Юрий Юренев
Симфония времени и медные трубы

Этот роман является документальным свидетельством и реальным отображением времени Великой Отечественной Войны. Авторский текст романа оставлен без изменений и правок. В тексте присутствуют обороты речи советского периода, некоторые слова и выражения, вышедшие из современного обихода речи.

Симфония времени и медные трубы

Часть 1

Глава 1

Субботний вечер 21 июня 1941 года спустился в маленький город спокойным, несущим нежную прохладу облаком. Воздух был насыщен ароматом цветов, которыми были щедро украшены и проспекты, и улицы старинного русского города. К центральному входу парка культуры и отдыха шли отдыхающие. Шли семьями, дружными развесёлыми компаниями, отдельными влюблёнными парочками. Было ясно, что хорошо потрудившиеся за прошедшую неделю люди спокойно идут отдыхать. Так отрадно провести вечер под густыми кронами чудесных берёз, составлявших славу великолепного городского парка, посмотреть эстрадное представление, кинофильм, послушать музыку многочисленных оркестров и, конечно же, всенепременно потанцевать!

У входа в парк ярко расцвеченные плакаты с указателями извещали входящих о местах, где и какие их ждут развлечения, и группы расходились по разным тропинкам, выбрав себе наиболее привлекательные маршруты.

Немало людей шло и на широкую аллею, украшенную разноцветными фонариками, с указателем «Симфонические концерты». В потоке людей были слышны фразы, присущие заядлым любителям, слышались критические замечания по поводу тех или иных произведений, концертных программ, мелодических достоинств отдельных композиторов.

– На прошлой неделе, вы помните, как они исполнили Штрауса?!

– Ах! Какая лёгкость! Виртуозно!

Было очевидно, что это постоянные посетители концертов, знатоки, меломаны. Многие посматривали на свои часы, уточняя время, оставшееся до начала концерта.

Часть парка, отведённая под симфонические концерты, была отменно хороша. В густой, тенистой зелени была устроена просторная, удобная сцена, ярко освещённая множеством электроламп. Подсветка шла по всей ширине эстрады, дугообразно, в несколько рядов. А перед эстрадой стояло много рядов удобных скамеек со спинками, подлокотниками, сидеть на которых было приятно. Потолок заменял свод ветвей от деревьев, окружающих «симфонический уголок». В двух словах – уютно и празднично!

Обмениваясь приветствиями, замечаниями по поводу предстоящего концерта, слушатели неторопливо рассаживались по местам, изучая программки концерта, заботливо разложенные на спинках сидений.

Тем временем на эстраду начали выходить и музыканты и, как это извечно принято в симфонических оркестрах, усевшись на места, стали подстраивать свои инструменты. «Разыгрываться». Раздались назойливые звуки квинт настраиваемых скрипок, как звенящий ручеёк пробился лёгкий пассаж флейты-пикколо, короткую, почему-то сердитую фразу прогнусил фагот…

Но вот раздался звонок, и на эстраду вышел конферансье.

Зал притих.

В тишине раздались слова ведущего, объявившего программу. Раздались дружные аплодисменты, и к своему месту прошёл дирижёр.

Он был достаточно высокого роста, скорее полный, чем худощавый, с приветливыми мягкими чертами лица. Уважительно поклонившись слушателям, он повернулся к оркестру, поднял руки – и звуки Пятой симфонии Чайковского заполнили симфонический уголок.

Стоит ли в тысячный раз описывать словами Пятую симфонию? Да и кто её не знает?!

Нужно сказать только то, что в этот вечер она звучала особенно ярко и впечатляюще! То ли этому содействовал изумительный вечерний воздух, напоённый ароматом берёз и ночных цветов, то ли это было потому, что тени от листвы создавали небывалые кружевные узоры на траве, но успех симфонии был очень большим! Несколько раз вызывали дирижёра, столько же раз он поднимал и своих музыкантов, относя аплодисменты к заслугам оркестра и великолепию исполненной ими музыки.

С таким же успехом прошло и второе отделение концерта, в котором молодой виолончелист, приезжий гастролёр, блестяще сыграл «Вариации на тему рококо», и завершилось выступление превосходным исполнением «Итальянского каприччио».

Только после долгих аплодисментов эстрада опустела, свет был выключен, и слушатели начали расходиться. Выходили не спеша, обмениваясь впечатлениями. Слышались и такие слова:

– Ах, жаль, что Егоров уезжает! Ведь сегодня, хоть и не официально, а он выступал в последний раз…

– Да! Это и впрямь очень жаль. Кто-то будет вместо него?! Сумеет ли новый дирижёр заставить слушателей увлекаться симфонической музыкой?!

А в это время в артистическом фойе, расположенном позади эстрады, дирижёр Егоров, ещё не остывший от возбуждения, ещё взволнованный концертом, стоял окружённый тесной толпой музыкантов и говорил с ними:

– Что же, товарищи! Всем вам, от мала до велика, я благодарен! Вы здорово помогали мне, поддерживали меня! Так вот, не поминайте меня лихом! А свет не так уж беспределен, ещё и встретимся когда-нибудь, и я, честное слово, буду рад этой встрече.

– Так, значит, маэстро, слухи были верными? Значит, действительно вы приняли назначение художественным руководителем филармонии в К**? – спросил один из музыкантов.

– Да. Обстоятельства сложились так, что отказаться от этого назначения я не мог. Да. До отъезда в К** есть два-три дня, и мы ещё встретимся и побеседуем…

У выхода из симфонического уголка Егорова ждала его жена. Нежно взявшись под руку, они пошли к выходу.

Парк уже пустел, слышались только бодрые звуки духового оркестра, игравшего танцевальную музыку где-то в дальнем уголке парка.

Такси у ворот не было, на трамвае ехать не хотелось, и Егоровы, с молчаливого взаимного согласия, решили идти домой пешком. Квартира их была далеко, в другом районе города. Нужно было пройти через весь центр, мимо старинного Кремля, через мост, ведущий в заречье, расположенное на другом берегу мелководной речушки, которую всё же пламенно любили горожане. Путь был не близок, но ночь была так хороша и тепла, так блестели белоснежные стены и золотые купола древнего Кремля, помнящего ещё Ивана Болотникова, так пели соловьи в кремлёвском саду, что было бы обидным не воспользоваться всей этой прелестью.

– Что же, Егорушка, попрощался со своим оркестром? – нарушила молчание жена.

– Зачем же? Ведь поедем-то мы через два-три дня. Ещё надо побывать в филармонии. Там всех увижу перед отъездом и попрощаюсь…

– Жалеешь?! Привык ведь к оркестру! А вдруг там другой оркестр хуже, вдруг люди не такие хорошие, дружные, как здесь?

– С тобой, Марусенька, мне везде хорошо. а насчёт людей… Когда сюда ехали, то никого мы с тобой здесь не знали… Какие здесь люди, как они работать будут?! А оказалось всё хорошо. Давай надеяться, что и в К** будет всё хорошо! Вот скажи, что завтра делать со сборами? В чём помочь тебе?

– Какая же помощь? Утром съезжу на рынок, куплю чего-нибудь в дорогу, да и на первый случай в К**. Запасливый лучше богатого. Да и запас-то будет невелик.

Так незаметно дошли они до своей квартиры, и ночь вступила в свои права.

Тихий, мирный покой опустился над красивым старинным русским городом. Мирные люди отдыхали безмятежно, спокойно предвкушая предстоящий день отдыха с его удовольствиями и развлечениями.

Егоровы жили вдвоём. Их маленькая дочка Наденька ещё весной была отправлена к бабушке, в маленький городок на Дону, где было много сосновых лесов, всевозможные фрукты и ягоды, и где бабушка всегда с нетерпением ждала свою маленькую внучку, которую она нежно любила.

Жена Егорова уснула, а он достал из портфеля какие-то материалы, очевидно, полные сведения о К-й филармонии, программы, планы, и решил поработать в тишине за столом.

Заснул он поздно, уже на рассвете.

Маруся, встававшая обычно с первыми петухами, решила не будить его, проверила, выключено ли радио, чтобы оно не громыхнуло, не дай Бог, утренней зарядкой. Тихо, как мышь, оделась, взяла сумку и ушла по своим хозяйственным делам.

Глава 2

Солнечный луч, проникнувший в комнату Егорова через открытое окошко, заставил его открыть глаза. Часы, лежавшие на стуле около кровати, показывали половину десятого. В доме было очень тихо. Егоров взял книгу и, устроившись поудобнее, стал читать, но вскоре услышал шаги жены и встал ей навстречу.

Маруся почти вбежала в комнату, лицо её было необычно бледно и очень взволнованно. В глазах блестели слёзы…

– Что случилось?! Что с тобой?!

– Ужас, Егорушка! Ты не представляешь этого ужаса! Что делается в городе!

– Да что же случилось?

– Егорушка! Война!!!…

Егоров сел. Известие его ошеломило.

– Макся! Опомнись! Что ты говоришь? Какая война? С кем?!

– Егорушка, с Германией. Они напали. Бомбят! Брест, Минск. Всё время бомбят!!!

– Не может быть! Как с Германией?! У нас же мирный договор. Что ты такое говоришь?

Но жена была так взволнована, что говорить больше не могла. Она бессильно опустилась на стул и заплакала. Её плечи горестно вздрагивали, и она сразу стала похожа на бедную, обиженную девчонку. Из сумки, стоявшей рядом с ней, сиротливо и заброшенно торчали синеватые куриные лапки, связанные какой-то выцветшей ленточкой.

Егоров кинулся к жене – утешить, успокоить её, но по пути включил радиоприёмник и в комнату ворвались бурные звуки строевого марша! Марш сменялся маршем, но это не вызывало, как обычно, праздничного ощущения, а вносило какую-то тревожность…

Обычно в это время передавались «Последние известия», передачи для юных пионеров, концерты… но ничего этого не было. Один за другим гремели марши, один грознее и суровее другого. Их не перебивал никакой текст, даже названия маршей не объявляли. И вдруг, во внезапной тишине, раздался голос, ставший таким знакомым после… Это был голос диктора Левитана. В тишине, особенно заметной после гремящих маршей, он сдержанным и суровым голосом сообщил, что через несколько минут перед микрофоном выступит «председатель Совета народных комиссаров». После этого сообщения наступила ещё более гнетущая тишина.

Наконец раздался голос председателя Совнаркома, с характерными запинками в словах. (Председатель слегка заикался.) Но с первых же его слов всё стало ясно.

Да! Это война! Нельзя оставаться спокойным. Нельзя быть дома! Надо идти. Куда?!! Туда, где люди, где народ, где принимаются какие-то нужные, именно теперь необходимые решения! А быть может, надо бежать в железнодорожную кассу, заказывать билеты в К** и скорее, пока ещё не поздно, мчаться к месту своего назначения?! Но эта мысль показалась Егору такой ненужной и мелочной… Такой мизерной, что он и не остановился на ней. Это не то! Не то… В такой час, когда страна, родная страна, в огне, когда враги, пока ещё неизвестные, непонятные как загадка, идут по нашей стране, по нашей советской земле, и сеют вокруг себя смерть, кому нужен какой-то не приехавший вовремя художественней руководитель филармонии? Надо сделать что-то нужное, неотложное, важное, единственно необходимое! Не для себя, а для всей страны! Но что?

И тут вспомнилось Егорову, что он никак не может быть полезен именно там, где он нужен, нужен как солдат, как защитник своей Родины.

Как при вспышке магния, ярко и отчётливо встали перед ним не такие уж давние картины занятий по высшей вневойсковой подготовке в консерватории! Как они были далеки от действительности и какими бесполезными теперь они оказались!

В уютном, прекрасно обставленном кабинете в глубоком удобном кресле сидит высокий военный чин и, поглаживая свою седеющую голову, спокойным, рокочущим баском рассказывает анекдоты из военной жизни! Сидящие перед ним будущие композиторы, дирижёры и певцы вежливо похохатывают. Затем высокий чин аккуратно расписывается в журнале и уходит. И так в течение всего курса. Но… вместе с дипломом была выдана небольшая книжечка, военный билет начсостава Красной Армии, где было написано непонятное: А «5», – а в графе «специальность» значилось: «военный капельмейстер». Тогда, давно, это было принято как-то просто. Совершенно не думалось о том, что когда-нибудь это может стать реальной действительностью, что эта небольшая серенькая книжечка с красной звёздочкой на верхней её части станет документом, решающим жизнь и судьбу владельца.

«Что я умею? – лихорадочно думал Егоров. – Я только приблизительно знаю малокалиберку. Когда-то, шутки ради, стрелял с ребятами в тире. Я даже не знаю, как устроен пистолет… что такое пулемёт? Я не знаю ничего! Как быть?»

И всё же, наскоро одевшись и приведя себя в порядок, он выбежал из дома и направился к остановке трамвая. Да, на улицах чувствовалось волнение, но не было никакой паники. Как это ни странно, но почти совсем не было видно военных, зато встречалось очень много штатских с небольшими чемоданчиками, спешащих, очевидно, в районные военкоматы. Дворники, управдомы и, вероятно, местные активисты уже озабоченно устраивали всевозможными способами из первых подручных средств затемнения. К домам подносили песок, носили его и на носилках, и в вёдрах, и даже в шапках. Исправно ходили трамваи, и, что Егоров отметил сейчас же, отсутствовали перешёптывания и разговоры на тему «мне рассказывали». Народ был просто суров и молчалив, но тревоги – гнетущей, убивающей тревоги – не было.

Егор приехал в филармонию. И его не удивило, что в этот день, в воскресенье, когда репетиций не производилось и делать в филармонии, по совести говоря, было нечего, все штатные и внештатные работники, певцы, музыканты, чтецы, были в сборе. Все были взволнованы, на лицах читался вопрос: «Как быть? Что делать?!» Директора филармонии не было. Говорили, что он пошёл в военкомат, так как был обязан явиться в первый же день мобилизации. Его заместитель Матохин был растерян, пожалуй, больше всех.

Он сидел бледный, осунувшийся и повторял только одно:

– Пока ничего не знаю, никаких указаний пока нет, концертов вечером не будет.

Популярная певица, исполнительница русских народных песен Птахова, по своей собственной инициативе подбирала труппу для выступлений на вокзалах перед красноармейцами, отправляющимися на фронт. Женщины охотно соглашались, мужчины же воздерживались, отвечая:

– Сколько же я буду у вас занят? Быть может, завтра и меня отправят!

Увидев Егорова, очевидно, по привычному оркестровому инстинкту подчиняться дирижёру, музыканты оркестра немедленно подошли к нему и наперебой стали расспрашивать его, как и что. Как будет решаться дальнейшая судьба лично его, Егорова, и что он думает о судьбе своих музыкантов. О поездке дирижера в К** уже никто и не упоминал.

И вот в этот самый момент Егорову стало ясно, что он должен делать! Что будет с ним и как решится его судьба. Это, сам того не подозревая, ему открыл первый трубач оркестра, солидный и рассудительный Велицкий. Велицкий говорил чуть грассируя «р», что придавало его речи уверенную вальяжность.

– Маэстрро! – обратился он к Егорову. – А ведь было бы очень неплохо, если бы мы теперь не ррасставались! Ведь вы, несомненно, военный капельмейстер запаса! Думаю, что я не ошибаюсь. Вас же призовут в армию. Ну черрез два-трри дня, максимум черрез неделю… Ведь вы же молоды! Так вот, в той части, где вы будете, скажите командиру, что у вас есть готовый орркестр! Да ещё со своими инстррументами. Ведь это какой подарок части! Думать и ломать голову об оркестрре не надо. Ведь прризовут вас, призовут и нас, оркестры-то в воинских частях положены! И игррать им прридётся, да ещё как прридётся-то! Так то же по одному! В разные части разобьют, орркестра-то и не будет! А то все вместе, да ведь и сыгррались уже… Словом, давайте!

На это выступление Велицкого отозвались все духовики. И вот Егоров уже окружён трубачами, тромбонистами, валторнистами, даже пожилой тубист, дядя Миша, как его все называли, подошёл и одобрительно хмыкнул, выразив этим своё желание не отстать в таком важном деле. Скрипачи, виолончелисты отступили, они сознавали своё ничтожество в таком деле, как военный оркестр, только маленький, тщедушный альтист Иткин подошёл и, печально глядя на Егорова, заявил:

– И я бы с вами! А? Играл бы, ну на тарелках хотя бы. Ведь вам же нужно будет три ударника.

Егоров был растроган. Оказывается, коллектив любил его и даже в такую трудную минуту, в такой сложный, тяжёлый момент хотел остаться с ним. Но что он мог им сказать? Поблагодарив товарищей и сказав, что он ещё ничего о себе не знает, но о всех дальнейших изменениях им сообщит немедленно, пошёл домой.

Дома его ждала телеграмма из Москвы. Из Управления музыкальных учреждений комитета по делам искусств. Телеграмма была кратка, текст её гласил: «Связи событиями воздержитесь поездки К. Христиансен».

Это было ясно. А через день, рано утром, Егорову вручили повестку с вызовом в областной военкомат к девяти утра следующего дня. Смысл повестки был ясен, и Егоров отправился в филармонию, надо было произвести расчёт, сдать партитуры, книги. Жена его пошла вместе с ним узнать о возможности подыскать работу для себя. Ей посчастливилось! В этот же день ей предложили работу в качестве секретаря в скорой помощи! Работа будет тяжёлая, но зато очень нужная и полезная, человек же на этой работе должен быть и грамотный, и, главное, культурный.

Этот день прошёл очень быстро. Как-то не думалось о том, что они должны расстаться, и неизвестно на сколько. Совсем не было мыслей о том, что пойти на войну, быть может, означает не вернуться назад. Всё заполнили дела. Как быть с дочкой, как устроить так, чтобы её привезти от бабушки, как решить вопрос с квартирой, ведь квартиру снимала им филармония, а теперь Егоровы уже не имели отношения к ней. Марусе даже не пришлось всплакнуть. Некогда! Это было хорошо. Ночь почти не спали.

Утром Егоров поехал в облвоенкомат. Он думал, что там будут строго проверять его военные познания, придираться к тому, что он знает мало, а вернее, ничего не знает. Очевидно, там будет кто-то, кто сможет оценить и его капельмейстерские данные, и… он даже волновался. К удивлению, ничего этого не было! Усталый, вероятно, уже несколько ночей не спавший капитан посмотрел его военный билет, поставил галочку против его фамилии в списке, протянул ему командировочное предписание и сказал:

– Назначаетесь на свою должность в 100-ю часть. Выезжать завтра. Поезд в 7:00. Получите проездные документы в комнате номер 30. Аттестат выпишете в части. Желаю счастливого пути и возвращения с победой! До свидания!

