физике только – три. Одна – за год. Ты же Евгения Лукича знаешь – принципиальный. Ничего! Я в следующем году подтянусь, вот увидишь! Как раз выпускной класс будет – восьмой. На «четыре» вытяну! Не веришь?

– Верю, – спокойно кивнул Макс. – Все у тебя получится. Ты такая… такая… не знаю, как и сказать.

– Хорошо хоть не сказал, что зануда. Я бы, между прочим, обиделась.

– Ну что ты, Жень…

Максим взял напарницу за руку и заглянул в глаза – синие-синие, как море, как небо, как сияющий океан!

Закусив губу, Женька подалась вперед. И вдруг вздрогнула! Отпрянула, указала рукой куда-то Максу за спину:

– Там!

– Что «там»? – парень бросил настороженный взгляд на берег. – Нет там никого.

– Нет есть! Был… Вон там он стоял, за ивами. Какой-то мужик в плаще.

– Ну, может, рыбак какой? Крючки проверял или с удочками…

– Может, и рыбак, – девушка снова покраснела. – Может, и крючки. Только взгляд у него был очень уж нехороший. Недобрый такой. Пристальный.

– Так ты и взгляд заметила! А лицо? Узнала, нет? А ну пойдем посмотрим.

Напарники мигом выскочили из лодки и заглянули за ивы. Никого! Лишь налетевший ветер раскачивал ветки, шумел в камышах.

– Осока смята! И трава…

– И вон – камышинка сломана!

– Это рогоз, Жень. А ну пойдем глянем.

Как были – полуодетые, босые – они выбрались на холм, на ведущую к дороге тропинку. Встали, по колено в траве. Ветер раскачивал одуванчики, пахло чем-то пряным, а еще – дегтем. От смазанных сапог?

– Нет никого, – Макс внимательно осмотрелся вокруг. – Ты точно кого-то заметила, Жень?

– Мельком только, – сорвав одуванчик, покивала девушка. – Глаза такие… Ну, я говорила уже. А лицо… нет, не видела. Он в капюшоне был.

– А борода, усы?

– Тоже не видела – там же заросли… Только фигуру – высокий такой.

– Куда ж, интересно, он делся-то?

– Спрятался. – Женя неожиданно хмыкнула, сверкнула глазами презрительно и зло. – Думаю, он за нами не следил специально. Просто случайно увидел и решил подсмотреть. Ну, подумал, что мы с тобой… всякими глупостями тут начнем заниматься. Не на таких напал!

– Вот уж точно. Ну что, теперь к старой школе?


Естественно, старая школа оказалась закрыта, а вот конюшня – нет! Школьного мерина Пегаса куда прикажете девать? Его ведь и кормить надо, да и так использовать – те же оставшиеся вещи из старой школы вывозить. Реактивы, реторты, папки с гербариями и все такое прочее.

Вместо арестованного Шалькина с мерином теперь хлопотал школьный кочегар дядя Вася Розмахов. Летом ему все равно делать нечего. Вне отопительного сезона Розмахов обычно подрабатывал сменным сторожем, как, собственно говоря, и сейчас.

Только вот нынче добавилась новая обязанность – Пегас. Мерина кочегар не обижал, но и не холил так, как Шалькин, да и вообще, Розмахов слыл мужиком серьезным. Десять лет ходки по хулиганской («бакланской») статье за пьяную драку – это ухитриться нужно! Правда, все десять лет дядя Вася не отсидел – отмотав «шестерик», вышел по УДО, но… тем не менее. Вышел, поработал немного в колхозе скотником, а затем устроился в школу кочегаром. В войну они с директором в одном партизанском отряде были. А кого еще брать-то, коли в городке через одного – «сидельцы». Как и везде в провинции, в общем-то.

Подойдя к конюшне, ребята остановились, услыхав доносившееся изнутри радио. И. о. конюха любил послушать новости да разные познавательные передачи. Вот и сейчас слушал что-то про марсиан.

– А он от «Спидолы» не отказался бы! – негромко промолвила Женя.

– Так его тогда тут и не было, – Максим покачал головой.

Напарница фыркнула:

– Можно подумать, отсюда до новой школы далеко!

Резонно! И возразить нечего. Кочегара тоже стоило взять на заметку.

Обойдя конюшню, молодые люди вышли на старый школьный стадион, ныне заросший чертополохом и лопухами, и уселись на скамеечку – думать. О том, что их могут увидеть вместе, волновались не особенно, потому как не больно-то людное было место. Заброшенный стадион – это ведь не клуб, не автостанция, не стройка даже. Если кто здесь и ошивался, так какая-нибудь мелочь класса из пятого.

– Помню, здесь как-то стометровку сдавали. – Максим собрался было поностальгировать, да не дали, перебили не особенно-то вежливо:

– Смори-ка! Палочки, ямки… Совсем недавно в «чижа» кто-то играл.

– Ну да. Играли.

Ишь ты, глазастая!

– Интересно – кто? Может, они кого-то видели?

– Чего же тогда милиции не сказали?

– Просто не придали значения. Знаешь ведь, как у младших мозги устроены. Дети еще!

– А ты откуда знаешь? – удивился Макс.

Напарница усмехнулась:

– Да уж знаю. У меня октябрята в третьем классе – подшефные. Целая «звездочка»!

– Это понятно. Только вот как мы узнаем, кто здесь был?

– Так и узнавать не надо! – негромко рассмеялась девчонка. – Просто здесь немножко посидим. Ну, раз играли, так и еще придут! Не сегодня, так завтра.

– Они могут и с утра играть.

– С утра я посмотрю. У нас же практика рядом.

Ребята проторчали на лавочке около часа. Сидели, разговаривали… Не только о расследовании, но и так, за жизнь. Женька про Ригу рассказывала, у нее там старшая сестра жила. Максим с интересом слушал – в Риге он никогда не был.

– Там старый город, красивый – вообще-е! Домский собор, там орган играет. Лена, сестра, – инженер, на ВЭФе работает, в комсомольско-молодежной бригаде.

– «Спидолы» делают?

– Не только. Много всего еще. В Риге музыкальные магазины хорошие. Я там Монтана купила, Армстронга. А Янис, муж Лены, «Серенаду солнечной долины» подарил. Там такая музыка!

– Слышал.

Так и просидели, никого не дождавшись.

– Ладно, завтра загляну, – Женька подняла аккуратно положенный на землю велосипед, оглянулась. – Завтра вечером встретимся? Как всегда?

– Нет, – Макс покачал головой. – Завтра я в клуб загляну, на танцы. – Ты же со мной не пойдешь?

– Мама не пустит, – с сожалением пояснила девчонка. – А так… хотела бы.

– Так пошли!

– Не. Обязательно кто-нибудь да заметит, матери расскажут. Знаешь же наших. Потом соседи продыху не дадут – все косточки перемоют.

– Ну да, ну да, – Максим спрятал улыбку, но все же не удержался: – Так и скажут – вот она, наша пионерка-то! По танцам-шманцам шастает. Да еще и джаз… Ты еще волосы подлинней отрасти, так и ходи – «колдуньей»…

– О, тогда совсем съедят! Да ты издеваешься!

– Есть немного. Ладно, не обижайся. Перед танцами свидимся, где бы только?

– А давай на нашей улице! На углу, у колодца. – Женька посветлела лицом. – Только ты с ведром приходи. К нам многие ходят. Знают – вода у нас вкусная.


После отъезда напарницы Максим выждал еще минут пять-десять и, усевшись в седло, тоже покатил домой. По пути надо было еще заглянуть в магазин райпо за сметаной. Вдруг привезли? Вдруг да «выкинули»? Блины-то есть, вот к ним бы сметанки!

Очередь у деревянного магазина райпо Макс заметил еще издали и прибавил ходу. Прислонив велосипед к дереву, подбежал к крыльцу:

– А кто последний? Сметану привезли?

– И сметану. И еще творог!

– Творог! Вот здорово. Так я за вами буду.

В очереди, как всегда, не молчали – лениво поругивали власть, причем привычно и без всякого страха. А чего бояться-то? Чай, не прежние времена, двадцатым съездом осужденные.

– Уж раньше бы за сметанкой так не ломились! Своя бы была. И молочко свое, и творог. Коров-то многие держали. А сейчас что? Раз-два – и обчелся.

– Так ведь некогда, мать! Все же работают – когда и косить-то? А на корову, считай, два-три стога на зиму надобно.

– Это еще смотря где косить! Вот Потаповым покосы выделили – тьфу! В заовражье, самая неудобь. Попробуй-ка там покоси.

– И все равно есть еще коровушки.

– В колхозном-то стаде? Конечно, есть.

– Коровушка, она богатым не сделает. Однако и с голоду помереть не даст.

– А комбикорм? Купи сейчас комбикорм попробуй!

– То-то вы весь хлеб скупили!

– Кто скупил-то?

– Да вы! Бывалыча в столовой бесплатно хлеб-то брали. Не так уж и давно.

– Ну и где он, твой бесплатный хлеб? Там же, где и творог, и молоко.

– Зато в космос летаем!

– Подождите, вот целину поднимем. Выстроим агрогорода!

– Ой, граждане! Я так думаю – лишь бы войны не было. А уж это все мы переживем. Чай, не такое переживали.

– У нас и без войны людей убивают. Вон учительницу-то… Говорят – конюх!

Максим навострил уши.

– Это Иваныч-то? Врут. Он и мухи не обидит.

– Это когда трезвый. Пьяные-то все мы хороши!

– Ой, да она уж такая была, учительница эта…

– Какая бы ни была, все одно – живой человек! Жалко. Молодая совсем.

– Да я не об том, что такая… Молодежь, она нынче вся другая. Думаю, милиции бы ревнивцев проверить, а не первого попавшегося хватать.

«А ведь верно!» – Макс закусил губу.

Как же он сам-то не догадался! Ведь убийство-то вполне могло и из ревности быть!

## Глава 4. Озерск, начало июня 1963 г.

Свой «Восход» Владимир Андреевич теперь оставлял под навесом. Хозяйка дома, тетя Глаша, у которой следователь снимал комнату, раньше держала корову и под навесом развешивала для просушки сено. Нынче же, в свете последних постановлений партии и правительства, буренку стало держать накладно, вот и пришлось сменить на козу. А коза – не корова, сена столько не ест. Вот и осталось место для мотоцикла. Ну, чтобы не под дождем.

– Владимир Андреевич! Завтракать идите! – пожарив глазунью с салом, тетя Глаша стукнула в комнату постояльца.

Тот тут же откликнулся:

– Спасибо! Иду.

Отказываться было нельзя – обида. Опер Игнат строго-настрого предупредил.

Сквозь распахнутое настежь окно на кухню заглядывало солнце. Стоявшие на подоконнике цветы в разномастных горшках отбрасывали на стол причудливые угловатые тени. В углу, у печки, мурлыкая, лакала молоко кошка.

– Ох, быстро же вы управились, Глафира Ивановна! – следователь вымыл под рукомойником руки, уселся за стол. – Ну, тут на пятерых, не иначе!

– Кушайте, кушайте! – Тетя Глаша – румяная женщина лет пятидесяти с круглым добродушным лицом – подвинула поближе к гостю изрядных размеров сковороду. Озерск населяли в основном выходцы из близлежащих деревень, а кто же в деревне из отдельной тарелки ест? Только все вместе, из одной сковородки. Да и щи хлебали – из общей миски.

– Вот, сметанку берите. Вчера в раймаг привезли – так сразу очередища!

По проводному радио звучала бравурная фортепьянная музыка – передавали производственную гимнастику. «Поставьте ноги на ширину плеч… И-и… раз-два… три-четыре… Поднимаем колени выше, товарищи!»

– В магазине вчера девчонку убитую вспоминали. – Усевшись напротив, тетя Глаша взяла вилку и зацепила прозрачно-золотистую зажаристую шкварку. – Хорошая она была, Лида-то. Всегда такая приветливая. Хоть и болтали про нее разное.

Алтуфьев задержал вилку над сковородой:

– А что болтали, Глафира Ивановна?

– А то и болтали. Будто бы гулящая она была. С разными парнями шуры-муры крутила. Не знаю уж, серьезно или нет. Ну, в больших-то городах, верно, так и принято – позору нет.

– Хлебушка подайте, пожалуйста. Мерси! А что за парни? – как бы между прочим поинтересовался следователь.

Хозяйка отмахнулась:

– Да всякие. Вон хоть Мишка Замятин, тракторист, или Чудаков Иван из гаража… Тот хоть холостой, а Мишка-то – женатый. А жена его, Валька, – не девка, а чистый черт! Бывало, Мишку-то ка-ак саданет ухватом!

– Серьезная, я смотрю, женщина…

– Уж куда серьезней-то! Не смотри, что антилигенция – агроном… Еще и Виталий Федорович, счетовод колхозный, – и тот к Лиде подкатывал. Мужчина немолодой, положительный. Вдовец.

– Ну, подумаешь, трое всего, – усмехнулся Алтуфьев. – Экое дело. Для молодой да красивой!

– А еще Котька Хренков, молодой совсем, только с армии. Они и на танцульках, говорят, жимкались… А Котька с Копытиным Витькой подрались еще по весне в клубе. Дак тоже, говорят, из-за нее.

– Значит, пятеро получается, – следователь потянулся к стакану с только что налитым чаем.

Хозяйка согласно кивнула:

– Получается так. Хотя кто его знает? Может, еще кто был. А вот эти-то – всем известные.

– Спасибо, Глафира Ивановна. Пойду.

– Удачи, – пожелала тетя Глаша. – Вы уж, Владимир Иваныч, разберитесь там. Не верит народ-то, что конюх убил. Больно уж мужик-то он хороший.

– Обязательно разберемся! – Алтуфьев оглянулся с порога. – На то я сюда и послан.

Заглянув в свою комнату, следователь присел на минутку за стол, записал карандашиком в блокнот фамилии-имена: Константин Хренков, Копытин Виктор, Виталий Федорович, счетовод, Иван Чудаков (гараж), тракторист Михаил Замятин.