Егоров пожал ему руку, зашёл в комнату 30 , получил проездной документ, узнал, что по командировочному предписанию он может получить в гастрономе что-то из ставших уже дефицитными продуктов, и вышел на проспект. Солнце сияло, было яркое синее небо, свежая зелень, масса цветов, и не хотелось верить в то, что в стране идёт война, что где-то уже недалеко льётся кровь и умирают наши русские советские люди. Эта мысль была страшна.

По пути домой Егоров зашёл в филармонию, но никого там не застал. Но, будто бы в вознаграждение за потерянное время, на проспекте он совершенно неожиданно встретил трубача Велицкого. Велицкий окликнул Егорова и подошёл к нему.

– Здрравствуйте, маэстрро! Какие у вас новости? – спросил он.

– Да вот, дорогой мой друг. Вы смотрели как в воду. Я призван и уже завтра утром должен отправиться в часть

– Быстро получилось! Так что же, маэстро! Наша договоррённость в силе. Забиррайте нас с собой, и будем воевать вместе. Мы от своих слов не отказываемся.

Егоров ответил ему своим согласием, уверил, что он сделает всё от него зависящее и возможное, и они тепло попрощались, сопровождая рукопожатия словами «До скорой встречи!».

Жена была уже дома. Надо было обедать, но обед прошёл очень вяло. Почему-то не было аппетита, и процедура обеда состояла лишь только в том, что они посидели за столом. Как это ни странно, но не получилось и разговора. Но ведь каждый из них понимал, что далеко не известно, когда ещё они сойдутся вот так вот за обеденным столом, когда-то ещё они будут опять вместе. Каждый из них был невероятно дорог, близок друг другу. А слов не было… Или, быть может, это проявление невероятной чуткости, когда ни та, ни другая сторона не хотят нарушить хотя бы только видимый покой другого?

В комнате было молчание.

Убрав со стола, жена сказала, что надо собрать багаж в дорогу.

– Родная моя, какой же багаж? – глаза мужа были так нежны в этот момент, что Маруся чуть не расплакалась.

– Вероятно, надо взять две смены белья, носовые платки, ну мыло, пасту, зубную щётку, кажется мне, что ни воротнички, ни белые галстуки и даже фрак не понадобятся, так что чемоданчик надо будет взять самый маленький.

Жена наклонилась над открытым чемоданом, начала что-то вынимать оттуда, и только теперь Егоров увидел, что её плечи судорожно двигаются. Она плакала беззвучно, но очень, очень горько. Егор кинулся к жене, обнял её плечи, сел рядом с ней, и так они просидели всю ночь, почти без слов, дыша одним дыханьем, понимая каждое движение.

Глава 3

Поезд, с которым Егоров должен был уезжать в часть, уходил в 7 часов утра, и не с главного вокзала, а со станции «Вареничная», которая хотя и считалась как бы расположенной в городе, но была в то же время и загородной. Идти на эту станцию надо было пешком, и довольно-таки далеко. Егоровы решили выйти пораньше, и в 5 часов утра они уже шли по пустынным улицам. Утро было великолепное, как и вчера. Мысль о войне казалась бредом, вымыслом, и Егоровым казалось, что они собрались поехать куда-то за город, на целый день в лес. Говорили они о вещах, совершенно не относящихся к войне и к разлуке, предстоящей, может быть, надолго… Может быть…

Поезд, обычный дачный поезд, уже стоял у платформы. Всё было очень буднично и просто. Необычен был только состав пассажиров. Это были мужчины, очень серьёзные, одетые налегке, с маленькими чемоданчиками или рюкзаками. Почти все были в сопровождении женщин. Многие, очень многие плакали! Не было слышно ни шума, ни смеха. Егоров оформил билет и вместе с женой отошёл в сторону. До отхода поезда оставалось десять минут. Они взялись за руки и молча гладили руки друг друга, вкладывая в это движение всю нежность и ласку.

– Егорушка! Я ничего не буду говорить тебе. Скажу только одно. Помни, всегда помни о том, что у тебя есть твоя дочка и я!

Горький комок застрял в горле у Егорова, он ничего не мог сказать жене, только горячо её обнял, поцеловал, и в эту минуту раздался звонок. Они ещё раз поцеловались крепко, и он, уже на ходу, вскочил на подножку вагона. Поезд медленно катился мимо платформы, а на платформе, рядом с вагоном, шла Она, его друг, его любовь и молодость, мать его ребёнка! Маруся! Он уезжал, а она оставалась одна. На сколько? Как это будет? Ведь до этого они никогда не расставались. Никогда.

Но поезд начал набирать скорость, жена уже не могла бежать, её тоненькая фигурка, такая сиротливая, такая одинокая, осталась где-то позади, начала сливаться с окружающими предметами и, наконец, исчезла! Подавив горький вздох и крепко вытерев совершенно законно повлажневшие глаза, Егоров вошёл в вагон.

Несмотря на настежь открытые окна, вагон был невероятно густо окутан клубами дыма. Не было слышно ни разговоров, ни смеха, никто не забивал козла (как это бывает обычно в дачных поездах), но все курили, курили сосредоточенно, всерьёз. Плечистый, плотный мужчина с густыми чёрными усами подвинулся и предложил Егорову место рядом с собой. Разговор завязывался с большим трудом, но всё же в конце концов было выяснено, что все находящиеся в этом вагоне едут по одному и тому же адресу, но по прибытии в указанный пункт должны разойтись по разным точкам.

Часам к 12 дня поезд подошёл к месту назначения. Это был очень старинный русский городок, славу которого в давно минувшие времена составляло не что иное, как тесто, отличавшееся своим редким вкусом. Какой тут пекли хлеб! Булочки! Ах, какой замечательный аромат сдобы пробуждал аппетит приезжих! Но это было давным-давно. На мгновение Егор почувствовал запах хлеба и даже улыбнулся нахлынувшим воспоминаниям детства. Он бывал здесь ещё со своими родителями. Городок был густо застроен массой церквей очень красивой и прихотливой архитектуры. «Эх, надо бы с Марусей и Надюшкой будет приехать сюда… прогуляться по этим милым улочкам», – подумалось вдруг ему, и стало так тепло на сердце и радостно…

Комендант вокзала сказал Егорову, что по адресу, данному ему, надо идти в так называемый Андреевский лес, где и формировалась нужная Егорову воинская часть. Комендант был на редкость любезен и даже объяснил Егорову путь следования – и заодно сказал:

– Это недалеко! Километров пять-шесть, не больше. Идти пешком!

Зная, что одним из важнейших элементов военного быта является аккуратность и точность, и уже чувствуя себя принадлежащим к огромному и сложному организму Красной Армии, Егоров энергично зашагал по указанной дороге, но был очень удивлён тем, что во многих местах около дороги сидели мужчины и довольно свободно отдыхали. Более того, были и такие, которые не только закусывали, но и выпивали, и даже весьма усердно.

Из некоторых групп в адрес Егорова слышались слова: «Не спеши!», «Иди посиди да хлебни-ка! Там уже не хлебнёшь и не выйдешь, а до вечера времени ещё много!»

Егоров ограничился тем, что выкурил в одной такой компании папиросу, и пошёл дальше.

Чем ближе было к лесу, тем больше людей шло в том же направлении. Наконец он вошёл на территорию, вероятно, бывшего здесь когда-то большого воинского лагеря. В густом лесу были прорублены широкие прямые аллеи, были видны довольно большие здания летнего типа. Белели палатки. Народа было очень много, и в большинстве своём штатского. Военная форма попадалась значительно реже. Увидев проходившего мимо пожилого озабоченного командира, Егоров извинился и спросил его, куда ему надо явиться с предписанием. Командир молча просмотрел документ Егорова и любезно показал ему на одну из палаток.

Из этой палатки доносились голоса. Егоров спросил разрешения войти и, услышав «Войдите», откинул полог палатки и вошёл.

В палатке было светло. Солнце просвечивало сквозь брезент. Внутри было очень душно, так как брезент сильно прогревался солнцем, и страшно дымно от папирос, которыми дымили все находившиеся в палатке люди.

За столом сидел молодой капитан-танкист и несколько человек, одетых в обыкновенные пиджаки. Все они усиленно работали, записывая что-то в отдельные карточки и большие, толстые книги, лежащие перед ними.

– Давайте ваше предписание, – капитан протянул руку за документом.

Прочитав бумагу, он улыбнулся и передал её худощавому человеку в пиджаке:

– Смотрите, Чарыгин! Вот как хорошо всё указано. Никаких сомнений, всё ясно!

Чарыгин тоже улыбнулся и, в свою очередь, сказал:

– Ну вот у нас и свой капельмейстер! Всё заполнено!

Капитан взял у Егорова его паспорт, диплом, прочёл всё.

– Идите, устраивайтесь пока, – сказал он деловито, – завтра-послезавтра будем обмундировывать всех. Обедать идите в столовую комсостава.

Затем он показал, куда идти, и попрощался с Егоровым.

Надо было искать свою палатку, но путь проходил мимо столовой, а время было уже обеденное, и Егоров решил пообедать. Во время обеда к столику, занятому им, подошёл солидный человек, лет за сорок, спросил, не свободно ли у него одно место, и сел обедать тоже.

– Оформились? – обратился он к Егорову.

– Да. Сдал направление, сдал документы, теперь надо ждать, что будет дальше.

– Повезло вам! – с какой-то даже с обидой произнёс незнакомец. – А я вот оказался без места! Прислали, направление дали, а должность, изволите ли видеть, занята! – кипятился он. – Хотят отправлять назад! Вы представляете?! Да я не таковский! Никуда не поеду. Как хотят, так пусть и делают. А я им не мальчишка!

Полный мужчина бушевал, клокотал от негодования.

– На какую же должность вы были предназначены? – спросил Егор.

– Да скромная, в общем-то, должность. Административная! Зав. делопроизводством батальона. И, здорово живёшь, занята! Нет!!! Не сдамся! Вот пообедаю и пойду к командиру части, в случае чего и кулаком буду стучать! – И тут мужчина показал свой действительно внушительный кулак.

Егоров же, услышав упоминание о командире части, сейчас же вспомнил просьбу своих товарищей музыкантов и решил, что будет уместно и ему пойти к командиру, благо этот обиженный завдел, очевидно, знал уже командира.

Предложение Егорова пойти к командиру части вместе было встречено солидным человеком с явным удовольствием, а узнав о причине разговора с командиром, он и совсем развеселился!

– Очень, очень хорошо, идёмте! Это и мне лучше! – засуетился незнакомец. – Вы скажете командиру о музыкантах, он придёт в хорошее настроение и мой вопрос решит тут же. Идёмте! И давайте знакомиться! Моя фамилия Толстых, Иван Андреевич, – протянул он руку. – Был заместителем заведующего горкомхозом, – и новый знакомец Егорова назвал город, совсем недавно выросший около громадного завода неподалёку от города Т**.

Отобедав, они уже вдвоём отправились к командиру части.

Около одной из палаток они встретили невысокого майора. Тщательно выбритый, безукоризненно подтянутый майор производил впечатление безусловно кадрового, «военной косточки». Он был в фуражке, ярко начищенных сапогах, на груди сверкала медаль «ХХ лет РККА». Был он коренаст, загорел, смотрел сурово.

– Командир, – уважительно шепнул Иван Андреевич Егорову.

Егоров подошёл к командиру и очень спокойно обратился к нему:

– Здравствуйте! Мне надо с вами поговорить.

– Да? А вы кто же такой? – повернулся к нему командир.

– Моя фамилия Егоров, и я назначен к вам на должность капельмейстера…

– Ах, вот что! Из запаса, значит?

– Да.

– Хорошо! Здравствуйте! – командир пожал руку Егорова и сейчас же добавил: – Но учтите и запомните: когда вы обращаетесь к своему начальнику, вы должны назвать его по званию и сказать «Разрешите обратиться»; вместо «Здравствуйте» надо говорить «Здравия желаю!», вместо «Да» – «Так точно!». Вы проработайте строевой устав, полезно в вашем положении. Какое же у вас ко мне дело?

Егоров выслушал это наставление и, не поняв всё-таки, что же это было, строгое внушение или подсказка того, как надо себя вести в навой обстановке, решил всё же изложить командиру своё дело. Предложение своих музыкантов он изложил в деловом тоне, без отклонений в какие-нибудь подробности, но закончил тем, что его товарищи прибудут в часть со своими собственными инструментами и уже готовый сыгранный оркестр будет готов нести положенную ему службу в полном объёме.

Майор внимательно выслушал речь Егорова, помычал и, пристально посмотрев на него, сказал:

– А почему вы думаете, что у нас нет инструментов? – но, не дав ответить Егорову, продолжал: – А что, в общем-то это было бы здорово! И что надо для этого сделать?

– Очевидно, надо было бы послать меня в облвоенкомат с требованием на всех этих товарищей, а список их приложить. А я их и привёз бы.

– Ловко! – улыбнулся строгий майор. – Не успел сам появиться и уже «в командировку»! Это мне это нравится. Хорошие музыканты?

– Отличные! – бодро ответил Егоров.

– Хорошо! Сделаем так. Завтра вы будете обмундировываться, примете надлежащий воинский вид, а послезавтра поедете в Т**. Все бумаги получите в штабе завтра вечером, вечером же и езжайте. У вас всё?

– Так точно! – воспользовался Егоров полученным уроком.

После этого к майору подошёл Толстых, но, видимо, предпочёл разговаривать в приглушённых тонах. Егоров же отошёл в сторону на несколько шагов, но невольно вскоре он услышал майорское снисходительное:

– Ладно, хорошо, оставайтесь.

Толстых, оживлённый беседой с командиром, подошёл к Егору.

– Ну что, дорогой вы мой товарищ! Спасибо вам! Видали?! Майор-то развеселился! Как я и предполагал! Пришёл-таки в хорошее настроение и приказал оставаться, а должность, сказал, найдётся. Ну и порядок, значит. Идёмте? Где вы, в какой палатке? Отдохнём уж до ужина. Время-то быстро идёт.

Узнав, что Егоров пока ещё нигде не обосновался, Толстых предложил ему устроиться в той же палатке, где был и он. Егоров с благодарностью согласился.

В палатке, где размещался Иван Андреевич, было тесно. На топчанах сидели несколько человек в штатском платье и тихо разговаривали. Толстых шумно, широко жестикулируя, начал рассказывать о своих успехах.

– Ну, братцы, всё в порядке! Майор приказал оставаться и должность даёт. Всё вот благодаря ему! – радостно кивнул он на нового знакомца.

– Егоров, где вы? Ах, вот! Ну что вы там мнётесь! Знакомьтесь! Капельмейстер наш, Егоров! Поживёт с нами!

Знакомясь с товарищами, Егоров узнал, что все они, так же, как и он, уже назначены на должности. Знакомились, называя фамилии и должности:

– Добровин. Физрук.

– Шумин. Завдел.

– Родановский. Начальник КТП.

– Полтинин. Помтех.

– Ивицкий. Начпрод.

Знакомство произошло быстро. Егорову показали свободное место и спросили, откуда он.

Разговор продолжался. Это был разговор впервые встретившихся людей, которые знали, что какое-то время им придётся жить и работать вместе, в новой для них обстановке. Что им, вероятно, случится делить между собой то, что принесёт им так резко изменившаяся жизнь. Но откровенности ещё не было. Пока что они только приглядывались друг к другу, и наиболее частой фразой было ни к чему не обязывающее:

– Да… Так-то вот!

Егор спросил, есть ли в этом лагере отделение связи, и, узнав, как найти его, пошёл написать хотя бы открытку жене. Это была первая весточка, посланная им уже со штемпелем «красноармейское».

В открытке он сообщал, что доехал, что в порядке. Всё благополучно, аттестат оформлен на имя жены и будет выслан немедленно. Пожелал ей доброго здоровья, поцеловал… О том, что он, может быть, приедет домой, писать не стал. Пусть это будет сюрпризом, решил Егоров.

Глава 4

Спать в палатке было хорошо. Пахло свежим сеном, уютно, хотя и очень энергично похрапывал Толстых. Несмотря на то, что Егоров долго не мог уснуть, в тот момент, когда снаружи раздалось: «Подъём», – Егоров легко встал, потянулся и почувствовал себя хорошо отдохнувшим, бодрым и отлично выспавшимся. Часы же показывали только три минуты седьмого. Так рано он давным-давно не вставал. Поднялись и остальные.

Добровин, оказавшийся очень внушительного сложения мужчиной с добрыми смеющимися глазами, державшийся несколько сутуловато, предложил:

– Пойдёмте, Егоров, проведём физзарядку! – Он широко улыбнулся.

«Наверное, намекает на мою неспортивность», – подумал Егор.

– Я ведь по своему положению обязан этим заниматься, – продолжил физрук, но, увидев, что смутил музыканта, поправился: – Или сразу умываться? А! Как думаете?.. Ну умываться так умываться.

Умывались все вместе, всей палаткой. И вместе же пошли завтракать. Во время завтрака Толстых взволнованно спрашивал у всех, кто как думает, какую должность приготовил ему майор. Полтинин сумрачно ответил:

– Ты это… Иди в штабную палатку и добивайся, чтобы тебе сказали. А уж потом только иди за обмундированием. А то не дадут тебе ничего, и опять ты начнёшь ныть. Вали-ка, брат…

Так Толстых и сделал. Остальные же пошли к палаткам склада ОВС. В одной из палаток обмундировывались командиры, в остальных обмундирование получали на свои подразделения старшины.

Процесс обмундирования командиров проходил организованно и быстро. Вскоре подошла очередь и Егорова. Ему выдали, предварительно узнав его номера обуви и воротника, гимнастёрку, бриджи, сапоги из материала, называемого кирза, но на добротнейшей кожаной подошве, бельё, пилотку, даже целлулоидовый подворотничок, пояс, ремень, полотенце, полевую сумку…

Тут же командиры и переодевались. Конечно, самым сложным делом оказалось подвёртывание портянок. Долго Егор гадал и примеривался, пока на помощь к нему не пришёл всё тот же всё видящий и всё замечающий Добровин.

– Ну что, воин? Никак? Давайте ногу! – И, не слушая возражений, а только приговаривая: – Это так, а это вот как… – в одно мгновение забинтовал ногу Егорова и помог натянуть сапог. То же проделал он и с другой ногой.

– Поняли? Всё это просто, но не сразу, конечно, приходит. А через два дня будете сами отлично всё делать.

Наконец Егоров был одет, туго подпоясан, и начальник ОВС осмотрел его критическим оком.

– Нигде не жмёт, не давит? Отлично! Шинель будет позже. Через неделю-две.

Всё было хорошо, кроме того, что у Егорова образовался багаж, впрочем, это было у всех. Костюм, ботинки, бельё. Всё это надо было как-то сложить, причём компактно, а в чемоданчик это никак не могло уместиться. Егоров утешал себя тем, что майор назавтра назначил его в командировку и весь этот узел он сумеет отвезти домой.