Записал, подумал и дополнил список агрономом Замятиной Валентиной. Раз уж она родного мужа ухватом гоняла, то садануть сопернице по голове статуэткой – очень даже могла. Особенно в припадке гнева.

Вообще-то версию убийства из ревности Алтуфьев всегда держал в голове, пусть даже и подозреваемый уже имелся, и все улики – против него. Так-то оно так, да только не похож Шалькин на насильника. Убить – да, по пьянке, наверное, мог. Но чтобы так обстоятельно, хладнокровно – сначала оглушить, затем изнасиловать, а уж потом – тут же! – добить. Это совсем нужно быть изувером, извергом! Хотя не зря ведь говорят, чужая душа – потемки. Будем надеяться, психиатрическая экспертиза что-то покажет. В пользу Шалькина… или наоборот. Вообще же начальство две недели дало. Можно и по версии ревности поработать. Не забывая, конечно, о главном – о подозреваемом. Раз он уже есть. Да еще, по сути, взятый с поличным.

Конюха на допрос следователь больше не вызывал – не видел особого смысла. Подозреваемый упорно стоял на своем – то ли и вправду ничего не помнил, то ли хитрил. Да и черт с ним, пускай вину свою не признает! Под давлением неопровержимых улик на суде обвинение в одни ворота прокатит. Тем более сейчас не старые времена, и признание – не царица доказательств. Обойдемся без его признания, не впервой! Возможных свидетелей только надо установить, понятно, что косвенных. Без них – не обвинение, а третий сорт, нечистая работа.

Свидетели… Что бы они могли по этому делу знать или видеть? Если считать, что убийство и изнасилование произошли спонтанно, на кураже… Кто-то мог с Шалькиным выпивать, это да… Собутыльников искать надо – опера с участковым поторопить. Еще кто-то мог видеть, как конюх в старую школу заходил, ну, или слышать что-нибудь, вряд ли там все по-тихому прошло. Два часа дня – не ночь же глубокая и не раннее утро. Может, кто-то проходил мимо, местные – те, кто рядом живет… Там недалеко – на Школьной – парочка двухэтажных бараков имеется. Так, на Среднее озеро, на Школьные мостки идти как раз через старую школу. Правда, не сезон еще. Хотя жарко сейчас, пусть и вода холодноватая, еще не успела толком нагреться, но все равно – многие уже купаются. Особенно дети, подростки. Вот пусть Дорожкин детей этих и установит.

Внезапно зазвонил телефон. Алтуфьев услышал в трубке голос судебно-медицинского эксперта, местного врача-патологоанатома.

– Окончательная экспертиза? В смысле – окончательная? Да, помню, мы по травмам поскорее просили… Что-что? Беременна? Пять недель? Хм, однако…

Вот так-то вот, братцы!

Положив трубку, Владимир Иванович поднялся из-за стола и задумчиво посмотрел в окно, выходившее на главную – Советскую – улицу.

Погибшая-то был беременной! На пятом месяце, незаметно еще. От кого, интересно? И еще интересней – имеет ли это отношение к делу? Если убийца – Шалькин, то, конечно, нет. Не от него же она забеременела! Тут много есть от кого… Если убийца – Шалькин, так и черт с ней, с этой беременностью. А если не Шалькин? Конечно, девяносто девять процентов, что он. Но один-то процент погрешности все-таки остается…

* * *

Как и договаривались, вечером следующего дня Макс и Женька встретились у колодца. Как раз была суббота – танцы, да еще и получка в леспромхозе. Последнее было видно уже от колодца – на углу Советской и Исполкомовской.

На пологом холме, поросшем вербою и тамянкой, виднелось основательное злачное заведение – сложенная из крепких бревен рюмочная, после знаменитого фильма «Великолепная семерка» именуемая в народе – «Бар». Прямо напротив него, рядом с аптекой, располагалась небольшая, но уютная чайная, где подавали вкуснейшие пирожки! В «Баре» же всегда продавали дешевые конфеты «Барбарис» местного производства, а потому там кроме любителей пива постоянно толклась детвора.

Нынче детворы не было – получка. И в рюмочной, и в чайной публика собралась серьезная – пили пиво, водку и дешевое плодово-ягодное вино, прозванное в народе «чернила».

В целях конспирации Максим притащился с ведром, как и Женя, давно дожидавшаяся его на притулившейся к колодезному срубу скамеечке. Темные волосы ее на этот раз были собраны в хвостик, а спортивную форму – «динамовскую» майку и трусы – девочка сменила на платьице из синего в белый горошек крепдешина.

– Ничего себе! – вместо приветствия заценил юноша. – Вот это наряд! Что-то я у тебя такого раньше не видел.

Покривив губки, Женька дернула шеей:

– Тебе не нравится?

– Наоборот! Очень даже нравится, что ты! – поспешно оправдался Максим, глядя на подкативший к рюмочной новенький милицейский мотоцикл с коляской. За рулем сидел участковый Дорожкин.

– Драка, наверное, – философски заметила девушка. – Заколебутся сегодня пьяных возить. Получка – такое дело.

– А ты откуда знаешь, что получка?

– А не видно, что ли? Да и мама у меня в конторе бухгалтером. Ой, автобус! Смотри какой!

Автобус и впрямь нынче подали большой и красивый. Бело-зеленый, с большими окнами, не то что всегдашний старенький ЗИС, который того гляди развалится. Народу в салоне было много – впритык. Суббота. Из Тянска заводчане все на природу – в Озерск да по деревням, так сказать, на малую родину. Недавно построенный в Тянске металлургический завод, как пылесосом, высосал почти все деревни. А что? Там и профессия, и квартиры. Да и работа – это тебе не в колхозе в страду: паши с утра до ночи.

– ЗИЛ сто пятьдесят восьмой! – Макс согнал с лица готовую вот-вот сорваться улыбку, несколько покровительственную – ну что девчонки в технике понимают?

Однако ошибся…

– Знаю, – широко улыбнулась Женька. – Тридцать два посадочных места. А вообще рассчитан на шестьдесят человек. Это городской автобус вообще-то… Что так смотришь? У меня папа – шофер, забыл?

– Забыл.

Вообще-то и не знал, если честно. С этой немножко взбалмошной, но упертой девчонкой Максим как-то до последнего времени не очень-то и общался. Не принято было, чтобы серьезный, практически взрослый человек, выпускник – и с какой-то там мелочью, семиклассницей… Нет, ну, разговаривали, конечно, – Женька частенько забегала к сестре, все-таки подруги. Макс еще Женькин проигрыватель починил, портативный. Да там и чинить-то особо нечего было – так, чуток припаять.

– Вообще я и ездить могу, – чуть потупив глаза, как бы между прочим похвалилась девушка.

А это – чтобы знал! Чтобы видел – не такая уж она и мелочь.

– На автобусе?

– Издеваешься? На легковой. Запросто! Папа учил. Хотя автобус – что, не машина, что ли?

– Слыхал, слыхал…

Максим хмыкнул: что-то такое он еще по весне краем уха слышал от Катьки: про Женечку Колесникову, про колхозный автобус и кювет!

Послышался треск – мимо проехал белобрысый пацан на мопеде. Максим посмотрел вслед с невольной завистью.

– Вэ девятьсот один Харьковского завода, – тут же вставила слово Женя. – Теперь такие еще и во Львове производят.

– Хороший мопед.

– Мотовелосипед, скорее. Мопед – это «Рига».

Ну да, вообще-то В-901 от обычного «взрослого» велика отличался мало. Разве что колеса чуть-чуть потолще да на раме небольшой бак, а внизу – двигатель. А так все такое же – седло, крылья, педали. Багажник точно такой же, как у Макса на велосипеде «Урал». Не, не мопед – права Женька. Просто велосипед с моторчиком. Иное дело – «Рига»! Элегантный красно-белый красавец, больше на мотоцикл похожий.

– Папа говорит, «девятьсот первый» надежней. А с «Ригой» еще навозишься! О, вон еще один!

На этот раз на «девятьсот первом» проехал почтальон дядя Слава с большой матерчатой сумкой.

Вскочив, Женька замахала рукой:

– Эй! Дядь Слава, нам есть что?

Вряд ли почтальон разобрал в этом треске ее слова, но на отмашку среагировал, остановился, заглушил двигатель.

Высокий, всегда улыбчивый, с пышными каштановыми усами и аккуратной стрижкой «полубокс» с челочкой, почтальон был в Озерске человеком известным и уважаемым. Как и в любой деревне. Хоть и появился здесь не так давно, года полтора назад. Откуда-то с северов переехал.

Почтальон… Письма, газеты, журналы… Радость, а как же!

– Колесниковым есть кое-что, – по-гусарски подкрутив усы, почтальон поправил на голове старую железнодорожную фуражку (говорят, он когда-то работал проводником).

– Вот вам бандероль. Пляши!

– Ой, из Риги! Здорово!

– Газетки: «Пионерская правда», «Комсомолочка», «Сельская жизнь»…

– Спасибочки, дядя Слава!

– Да не за что, – вручив корреспонденцию Женьке, почтовый работник снова полез в сумку. – Тут соседям вашим, Потаповым, открыточка. И постояльцу ихнему, гражданину Мельникову, извещение на заказное письмо. Кстати, тоже из Прибалтики. Из Риги, кажется… Да, потом на почту забеги – за бандерольку распишешься.

– Спасибо вам большое!

– Да ладно! Посылку-то я б, честно сказать, не повез. А бандероль – легкая. Да и все же – мопед. Не самому педали крутить!

Дядя Слава горделиво погладил руль своего Вэ девятьсот первого и, вытащив из кармана пачку «Памира», закурил.

Мопедов, к слову сказать, в последнее время в Озерске развелось очень много! В основном «девятьсот первые», но встречались и «Риги». Покупали их вовсе не детям – до такой степени еще не разбаловали. Нет, брали взрослые мужики – для себя. На охоту съездить, на рыбалку, за грибами в лес, да мало ли. Прав ведь не надо, купил да и езди себе. Особенно хорошо тем, кто на автобазе, – бензин можно свободно достать. Хотя он и так – копейки.

– Ах, милиция, милиция, – глядя, как младший лейтенант Дорожкин усаживает в коляску пьяного, почтальон снял свою старую фуражку. – Лучше бы убийство раскрыли. Эх, жалко девочку. Да и машину в лесу обстреляли недавно… Говорят, аванс везли. Что нового-то, не слыхали?

– Ну, уж тут, дядя Слава, вам лучше знать, – резонно возразила Женька. – Вы же везде бываете.

– Говорят, банда в лесу завелась, – выпустив дым, почтальон стряхнул пепел и подкрутил усы. – Вооруженная!

– Да ну, врут! – вступил в разговор Максим. – Откуда тут банда-то?

Дядя Слава щелчком отбросил окурок и повел плечом:

– Может, и врут. А может, и не врут. Кто знает. Вы, значит, ничего не слыхали?

– Не-е… – хором откликнулись ребята.

– Жаль. Думал, хоть кого-то нашли. А то ведь по деревням езжу – страшновато. Ладно, бывайте. Поеду.

– Всего доброго, дядя Слава!

Надев фуражку, почтальон закрутил педали, разогнал мопед – затарахтел двигатель. Проводив его взглядом, Женька уселась на лавочку и принялась распаковывать бандероль – любопытство взыграло!

Мимо вновь проехал автобус. Тот же самый – «ЗИЛ сто пятьдесят восьмой». На этот раз – в Тянск. Последний вечерний рейс.

– Ой, смотри – Михаил Петрович! – отвлекаясь от бандероли, Женька кивнула на автобус. – Сзади сидит. С бородкой и в шляпе… Ну, дачник городской, Мельников. Что у Потаповых комнату снял. Ботаник! У нас гербарии собирает. Как я!

– А-а…

– Интересно, что же он, насовсем уехал? А как же заказное письмо? Дядя Слава просил…

– Да разберутся они как-нибудь с письмом, Женя. Ладно, пора мне.

– Макс, стой! – ухватив парня за руку, Женька протянула пакет. – Помоги, а то тут бумага такая твердая…

– Давай. – Максим быстро справился с бандеролью.

– Открытка! Это мне на день рождения! – девушка радостно хлопнула в ладоши. – И какие-то странные пленки. Это что, Макс? Рентген, что ли?

– Это пластинки, Женя, – покровительственно хохотнул Максим. Ну, хоть в чем-то сегодня он эту приставучую мелочь уел! А то и про автобусы она все знает, и про мопеды… Гляди-ка – «папа шофер»!

– Видишь, вон – звуковая нарезка. Так и называются – записи на костях. Их стиляги слушают.

– Так, по-твоему, я – стиляга? – Женька сердито сверкнула глазами.

– А вот хвостик распустишь – будешь очень даже похожа!

– Я?

– Смотри-ка, тут и подписано…

– Дай! «Армстронг» – ого! Ой – «Под небом Парижа»! Как здорово-то! Давно хотела эту песню иметь. Еще какой-то Элвис Пресли – такого не знаю…

– Зато я знаю! Это стиль такой – рокенрол. Мы как-то на танцах ставили. Говорю же – стиляга!

– Сам ты – стиляга!

– Слышь, Жень. Ты ребят-то мелких нашла? Ну, тех, что у старой школы в «чижа» резались?

– Ой… нашла! – смутилась девчонка. – За всем этим… совсем забыла рассказать. Там Ракитников Вовик рядом живет, из третьего «А». Ну, мой подопечный, из «звездочки». Так вот, из взрослых он там в тот день никого не видел.

Максим разочарованно свистнул.

– Зато видел ребят. Ну, тех, что в «чижа». Все знакомые, кстати, и Ванька Мошников, а с ним двое помладше, класса из пятого-шестого. Как их зовут, Вовик не знает. Я так думаю… – чуть помолчав, Женька покусала губу, – думаю, вдруг они могли кого-то видеть? Ну, у школы. У конюшни… как раз в тот день, в то время, когда… Хотя бы мельком. А?