Майор сказал ему, что к вечеру он должен прийти в штаб за документами и этим же вечером сможет ехать. Скорее бы вечер!

А день тянулся медленно. Добровин затеял бритьё всех обитателей палатки, Родановский прочитал лекцию по некоторым вопросам строевого устава и напомнил всем, как надо отдавать честь, как обращаться к старшим начальникам, Егоров слушал всё это с большим вниманием, но времени было всё ещё мало.

После обеда некоторых обитателей палатки стали вызывать в штаб.

Первым вызвали начпрода Ивицкого, затем ушли Шумин, Полтинин. Прибежал задыхавшийся Толстых, тоже в форме, наспех сообщил, что он назначен на должность техника-смотрителя, и убежал куда-то снова. В палатке остались Добровин и Егоров.

– Ну… до нас очередь дойдёт не скоро. У нас с вами масштабы другие. Сейчас надо утрясать всё в подразделениях. Отдыхайте, Егоров. – Добровин закинул руки за голову и завалился на свою лежанку. Егоров же решил прогуляться и покурить.

С трудом дождавшись семи часов вечера, он отправился к штабной палатке. Памятуя наставления майора и инструктаж Родановского, Егоров попросил разрешения обратиться к капитану Безродному, начальнику штаба, как узнал Егоров, и доложил ему о том, что майор приказал ему явиться к вечеру в штаб.

– Не знаю! – строго отвечал капитан. – Майора вызвали в Комитет обороны. Ждите. Он даст приказание, а за нами дело не станет.

Егорову оставалось одно – ждать. Вот на часах уже восемь, вот уже девять часов, а майора всё нет и нет. Ясно, что сегодня он уже не уедет. В начале одиннадцатого часа вечера появился майор. Егоров подошёл к нему.

– По вашему приказанию, товарищ майор, техник-интендант 1-го ранга Егоров явился за получением документов.

– Здравствуйте, товарищ Егоров! Одеты? Хорошо, молодцом выглядите. Значит, готовы? – майор внезапно нахмурился, взглянув на часы. – Но ведь теперь поезд-то ушёл… и давно уже… мда… Но ничего. – Он дружески похлопал по плечу Егора. – Идёмте! Вам подготовят документы, вы дадите списки музыкантов и завтра утренним поездом поедете.

Через полчаса всё было готово, и Егоров, сложив документы в полевую сумку, вышел из штабной палатки.

«Всё хорошо, – думал он. – Ещё раз увижу свою Максю, привезу товарищей, начнём работать, а в работе всегда легче. Хорошо всё пока».

Он осторожно разделся, лёг и сразу же уснул. Спалось отлично.

– Здесь, что ли, капельмейстер? Капельмейстер Егоров здесь находится?! – разбудил всех хриплый, ещё «ночной», словно сквозь плёнку прорвавшийся голос посыльного штаба, просунувшего голову в палатку.

Егоров быстро вскочил.

– Здесь! Я капельмейстер. Что такое?!

– Ваша команда прибыла, идите принимать. Они в строю стоят у штаба, – сказала голова и исчезла.

Егоров быстро оделся и, плохо понимая, что случилось, решительно пошёл к штабу.

Действительно, у штабной палатки стоял строй крайне плохо, точнее безобразно, отвратительно одетых людей.

Дежурный по штабу, увидев Егорова, подошёл к нему и сказал:

– Прибыл в ваше распоряжение музыкантский взвод из К-го военкомата. Всё проверено, ВУС-108. Познакомьтесь, назначьте старшину, напишите строевую записку и дайте её мне поскорее… Да, и их же надо завтраком кормить и одевать, – как-то брезгливо пробормотал он много тише. – Видали таких щёголей? А, разместите их в тех вон палатках. – И он махнул рукой в сторону дальних кустов, где находилось отхожее место… ну и несколько палаток неподалёку.

Так это оркестр?!!

Егоров подошёл ближе к строю, весьма гражданским голосом скомандовал «Смирно», поздоровался и был удивлён тем, что эта группа, лучше всего было бы сказать – «оборванцев», ответила ему довольно стройным «Здравия желаем!». Подав команду «Вольно», дирижёр подошёл ближе и спросил таким же, неуместно «гражданским» голосом:

– Почему вы так невозможно плохо одеты, и почему… босиком?!

– Разрешите доложить, товарищ старший лейтенант, – обратился к Егорову пожилой человек с очень приятным лицом. – Ведь всё гражданское придётся бросить, не носить же его с собой, поэтому и надели то, что не жалко бросить.

– Вы музыкант? – спросил его Егоров.

– Так точно. Трубач. Служил у капельмейстера Веллера, на втором пульте первых корнетов. Старший сержант запаса. А на гражданке был наборщиком. Сибиряков фамилия моя.

Егоров расспросил всех. Да, все были музыкантами, и были все голоса. Почему-то был даже баянист, с достоинством доложивший:

– Вениамин Краев! Баянист. Призёр областного смотра художественной самодеятельности! – и потом, уже улыбнувшись, чуть тише добавил: – А я вас знаю, товарищ Егоров…

– Откуда же вы меня знаете?

– А вы были членом жюри смотра, ещё беседовали с нами, призёрами.

– Что же! Очень приятно, что встретились. Но что вы будете делать в военном оркестре?!

– Ведь вам же не обойтись с одним ударником, вот я и буду полезен. А с баяном будем песни разучивать. Я вас не подведу!

Несколько человек вовсе были непонятны Егорову. Они как-то неуверенно говорили об альтах, о вторых и третьих тенорах… Но было совершенно ясно указано, что в военных билетах у них стоит ВУС-108 и что они налицо в полном соответствии со списком.

Пока составляли строевую записку (документ, с которым Егор встретился впервые) и переделывали её несколько раз, пока размещались в палатках, день в лагере уже кипел во всю мощь.

Вместе со своими новыми музыкантами Егоров побывал на завтраке, проверил, все ли сыты, а затем сам повёл их в склад ОВС, где проверил, как они обмундировались, и только после этого вспомнил, что он никуда не поехал и что все его планы рухнули. Но прежде всего он подумал о том, как хорошо он сделал, что не написал своей жене о возможном приезде. Сколько было бы лишних, ненужных волнений и тревоги.

«Будем делать оркестр», – решил он и повёл к палатке музыкантов,

– Товарищ Егopoв! – услышал он хрипловатый голос. Прямо на него шёл, как всегда, тщательно выбритый и подтянутый, командир части майор Рамонов.

– Почему вы здесь? Вы же, по моим расчётам, должны были бы быть сейчас в поезде!

– Разрешите доложить, товарищ майор! Произошло изменение. Ранним утром прибыла команда ВУС-108 из К-го военкомата. Полностью музвзвод!

– Да что вы?! – удивился майор. – Так… Ну… что же, тут уж ничего не поделаешь. У них свой план. Так. И что вы сделали?

– Разумеется, накормил, обмундировал, строевую записку оформил. Теперь буду детально знакомиться и составлять план работы в зависимости от данных, которые надеюсь получить от них.

– Очень хорошо! Но всё-таки жаль, что не успели мы с вами забрать ваших музыкантов! Ведь на девяносто процентов было бы меньше мороки и вам, и нам! – заметил майор.

– Как же теперь быть, товарищ майор? Придётся выходить из положения имеющимися средствами.

Тем временем музыканты сидели в палатке подозрительно тихо. Не было ни разговоров, ни обычных среди музыкантов всего мира шуток, подзадориваний.

Егоров начал знакомство. Картина была, в общем, не такая уж и страшная. Все они были действительно музыкантами, все служили в своё время в военных оркестрах, и почти все знали друг друга, ведь все они были земляки, из одного города.

В составе было даже два басиста, причём, как и надо было, один эсный, другой бейный. Были и баритонист, и первый тенорист. Трубачей было шесть человек. Егоров быстро подсчитал: два первых и два вторых кларнета, две трубы, первая и вторая. Отлично! Был и аккомпанемент – два альта и два тенора. Что же лучшего? Аккорд! Но мучили егоровскую душу два вопроса: первый – это то, что расспросы-то расспросами, а проверить-то их, музыкантов, на инструментах нет возможности. А только инструмент даёт возможность точно определить степень пригодности музыканта. Он их и о нотах спросил, и о знаках альтерации – что значит диез, бемоль, знают как будто… но всё это не то! Получается, будто бы в прятки играют. Да тут ещё один музыкант, Петров по фамилии, трубачом отрекомендовавшийся и такой активный, начал названиями маршей сыпать. Их Егоров и не слышал никогда. О себе Петров начал говорить… куда там! Выходит, чуть ли не виртуоз. Наметил его Егоров поводить первым корнетистом, но почему-то, как только Петров заговорит, все остальные начинают подсмеиваться, а Егорову ничего не говорят. Беспокоит это.

И второй вопрос. Что это за Кухаров такой. Тоже окружён молчанием, но почтительным молчанием. Сам же Кухаров один раз сказал, что он альтист, а на вопрос, в каком строе играет альт, не ответил… Не может же быть, чтобы он играл и даже не знал своего строя? А потом вдруг Кухаров сказал, что он ударник. Что-то не всё ясно, что-то беспокоит. И сам по себе Кухаров какой-то не такой, как все. Широкоплечий, вероятно, очень сильный, с могучей шеей, а лоб низкий, глаза глубоко сидят, и взгляд такой сверлящий, очень суровый. А сам же молодой ещё… Ах, если бы можно было бы их проверить на инструментах! Но где? Как?

Очень понравился Егорову старший сержант Сибиряков. Этот человек сразу показал свою рассудительность, проявил себя хозяйственным, авторитетным. Много он не говорил, но всё сказанное им было очень солидно, веско и разумно. Сибиряков умело подбирал обмундирование и обувь для музыкантов, никого не спрашивая, сам заготовил запас бланков строевых записок. Словом, сразу показал, что именно он и должен быть старшиной. Это обстоятельство значительно успокоило Егорова.

В тот день Егоров тоже написал письмо своей жене, а заодно и открытку Велецкому. Ему он сообщил, что их попытка успехом не увенчалась.

Однажды Егоров сумел «поймать» майора Рамонова и задать ему вопрос в отношении получения инструментов. Дескать, люди в наличии, надо бы и к работе приступить, а вот инструментов-то и нет… Как быть?

– Вот сформируемся, назначение получим, а там и видно будет, – отвечал майор. – Утрясёмся, а там займёмся и оркестром. А пока что работайте над обучением бойца-одиночки.

Но это положение тянулось не долго. Даже гражданскому глазу Егорова было видно, что организованный хаос уступает место чёткому порядку и дисциплине.

Уже совершенно исчезли из поля зрения люди, одетые в гражданское платье, совершенно точными стали подразделения, батальоны, роты. Уже физрук Добрынин проводил инструктаж старшин и физоргов рот. По утрам подразделения, чётко отбивая шаг, с песнями расходились на занятия, и Егоров в это время мучительно переживал отсутствие инструментов и свою вынужденную бездеятельность. Как хорошо было бы проводить роты на занятия хорошим, ярким, звучным маршем…

Но музыканты занимались тоже. Егоров проводил политинформацию, проходил с музыкантами уставы, а Сибиряков шлифовал строевые занятия, упирая на то, что-де:

– Музыкант должен ходить лучше, чем курсанты полковой школы. Ведь у них руки-то будут заняты, а равнение в ножку с них будут требовать знаете как?! Да и оркестр-то где идёт?! Впереди! Все глаза на него! Так что: РРРавняйсь!!!

И совершенно неожиданно, в момент, когда никто этого не ожидал, прозвучало по лагерю: «Тревога!»

Очень быстро построились подразделения, и вся часть майора Рамонова, по команде самого майора, вышла из лагеря и пошла по направлению к городу К**. Егорову бросилось в глаза, когда они вышли из лагеря, то, что очень много женщин и детей стояли у дороги. Многие держали в руках трогательные узелочки, многие навзрыд плакали. Матери, жёны, детишки пришли проводить своих родных в дальнюю безвестную дорогу. Многие женщины бросились в сторону музвзвода. Да, вот Сибиряков взял какой-то свёрточек и обнял торопливо немолодую уже женщину, вот Ильин и Шехорцов тоже торопливо выскочили из рядов. Они сейчас же стали на свои места, а женщины почти бегом спешили сбоку, на почтительном расстоянии, не сводя глаз со своих близких, спотыкаясь и чуть не падая. И ещё раз подумал он, как хорошо, что его Макси здесь нет в это время. Как бы было тяжело…

Как это ни странно, но, очевидно, информация в городе была поставлена на очень высоком уровне. Провожающих становилось всё больше и больше. Когда подходили к вокзалу – собственно, не к вокзалу, а к платформе, вероятно, считающейся воинской, – было уже совсем темно. Провожающих же было просто много! Роты начали разводить по вагонам. К Егорову подошёл капитан Безродный и предложил ему вести музвзвод в отведённый ему вагон. Товарный вагон – с нарами, без освещения – уютом не привлекал.

– Направьте людей за продуктами в вагон-склад, он в середине состава, назначьте дежурных, старшим по вагону пусть будет старшина, а сами как хотите, можете идти в вагон комсостава или оставайтесь со своими людьми. Имейте в виду, что наш вагон в точности такой же, – добавил Безродный.

Егоров, с сожалением оторвав Сибирякова от его жены, передал ему распоряжение Безродного. Старшина выслушал, окликнул Кухарова – его никто не провожал, и они в сопровождении семейства Сибирякова пошли за продуктами.

Кругом стоял шум прощания. Плакали женщины, кричали по-разному дети… Всё это в темноте, в суматохе. Вот пришли и Сибяряков с Кухаровым, сложили принесённое в вагон. Сибиряков опять окружён своей семьёй.

Горькое чувство одиночества охватило Егорова. Вот ведь… всех провожают, а он один и некого ему поцеловать, некого обнять перед отъездом.

– Что, Егоров?! Переживаете?! – спросил его знакомый хрипловатый голос.

Майор Рамонов стоял рядом.

– Вы ведь женаты, Егоров! Где ваша жена?

– Осталась в Т**, а дочка наша у бабушки, недалеко от города В**.

– Очень хорошо. А вот мои дочки вместе с мамой где-то… а где, я и не знаю. Когда меня вызвали в Москву, они оставались в Бресте, а вы, вероятно, знаете, что получилось в Бресте 22 июня… – Рамонов молча пошёл вдоль вагонов.

Горе Егорова померкло перед скрытым горем этого мужественного, всегда такого подтянутого человека. Сколько людей уже испытывают горе, и скольких людей это горе ещё ждёт…

– По вагонам!.. – раздалась команда. Люди стали подниматься в вагоны и перекликаться с провожающими. Поднялся в вагон и Егоров, но шум прощания ещё долго не умолкал. Наконец послышался резкий свисток, короткий отрывистый гудок паровоза, и поезд медленно пошёл. Но состав этот не ушёл далеко. Он отошёл от воинской платформы, поманеврировал по путям станции и в конце концов остановился где-то в закоулке. Провожающих уже не было. Некоторые музыканты смотрели в открытую дверь, кое-кто устраивался спать. Ужинать никто не захотел. Через полчаса все уже спали. А поезд пошёл только в два часа ночи. Он быстро взял разгон и шёл на предельной почти скорости. Куда он шёл – никто этого в эшелоне не знал. Под утро заснул и Егоров.

Глава 5

В эту ночь в вагоне стало необычно уютно. То ли привыкли к вагону, обжили его, то ли вагон проникся духом товарищеских, человеческих отношений. А тут ещё пошёл дождь, и дождевые капли постукивали по крыше вагона, а в вагоне было тепло, вспыхивали искры самокруток.

Музыканты вспоминали былые дни, а Сибиряков беседовал с Егоровым:

– Беспокоитесь вы? А как же! Сомневаетесь… ясно почему… Всё равно будто в тёмную играете… да… Только, товарищ старший лейтенант, сомневаться не надо! Не подведём мы вас! Вот получим инструменты, вы и увидите, кто из нас чего стоит. Ну… Кое в ком, может, и ошибётесь, конечно… – улыбнулся он, – так ведь и без этого нельзя. А что оркестр у нас есть, то это факт!

И заснулось в эту ночь как-то легче, чем в последнее время.

Но вдруг поезд резко затормозил, остановился, а через несколько минут раздалась команда: «Выходи из вагонов!»

Раскрыли двери. Время было предрассветное, шёл моросящий нудный дождичек, никаких станционных строений не было видно. По бокам железнодорожного полотна стоял лес, было сыро и промозгло.

Егоров взял свои вещи и спрыгнул на землю. За ним стали выпрыгивать и музыканты. Последними соскочили Сибиряков и Кухаров, они собрали продукты и привели вагон в порядок.

Вдоль вагонов выстраивались подразделения. Было видно, как со стороны паровоза уже отходили в лес колонны. Подошёл капитан Безродный.

– Ведите своих людей, Егоров, вот за этой ротой. Увидите отдельный дом деревянный, там и остановитесь. А дальше будет видно.

– Товарищ старшина, постройте взвод и идите за мной, – обратился Егоров к Сибирякову.

Прошли через железнодорожный переезд, вышли на лесную дорогу, но дорога через лес скоро окончилась. Перед глазами идущих открылась большая площадка, когда-то, вероятно, бывшая опушкой леса, ибо вся она была окружена лесом. На краю этой опушки виднелся большой, длинный деревянный дом. За ним же виднелись крыши нескольких, уже небольших, домиков. А дождь всё шёл… мелкий, сеющий, назойливый. Было очень сыро. Подошли к дому, остановились и, пользуясь возможностью, закурили. Обратили внимание на то, что подразделения поворачивают в лес и скрываются там. Наконец к музыкантам подошёл капитан Безродный.

– Товарищ Егоров! В этом доме будет размещаться штаб части. Сейчас надо, чтобы ваши люди помогли расположиться штабу. Вот им всё покажет лейтенант Чарыгин. А мы с вами пройдёмся по территории и разыщем помещение для вашей службы.

Но разыскать помещение было совсем не простым делом. В лесу, в котором, по всем признакам, раньше размещался лагерь крупной воинской части, были устроены великолепные, большие, прямо-таки комфортабельные землянки. В этих землянках были полы, достаточно большие окна, отличные печи.

Каждая землянка была рассчитана на роту, не меньше. Но все землянки были уже полностью заняты, да и велики они были бы для оркестра. В конце просеки виднелось большое изящное строение, как оказалось впоследствии – лагерный летний театр. Среди землянок уже суетились старшины, дневальные. Красноармейцы готовились передохнуть.

Капитан Безродный долго молчал и наконец, очевидно, приняв решение, произнёс:

– Давайте пока разместим оркестр в палатке. А там… утрясёмся, устроимся, будет место и оркестру. Ручаюсь, что будет хорошо.

Штабное имущество было уже внесено в дом и почти расставлено по местам. Старшина Сибиряков с группой музыкантов пошли в палатку. Егоров побыл в штабе, проверил, как ставится палатка, а тем временем прекратился дождь, выглянуло солнце, и жизнь показалась совсем не такой уж плохой. Что-что, а воздух был очаровательный. В лесу было много сосен, цветущих кустарников.

Но вот уже повели подразделения на обед. Старшина Сибиряков посмотрел вопросительно на Егорова и сказал, что, пожалуй, время и оркестру пообедать.

Егоров согласился с мнением старшины, и уже через пару минут, тщательно приведя себя в порядок и построившись, музыканты пошли к столовой. И в это время Егорова окликнули. Повернувшись в сторону окрика, Егоров увидел подходившего к нему Добровина.

– Так что же вы, товарищ Егоров, думаете об обеде?

– Да, пожалуй, пора уже. Люди уже отбыли.

– Они правы. А где вы устроились на жильё?

– По совести говоря, не думал ещё об этом. Вот пока устраивали нечто вроде вигвама для музыкантов.

– В общем – хорошо. В домике, где мы разместились, есть ещё одно место. Если хотите, то мы можем быть все вместе.

– Кто же это все-то?

– А всё население нашей первой палатки. Народ хороший. А теперь идёмте в столовую. Это недалеко от штаба.

Комсоставская столовая не отличалась ни комфортом, ни качеством кушаний. Но, во всяком случае, суп был достаточно горяч, каша полита каким-то неведомым соусом, а чай был и вовсе хорош. Все столики были заняты командирами, и было заметно, что командиры сидели за столиками поротно, не смешиваясь пока с представителями других подразделений.

В глубине столовой виднелась дверь, за которой располагались столики с более чистыми скатертями и не с табуретками, а со стульями у столов. Егоров спросил у Добровина, что это за комната и почему туда никто не входил.

– Как же! Это комната для командования. Не для нашего брата.

Закончив обед и узнав, что ужин начнётся в восемь часов вечера и столовая будет открыта до девяти, а завтрак начинается с семи утра и продолжится до девяти, Егоров и Добровин направились к разреженной небольшой рощице, где стоял довольно длинный приземистый домик с большим крыльцом посередине.

– А вот и наш дом, – сказал Добровин. – Сейчас покажу вам наши апартаменты, а потом идите получать постельные принадлежности и устраивайтесь.

В той части дома, куда они вошли, были три комнаты, разделённые коридорчиком с печкой, обогревавшей все эти комнаты. Люди, что находились в комнатах, были хорошо знакомы Егорову. Здесь были и Шумин, и Родановский, и Полтинин, и Иницкий, были ещё Старухин и Калерин, тоже имевший отношение к «масштабу всей части». Все они дружно приветствовали Егорова и тотчас утвердили его в качестве «квартиранта».

Оказывается, постельные принадлежности получили ещё не все, поэтому отправились получать все вместе. На обратном пути, когда Егоров нёс одеяло, наволочки и громадную наволочку для тюфяка, к нему подошёл Сибиряков.

– Ищу вас, товарищ старший лейтенант. Что это вы несёте?

– Да вот… постель надо устраивать себе.

– Значит, нашли себе помещение? А то вот я и думаю-то… Вечер-то подходит. – И он пошёл проводить Егорова, да заодно и узнать расположение своего начальника. Кстати, он же помог набить сеном и тюфяк, и подушки, во время чего он доложил, что все музыканты тоже обеспечены постельными принадлежностями и что всё хорошо. Да только вот теперь его уже беспокоит вопрос инструментов. Что, дескать, уже слышал нелестную для музыкантов фразу: «Дармоеды идут!»

Решили в конце концов выполнить приказ командира части, то есть два дня использовать на хозяйственные работы, на устройство, а уж потом вплотную заняться делами своей прямой службы.

Глава 6

Хозяйственные дни были очень полезны для оркестра. Майор Рамонов нашёл для него очень хорошее помещение. Очевидно, это было здание, назначенное для лагерной библиотеки. Оно было деревянное, с фантастическими башенками, минаретами. Или в чём-то даже напоминало китайскую пагоду. В здании было два вместительных зала. В одном из них разместили жильё музыкантов, в другом «оркестровый класс». Стилизованное здание это было расположено в непосредственной близости от лагерного летнего театра и значительно удалено от землянок части. Это давало уверенность, что при получении инструментов и с началом плановых оркестровых занятий оркестр не будет мешать своими звуками ни учебным занятиям красноармейцев, ни штабу.

Беда пришла тогда, когда старшина Сибиряков, при участии музыкантов и знатоков строительного дела, произвёл детальный осмотр помещения. Выяснилось, что это архитектурное сооружение оказалось более чем лёгким, и даже в летние, более прохладные, ночи пребывание в нём становилось неприятным. Учтя все эти нюансы, Сибиряков предложил утеплить дом. С ним пришлось согласиться, и все эти дни Сибиряков, во главе музыкантского взвода, решал инженерные задачи, и от подъёма до отбоя все возились со шпаклёвкой, засыпкой и прочими процедурами.

В итоге вопросы жилья и быта оркестра были решены вполне хорошо. И пора было бы уже приступать к своей непосредственной работе. Но с чем? Майор Рамонов на очередной вопрос Егорова «Что же с инструментами?» неожиданно ответил:

– Вот скоро приедет комиссар, вот с ним этот вопрос решите.

Словом, впечатление у Егорова было такое, что он никому не нужен и оркестр, кажется, лишняя обуза в части.

В таком состоянии его однажды встретил батальонный комиссар Зеленин, который был начальником политотдела части и до приезда комиссара временно выполнял его обязанности.

– Что повесил нос, Егоров? Что не ладится?

Выслушав объяснения Егорова, Зеленин задумался, почесал переносицу и после небольшой паузы сказал:

– Да… И люди могут развинтиться… и вообще это не дело. Вот что! Зайдите завтра ко мне, в политотдел, что-нибудь придумаем.

На другой день в политотделе Зеленин встретил Егорова и сказал:

– Вот что. Мы не будем ждать, пока наши интенданты займутся оркестром. Давайте сами искать всё, что нам нужно. Мы напишем письмо комиссару города В**, и он, конечно, поможет. Собирайтесь в командировку. Думаю, что дня три-четыре хватит.

Город В** отстоял от лагеря километрах в семидесяти. Автомашины ходили туда часто, и доехать до В** не представляло никаких трудностей.

Вооружённый письмом на имя комиссара гарнизона, Егоров очутился в приёмной.

Подождать пришлось порядочно. Наконец адъютант обратился к Егорову:

– Проходите к комиссару.

В просторном кабинете за огромным письменным столом сидел весьма пожилой, совершенно лысый человек с тремя шпалами в петлицах.

Егоров доложил о себе.

– Что у вас? – взгляд был явно недоброжелательный и, пожалуй, сердитый.

– Письмо командования части, товарищ полковой комиссар. – Егоров подал письмо комиссару и снова принял положения «смирно».

Комиссар распечатал письмо и начал читать бумагу. По мере чтения его лысая голова багровела, и было видно, что чтение его совершенно расстроило.

– Так что же это у вас там думают? Вероятно, они там решили, что я интендант? Или, может быть, они думают, что я Чернецкий?! Почему это я должен доставать оркестры?! Я их делаю сам? Или, может, у меня свои собственные склады оркестров?! Езжайте назад и доложите, что ничего у меня нет и ничего я не дам! – а затем, подумав, уже тише добавил: – Всё, что было, давно уже всё раздал. Ничего больше нет. Идите!

И когда Егоров уже подошёл к двери, очень сердито закричал:

– Сюда идите! Ко мне!.. Вы вот что сделайте. Сами поразузнайте, может быть, есть где-нибудь инструменты, в клубах, ну там, в учебных заведениях, если они есть, поможем их взять во временное пользование…

Очень обрадованный Егоров вышел из управления начальника гарнизона и, совершенно не представляя свои дальнейшие действия, направился к зданию гарнизонного клуба. Как искать инструменты в совершенно незнакомом ему городе? И какое у него есть право на ведение таких поисков? И кто будет по этому вопросу с ним разговаривать?

Размышляя об этом, он шёл по залитой солнцем широкой улице В**, как вдруг его окликнул чей-то голос:

– Егоров! Да неужели это вы?!

Он остановился и увидел, что к нему подходит довольно молодой ещё человек, в сером щегольском костюме железнодорожника.

Изумлённо посмотрев на этого, вероятно, крупного деятеля железной дороги, Егоров ответил:

– Да, я Егоров. Но, простите, я не узнаю вас…

– Дорогой мой! Мы жили рядом в Е**! Наши квартиры были по соседству. Я же Трубин! Работал тогда в горсовете! Ну?

Егоров вспомнил не такое уж и далёкое прошлое и пустился в воспоминания.

– Но как же вы оказались в В** и почему вдруг на вас такая форма? Вы же не были железнодорожником? – спросил Егоров.

– Послали работать на транспорт, работаю в политотделе Северной железной дороги, вот и форма. А почему у вас такой расстроенный вид? – в свою очередь поинтересовался Трубин.

Тяжело вздохнув, Егоров поведал ему свою беду, закончив повествование советом комиссара искать инструменты в учреждениях, учебных заведениях…

– Вот и не знаю, как же мне это теперь делать, – жалобным голосом закончил Егоров.

– Ага… Вот в чём дело-то… да, наш комиссар – старикан забавный. Но совсем уж не такой свирепый, а даже, пожалуй, добрый. А помочь я вам помогу. За успех, безусловно, не ручаюсь, но что смогу, то сделаю. Идёмте со мной.

Через несколько минут они были в большом, многоэтажном доме, украшенном множеством огромных вывесок. «Управление железной дороги», «Политотдел дороги», «допровсож», «финансовое управление дороги», и т. д. и т. п.

Трубин открыл ключом дверь одного из кабинетов, указал Егорову, в какое кресло сесть удобнее, и сейчас же стал звонить по телефону. Долго и настойчиво он требовал к телефону какого-то товарища, и наконец этот товарищ, очевидно, ответил ему. Егоров с интересом прислушался к разговору.

– Слушай, дорогой! Говорит Трубин. Скажи мне, у вас есть духовой оркестр? Так… так… А по составу как? Полный или так, с бору по сосенке? Так… Это очень даже хорошо. А где он у вас? Ах, тут же? Здорово! Прям отлично! А вот что интересно мне знать. Он вам нужен, этот оркестр-то? Ведь вон их сколько у тебя, инструментов-то… ЧТО? Не знаешь, как быть с ними? Грузить некуда? Ну и прелестно! Я тебе помогу. Как? А ты их сдай в армию. Они там нужнее, чем тебе. Расписку от начальника управления гарнизона мы тебе дадим. Хватит тебе такого документа? Я думаю, для отчёта в самый раз. Вот и молодец! Я же тебя знаю! Я сам приеду с товарищем. Жди! Выезжаем!

Он с треском положил трубку на аппарат и смеющимися глазами посмотрел на Егорова.

– Ну! Вот и всё! Вот вам и оркестр! Так что голову выше и смотрите веселее! А теперь надо немедленно ехать к старику, взять у него распоряжение: заверить вашу подпись на расписке и достать грузовую машину под инструменты. Едемте!

Буквально ошеломлённый Егоров поднялся и вслед за Трубиным вышел из управления Северной железной дороги, а через несколько минут они уже были в приёмной у комиссара гарнизона. Трубин попросил Егорова подождать в приёмной, сам же пошёл в кабинет комиссара, причём сделал это без помощи адъютанта. Почти одновременно с тем, как Трубин зашёл в кабинет, оттуда послышался дружеский смех. Через некоторое время Трубин вышел, держа в руках две бумажки, и обратился к адъютанту:

– Ну-ка… братец, по приказанию комиссара давайте-ка нам дежурную автомашину, грузовичок. Поездка в городе, и если есть, ещё и парочку свободных воинов, это будет ещё лучше.

Словом, через несколько минут они ехали в грузовой машине по улицам В** и Трубин говорил Егорову:

– Ну что же поделаешь? Говорят, на фронте я пока не нужен. Говорят, без транспортников обойдёмся. Вот сегодня хотя бы этим делом помог фронту. Это, конечно, помимо всяких судебных дел.

Проехали Советскую улицу с баней, украшенной колоннадой и похожей на старинный помещичий дом, пересекли железную дорогу с большим вокзалом, показавшимся с левой стороны, обогнули кладбищенскую стену и, проехав ещё минут десять, подъехали к большому зданию с распахнутыми настежь окнами и очень замусоренным двором. Из здания люди спешно выносили множество вещей, не обращая внимания на мусор и беспорядок.

– Это железнодорожный техникум, – пояснил Трубин, – вот приходится и им эвакуироваться. У них-то есть оркестр. А теперь он станет военным.

Машина остановилась. Трубин и Егоров вошли в дом, и сейчас же навстречу к ним подошёл пожилой человек с усталым лицом.

– Здравствуйте! – поздоровался он. – Знаете, измучился сверх головы. Людей мало, имущества много. Все в разгоне, так вот пока один. Так что у вас, есть что из гарнизона?

– Вот вам распоряжение, а вот эту расписку вам подпишет товарищ Егоров. Он же и примет инструменты.

– И отлично! Пойдёмте! И мне легче. Ведь это же не одно место, а у меня уже некуда девать эти «места»-то.

Большим коридором они прошли вдоль всего здания и остановились у одной из дверей. Директор техникума отпер дверь, и взору Егорова предстала музыкальная кладовая, заполненная духовыми инструментами. Инструменты были все. Были флейты, даже флейта-пикколо лежала в своём крохотном футлярчике, как драгоценность какая-то. Были кларнеты, и даже гобой, трубы, альт, и тенор, и баритон, и было два тромбона, три баса. К сожалению, басы были старинные, для ношения через плечо. Были и три валторны, как и полагается. Все инструменты были без мундштуков. Это несоблюдение правил содержания духовых инструментов в данном случае заставило Егорова облиться холодным потом. И он каким-то сдавленным голосом спросил у директора:

– А где же мундштуки? Есть ли они?

Егоров отлично знал, что многие, подавляющее большинство музыкантов-духовиков, имеют привычку носить мундштук с собой. Оставит свой инструмент в кладовой, а мундштук кладёт в карман. И в гигиенических целях это целесообразно, да и в критическую минуту мундштук увеличивает тяжесть кулака.

– Какие мундштуки? – удивился директор. – Не знаю… Инструменты – вот, пожалуйста. А насчёт мундштуков не знаю…

– Да ведь играть без мундштуков нельзя! Это же часть инструмента! Неужели их нет?!

– А где они могут быть? – в свою очередь спросил директор. Егоров рассказал ему о привычках музыкантов носить мундштуки с собой. Директор категорически отверг эту версию и заявил, что в последний раз оркестр играл на октябрьских торжествах 1940 года, а потом руководитель оркестра ушёл, и после этого оркестр техникума не собирался. Значит, мундштуки есть где-то, и, конечно, только здесь.

– Давайте искать, – вздохнув, сказал директор, и действительно, в раструбе геликона был обнаружен плотный брезентовый мешочек, тяжёлый, килограммов на пять-шесть весом. К неописуемый радости Егорова, мундштуки были в целости и в полнейшем соответствии с имеющимися инструкциями. Но радость Егорова увеличилась ещё больше, когда в раструбе баритона был обнаружен и свёрток с коробочками, в которых лежали трости для кларнета и подушечки для кларнетов и флейт! О большем нельзя было и мечтать! Заполнив расписку, украшенную большой фиолетовой печатью начальника гарнизона, и пунктуально перечислив все инструменты, Егоров и Трубин с помощью двух выделенных воинов начали переносить инструменты в грузовик. Но Егоров вдруг хлопнул себя по лбу:

– Барабаны!

– Что барабаны? – вскинулся директор. – Вот барабанчик маленький! К нему две палочки!

– А большой, большой-то барабан где?

– Ну разорвали, содрали! А потом и не играли… Не мог же я ещё о барабане думать! И знаете, всё, что у меня было, я вам честно отдал. А уж чего нет, того нет, не взыщите… не так ли, товарищ Трубин?!

Трубин посоветовал Егорову взять барабаны, а кожу действительно можно найти впоследствии.

– В крайнем случае можно и без большого барабана играть. Играли же без них кавалерийские оркестры. А в список барабана не включайте. Какой же это барабан? Эскиз какой-то…

Директор молча махнул рукой и вышел из кладовой, уже не запирая её на ключ. Уложив инструменты в кузов грузовика, Егоров и Трубин вскочили туда же и, не давая инструментам ударяться о борта машины, просили шофёра ехать осторожнее и доехали таким образом до управления начальника гарнизона. Егоров и Трубин прошли в кабинет комиссара. Егоров доложил комиссару о том, что получение инструментов оформлено, что всё получено, и в нарушение устава, неожиданно для себя, очень искренне и горячо поблагодарил комиссара за его содействие и совет. Комиссар как-то особенно, по-стариковски, усмехнулся и на очень низких тонах, почти как октавист, сказал:

– Меня-то что благодарить? Вот Трубина благодарите. Уж как он помогает нам! Вряд ли другого такого найдёшь, – и, перебивая сам себя, вдруг сказал: – Да, звонили из вашей части… Казак ваш, Рамонов, просил помочь. Ну, я сказал, что вы без меня всё устроили. Но вот отправить вас надо, так что машину даю, а людей нет. Уж как-нибудь сами продумайте погрузку.

Трубин остался в кабинете комиссара. Егоров же попросил разрешения выйти и в комнате адъютанта увидел шофёра, которому адъютант оформлял путевой лист в войсковую часть Егорова.

– Так сейчас прям и поедем, товарищ старший лейтенант?! – обратился к Егорову шофёр.

– Конечно! Только как бы нам закрепить получше инструменты, чтобы не бились об кузов?! Жалко же! Где ещё достанешь?

– Это сообразим, товарищ старший лейтенант, найдём верёвок, свяжем, закрепим, не впервой. Будет в сохранности, доставим всё в лучшем виде!

Известна сметливость русского солдата, но Егоров, пожалуй, впервые за свою жизнь был поражён умением шофёра и его находчивостью. Шофёр куда-то сбегал, моментально принёс с собой целый ворох верёвок, большой кусок брезента и даже привёл добровольного помощника – старшину, как оказалось, заведующего вещевым складом при управлении начальника гарнизона и бывшего ранее музыкантом. Тот узнал, что грузятся инструменты для военного оркестра и что у машины ждёт молодой капельмейстер. Этот старшина проникся симпатией к Егорову и решил продемонстрировать свои музыкальные познания.