– Могли – не могли, – отмахнулся Макс. – Гадание какое-то на кофейной гуще.

Напарница упрямо набычилась:

– И все же проверить надо!

– Ну что сказать? Проверяй. Кстати, Мошникова с компашкой, скорей, я сегодня найду. В клубе, на танцах.


Справку Дорожкин так еще и не написал! Впрочем, и некогда было – то по самогонщикам рейд, то вот в леспромхозе получка – надо пьяниц собирать. Придется подогнать, чего уж… В деле без такой справки никак, в суде обязательно придерутся, скажут: почему это вы, товарищ следователь, не допросили возможных свидетелей? Сами не смогли, так отдельное поручение бы выписали, чтобы ответ в деле имелся. Если уж там совсем никто ничего – так хотя бы в виде справки от участкового или опера.

Выйдя из выделенного ему кабинета, Алтуфьев сунулся было к участковому. Не тут-то было! Нету!

– Они со старшиной к «Бару» поехали, – проходя мимо, пояснил усатый капитан – дежурный. – Получка сегодня в леспромхозе. Но, к девятнадцати ноль-ноль должны быть.

Владимир удивленно моргнул:

– Откуда такая точность?

– Собрание нынче у нас. Комсомольское. Ну и партийное – кто партийный, – солидно пояснил капитан. – Вон ленкомната-то. Уж всяко Дорожкин мимо вас не проскочит.

Кстати, дверь с синей табличкой «Инспектор уголовного розыска старший лейтенант милиции Ревякин И. С.» тоже оказалось запертой.

– Этого-то где черти носят?

Задав сам себе этот риторический вопрос, Алтуфьев сам себе же и высказал предположение, что к собранию и оперативник обязательно объявится! Если не комсомолец Ревякин, то коммунист или хотя бы кандидат в члены, как и сам Владимир.

Правда, после Нарвы кандидатство приостановилось. Однако новое начальство намекнуло, что, ежели косяков да особых залетов не будет, то… в общем, работайте, Владимир Андреевич, пока что без отпуска и почти без выходных. Как говорится, флаг вам в руки, барабан через плечо и попутного ветра в широкую спину! Так, глядишь, снова из юриста первого класса в младшие советники юстиции попадете. Говоря понятным для гражданских языком: из капитанов – в майоры.

Ах, Нарва, Нарва… Да черт с ней, с Нарвой! Зато Марту не подставил! Правда, она что-то совсем разговаривать не хочет. Обиделась? За что – знать бы. Да еще гладко прошло все – в кандидатах оставили, а то ведь у нас беспартийному следователю одна дорога – в ОВД где-нибудь в Мухосранске. Озерск как раз подойдет, кстати.

А что, Владимир Андреевич, неплохая мысль! Будете тут за грибами да на рыбалку ездить – милое дело, красота. Ссылка! И не видать вам Марты Яновны, как своих ушей.

Снаружи, на улице, послышался рокот тяжелого мотоцикла, а затем – песня. Лихая такая, казацкая. Про Стеньку Разина и княжну. Исполнитель, правда, здорово фальшивил и путал слова, зато пел громко, от всей души!

– И з-за борт ее броса-а-ет! В набежавшую волну…

– Я сейчас тебя сам брошу! Никакой волны не надо будет, – донесся знакомый голос Дорожкина. – Давай шагай, гад ползучий, а то как дам сейчас!

Следователь улыбнулся: ой, зря ты так, Игорь Яковлевич, зря! Не надо граждан – даже сильно пьяненьких – этакими погаными словами ругать, обзывать «ползучими гадами». Протрезвеют – запросто могут жалобу в прокуратуру накатать о нарушении социалистической законности. Поди потом отписывайся. Еще и выговор на ровном месте схватишь – бывало и такое.

А между прочим, до объявленного дежурным собрания еще полчаса оставалось.

– Игорь! Я все про списки, про справку…

– Дак это… уже написал! – затолкав задержанного в решетчатый «аквариум», обернулся Дорожкин. – Артачился! Фуражку с меня сбил, гадина. Погоди, оформлю я его по мелкому. А потом и по хулиганке пойдет… белым лебедем! Слыхал, Глот?

– Ну, ты это… командир… Я же не нарочно!

Не такой и пьяный оказался задержанный! И на зону «белым лебедем» плыть не хотел.

– Глотов Илья Вадимович, – понизив голос, пояснил участковый. – Он же – Глот. Из той компании, что в справке. Сейчас я его оформлю, а после собрания и допросить можно будет!

– Так а чего ждать-то? – следователь радостно потер руки: и впрямь повезло. – Давай его ко мне прямо сейчас. Мне-то все ваши собрания до лампочки!

– Хоть кому-то хорошо! – пошутил объявившийся в дежурке Ревякин. – Володь, кое-что есть… Потом почирикаем.

– Та-ак! А ну-ка давайте все живо в ленкомнату! – из кабинета грозно выглянул начальник, майор Вострецов. – Ага… Дорожкин здесь – хорошо! Игнат… Дежурка… Постовые… Ха! Теркин где? Опять, поди, пьяный?

– Так пять минут еще, Иван Дормидонтович, – вступился Ревякин.

– И вовсе я не пьяный! – из приоткрытой двери кабинета техника-криминалиста просипел простуженный обиженный голос. – Фототаблицу вот к протоколу осмотра делаю. И вот тут следы еще дополнительно обнаружились – к идентификации, увы, непригодные.

Услыхав такое, Алтуфьев сразу же сделал стойку, как хороший охотничий пес:

– А почему непригодные-то, Африканыч?

– Туфли парусиновые ты как идентифицируешь? Даже размер – и тот примерно. Сорок второй – сорок третий.

– Постой-постой… – заволновался следователь. – Это ты про старую школу?

– Про нее… – в коридоре появилась тощая фигура криминалиста с фототаблицей в руках. – У Шалькина-то – сапоги яловые, с характерными такими гвоздиками подошва. Ну а у погибшей и у этой еще, Матвеевой, вообще «лодочки». Я тут карандашиком красным отметил – где туфли на парусинку накладываются, а где – наоборот.

– Выходит, был кто-то третий. В одно и то же время…

– Вот уж выводы не мне делать. Но похоже, что так.

– Ладно, потом договорите, – жестко промолвил начальник. – Африканыч, давай дуй на собрание. Ага… Это что еще за чудо?

Из дежурки притащили пьяного Глотова.

– Это ко мне, Иван Дормидонтович, – Алтуфьев быстро схватил задержанного за локоть. Крепко так схватил, будто опасался, что и Глотова майор ничтоже сумняшеся тоже загонит в ленкомнату.

– А! – добродушно улыбнулся начальник. – Работайте, Владимир Андреевич. Если что надо, мы тут.

– Спасибо.

Введя задержанного в кабинет, Алтуфьев прикрыл за собой дверь и указал на стул:

– Присаживайся. Следователь районной прокуратуры Алтуфьев Владимир Андреевич.