– Да, товарищ старший лейтенант, неплохой составчик достали вы. Жаль только, что вот гавота нет у вас…

Егоров изумлённо смотрел на старшину, не понимая, в чём тут дело, и только потом сообразил, что под гавотом старшина подразумевает фагот. Инструмент, действительно не часто встречающийся в партитуре для военных оркестров. Подошёл и Трубин. Он внимательно осмотрел машину, критически посмотрел на сложную систему закрепления инструментов в кузове, посоветовал потуже подтянуть связки и наконец, протянув руку Егорову, сказал:

– Ну что, дорогой мой друг, в чём сумею, всегда помогу. За сегодняшнюю помощь уж не обессудьте, а насчёт большого барабана тоже помогу. Запишите мой адрес. А ваш я уже знаю, комиссар дал.

С громадным чувством благодарности Егоров обнял Трубина и совершенно неожиданно для себя расцеловал его, и, не успев высказать ему все свои чувства, обнаружил, что тот уже выбегает из ворот на улицу. Дел у Трубина много, а он и так сколько времени ухлопал на его, егоровские, нужды.

– Садитесь в кабину, товарищ старший лейтенант! – пригласил шофёр. Егоров сел рядом с ним, и машина тронулась. Ехали без приключений, но Егоров просил шофёра не торопиться, ехать осторожнее. Очень боялся, что инструменты помнутся, сломаются. Всё же ведь хрупкий механизм у труб и у басов. Где ремонтировать, если что? Надо беречь пуще глаза.

Глава 7

Уже на закате солнца машина, нагруженная инструментами, подъехала к дому штаба части, и первое, что приятно поразило и обрадовало Егорова, было то, что у здания штаба стояли почти все его музыканты. Как выяснилось в дальнейшем, комиссар гарнизона г. В** позвонил майору Рамонову и сообщил: «Ваш музыкант выехал с инструментами на нашей машине. Встречайте его. А шофёра накормите, машину заправьте, и пусть сразу едет назад».

Рамонов вызвал старшину Сибирякова и передал ему сообщение комиссара. Сибиряков же притащил с собой всех музыкантов, кроме тех, кто стоял в наряде. Но помимо музыкантов, оказывается, ещё один человек ждал с нетерпением приезда Егорова. Это был пожилой, с усталыми глазами, майор Залесский, заместитель Рамонова. Увидев Егорова, выходящего из машины, Залесский подошёл, дружески пожал руку и спросил:

– Ну, теперь-то уж мы послушаем музыку?! Так хочется послушать, до тоски доходит. Завтра услышим музыку?

– Товарищ майор, боюсь, что завтра ещё не услышите. Надо ведь попробовать инструменты, подобрать, разыграться, а затем ведь надо сколотить оркестр, позаниматься строем оркестра, много ещё черновой работы. Вот, может быть, ещё недельки через две…

– Да вы что! Через неделю часть будет принимать присягу! И это без оркестра?! Как хотите, а неделя вам крайний срок. Да ведь я не маршей хочу, не военщины! Я «Кармен» хочу, «Пиковую даму». Я Шопена хочу! Вот чего дайте!

Расстроенный Залесский медленно пошёл в сторону, а Егоров про себя отметил, что и среди майоров бывают меломаны.

А музыканты тем временем дружно разгружали автомашину и, к радости дирижёра, разбирали инструменты по своим специальностям.

К удивлению Егорова, он не увидел среди музыкантов трубача Петрова, который себя рекомендовал по меньшей мере солистом.

– Товарищ Сибиряков! Где же Петров?! Ему же тоже нужно подобрать себе инструмент! Почему его нет?

– Товарищ старший лейтенант, да вы ему любую трубу дайте, без подбора. Он не обидится.

Опять неясно. Но… сейчас уже нет времени для сомнений. Он дал распоряжение старшине завтра, сразу после завтрака, провести генеральную чистку материальной части, а потом уже начать самоподготовку на инструментах.

Сам же пошёл в штаб доложить о своих успехах и составить теперь уже действительное расписание и план работы музыкального взвода.

А майор Рамонов, и начальник штаба капитан Безродный, и, конечно, Зеленин, чувствующий себя причастным к делу получения инструментов, были в штабе, тепло поздравили Егорова с первым его успехом и предоставили ему право составления расписания занятий так, как это удобнее и выгоднее для того, чтобы в ближайшие сроки оркестр смог бы зазвучать. И они сказали, что было бы желательно, чтобы оркестр уже участвовал в ритуале принятия присяги.

Пользуясь предоставленным правом, Егоров составил расписание, максимально уплотнив его музыкой, и даже строевые занятия поставил с пометкой «в составе оркестрового расчёта».

Вернувшись в дом, Егоров увидел, что почти все музыканты озабоченно возятся со своими инструментами, промывают, очищают, выправляют вмятины, регулируют механизмы.

На ужин Егоров опоздал. Спать лёг налегке, но спал очень хорошо: важное и нужное дело выполнил на отлично, и теперь начинается прямая дирижёрская работа, а это уже явное удовлетворение работой. Работа ведь любимая.

Утром по пути в оркестр Егоров зашёл в штаб к Безродному, чтобы уточнить, что надо будет поиграть на принятие присяги. Ответ его несколько озадачил… Оказалось, что от оркестра ждут несколько маршей. Вначале роты будут подходить к месту построения, затем надо сыграть встречный марш для встречи командира части, после должен быть сыгран Интернационал.

– Вот и всё пока, – лаконично сказал Безродный.

Егоров понял, что, пожалуй, нечего и говорить о том, что нот ведь тоже нет… Сомнительно было, что его музыканты смогут обойтись на первый раз без нот. Также он понял, что в этом положении ему никто и ничем помочь не сможет. Ведь и раньше, в такое, совсем ещё недавнее, мирное время, подолгу рассматривая нотные новинки в музыкальных магазинах, он почти и не встречал в продаже партитур военных маршей. А потом вспомнил, что когда-то где-то кто-то, быть может, даже именно высокий консерваторский военный чин, говорил, что существует где-то у нас в нашей системе Инспекция военных оркестров и что во главе такого стоит комбриг Чернецкий. И что он близок с главным командованием. И что все материалы для военных оркестров рассылаются этой Инспекцией непосредственно по воинским частям. Но Инспекция далеко, и при настоящем положении дел неизвестно, может ли она помочь. Значит, надо выходить из создавшегося положения самому, своими собственными силами.

Пока Егоров обдумывал свои дальнейшие шаги, к нему подошёл лейтенант Чарыгин. Пожилой, внимательный, очень вежливый, один из тех, кто принимал Егорова в штабной палатке в первый день его появления в части.

– О чём задумались, товарищ Егоров? Кстати, от вас нет ещё строевой записки!

Егоров вкратце поведал о своих раздумьях и заверил в том, что строевую записку сейчас же пришлёт. Чарыгин выслушал его и, подёргав себя за усики, сказал:

– Чем могу вам помочь-то я? Ну кое-что всё-таки могу. Я дам вам великолепной бумаги, дам тетрадей и чёрных чернил. А самое главное – подарю линейку, чтобы линовать бумагу. Это, учтите, редкость! Из всего этого вы сможете приготовить нотную бумагу. А вот писать ноты я не умею… У меня и своих дел хватает больше чем достаточно. Пойдёмте, я вам всё сейчас дам!

Получив всё перечисленное и сопровождаемый добрыми пожеланиями, он пошёл через лагерь к своему домику. По мере приближения к оркестру сильнее, отчётливее стали слышны звуки инструментов, играющих вразнобой. Егоров отметил совсем неплохо звучащих трубачей. Они разыгрывались, и весьма профессионально. Мягко и сочно звучал бейный бас, просто хорошо звучали баритоны, были слышны тенора и даже альты, в своём скромном диапазоне. Вероятно, альтисты решили позаботиться о возвращении давно забытой техники. Посмотрев на часы, Егоров уточнил, что его музыканты действуют совершенно точно по расписанию и что самоподготовка на инструментах должна продолжаться ещё полчаса.

Отойдя в сторону от дороги, под большими зелёными деревьями Егоров сел и начал вспоминать, как выглядит партитура для военного оркестра. Так. Все духовые инструменты, в своём большинстве транспонирующие, пишутся нормально. Только басы, флейты да гобои с фаготами. И, кстати, у нас нет ни флейт, ни гобоев, ни фаготов. Значит, самое лёгкое отсутствует. Трубы, тенора, баритоны – это бейные инструменты, и, значит, их писать надо на тон выше. Это легко… А вот альты – это хуже всего. Они в строе «С». Ми бемоль. Значит, если альту писать «до», то звучать будет «ми бемоль». Выходит, чтобы альты звучали как нужно и звук их совпадал с нормальным звучанием, в строе «до», писать их надо на малую терцию ниже! Это хуже, но после пяти-шести ошибок разовьётся навык. Ну что ж, будем писать ноты. Да! А в каких тональностях их писать?!

Решив, что по этому вопросу он проконсультируется со старшиной Сибиряковым, Егоров встал и пошёл прямо в оркестровый домик.

При его приближении к дому выскочивший оттуда товарищ Кухаров отдал взводу команду «Смирно» и доложил, что музыкальный взвод занимается по расписанию, а также, что дневальный по оркестру – он, рядовой Кухаров.

Егоров отдал команду «Вольно» и спросил, где Сибиряков.

– Старшина Сибиряков пошёл со строевой запиской в штаб части! – доложил Кухаров.

Егоров вошёл в домик. Подошёл к своему столу, разложил на нём полученные им тетради и, пригласив нескольких человек в помощь, начал линовать листы в тетради, предназначенные под оркестровые партии. А бумагу под партитуры.

Вернувшийся из штаба Сибиряков доложил, что оттуда приходили просить сигналиста и что он принял решение послать к ним Петрова. Сигналить он может, а вот никакой он не трубач, а просто трепло! Жалеть о нём нечего, а то, что он будет в штабе сигналистом, нам же легче…

Егоров изумился.

– Да ведь он так говорил об оркестрах! Таким себя показывал мастером! А проверить-то нельзя было…

– Не переживайте, товарищ старший лейтенант. Без него чище будет.

И Сибиряков спокойным образом отошёл в сторону и как ни в чём не бывало начал усердно тянуть гамму, целыми длинными нотами, постоянно забираясь всё выше и выше. Он разыгрывался, раздувал свой инструмент. И правильно. Все музыканты были заняты теперь своими уже чисто профессиональными делами. Занимались все, за исключением тех, кто линовал нотную бумагу. Все играли, и только Кухаров, дневальный по оркестру, держал в руках не инструмент, а большую самодельную метлу. Методически, с невероятной аккуратностью и с лицом страшно занятого человека он подметал, между прочим, отлично выметенный пол.

Излиновав уже порядочное количество нотной бумаги, дирижёр решил, что надо приступить к основному делу. Прежде всего оркестровать Интернационал. Почему? Гимн он великолепно знает на память, оркестровать его значительно легче, чем неизвестную незнакомую вещь. Но как сделать Интернационал хорошо звучащим для военного оркестра?!

Какую выбрать тональность? Очевидно, надо опять советоваться со старшиной.

– Товарищ Сибиряков! Вы не помните, в какой тональности играет духовой оркестр Интернационал? – обратился Егоров к старшине.

– Ну как же, в чистом, товарищ старший лейтенант, начисто! Ни тебе бемолей, ни тебе диезов, это уж точно!

И сейчас же на своей трубе наиграл несколько тактов Интернационала.

– В чистом тоне, – солидно подтвердил Назимов и тоже наиграл Интернационал, но уже баритоновую партию, значительно отличающуюся от партии трубы. Егоров сразу же подумал: «Ох, тут надо ещё контрапунктирующую партию для баритона».

В разговор вмешался Шевяков, бейный басист, успевший с утра довести свой огромный геликон до умопомрачительного блеска.

– Интернационал – два бемоля в ключе си и ми бемоль. Это точно! – и тоже издал несколько мощных звуков.

Егорову стало ясно, что тональность Интернационала – си бемоль мажор, поэтому для труб, баритонов, теноров и кларнетов надо писать именно в чистом тоне на тон выше. А вот для альтов в соль мажоре – с одним диезом. К счастью, не было пока валторнистов. Возни меньше с транспонированием.

Положив перед собой несколько листов разлинованный бумаги, взяв в руки карандаш и линейку, Егоров приступил к оркестровке. Сначала он сделал для себя небольшой клавирчик. То есть написал Интернационал в фортепианной фактуре. Причём особенно тщательно выписывая аккорды аккомпанемента. Дело пошло неплохо, и к обеду партитура Интернационала была готова, но только без партий баритона и труб. А вот после обеда Егоров подозвал к себе Назимова и попросил его сыграть баритоновую партию Интернационала. Назимов проиграл её несколько раз, и Егоров полностью внёс её партитуру.

А в отношении партии труб он опять посовещался с Сибиряковым.

– Ну какая же там партия труб? – сказал Сибиряков. – Вы по своему вкусу дайте им, трубачам, сигнальчики на сильных местах, и будет в самый раз!

Пришлось согласиться с его мнением. Появилась и партия труб.

Теперь надо было переписать все оркестровые партии. Это сделали быстро, и часам к четырём оркестр был торжественно посажен в оркестровом классе на первую репетицию. Пультов, конечно же, не было. Но Кухаров проявил свою инициативу и принёс откуда-то достаточное количество ровно напиленных поленьев. На них и положили ноты. Можно было начинать.

Егоров посмотрел на сидящий перед ним оркестр, и что же? Зрелище совсем не такое уж плохое! Опрятно и единообразно одеты, подтянуты, нет ни расстёгнутых воротников, ни съехавших набок галстуков, ни лохматых причёсок, как это бывает на репетициях симфонических оркестров. Медные инструменты у всех блестят, не видно позеленевших, заплесневелых труб, тромбонов, как это опять-таки часто бывает в симфонических оркестрах, даже у очень хороших музыкантов, с высокими окладами и пренебрежительными взглядами на аккуратность и порядок!

«Если бы они ещё и играли!» – мелькнула мысль у Егорова.

Прежде всего он решил настроить оркестр. Объяснил задачу музыкантам и приступил к работе. Конечно, строй был очень плохой, фактически его и не было вовсе. Не строили инструменты, а самое главное – большой перерыв в занятиях музыкой отозвался на музыкантах. Губы не всегда слушались их!

Затем Егоров решил проиграть с оркестром гамму. Одновременно настраивались октавы. Сами музыканты слышали нестройность и сами же стремились достичь нужного звучания. Это было очень полезно для всех. И только после гаммы, отнявшей много времени, Егоров проиграл с оркестром несколько аккордов разными штрихами – протяжно, отрывисто, громко, тихо. И после этого упражнения дал команду на перерыв, покурить и размяться. Сам он, подойдя к окну, увидел, что перед домиком оркестра стоит много людей. Даже скромные, чересчур робкие звуки оркестра привлекли к себе внимание красноармейцев. И те, кто был свободен, пришли послушать, посмотреть. И они уже не называли музыкантов обидными словами, а, уважительно протягивая им свои, пока ещё домашним табачком наполненные, кисеты, говорили:

– Значит, начали? Командир-то вас, видать, жучит. Тут, брат, не похалтуришь. А то как же!

Что им отвечали музыканты, Егоров не слышал. Он убедился в том, что задача, поставленная перед ним командованием части, будет выполнена. Но марши! Марши! Где их найти, где отыскать? Наконец, какие марши вспомнить?

Глава 8

Тем временем кончился перерыв. Без всякого напоминания со стороны Егорова музыканты сели за свои «дровяные» пульты и были готовы начать занятия.

– Ну что же, товарищи! Приступим к Интернационалу! – сказал Егоров.

Прежде всего он несколько раз проиграл аккомпанемент, тщательно ставя акценты и добиваясь ровного дыхания у всех исполнителей штрихов аккомпанемента. Да, ещё лишний раз он убедился в том, что и эти исполнители партии альтов и теноров, несомненно, в своё время играли в оркестрах. Они совершенно точно отсчитывали паузы, старались соблюсти хоть какое-то пока ещё подобие ансамбля между собой.

Затем к аккомпанементу добавились басы. Постепенно, добавляя новые и новые голоса, оркестровое звучание крепло и крепло, а когда к оркестру присоединился баритонист Назимов, то это уже можно было назвать музыкой.

– А ведь выходит, маэстро! Честное слово, будет оркестр, что называется, без дураков! – неожиданно и очень обрадованно объявил Агеев, подручный старшины Сибирякова по партии первых корнетов.

– Да ты, никак, обалдел! По званию надо называть в армии-то! Чего ты! – толкнул его локтем Сибиряков. – А между прочим, товарищ старший лейтенант, действительно, дело-то на мази!

Верно, верно! Интернационал, по сути дела, оркестр, можно было считать, играл сносно.

Егоров сказал, что все музыканты должны выучить свои партии на память и что с завтрашнего дня он будет проверять знание партии в индивидуальном порядке, и разрешил быть музыкантам свободными.

Да и время-то уже подходило к ужину. Старшина построил музыкантов, доложил Егорову и повёл их на ужин, взяв с собой нотную бумагу, и Егоров пошёл к комсоставской столовой.

По пути в столовую он вспоминал известные ему марши, но все они как один были явно не подходящими к воинским требованиям! Чудесен марш из оперы «Аида», но весьма сомнительно, чтобы под этот марш могли бы идти, да ещё в ритме 120 шагов в минуту, красноармейцы. Совершенно великолепен марш из «Сна в летнюю ночь» Мендельсона!

А как блестящ марш Прокофьева из оперы «Любовь к трём апельсинам»! Но не для движения войск эти марши! Даст разве батальон или рота под этот марш «ножку»? Ах, как нужны какие-нибудь, хоть старенькие, нотки или сборники…

Очевидно, у Егорова был очень задумчивый вид, что дало повод обратить на него внимание нескольким командирам в столовой.

– Какие проблемы решаете? Почему такой отрешённый вид? – спросил у Егорова Добровин, оказавшийся в столовой рядом.

– Проблемы?.. Верно, проблема! – И Егоров рассказал о том, что приближается день присяги, что оркестру надлежит играть, и что Интернационал он подготовил, а вот что делать с маршами, да ещё с такими специфическими, как Встречный, он никак не придумает.

– Гражданский вы человек, Егоров! Или, как любят выражаться наши кадровые служаки, «сугубо гражданский»! Что же додумываться-то? Если уж вы сумели расписать по голосам Интернационал, то уж пару-другую маршей запросто сделаете! – заявил ему Добровин.

– Ну конечно, сделаю. Но какие марши-то? Не знаю я их!

– Ну, давайте вспоминать!

Добровин нахмурил брови и стал что-то еле-еле слышно насвистывать.

– Да вот! Есть целая серия маршей под названием «украинских»… Они так и назывались, 1-й украинский, 2-й украинский. Хорошие марши. Кажется, Чернецкий их сочинял.

– Ну и что же? Я-то их не знаю…

– Да вы послушайте, они построены на основе украинских песен. Как и полагается, есть вступление, а затем, в ритме марша, какая-то песня, затем другая, потом третья и опять сначала. Вот и вся премудрость. Но сделано здорово! И, знаете, нога так и поднимается сама! Да я вам дома насвищу!

– Хорошо, спасибо! А Встречный марш? Какая между этими маршами разница?

– Встречный? Ну, во-первых он играется скорее обычного марша и, потом, как бы это вам сказать, более чеканный, более отрывистый и, пожалуй, более торжественный, что ли. Играется он мало. Очень мало. Да не волнуйтесь вы. Вы же можете всё записать нотами, домой придём, вон сколько с нами живёт старых вояк! Напомнят!

Когда Егоров и Добровин, придя домой, рассказали своим товарищам о задаче Егорова и необходимости помочь ему, помощь явилась сразу и в гигантских размерах. Все командиры стали вспоминать разные марши, начали напевать их Егорову, так что, в общем, записать он ничего не смог. Только Полтинин, оказавшийся весьма общительным и серьёзным человеком, до призыва в армию служивший инженером в ГАИ, из своего чемодана достал небольшую мандолину и, отведя Егорова в уголок, методично наиграл ему Встречный марш и сказал, что наиграл ему правильно и марш этот имеет название «имени М.И. Калинина». Потрясённый эрудицией Полтинина, Егоров записал марш и сделал клавир. В этот вечер он ничего не смог написать своей жене. Голова была забита какими-то музыкальными фразами, которые никак не могли удовлетворить совершенно непонятному требованию, «чтобы в минуту было 120 шагов»!

Почти всю ночь не мог заснуть Егоров! Слышал он какие-то диковинные украинские марши, какие-то маршеобразные звуковые комбинации не давали ему возможности уснуть. Уж и встать он хотел, записать на нотной бумаге то, что ему запомнилось, да подумал, что кругом спят его товарищи и придётся зажигать лампу, а лампа-то была заправлена не керосином, а соляркой, и поэтому горелка была густо обсыпана солью!

Всё это и в нормальных-то условиях вызывает возню и шум, а уж ночью, когда все спят!.. Так и промаялся до рассвета. А когда встал, то всё-таки решил записать то, что осталось в его памяти. Во всяком случае, входя в помещение оркестра, он точно знал, что сегодня репертуар его, помимо Интернационала, обогатился ещё и Встречным маршем, и каким-то ещё, пока ему самому неведомым, но пригодным для оркестровых нужд маршем.

Его ожидала непредвиденная радость! Не успели ещё музыканты ответить на его приветствие, как к нему подошёл молодой ещё, просто очень похожий на мальчишку, один из вторых трубачей, Павлов, и, захлёбываясь от удовольствия, доложил:

– Товарищ старший лейтенант! Вот мы нашли-то что! Просто же везёт нам! – и сунул в руки Егорова довольно увесистый пакет. Сквозь плотный слой бумаги прощупывались какие-то будто бы книги, но и ещё что-то плотное, твёрдое, массивное.

В пакете оказались совсем неплохие медные тарелки, правда, разные, вероятно, из разных комплектов, без ручек, но ведь приделать к ним кожаные петли – это же пара пустяков! Но они же ведь звучат! Это же счастье!

Но и не только тарелки были в пакете! Там были ещё и ноты! Да, да! Настоящие, печатные, оркестровые партии и почти целый комплект сборника художественного репертуара! Правда, сборник был разношёрстный, но были марш из «Аиды», и увертюра Россини «Сорока-воровка», и «Венгерские танцы» Брамса, и произведения Штрауса, и ещё много разных произведений развлекательного жанра! И было ещё много разрозненных партий «Сборника маршей».

Егорова даже пот прошиб! Этакая удача!

– Где вы нашли всё это?! Как это вам удалось?

– А вчера, после ужина, старшина разрешил нам походить по лагерю, так мы и пошли по дороге вглубь, а там тоже лагерь, только не занятый никем. Вдруг видим тоже большое здание вроде летнего театра, а сбоку в стене – дыра. Влезли, а там и сцена, и яма для оркестра. Так под сценой и нашли всё это. Там, может быть, и ещё что-нибудь есть!

– Молодцы! Это вы нашли под сценой?! а на сцене, за сценой ничего не было?

– Да мы туда и не ходили. Боялись запоздать, время-то к отбою уже было.

А тарелками в это время завладел Кухаров. Он уже нашёл какие-то обрывки кожи, из них он мастерил ушки и старательно прилаживал их к тарелкам, рядом с ним уже лежал толчёный кирпич и какая-то, неизвестно откуда появившаяся, суконка. Он намеревался придать тарелкам их первозданный блеск. Закреплённый за Кухаровым альт одиноко висел на пирамидке, заботливо устроенной Сибиряковым ещё до получения инструментов. Так ни одного звука на альту Кухаров ещё и не издал.

Работа кипела вовсю. Встречный марш был переписан, и из «Сборника маршей» было подобрано три лёгких марша, о которых подавляющее большинство музыкантов сказало, что «когда-то их играли». Надо было только приписать недостающие партии, а это было уже простым делом.

К большому счастью, отсутствовали партии 2-го тенора, 2-го альта, 1-го баса, ударных инструментов, флейты. Задача была несложная. Словом, к трём часам дня, примерно так же, как и вчера, оркестр уже сидел на своих местах.

И ещё раз Егоров был изумлён распорядительностью и внимательностью старшины Сибирякова.

Почти перед всеми музыкантами вместо вчерашних поленьев стояли пульты! Да! Настоящие пульты. Деревянные, с матерчатым нотодержателем. Безусловно, они не отличались особенным изяществом, сделаны были, скажем прямо, топорно, но всё же это были пульты и ноты, не на дровах, а на предметах, обязательных для каждого оркестра.

– Откуда это, товарищ старшина? – не смог не задать вопроса Егоров.

– Да вчера вечером сходили компанией в мастерские, попросили обрезочков, гвоздиков, а потом и они нам помогли…

– Кто помог-то?

– Солдаты, из мастерских. Тоже ведь и им интересно свой-то оркестр послушать.

Егоров от души поблагодарил «компанию» за заботу и про себя подумал, что вряд ли музыканты его симфонического оркестра, несмотря на хорошее отношение к нему, были бы способны на то, чтобы время своего отдыха отдать просто так, по своему желанию, на изготовление пультов. Ему так и слышался голос Велицкого: «Ну уж извините! Это дело не наше. Столярничать не обучен-с!»

Может быть, и хорошо, что так получилось? Пусть и малоквалифицированные музыканты, так надо будет их научить, привить им настоящую любовь и вкус к музыке! Но какие люди-то!

А Встречный и строевые марши получались: Егоров прошёл все партии отдельно, кое с кем пришлось повозиться, кое-кого пока не строго, но пропесочить. Но в итоге уже можно было легко разобраться в том, что игралось, где Встречный, а где Походный! Очень мягко и сочно звучали басы, радовал баритонист, совершенно ответственно играл Сибиряков. Кухаров же сидел с тарелками.

– Что же? Если нет большого барабана, то давайте включим тарелки! Давайте, Кухаров, присоединяйтесь!

И тут выяснилось, что Кухаров не может играть! Не только потому, что не знает приёмов игры на таком, довольно немудрёном, инструменте, как тарелки, но потому, что он совершенно не ритмичен. Просто шлёпает тарелками, как игрушечный заяц, как попало и когда попало!

– Стойте, стойте! Вы же так развалите весь оркестр. Бейте так!

Егоров терпеливо объяснял Кухарову, как и когда надо бить, но Кухаров потел, краснел, был совершенно мокрый, непрестанно говорил «так точно» и, очевидно, ничего не понимал. Тогда к ним подошёл Вениамин Краев, баянист и призёр художественной самодеятельности. Он пока пробовал свои силы на малом барабане.

– Товарищ старший лейтенант! Разрешите, я покажу ему! Дай мне тарелки, Кухаров!

Но Кухаров тарелок ему не отдал! Он так посмотрел на призёра, что тот вмиг оказался на своём месте, сосредоточенно глядя в свою партию.

– Я сделаю, товарищ старший лейтенант! Я выучу! Мне старшина ещё раз объяснит! – заверил Егорова Кухаров.

И эти новые вещи Егоров велел учить наизусть. Он видел, как помрачнели лица некоторых его музыкантов, но старшина Сибиряков и тут поддержал Егорова:

– А как же иначе? Нам на ходу играть придётся, в строю, стоя. Куда же ноты девать? Что, перед нами пюпитры понесут? Жди-ка!.. Обязательно надо наизусть учить!

Как и вчера, перед домиком оркестра было много слушателей.

И Егоров подумал о том, как нужна музыка здесь, как её ждут, как к ней тянутся! А ведь у всех красноармейцев день загружен до предела. А вот идут и слушают, да и не музыку ещё, а пока что подобие музыки.

А уже поздно вечером, в доме, Добровин передал Егорову письмо из Т**. Писала жена. Из письма было видно, что жена встревожена, так как, кажется, ей придётся эвакуироваться, ибо по направлению Т** идут немецкие войска. Письмо было взволнованным и тревожным, хотя в конце она и писала, чтобы он, Егоров, не волновался и не беспокоился. Но что мог Егоров отсюда посоветовать жене? Тут же он написал ей письмо, где выразил уверенность в том, что она поступит так, как ей подскажет её всегдашнее, не обманывающее её чутьё, и что прежде всего, во всех случаях, она будет думать о дочке и стремиться к ней.

Глава 9

Музыканты были старательны и исполнительны. Партии свои они выучили наизусть, уже несколько раз проигрывали весь репертуар, необходимый для присяги, стоя, и теперь осталось провести несколько занятий строем, в оркестровом расчёте, с игрой в движении.

Время было выделено, но Егоров не рисковал проводить это занятие сам. Он великолепно понимал свою строевую никчёмность, отсутствие строевого командного языка и своё личное неумение держаться в строю. В беседе с начальником штаба капитаном Безродным он намекнул на то, что, дескать, нужно провести такие-то занятия, а сам он пока что неопытен, так не помог бы ему чем-нибудь лично капитан Безродный, тем более что оркестр, так сказать, находится именно в его подчинении и начальник штаба части должен-де считать делом своей гордости, чтобы подчинённый ему оркестр отлично бы держался в строю и не менее отлично бы ходил в строю же.

Капитан Безродный внимательно выслушал эту длинную, путаную речь и всё-таки обещал прийти и провести занятия с оркестром, но, как это часто бывает, не пришёл! Да Егоров его и не обвинял. Он видел, как занят начальник штаба, и понимал, что выкроить время ему очень трудно, почти невозможно! Но занятия-то провести всё-таки было необходимо. И в этом случае на помощь пришёл всё тот же Добровин! Этот, такой замкнутый на вид, человек оказался действительно другом. В беде он был первым протягивающим руку помощи.

– Когда у тебя, Егоров, строевые занятия с оркестром? Когда будешь с ними топать? – спросил Добровин.

– Назначены-то они вот тогда, да как же я их буду проводить? Мне бы хоть разочек посмотреть откуда-нибудь, а там-то я запомню всё!

– Зачем же откуда-нибудь? Только сначала давай-ка возьмём «Строевой устав» да вместе со мной проштудируем его всерьёз, как там и что. А занятия с утренних часов перенеси на после обеда, тогда я приду и помогу. Если хочешь и если твоё начальство не будет против!

Они довольно долго сидели над уставом. Добровин особенно налегал на уставные требования при поворотах строя, при команде «Кругом марш». При этих командах надо точно знать, под какую ногу дать команду, да ещё точно разграничить голосом команду предварительную и исполнительную.

Добровин, увидев, что Егоров уже с трудом усваивает его слова, закрыл книгу и сказал:

– Всё! Ложись спать! Утро вечера мудренее! А вообще-то, дорогой мой, – здесь он встал в позу и продекламировал:

О воин, славою живущий,

Читай устав на сон грядущий!

И утром, ото сна восстав,

Читай немедленно устав!

– Только с толком читай. Вникай и разумей!

Добровин не обманул Егорова. Пришёл даже раньше назначенного им времени и попросил, если это можно, в порядке «гонорара» проиграть ему всё то, что оркестр приготовил к присяге.

Прослушав всё, он отошёл в сторонку, попросил Егорова подойти к нему и предупредил, что он-де не специалист и ему неудобно говорить об этом человеку, всю жизнь жившему в музыке, чьё имя печаталось аршинными буквами на афишах, но ему кажется, что «встречный марш, по-моему, надо играть чуть быстрее и ноты брать короче, ну, знаете, не тянуть их, а так вот, этак, тра-та-та-та-та-та-та-та! И в маршах тоже, покороче!»

Егоров поблагодарил его и попробовал сделать по его совету. Действительно, марши стали звучать более остро.

«Век живи – век учись! Вот и физрук дал мне урок музыки», – подумал про себя Егоров.

Для строевых занятий выбрали удалённую от центра лагеря аллею, в том месте, где, вероятно, ещё этим летом стояла какая-то воинская часть. Но, несмотря на это, звуки музыки привлекли и сюда слушателей, которые скромно стояли в стороне по обочинам аллеи и, разумеется, никаких замечаний не делали.

К удивлению Добровина – оркестр ходил хорошо! И даже поворот «кругом» с инструментами в руках сделал совершенно безукоризненно! Добровин умилился и шепнул Егорову:

– Золотой мужик твой Сибиряков! Это же, конечно, его работа! – Но всё же посоветовал в оставшиеся дни хоть по полчасика, но походить с игрой.

С этого момента Егоров был уверен в том, что его дебют в роли военного капельмейстера пройдёт удачно.

На свои собственные, весьма не солидные, средства Егоров купил в магазинчике Военторга целлулоидовые подворотнички для всех своих музыкантов, пять баночек пасты для чистки пуговиц и медных частей снаряжения, несколько банок сапожного крема и передал всё это Сибирякову с тем, чтобы все ко дню присяги пришили подворотнички, начистились бы до блеска и обязательно побрились бы. Сибиряков долго не хотел брать все эти «нехитрые сувениры», но в конце концов под нажимом Егорова взял и сказал:

– Скажу музыкантам, что от вас, в подарок!

Утро в день присяги было великолепное! На небе ни облачка, цвет неба неописуемо синий, солнце уже далеко не жаркое, но ласковое, верхушки деревьев так подсвечены солнцем, что кажется, будто они какие-то особенные, а не обычные дубы, ясени, сосны!

Оркестр блистал ослепительно начищенными пуговицами, звездами на пилотках. Сапоги хотя и были кирзовыми, но головки их, из какой-то немыслимо жесткой кожи, также излучали блеск. А инструменты сверкали как маленькие солнца.

Сибиряков даже с какой-то щеголеватостью, особенно «изысканно» акцентируя концы слов, скомандовал построение, доложил Егорову и закончил свой доклад словами:

– Разрешите вести оркестр на плац?

И по главной линейке лагеря, под внимательными взорами и красноармейцев, и командиров, также готовящихся к выходу на плац у штаба части, блистая инструментами, тщательной заправкой и подтянутым видом, чётко и сильно ставя ногу, оркестр в положении по команде «Смирно» шёл на плац. Егоров шёл сбоку и чувствовал на себе оценивающие взгляды своих однополчан. Но, очевидно, придраться было не к чему, никаких критических замечаний Егоров не слышал.

На плацу у штаба части было безлюдно, посередине плаца стояло несколько небольших столиков, накрытых красной материей, на них лежали довольно пухлые красные папки и стояли чернильницы. У одного из столиков стояло несколько военных. Егоров узнал майора Залесского, капитана Безродного, батальонного комиссара Зеленина. Сообразив, что это место является центром построения части, Сибиряков «шикарно» подвёл оркестр ближе к этой группе командиров, эффектно дал команду «Оркестр, стой» и повернул оркестр лицом к начальству. Затем быстро шепнул Егорову:

– Дайте громко команду «Смирно» и доложите майору, что оркестр для проведения присяги прибыл.

Егоров, как ему самому показалось, браво дал команду и, приложив руку к пилотке, достаточно энергично подошёл к группе командиров со своим рапортом.

Майор Залесский довольно улыбался, приветливые лица были и у других стоявших здесь же командиров. Только капитан Безродный, очевидно, по своей должности, сохранял строгое и взыскательное выражение на своём лице.

Командиры поздоровались с Егоровым за руку, поздравили его с действительным началом его деятельности, а майор Залесский подошёл ближе к оркестру, внимательно осмотрел строй, обошёл кругом оркестра и только потом, выйдя на середину оркестра, поздоровался с музыкантами.

– Здравствуйте, товарищи музыканты!

– Здррравств… товарищ майор… – дружно и очень организованно ответил оркестр.

– Вольно! – скомандовал майор Залесский и подошёл с довольной улыбкой к группе командиров.

– Скажите, пожалуйста, и ходят отлично, и отвечают здорово, а внешний-то вид каков? А? – обратился он к Безродному. – Смотрите-ка, все в подворотничках, все начищены! Ну, молодцы! А играть они будут хорошо? – повернулся он к Егорову.

– Послушайте, товарищ майор, и оцените. Только прошу учесть, что ведь только неделя прошла с тех пор, как они получили в руки инструменты.

– Да что там говорить, – вмешался капитан Безродный. – Вот уже и роты показались, давайте, Егоров, играйте им марш, пусть идут на плац с музыкой. А там я стану около вас и буду подсказывать, когда что играть и когда кончать.

Егоров подошёл к оркестру, скомандовал «Смирно», объявил тихо, какой марш будут играть, жестом руки поднял инструменты в положение «для игры», посмотрел в сторону приближающихся подразделений, подсчитал про себя ногу и начал марш.

Честное слово, оркестр звучал совсем неплохо. Сказалось то, что Егоров на репетициях большое внимание уделял аккомпанементу. Аккорды аккомпанемента были полными, звучными и чёткими, а это придаёт полноту звучания всему оркестру. Большое значение имел и малый барабан, которым всё-таки, хотя и не в полной мере, овладел Вениамин Краев. Малый барабан остро и энергично подчёркивал ритм марша. Даже Кухаров не подкачал со своими тарелками. Во всяком случае, он ни разу не выскочил в паузах и отчётливо подчёркивал сильные доли тактов.

Очень хорошо звучали все первые голоса. Баритонист Назимов старался, и все баритоновые фразы звучали очень выпукло и ярко. И подразделения, подходившие к месту построения, при звуках марша невольно подтянулись и шли, подняв головы и печатая шаг.

Играть пришлось долго. До тех пор, пока роты и батальоны не заняли своих мест на плацу. По знаку капитана Безродного Егоров остановил оркестр.