– Ой! А мы ничего такого…

– А ты у нас, значит, Глотов… э…

– Точно так! Стало быть, Глотов Илья Вадимович. Ранее привлекался… По сто сорок четвертой… часть два… мопед там это… случайно укатили… А потом, стало быть, – по УДО! Все честь по чести.

– Так, Илья Вадимович… – Алтуфьев строго взглянул на Глотова, так что тот – плечистый, хоть изрядно уже и потрепанный жизнью бугай с квадратной челюстью – вдруг вжался в стул, словно захотел спрятаться, укрыться от этого тяжелого взгляда, сделаться как-то незаметнее, меньше. – Скрывать не стану: времени у нас с тобой мало. Про убийство небось уже слышал?

– Это в старой школе-то? – ханыга изменился в лице. – Начальник! Это не мы. Вот, ей-богу, не мы, клянусь.

– На конюшне в тот день были? – следователь форсировал допрос. – В глаза смотреть! Не врать! Отвечать быстро, кратко. Были? Да или нет?

– Да… нет… То есть были. Но мы не…

– С кем?

– Ну, это… с кем всегда… – облизнув губы, Глотов жалобно посмотрел на стоявший на столе графин. – Попить можно, гражданин следователь?

– Попей. Ах, ты ж в наручниках…

Алтуфьев распахнул дверь:

– Дежурный! Ключи от наручников принесите!

Отомкнув наручники, следователь кивнул на графин:

– Пей. И рассказывай. Итак, с кем?

– Так говорю ж… Стало быть – Ванька Кущак и еще Дебелый… Дебелов Николай. Они щас оба в ауте. Со вчерашнего дня еще.

– Доберемся и до них, – зловеще заверил Владимир Андреевич. – Что пили?

– Так это… стало быть, «четверть» у Шалькина была. С самогоном. Ну, конечно, не полная…

– А что, и повод имелся?

– Да! – Глотов обрадовался. – Был! Был повод. Мы ж не так просто пришли – помогали кровати грузить… ну, на телегу. Кровати-то, ну, сетки панцирные, потом ребята, пацаны, в новой школе разгружали. А уж опосля мы, стало быть, на конюшню-то и пошли. Федор – мужик хороший.

– Ушли когда? – следователь поднял глаза. – Давай-ка со временем теперь определимся. Ну, день был или, может, уже вечер?

– Два с четвертью, – с неожиданной твердостью пояснил задержанный. – У Шалькина часы были. Ой, товарищ следователь…

– Значит, Шалькин упился, уснул. А часы его вы стащили…

– Это все Ванька Кущак!

– Пусть так. А почему самогон не допили? Немного оставили.

– Да что мы, звери, что ли? – Глотов обижено моргнул. – Уж не фашисты какие – точно. Похмеляться-то Шалькину потом чем? Часы – понятно. А тут, стало быть, совсем другое дело… А насчет часов не будет Федор заявлять.

– На, читай протокол.

Часы… часы… Черт побери! Часы же! А почему бы и нет? Вот откуда царапина на левом запястье убитой! Наверняка убийца часики и сорвал. Или – не убийца… Но сорвали же, определенно сорвали. Если так, то ведь должны же эти часики где-нибудь всплыть?

– Прочитал? Пиши: «Мной прочитано, с моих слов записано верно». Распишись. Здесь, здесь и здесь. Ну, все! Теперь – в камеру.

– А в камеру-то, начальник, за что? – испуганно взмолился Глот.

– За что и попался – за мелкое хулиганство.

– А, за мелкое… Это, стало быть, мы завсегда…

В дежурке оставался лишь один помощник – стриженный ежиком сержант из бывших постовых. Сидел себе за пультом да что-то писал.

Препроводив задержанного в камеру, сержант вдруг обернулся, вспомнил:

– Товарищ следователь! Тут вам из Старой Руссы звонили.

– Отку-уда? – неподдельно удивился Алтуфьев. В Старой Руссе у него никого из знакомых отродясь не было.

– Сказали, что еще перезвонят, и телефон оставили – я записал, вот.

Сержант протянул бумажку…

– Спасибо. «Санаторий «Надежда», дежурная по этажу. Для Матвеевой Т. П.», – задумчиво прочел Владимир. – Теперь хорошо бы узнать, кто такая эта Матвеева Т. П.? Матвеева… Матвеева? Так это же… Сержант, у вас по межгороду откуда можно?

– Да хоть с вашего кабинета. Через коммутатор – семерка.


Татьяна Петровна Матвеева. Учитель истории и заведующая школьным музеем. Скорее всего, именно она последней видела практикантку в живых. Кроме убийцы, разумеется. Если не предположить, что именно она и убила! Что тоже могло быть. Правда, как тогда объяснить изнасилование? Сообщник? Тот же Шалькин, к примеру…

– Алло, алло… Коммутатор? Девушка, мне пожалуйста…


Слава богу, с Матвеевой поговорить удалось! Правда, ничего интересного заведующая школьным музеем не рассказала, да и не могла бы: по складывающейся версии, все «самое интересное» как раз-таки произошло после ее ухода. А про то, что в конюшне пили (уходя, женщина слышала пьяные голоса), Алтуфьев и так знал. Тем не менее поблагодарил:

– Спасибо, Татьяна Петровна, что позвонили!

– Так я ж понимаю. Господи, горе-то какое… Если надо будет приехать на официальный допрос – я готова! В субботу.

– Вот и славненько! Буду вас ждать. М-м… – следователь глянул на висевший на стене календарь из журнала «Работница». – Скажем, в двенадцать дня устроит? Ну, вот и договорились. Еще раз спасибо. Да, Татьяна Петровна, случайно, не помните, часы у погибшей имелись? Какие-какие, говорите? «Заря»? С малиновым циферблатом, плоские, позолоченные… И такой же браслет…

Значит, точно – вот откуда царапина на запястье убитой! Ну, точно – часики сорвали. Как он и предполагал! Небось за золотые приняли. Впрочем, «Заря» – вещь качественная, дефицитная. Скорее всего, убийца и сорвал. Тот самый, в парусиновых туфлях? Или все-таки Шалькин?

При обыске в доме подозреваемого никаких женских часиков не нашли, но это еще ничего не значило! Мог спрятать где-нибудь на чердаке, закопать в огороде, продать, наконец, проиграть в карты тем же ханыгам! Искать надо, искать. Еще раз обыск назначить – теперь уж все перевернуть вверх дном: и в доме, и на чердаке, и на огороде. Ближайшее окружение конюха еще раз опросить: не видали ли, случайно, у Шалькина часики «золотые», не предлагал ли купить?

Засунув в печатную машинку лист бумаги, Алтуфьев принялся печатать постановление. Сквозь приоткрытую дверь – жарко! – слышен был весь ход комсомольского собрания – в ленкомнате дверь тоже не закрывали.

– Вот взять старшего лейтенанта Ревякина, – громким голосом распекал начальник Иван Дормидонтович. – Ты когда, Игнат, на газету «Правда» подпишешься? Забыл?! А мне уже из райкома звонили, напомнили. Еще и справились – не жмут ли погоны! А вот вчера как раз разнарядка пришла. О повышении культурного облика советского милиционера. Дорожкин, ты у нас культмассовый сектор! Зачитай!