– Теперь готовьте Встречный марш, – сказал Безродный. – Майор Залесский даст команду «Смирно, равнение направо» и пойдёт навстречу майору Рамонову, вот по команде «Направо» и начинайте, да громче, быстрее. А как только они остановятся, кончайте в любом месте. Ясно?

А старшина Сибиряков в это время строго шептал, но так, чтобы его слышали все музыканты:

– Не вертеть головами! Глазами крути, голова на месте! И не шевелись по команде «Смирно»…

Но вот на середину построения вышел майор Залесский, поправил на себе фуражку, портупею и вдруг совершенно неожиданным, звонким и молодым голосом запел:

– Сми-и-и-и-рно! Равнение напра-а-а-а-а-во!

И, взяв руку под козырёк, высоко поднимая ноги, легко и действительно изящно пошёл по середине плаца.

Егоров, одновременно с командой Залесского, как и инструктировал его Безродный, начал играть Встречный марш. Этот Встречный был из старинных. Был он создан ещё во время гражданской войны. Написал марш С.А. Чернецкий, великий знаток военной музыки, всю свою жизнь посвятивший музыке в войсках. Призывно и восторженно звенели трубы, с грозной напористостью чеканили поступь марша басы. Чисто звучали аккорды.

Навстречу Залесскому шёл майор Рамонов. Он тоже держал руку под козырёк и шёл строевым шагом.

Вот они остановились друг перед другом.

– Кончайте, – быстро сказал Безродный Егорову.

Егоров резко остановил оркестр, и где-то далеко в лесу прозвучал отзвук последнего аккорда.

Отчётливо и громко, на весь плац, Залесский рапортовал командиру части, и вот они вместе, но Залесский на шаг позади Рамонова, пошли по направлению к центральному столику.

– Продолжайте Встречный, – нервно шепнул Егорову Безродный. – Как только они остановятся, и вы кончайте в любом месте.

Снова зазвучал Встречный марш, и снова эхо отозвалось где-то в лесу, когда оркестр замолк.

Майор Рамонов громко поздоровался со строем, и подразделения так же громко ответили ему, но особенной слаженности в ответе не чувствовалось, кто-то начал раньше, кто-то позже.

После команды «Вольно» майор Рамонов подошёл ближе к строю и произнёс речь. Речь была посвящена значению принесения присяги и особенному значению воинской присяги именно в эти дни, когда священным долгом каждого является защита своего отечества, защита мирного труда.

Было очень хорошо заметно, что майор Рамонов, разумеется, не оратор, красноречием он явно не обладал. Тем не менее его речь, посвящённая столь близкому для всех вопросу, была выслушана с большим вниманием и волнением.

– Как начнёт говорить «Да здравствует» – готовьтесь к Интернационалу, – шептал Безродный Егорову. – Поднимайте инструменты и будьте готовы начать!

Наконец майор Рамонов кончил свою речь, поздравил строй с принятием присяги, выразил уверенность в том, что каждый военнослужащий, присягнувший сегодня, выполнит все требования присяги до конца, не жалея ничего, даже жизни, и перешёл к заключению, где много раз повторялось «Да здравствует»…

Егоров поднял инструменты, и последние слова Рамонова были подхвачены оркестром, начавшим играть Интернационал. Почти с самого начала игры он услышит какую-то новую звучность, пока он ещё не уточнил, что это, но уже через секунду он понял. Запел строй, многотысячная масса военных людей. Да, пение крепло, ширилось и росло. Как обычно, певшие несколько замедляли темп и для того, чтобы общее исполнение было более слаженным, он, в свою очередь, немного замедлил темп оркестра и вместе с этим усилил звучность. Все три куплета Интернационала были спеты с большим подъёмом.

И здесь Безродный не выдержал. Он подошёл к Егорову и крепко, очень крепко, пожал его руку, сказав:

– Действительно молодец и вы, и ваши люди! Никто, наверное, и не ожидал такого подъёма. Зеленин, наверное, обалдел от неожиданности!

А на плацу тем временем уже началась присяга. Красноармейцы подходили к столикам перед своими подразделениями, внятно читали текст присяги и подписывались. Перед столиком, стоявшим в середине построения, присягали командиры и штабные подразделения. Принимали присягу майор Рамонов и батальонный комиссар Зеленин.

С чувством большого волнения подошёл Егоров к столу и отчётливо, ясно стал читать текст присяги, но когда подошёл к словам: «Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему народу, своей Советской Родине и Советскому Правительству. Я всегда готов по приказу Советского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических Республик и, как воин РККА, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами. Если же я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся», – он почувствовал, что тяжёлый, горький комок подкатился к груди его, глаза будто бы застлало туманом, он с трудом дочитал текст присяги и расписаться мог только после того, как вытер глаза носовым платком. После него присягал старший врач части, пожилой, полный военный врач второго ранга. И Егоров увидел, как этот крупный, солидный человек без стеснения плакал, читая суровые и скупые слова воинской присяги. Да откровенно-то говоря, у многих глаза были немного покрасневшими, и многие почему-то вдруг почувствовали необходимость в протирании глаз платками.

Скупые слова присяги оказывались именно теми словами, которые способны открыть человеческие чувства и затронуть самые сокровенные уголки человеческого сердца.

Но вот уже последние подразделения заканчивают присягу, и батальоны начинают выравниваться для возвращения по своим местам.

Тут уж Егорову было ясно без подсказок, что по команде «Шагом марш» надо начинать играть.

Командование стало прямо против оркестра, метрах в 15 от фронта. Майор Залесский вышел на середину и опять молодо звенящим голосом отдал команду:

– Равняйсь! Смирно! К торжественному маршу, поротно! Первая рота прямо, остальные напра-а-а-во! Равнение направо! Шагом (тут он сделал огромную паузу) марш! – И, повернувшись кругом, сам пошёл строевым шагом.

С первым его шагом Егоров опустил руку, и оркестр заиграл другой из приготовленных маршей. Очень неплохо звучал оркестр. Конечно, было заметно отсутствие большого барабана, с ним было бы значительно легче. Егоров обратил внимание, особенно пристальное, на то, как проходят командиры в строю перед командиром части, и старался всё это запомнить. Ведь и ему придётся проходить так же, так чтобы не ударить лицом в грязь. А батальоны уже заканчивали своё прохождение, вот-вот придёт очередь и оркестра. И этот момент подошёл!

– Оркестр! На исходную, для прохождения с маршем! – крикнул из группы командования капитан Безродный.

Всегда выручающий старшина Сибиряков тихо, приглушённо скомандовал, оркестр без игры повернул направо, отошёл примерно метров на пятьдесят дальше, развернулся, подровнялся, Егоров встал впереди, объявил марш (решено было раньше, что для себя они сыграют марш, не исполнявшийся для подразделений, так сказать, «новинку»), подал команду «Шагом марш», и оркестр пошёл! Конечно, на ходу играть труднее, неудобнее, всё-таки нужна для этого длительная тренировка, тем не менее оркестр прошёл вполне удовлетворительно, давая очень хорошую «ножку», не заваливая равнения в шеренгах. Во всяком случае, Егоров отметил вполне довольные улыбки на лицах всех принадлежащих к командованию части. Но в это время оркестр, уже прошедший мимо командования, догнал один из штабных командиров и, поравнявшись с Егоровым, сказал:

– Остановите оркестр. К вам хочет подойти командир части. Поверните левым плечом вперёд и дайте смирно, доложите командиру, что следуете в своё расположение.

Егоров проделал всё, как было сказано, и увидел, что командование с Рамоновым впереди уже подходит к оркестру. Он быстро дал команду «Смирно» и доложил майору Рамонову так, как подсказал ему штабник.

Рамонов подошёл к оркестру, внимательно посмотрел на музыкантов и сказал:

– Ну что же, товарищи музыканты! Мы можем сказать только одно, вы славно потрудились и сделали нам всем сегодня настоящий подарок. Ведь верно же! На голом, на пустом месте, ведь ничего же не было, и вдруг… пожалуйста! Сегодня, откровенно говоря, впервые мы увидели настоящую воинскую часть. А вы обратили внимание на солдат? – обернулся он к своим спутникам. – Ведь по-другому держатся! Что же я должен сделать? Как я должен отреагировать на ваши действия? Пожалуй, единственное в моих возможностях – это вот что…

Он стал перед строем оркестра в положение «смирно», приложил руку к козырьку своей фуражки и строгим, официальным голосом, громко произнёс:

– Капельмейстеру оркестра части старшему лейтенанту Егорову и всему личному составу оркестра вверенной мне части за проявленные ими труды и заботы по обеспечению оркестра материальной частью и отличное выполнение задания, связанного с проведением присяги, от лица командования объявляю благодарность!

И тут, совершенно неожиданно для Егорова, очевидно, по команде, неслышно поданной тем же всегда стоящим на страже Сибиряковым, оркестр рявкнул:

– Служим Советскому Союзу!

А майор Рамонов продолжал:

– Капитан Безродный! Благодарность внесите каждому в личное дело, – а затем, обернувшись к Егорову, сказал: – А как было бы хорошо сейчас поиграть в столовой! Я знаю, конечно, вещей у вас ещё нет, но хоть эти же марши повторить и то было бы здорово! Праздничное настроение было бы!

– Слушаюсь, товарищ майор, – сказал Егоров и хотел было уже дать команду оркестру, но Рамонов остановил его:

– Не торопитесь же. Послушайте, что я скажу вам. В столовой-то тесно! Да и чересчур громко всё будет получаться. Сделаем так: вы подойдите к столовой, станьте недалеко от входа и поиграйте марш, когда подразделения будут подходить к обеду. Это будет более чем отлично! А на оркестр заявите расход и уж потом покушайте. Идёт?

– Слушаюсь, товарищ майор.

Рамонов пожал руку Егорову и вместе со своими командирами направился в лагерь.

Когда оркестр подошёл к столовой, роты ещё не показывались, и Егоров разрешил своим музыкантам сложить инструменты и покурить. Сибиряков пошёл заказывать «расход» на обед, и во время этого не очень длительного перекура Егоров увидел, что за углом столовой, в кустах орешника, густо заселявшего и лагерь, и лес, окружающий его, стоят и Рамонов, и Залесский, и Зеленин, и даже Безродный.

Прошло не более пяти минут, как показались роты, идущие обедать, и оркестр вовремя встретил их ярко звучащим маршем. Лица красноармейцев поворачивались в сторону оркестра, и не было ни одного лица, не освещённого приветливой улыбкой. Верно! Ощущался праздник! И виновником этих праздничных ощущений был оркестр! Не было никаких нареканий, не было слышно обидного слова «дармоеды»!

Баритонист Назимов подошёл к Егорову и сказал:

– Товарищ старший лейтенант! Может быть, мы и проводим роты-то? Будут строиться здесь после обеда, пойдут, а мы им подыграем?

– А не устал народ-то? Как, Сибиряков, ваше мнение? Сыграем?

Но не только Сибиряков, а все музыканты, очевидно, польщённые вниманием командира части, а особенно благодарностью, да к тому же с приказанием внести её в личные дела, поддержали предложение, и через некоторое время лагерь снова услышал звуки «своего» оркестра.

В это время к Егорову подошёл откуда-то появившийся Ивицкий, начальник продовольственного отдела части. Ивицкий и до войны работал где-то не то директором ресторана, не то «завом» какого-то ОРСа или «Торга», и, как большинство физически некрупных людей, стремился создавать солидный вид. Он был не в пилотке, как все командиры части, а так же, как и старший командный состав, в фуражке, но с ярко-малиновым околышем, как положено интенданту. Он солидно поздоровался с Егоровым, хотя они жили в одном доме и комнаты их были рядом, и утром они не только виделись, но и разговаривали и умывались вместе, и медленным, интендантским басом сказал:

– Скажи своему старшине, чтобы вёл своих людей во второй зал. Я там для праздника дал приказание подбросить кое-чего музыкантам. И сам зайди!.. (Был он при этом немыслимо величественен…)

Действительно, когда, закончив игру, музыканты вошли во второй зал, поменьше, там они увидели накрытый для них стол, где помимо обычного обеда у каждого прибора стояла небольшая тарелочка с половиной селёдки, по два солёных огурца, а хлебные порции были явно увеличенными. Всё это в то время было, конечно, редкостью и приятным сюрпризом.

Ивицкий стоял неподалёку от стола музыкантов и, несомненно, ждал отзывов о своей распорядительности.

Музыканты оценили это и аплодисментами выразили своё удовольствие и благодарность.

Но недолго Ивицкому пришлось побыть в положении «увенчанного лаврами»! Когда музыканты выходили из столовой, показался майор Рамонов и, не дав времени Сибирякову для команды «Смирно», просто спросил:

– Пообедали? Вам там дали кое-чего добавочного? Я приказал Ивицкому подкинуть вам селёдочки, огурчиков, хлебца! Было это?

– Так точно, товарищ майор! Спасибо! Всё было!

А старшина Сибиряков, уже потом, когда подошли к помещению оркестра, заявил громко:

– Ну уж эти мне интенданты! И что за народ такой? Прикинулся, будто бы это он сам, от своих щедрот! Мы ещё аплодировали ему, как дураки. А что он? Командир приказал дать, он и дал. А не прикажи майор Рамонов, сам бы ни в какую не дал бы ни крошки! Ах и люди!

Так в личном деле Егорова появилась первая благодарность.

К вечеру об этом знали уже все, и многие поздравляли его и с благодарностью в приказе, и с удачным выходом «на арену»!

Но если первая игра на присяге прошла благополучно и была даже отмечена благодарностью командира части, то следующее выступление Егорова с оркестром, тоже на плацу и тоже в военном ритуале, было не то чтобы скандальным, но во всяком случае не особенно приятным для Егорова. Дня через три после присяги капитан Безродный вызвал Егорова и передал ему приказание майора Рамонова раз в неделю, по субботам, играть развод караулов на плацу. А караул был весьма многочисленный, у части было много охраняемых объектов, да и железнодорожная станция была фактически в ведении части. Получив приказание, Егоров был озадачен. «Развод караулов» – это что же такое? В опере «Кармен» есть развод караулов, но, очевидно, музыка Бизе не применяется в этом церемониале. Беседы с Сибиряковым и другими музыкантами не внесли ясности Егорову. Сибиряков откровенно заявил, что он никогда разводов караулов не играл, оркестр Виллера, в котором он служил когда-то, за свои хорошие качества от разводов освобождался. Другие музыканты говорили, что они «забыли, честное слово, но как будто в музыке развода караулов проходит тема Интернационала». Егоров метался от одного знатока к другому, но никто, даже всегда идущий навстречу Добровин, в данном случае не мог помочь Егорову.

– Хоть какой-нибудь намёк на развод караулов найти, – печалился Егоров Чарыгину. – Хоть один голос!

– Да погодите-ка! Должна же быть вклейка сигналов в Строевом уставе, – заявил Чарыгин. – Давайте посмотрим!

Взяли Строевой устав, но бывает же такое положение, все странички с вклейками, а значит, и с сигналами, были тщательно, просто мастерски, вырваны! Вероятно, для свёртывания цигарок. И это везде! Во всех батальонах! Ночи длинные, наряд не должен спать, курить хочется, бумаги нет, вот и пошли сигналы на закурку! Просто…

И Чарыгин дал совет.

– Не ломайте голову, Егоров. Просто по команде «Оркестр, играй развод» – играйте Интернационал, а по команде «Шагом марш» валяйте любой марш. И порядок. Чего там!

– Не будет недоразумений? – озабоченно спросил Егоров.

– Что вы! Какие же недоразумения? Играйте спокойно!

Не учёл Егоров того, что Чарыгин был ведь тоже «приписной», «сугубо штатский» человек и, конечно, знатоком уставов не числился! Доверился Егоров ему в силу значения Чарыгина в штабе, всё-таки начальник строевой части!

Вышли на развод с надлежащим оркестру блеском. Всё было хорошо. И по команде дежурного по части «Оркестр, играй развод» над лагерем звонко поплыли торжественные звуки Интернационала. Сыграли один куплет и по команде «Шагом марш» начали очень спокойно играть марш. Караул ещё не ушёл с территории плаца и оркестр ещё продолжал играть марш, как на плац, с разных сторон, буквально вбежали и майор Рамонов, и майор Залесский, и капитан Безродный, и комиссар Зеленин. Они остановились около оркестра в недоумении и, когда Егоров окончил марш, подошли к нему.

– Что вы играли?

– Развод караулов, товарищ майор! – отвечал Егоров.

– Вы же играли Интернационал! Почему вы его играли?

Егоров помялся. Он понял сразу, что сделал ошибку, но ему не хотелось подводить Чарыгина.

– Так как нет нот развода караулов, то играли Интернационал!

– Вот видите? – отозвался, отдуваясь, майор Рамонов. – Нот нет! А мы все летели как на пожар. Интернационал играется в том случае, когда присутствует Председатель ЦИК СССР, или Председатель Совнаркома, или Нарком обороны. Мы уже думали, что кто-то нас посетил. Это не шутка! Учтите, Егоров. И достаньте ноты. В крайнем случае съездите в Влг**, там, наверное, есть части с оркестрами, перепишите, что ли, у них. Есть же специальная музыка для развода караулов, с сигналами и специальным маршем.

Егоров был страшно сконфужен. Смущёнными были и Сибиряков, и все музыканты.

А через день Егорова на специально выделенной легковой автомашине послали в город Влг**, где в одной из частей он благополучно переписал ноты Развода караулов.

Командиры долго потом вспоминали этот день и, добродушно посмеиваясь, говорили Егорову:

– Молодец ты, Егоров! Как ты здорово заставил наше командование совершить кросс от домов к штабу через весь плац! Видел бы ты, как нёсся майор Рамонов, какими семимильными прыжками летел майор Залесский. В сказке не расскажешь! Это только ты мог устроить!

После этого случая капитан Безродный не забывал на всякий случай поинтересоваться:

– А ноты у вас для этой игры есть?

На что Егоров всегда так же серьёзно отвечал:

– Так точно, товарищ капитан, есть!

Глава 10

Тем временем положение в стране всё более и более накалялось. Радиоприёмников и радиоточек в части было мало, а стремились слушать все, но, к сожалению, это многим не удавалось, и прежде всего тем, кто с утра бывал на полевых учениях. Поэтому были выделены специальные «радиоинформаторы», которые в определённые часы ходили к штабу части, слушали там сообщения Совинформбюро, записывали их, а затем читали в своих подразделениях.

Сообщения были далеко не весёлыми! Немцы упорно рвались к Москве. Много, очень много наших городов, областей, краёв оказалось в руках у немцев! Вот и Киев пал! Настроение было подавленным. Но работать надо, и надо сделать всё так, чтобы работа оркестра являлась частью того труда, тех обязанностей, которые выполняла часть майора Рамонова.