– Есть, товарищ майор!

По разнарядке от Озерского отделения милиции требовали двух человек – в спортивную секцию, всех – в библиотеку, кто еще не записан, не менее трех каждый месяц – на лекции общества «Знания» и одного – в танцевальную студию.

– Вот ты, Дорожкин, в танцевальную студию и пойдешь! – сурово припечатал начальник.

– Товарищ майор! У меня же дела…

– У всех дела, Дорожкин! Но… Партия сказала – надо, комсомол ответил – есть. Остальные… – майор сделал многозначительную паузу. – Остальные все – в библиотеку! Сегодня же!

– Так закрыта она уже, товарищ майор.

– Тогда – как откроют! Потом мне доложите, лично!


Сразу после собрания, как и обещал, к следователю заглянул Ревякин. Ухмыльнулся, вытащил из кармана блокнот:

– Значит, по этим всем чертям. Ну, которые с убитой шуры-муры крутили.

– Давай-давай! – обрадованно потерев руки, Алтуфьев угостил опера сигаретой. – Ну, что там у тебя?

Закурив, Ревякин выпустил дым в приоткрытое окно, забранное снаружи решеткой:

– Замятин Михаил – не при делах, как и жена его Валентина. В день убийства оба находились на работе, на полевом стане. Там же обедали. Он – тракторист, она – рабочая открытого грунта.

– Ясно…

– Виталий Федорович Катков, счетовод колхозный… – Игнат неожиданно хохотнул. – Я тебе скажу, тот еще тип! Тридцать восемь лет, до сих пор холостой, женат никогда не был, что для деревни, сам понимаешь, ненормально. Выглядит на все пятьдесят – сутулый, с лысиной, но каждую субботу – на танцах в клубе!

– Так танцевать любит?

– Девок молодых щупать он любит, вот чего! – стряхнул пепел опер. – Не раз уже Дорожкину жаловались. А по зиме так и сами морду набили. Ну, счетоводу – девки. Надоел, видать. Так вот, он и погибшую Лиду не пропускал. На первое мая всю облапал да еще ущипнул за попу… Так она ему пощечину влепила – при всех!

– Вот молодец! – Алтуфьев одобрительно присвистнул и хлопнул себя по коленкам. – Так это же – мотив. Оскорбился, затаил зло и…

– Не, Володь, не он это. Алиби. Катков весь тот день проторчал в конторе – готовил авансовый отчет. Это все видели.

– Жаль… Что ж, пусть Дорожкин профилактирует.

– Особо-то не попрофилактируешь: председатель за Каткова – горой! Специалист, говорят, отменный. Где еще такого счетовода найдешь?

Ревякин затушил окурок в фаянсовой пепельнице с отбитым краем и продолжил:

– Чудаков Иван, механик из гаража. Тоже немолод уже. Вдовец. Но у того интерес другой…

– В смысле?

– В прямом. Он французским языком увлекается, с довойны еще. Вот на этой почве с убитой и сошлись. Соседи говорят – общались вполне уважительно. Чаще даже в читальном зале встречались. Да и алиби у Чудакова имеется.

– Весь день на работе?

– Нет. Отгул брал. Ездили со сватом на рыбалку. В Койволу на мотоцикле ездили, на трофейном БМВ свата, Потапова Ефима Палыча, колхозного бригадира. В Койволе заезжали в чайную – по стакану водки выпили.

– Что ж без своей-то водки на рыбалку? – удивился Алтуфьев.

– Так свою-то, думаю, под ущицу берегли. А потом захотелось еще.

– Так ты в Койволу, что ли, смотался?

– Звонил, – опер потянулся. – Из твоего списка двое остались. Константин Хренков и Копытин Виктор. Те, что месяц назад на танцах подрались. Говорят, из-за убитой.

– Что, сильно подрались?

– У обоих – легкий вред здоровью. Дорожкин отказняк вынес – в связи с примирением сторон. Копытин уже две недели как на северах – в Котлас на все лето завербовался. А Хренков… этот третий день дома не ночует!

– О как!

– Мать говорит: горюет очень. Ну, из-за убитой… В «Заре» – это винно-водочный наш – водку вчера брал. Василиса, продавщица, сообщила: в шалаше отлеживается. На озере у него где-то шалаш, для рыбалки. А сегодня на танцы собрался.

– Это тебе тоже продавщица поведала?

– Она. Да и вообще, Хренков, как с армии в апреле пришел, ни одних танцев не пропустил. На «точке» где-то в Заполярье служил, видать, по девкам соскучился. А к убитой он чувства испытывал. Если Василисе верить. Да не только она так говорит – вон и завклубом тоже.

Алтуфьев покачал головой:

– Хороши чувства! Ну, напиться с горя – это я еще понимаю. Но чтоб на танцы…

– Так чтоб драку учинить! Именно с этой целью… – Опер вдруг улыбнулся. – Послушай, Володь. Так, может, мы его там и возьмем, а? На танцах-то…

– Уж лучше бы на подходе к клубу… Вообще я – за! – следователь подвинул поближе машинку. – Сейчас вот постановление закончу, и поедем.

– Не, лучше пешком. Если на машине – полклуба разбежится. Тем более мотоциклом трещать! Хотя Дорожкин со старшиной все равно собирались. Так что можем и с ними… Володь! – невольно заглянув в постановление, Ревякин вдруг хлопнул себя по лбу. – Это ты на судебно-психиатрическую экспертизу печатаешь?

– Ну да.

– Шалькина в Тянск повезешь?

– В Тянск, в психушку, – закрыв сейф, обернулся Алтуфьев. – Ты чего хотел-то?

– Да понимаешь, на заочном учусь в Ленинграде… – оперативник пригладил волосы рукой. – Через неделю на сессию. Мне б это… учебник хоть какой почитать. Ты бы не мог – в библиотеку? В нашей-то ничего на эту тему нет.

– И не надо ни в какую библиотеку, – со смехом заверил Владимир. – Юридическая литература, друг мой, чай, и у меня найдется. «Советское уголовное право» подойдет? Меньшагина и Вышинской.

– Спрашиваешь!


Радиола в клубе была солидная – «Дайна». Да еще к ней Максим присоединил по особой схеме большие динамики, списанные из кинобудки, потому звук стал что надо! Кроме радиолы и пластинок еще имелся и магнитофон. Старый, он все время капризничал, а магнитную головку приходилось постоянно протирать одеколоном. Тем не менее как-то выкручивались, когда не было духового оркестра.

А вот когда был, тогда – да! Но это по праздникам только – оркестр. Нынче же, как всегда, – радиола: «Бабушка, научи меня танцевать чарльстон»! Ну и подпольные буги-вуги…

Компанию приблатненных парней Макс заметил сразу же, как только пришел. Сидели на скамейке у танцплощадки, курили. Не очень-то взрослые – лет по четырнадцать-пятнадцать, – но уже много чего о себе думающие.

Длинный, с начесанным коком на голове, в синих зауженных брючках – Леха Кошкин из девятого «А», нынче перешел в десятый. Ботинки на «манной каше» – где только такие взял? – модная курточка на застежке-«молнии», с кокеткой и накладными карманами. Такие курточки в Москве называли «ленинградками», а в Ленинграде – «московками». Еще «хулиганками» звали. Не то чтоб стиляга, а так… около. Но любил, чтоб его звали Алексом.

Рядом – совершенная противоположность: коренастый, стриженный ежиком второгодник Курицын, одетый всегда одинаково – старые широкие штаны и серая бесформенная рубаха, больше напоминавшая тюремную робу. Круглое, ничего не выражающее лицо.

На самом краю скамеечки примостился Митька Евсюков, по кличке Дылда. Лет ему было где-то семнадцать, школу бросил, работал на каких-то складах – или, скорее, числился. Тельник, широкие штаны, блатная кепчонка-«лондонка» – предмет зависти всей малолетней шпаны. Узкое, вытянутое, как у лошади, лицо, тонкие злые губы, постоянно искривленные в недоброй ухмылке. Говорили, что Дылда всегда носит при себе финку. Правда, порезанных никто не видел, но… слухи ходили.

Компашка эта – или, лучше сказать, кодлочка – в ожидании танцев занималась своим обычным делом: курили, щелкали семечки и задирали проходивших мимо девчонок. Точнее, задирал Кошкин – Алекс и остальные тупо ржали, лишь иногда вставляя колкие, по их мнению, замечания.

– О, сма-арите-ка, какая фифа! – Кошкин всегда га-аварил «по-московски», старательно растягивая «а-а». – А ножки-то ничего, а?

– Фу ты, ну ты – ножки гнуты! – сквозь зубы процедил Дылда.

Вся компания дружно загоготала. Девушка тут же ускорила шаг.

– Вот это булки! Ой, сма-арите, паца-аны, хто ето? Ето ж Ленка Тяпкина! Одноклассница… Лена, что не здороваешься?

– Ну, привет…

Тяпкина была не одна – с высоким красивым парнем.

– Ой, Миха! Ты что, с Ленкой, что ли? Ой, отстань! Она знаешь какая фифа? Точно тебе не пара.

Парнишка, однако, оказался не из боязливых:

– Да уж как-нибудь сам разберусь!

– Ой, глядите-ка, он разберется! Ты слышал, Митя? А может, ему помочь? Миха! Давай вместе разберемся – что за фифа-то? Платье пусть снимет, а мы поглядим!

– Пойдем, Миш… – девушка поспешно увела своего ухажера к кассе. – Нам два билета, пожалуйста.

– Четыре рубля! Ой, извините – сорок копеек. Все никак к новым деньгам не привыкну.

– Ха, Макс! – заметив Максима, Кошкин приподнялся с лавки. – На-аше вам с кисточкой! Что, замутим рокенрол сегодня?

– Если бригадмильцев не будет – замутим, – пообещал Макс.

– А что ты так их боишься-то, а? – компания вновь загоготала.

– Мошникова Ваньку не видали?

– Мошку? А зачем он тебе? Может, он сегодня и будет, мы ж его не па-асем.

Сплюнув, Максим кивнул контролерам и быстро прошел к сцене.

– Сма-арите-ка – на халяву! – тотчас же прокомментировал Алекс.

– Нам так не жить!

Зазвучала музыка – медленный танец. Закружились пары. Девушки в крепдешиновых платьях и модных блузках, парни – в белых рубашках. Все – от шестнадцати и старше. Были даже совсем взрослые, и даже много. Этих компашка Дылды не задирала. Боялись. Механизаторы – парни крепкие: ежели что, могут и в морду – не заржавеет!

Поболтав с завклубом, молодым парнем лет двадцати пяти, звали его Сергеем, Максим направился к выходу. После гибели Лиды танцевать ему ни с кем не хотелось, да еще нужно было перекинуться парой слов с гопниками – узнать, где же все-таки Мошников?

Медленный танец кончился, начался быстрый:

Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно,
Там бы, там бы, там бы, там бы пить вино!

Кодлочка песенку оценила:

– О, стиль! Айда!

Дылда с Алексом тут же бросились на середину танцевальной площадки, где принялись выделываться «стилем». На скамейке остался один второгодник Курицын. Танцевать он не любил, не умел, да и вообще – стеснялся. А вот позадираться да зубы кому-нибудь выбить – это не худо! За тем ведь, собственно говоря, и пришел.

«Как же его зовут-то? – на ходу мучительно припоминал Макс. – Ваня? Валя? Игорь? Нет, не Игорь… Но как-то так, похоже… Гоша – во!»

Что ж, именно для такого случая Максим и припас пару сигарет. В чайной купил, там продавали поштучно.

Подошел, присел на скамеечку:

– Угощайся, Гош. Спички есть?

– Дак это… есть, во…

Оба закурили. Макс едва не закашлялся – не курил, спортсмен все-таки.

На дальней скамейке у трансформаторной будки, свесив голову, сидел, или скорее дремал, парень в грязной белой рубахе и расстегнутой модной куртке-«ленинградке», почти такой же, как у «стиляги» Кошкина, только не на «молнии», а на трех больших пуговицах.

Парня Максим знал. Да его тут все знали – Хренков Костя. Недавно из армии. На Севере где-то служил. Сейчас вот в колхоз устроился, техником или шофером. А еще говорили, будто Хренков был влюблен в Лиду… Лидию Борисовну. Прямо проходу ей не давал!

Молодой человек поморщился – и придет же такое в голову! Усмехнулся, искоса глянул на Курицына:

– Я, вишь, хотел у Ваньки Мошникова лампы для радиолы спросить. Не знаешь, есть у него?

– Не-а, не знаю. Ваще Ванька – парень злой!

– Да мне пофиг, злой он или добрый. Мне бы лампы.

– Приемник хочешь делать? – выказал некоторое понимание Курицын.

Макс кивнул:

– Да. Не знаю, выйдет ли.

– А Ванька сейчас на Школьной, поди. – Подумав, второгодник выпустил дым. – С мальками своими. Хаза там у них! За ямами. Ну, где картошка.

– Вот спасибо, Гош! Пойду гляну. Бывай!

Не то чтобы Максиму так уж сильно был нужен Мошников вот прямо сейчас. Просто что-то неспокойно стало на душе. Женька-то запросто могла эту малолетнюю компашку отыскать – вот прямо сейчас, еще ведь не поздно. Разыщет да вопросы начнет задавать – кому понравится? Тем более Мошников и впрямь парень злой, завистливый и злопамятный. Любитель тех, кто послабее, унизить. А Женька ведь слабей! И сам же рассказывал, что они там с девчонками делают.

Покинув клуб, Максим свернул на лесную дорогу. Так было быстрее до Школьной, напрямик, многие этим путем и ходили… вот хотя бы встретившийся на пути почтальон, дядя Слава Столетов. Он, кстати, где-то там же, на Школьной, жил, в двухэтажном деревянном доме.

– Еще раз вам здрасьте, дядя Слава! Что, решили тряхнуть стариной? Так фокстроты уже не танцуют!

– Ничего! Мы и стилем могем!