Пришло сообщение и о том, что древний, всегда считавшийся «глубинным» город К**, где совсем недавно формировалась часть майора Рамонова, взят немцами! Плохо верилось в это, в то, что по улицам этого города, по дорожкам этого лесного лагеря, где все они ещё так недавно были, ходят кованые сапоги немецких солдат, что там раздаются лающие немецкие команды, что там льётся кровь русских людей. А ведь совсем недалеко от К** и Т**, да и Москва совсем рядом! Подавленное настроение было и у Егорова, почти совсем переставшего получать письма от своей жены, и у всех его музыкантов, у которых почти все родственники оставались в К**.

Некоторое облегчение принесло известие о том, что наступление немцев на Москву захлебнулось, что там немцам дан хороший урок и они бегут назад, но положение продолжало оставаться весьма тяжёлым.

А тут ещё получился большой затор с табаком! Кончились запасы табака! И поступления не предвиделось пока… Магазинчик Военторга не мог разрешить проблему с табаком по причине отсутствия табачных изделий в его распоряжении. В складах не было ни грамма. Чего только не делали и красноармейцы, и командиры. Скручивали громадные, просто плотно сложенные из бумаги, цигарки. Пытались получить дым из этих сооружений. Это было ужасно во всех отношениях. Находились смельчаки, курившие мох, снятый с деревьев и слегка подсушенный! Сушили листья деревьев. Кашляли, задыхались и отчаянно кляли немцев!

Значительно ухудшилось и питание, особенно командного состава, питавшегося в столовой Военторга. Мизерные дозы каши из овсяной крупы, причём не обрушенной, с шелухой, политой, причём весьма не обильно, каким-то эрзацем масла, почему-то очень напоминавшим олифу и вкусом, и цветом. Щи с минимальным количеством такого же масла. Изредка на второе блюдо подавалась в этом же «масле» жареная камбала, жестокого соленья! Хлеба было очень мало, а иногда к обеду вместо хлеба давался сухарь, такой окаменелый, что с трудом удавалось его размочить. В солдатских столовых было лучше, но нормы были заметно урезаны и там. Всё это, разумеется, не ободряло, но все великолепно понимали тяжёлое положение страны, и никто не впадал в панику, и никто не жаловался и не ныл! Работали, усердно работали все. Претензий не заявлялось!

Усиленно работал и оркестр.

Уже майор Залесский осуществил своё желание и послушал если не те вещи о которых он говорил когда-то Егорову, то, во всяком случае, порядочное количество других вещей, относящихся к серьёзной музыке. Майор Залесский был приятный человек, культурный, вежливый, но всё-таки он был заместителем командира части, и его компания не всегда была приятна оркестру, а он зачастил в гости к музыкантам! Не было дня, чтобы во время оркестровых занятий не открывалась дверь и не показывался майор Залесский. А это значит, надо было прерывать занятия, поднимать музыкантов с мест, командовать «Смирно», рапортовать, то есть, другими словами, делать всё для того, чтобы выйти самому и вывести людей из творческого состояния.

Но майор Залесский не понимал или, может быть, не хотел понимать этого! Он был совершенно твёрдо убеждён в том, что его визиты в оркестр приятны всем, и Егорову, и музыкантам, что все его считают своим другом, покровителем (хотя своего «покровительства» на деле он ничем не проявил), и продолжал свои визиты.

А Егоров был большим поклонником плановой работы. Он начинал с настройки оркестра, с коллективного проигрывания гамм, упражнений, а затем переходил к работе над пьесами. Пьесы он проходил строго по партиям, по кускам произведения, соединяя всё вместе только тогда, когда все музыканты уже знали свои партии и сознательно разбирались в них. Конечно, это утомительная работа и совершенно не рассчитанная на «слушателей». Майор же Залесский приходил именно слушать. Обычно после того, как Егоров обращался к нему с фразой: «Разрешите продолжать занятия, товарищ майор!» – майор Залесский отвечал:

– Да, да, пожалуйста, – и усаживался на стул позади Егорова, и некоторое время сидел спокойно, внимательно глядя на музыкантов, старательно выполнявших требования Егорова. Но вскоре это ему надоедало, ему хотелось послушать что-то более приятное, и он начинал дёргать Егорова сзади за поясной ремень.

– Слушаю вас, товарищ майор, – поворачивался Егоров.

– Хватит тебе их мучить! Сыграй-ка мне увертюры к «Кармен», – просил Залесский с приятнейшей улыбкой.

– Слушаюсь, – скрепя сердце, отвечал Егоров. – Библиотекарь, раздайте увертюру к «Кармен».

План занятий летел! Но Залесский этого не замечал, а, совершенно довольный, выслушивал увертюру, а после неё «заказывал» что-нибудь ещё, никак не относящееся к намеченным на сегодня занятиям. И просиживал он подолгу, иной раз за ним прибегали посыльные из штаба части. Он, ничего не скажешь, благодарил и напоминал, что ещё придёт, дескать, готовьте новые вещи, а сам же мешал их приготовлению.

Оркестр имел не только порядочный запас строевых маршей, но уже было подготовлено и несколько концертных программ. Это дало возможность организовать несколько концертов в клубе части и, что ещё больше понравилось Егорову, провести некоторое количество концертов непосредственно в батальонах, прямо среди красноармейцев. И вот тут-то он, имевший не один год практической работы с хорошими, большими симфоническими оркестрами в громадных, великолепно оборудованных концертных залах, пожалуй, впервые осознал, как нужна музыка здесь, вдали от городов, в самой гуще народа! Нет! Такой внимательной, такой чуткой аудитории не бывало в концертных залах! Никогда в концертных залах так благодарно не принимали исполнителей. Что бы ни игралось, какое бы произведение ни звучало, всё слушалось внимательно, с подлинным интересом. Правда, Егоров считал необходимым перед каждым исполняющимся произведением дать коротенькую характеристику и автору, и самому произведению! «Ох, сюда бы да мой оркестр, хотя бы из Т**, вот было бы удовольствие», – думал Егоров в эти минуты. Но слушатели были благодарны и за этот оркестр, оркестр, только что сколоченный, играющий на поношенных, нестройных инструментах, кое-что исполняющий с трудом, что называется, «еле-еле»!

По воскресеньям Егоров выводил оркестр в солдатскую столовую. Ежедневно оркестр выходил играть развод караулов, процедуру длительную, так как караул был большой, постов было много! Капитан Безродный часто давал задания Егорову играть на строевых занятиях того или иного батальона, словом, музыка звучала в части не переставая, оркестр жил полнокровной жизнью, и не было такого человека в части, который бы не говорил: «Ну, наши музыканты молодцы, без них плохо было бы!» – это, конечно, было высшей оценкой оркестру.

А теперь добавилась ещё одна обязанность. Подготовленные команды вместе с боевой техникой надо было отправлять на передний край, где эту технику с нетерпением ждали. Майор Рамонов решил, что эти команды надо провожать с почестями.

– Давайте их провожать на посадочную платформу с музыкой. Они, конечно, достойны всякого внимания и уважения с нашей стороны! – так сказал он Егорову.

И это выходило очень хорошо! Ещё до отхода эшелона от платформы почти все уезжающие подходили к оркестру, благодарили музыкантов, жали им руки. Прощались по-братски! А когда эшелон медленно двигался вдоль платформы, оркестр играл один из своих любимых маршей, «Ленинский призыв», один из лучших маршей Чернецкого, главного инспектора военных оркестров Красной Армии.

Много командиров и солдат подходило к Егорову и высказывало свои пожелания послушать те или иные песни, бытовавшие в дни войны и распространившиеся уже в частях. Много названий было: «Синий платочек», «В землянке», «Парень кудрявый», «Два Максима» и пр. Как водится, нот этих песен не было, и достать их было негде! Но Егоров как-то уже привык к тому, что заботиться обо всех вещах, нужных для жизни, надо было самому, меньше всего возлагая надежды на помощь со стороны Инспекции военных оркестров. Просто Егорову приходилось записывать эти песни, гармонизировать и оркестровать их. Жалобщиков не было. Правда, все эти песни были несложными, пожалуй, даже примитивными! Когда, уже в дальнейшем, Егоров увидел эти песни напечатанными, он не нашёл в них большого расхождения со своими обработками. Главное же было то, что слушатели оставались довольными и благодарными.

Словом, оркестр полностью вошёл в жизнь части, и уже трудно было представить часть эту без оркестра.

И вот в это время как-то очень обидно стало за Петрова, за того самого Петрова, который в первый день своего появления в части рекомендовал себя Егорову как солиста, знатока и непревзойдённого мастера. Старшиной Сибиряковым он был «откомандирован» в штаб части как бессменный сигналист, и Петров, который в первые дни становления оркестра чувствовал себя на «особом положении», мол, «я-то уже работаю», «я-то при штабе», «на начальстве», «мы с командиром», – теперь начал ощущать свою отверженность от оркестра, то, что те знаки внимания, которые оказывались оркестру и командованием, и слушателями, – к нему-то не относятся, и что фактически он только числится по оркестру, а на деле-то – не музыкант, болезненно стал ощущать в самом себе! Теперь он стал чаще заходить в оркестровый домик, а однажды рано утром, проходя мимо штаба, Егоров услышал робкие звуки гаммы, извлекаемой из трубы. Оказывается, Петров решил заниматься! Хотел было Егоров сказать ему о его бахвальстве и самовольном присвоении звания «солиста», но пожалел! Пусть поработает над собой, кроме пользы ничего не будет. Но когда Егоров рассказал об этой утренней гамме оркестру, музыканты дружно заговорили:

– Пробрало лодыря! Совесть заговорила. Может, и исправится, трепач!

– Почему такие резкие слова? – поинтересовался Егоров.

– Уж кому-кому, а нам-то этот Петров давно известен! Это любитель лёгкой жизни, чтобы не работать, а получить. Забить баки начальству, в доверие влезть, на должность пробраться, а самому себя не показывать! Он в старшины метил! – слышались голоса.

– Как же это так, метил в старшины? – не понимал Егоров.

– А вот наговорил вам кучу разных разностей, вы бы поверили, назначили бы старшиной, как лучшего, и всё… А уж тут-то играть бы он не стал, по закону! Некогда! Хозяйственные дела, в штаб бежать! Всё просто. Да вот только не вышел его номер!

Тут вдруг поднялся один из наиболее молчаливых и скромных музыкантов, Васильев, один из трубачей, и сообщил:

– А он уже капитану Безродному сапоги перетянул на модную колодку!

– Ну вот, видите, значит, закрепился теперь? – раздались голоса.

– Как это перетянул сапоги? Каким образом? – спросил Егоров.

– Да это же просто! Вон ведь у вас сапоги-то какие, в одно голенище три ноги засунешь! Кирза! Одно слово! Шьют-то их как? Тяп-ляп. А он эти сапоги переделал. Сапожник-то он хороший. Мастер. Не чета нашим-то в мастерской!

– Так, значит, он и не музыкант вовсе, а сапожник?

– Давно когда-то служил музыкантом. Срочную! А потом, после демобилизации, стал сапожником. И тут оказался талантом!

Егоров счёл за лучшее не распространяться дальше о профессиях своих музыкантов. Будто бы инстинктом он предугадывал, что в этом вопросе его подстерегают многие неожиданности. Но в самом скором времени в этом ему помогла неожиданная встреча с помощником начальника политотдела Восьмининым.

Глава 11

Укрепление исполнительского мастерства оркестра, беспрерывно растущий репертуар его вызывали необходимость больше и внимательнее работать с музыкантами. Теперь уже Егоров не укладывался в рамки расписания, утверждённого командиром части! Часто Егоров уставал, но ещё более часто он приходил в состояние удивлённого радостным положением того, что оркестр, этот сложный инструмент, состоящий из многих отдельных исполнителей, в армейских условиях – всегда под рукой! В любой момент оркестр был на месте и готов приступить к исполнению своих обязанностей. Этого никогда не было в гражданской дирижёрской практике Егорова.

Пользуясь тем, что он может проверить звучность той или иной своей работы, он начал часто засиживаться в оркестровом домике допоздна, так как занимался оркестровкой произведений, как по своему вкусу, так и по просьбам своих однополчан. Вот он и проверял качество своих работ в натуральном звучании, как говорится, «не сходя с места».

Музыканты не возражали против этих занятий, хотя они и не были предусмотрены в расписании, они видели неподкупную заинтересованность Егорова в улучшении оркестрового звучания, да и сами понимали: чем лучше они будут играть, тем больше их будут ценить в части.

Однажды Егоров засиделся в оркестре чуть ли не до отбоя!

Посмотрев на часы и увидев, что времени уже много, он оделся, затянул потуже пояс, попрощался и вышел из домика. Яркая луна освещала лагерь и лес, приютивший его в своих кущах. Снег серебрился на шапках деревьев, на крышах землянок. Из труб землянок вился дымок, печи протапливали на ночь. Был морозец, но не жгучий. Дышалось легко. Егоров не спеша шёл по главной линейке лагеря и обдумывал план своих работ на завтра. Позади он услышал быстрые, энергичные шаги. Снежок так и поскрипывал под твёрдой поступью. Через несколько мгновений кто-то догнал Егорова и дружелюбно взял его под руку.

– Что так поздно? Где так засиделся?

Егоров увидел рядом с собой Восьминина, старшего политрука, помощника начальника политотдела части. Восьминин был высокого роста, отличного сложения, всегда был бодрым, в хорошем настроении. Красноармейцы его уважали и считали «своим парнем».

– Да работал в оркестре, увлёкся, вот и не заметил, как время прошло, – ответил Егоров.

– Правильно! Да и то сказать, задержался или не задержался, никто тебя не ждёт, да и думать о доме меньше приходится за работой-то! – вдруг неожиданно потеплевшим голосом сказал Восьминин.

Несколько шагов они прошли в ногу молча. Затем Восьминин что-то спросил у Егорова, что-то совсем постороннее, а затем, помолчав, он опять крепко взял Егорова под руку и спросил:

– Скажи мне, дорогой мой друг, ты всех своих людей знаешь?

– То есть как это всех? – не понял Егоров. – Всех своих я знаю постольку-поскольку…

– Вот именно, поскольку… – сказал Восьминин. – Ну ты их знаешь по фамилиям, именам, званиям, знаешь, кто на чём играет, знаешь – вернее, чувствуешь, – кто из них будто бы хорош, а кто плох! Так ведь? А всё остальное знаешь? Кем они были до появления здесь, что делали, какими интересами жили? Этого-то ведь не знаешь, а, быть может, кое о ком и знаешь, но всё-таки не обо всех. Так ведь?

И тут Егоров не утерпел, рассказал Восьминину об открытии с Петровым. Что этот музыкант оказался всё-таки сапожником.

Восьминин рассмеялся, потом заметил, что это не большая беда, что, конечно, Петров хотел сжульничать, но бывают дела и хуже…

– Да вот, зайдём к нам в политотдел, я тебе покажу кое-что! – сказал он Егорову и повернул на дорогу к штабу.

Войдя в одну из комнат политотдела, Восьминин отпер дверцу одного из сейфов и вынул оттуда пачку личных дел.

– Так, так, а… вот и оркестр, – сказал он. – Ну, Егоров, называй фамилии своих артистов.

Егоров начал перечислять своих музыкантов. Восьминин отыскивал их папки, откладывал в сторону и, кажется, чего-то ждал.

– Кухаров… – произнёс Егоров.

– Кухаров, Кухаров… вот он, голубчик! Так. Ну ладно, Егоров. Бери-ка его дело и читай внимательно. Смотри в обморок не падай в случае чего! Читай не спеша. А потом поговорим. А я поработаю тоже!..

Он протянул Егорову папку, довольно тощую, как говорят, «незавидную», сам же достал из ящика стола какую-то бумагу и стал что-то писать.

Егоров раскрыл папку и начал читать. Чем дальше он читал, тем его лицо выражало всё большее и большее недоумение. К концу чтения, когда папка подходила уже к концу, Егоров в обморок не упал, но весь его вид выражал совершенное изумление.

Он прочитал всё до конца, положил папку на край стола и задумался.

Восьминин увидел это, положил свою ручку в чернильнице, внимательно посмотрел на Егорова и спросил:

– Ну как? Узнал теперь одного из своих подчинённых? Понял?

– Да-а-а, – только и мог сказать Егоров.

– Ну, давай решать, как с ним быть. Теперь его судьба только от тебя, от его командира, зависит. Теперь без твоего решения никто его судьбу не решит. Давай будем думать!

Трудно было думать Егорову! Такого положения в его жизни ещё никогда не было.

Что же его так смутило? В деле Кухарова была вложена бумага от военного комиссара того района, где он был призван в Красную Армию. Содержание бумаги было жизнеописанием Кухарова, и из этого документа было видно, что Кухаров уже давно, несколько лет тому назад, был членом, а потом и главарём действительно бандитской шайки! Эта шайка специализировалась на ограблении товарных поездов, причём грабила вагоны с ценным грузом, например, с кожами, мехами. Шайка была великолепно организована, имела своих агентов на узловых станциях железных дорог, эти агенты узнавали всё нужное о грузах, их количество, качество, уточняли маршруты, порядок вагонов в поезде, время выезда, словом, все эти данные телеграфировались шифром главарю (в данном случае Кухарову), а основные силы рассчитывали время прихода этих поездов через их «точки», принимали меры к затруднению движения поездов, например – смазывали рельсы салом, находили другие средства к затормаживанию и, наконец, грабили вагоны. В том случае, если поездная бригада оказывала сопротивление, членов её выводили из строя, а то и убивали. Кухаров руководил всеми этими операциями бесстрашно и со знанием дела! Шайку ловили, и Кухаров тоже был пойман, арестован и осуждён на большой срок пребывания в концентрационном лагере. Но в концлагере он стал активно работать, через короткое время вошёл в доверие к лагерному начальству, стал чем-то вроде агента по снабжению, получил так называемое «расконвоирование», другими словами – право свободного входа и выхода, получал благодарности чуть ли не от Центрального Управления лагерями (ЦУЛАГ) и, добившись того, что ему было обещано досрочное освобождение, в один прекрасный день сбежал на автомашине лагеря! Его при помощи собаки нашли в ресторане Киевского вокзала г. Москвы, где он, очевидно, чувствуя себя уже в безопасности, праздновал своё «освобождение» с несколькими встретившими его друзьями. Увидев подходящих к нему оперативников, он даже не пытался бежать от них, а только попросил разрешения допить то, что ещё не было выпито, и сказал: «Что же, сорвалось!»

Срок пребывания в лагере ему был намного увеличен. Но работать в лагере он стал с ещё большей энергией и усердием. Свой «подорванный» авторитет он скоро восстановил. Снова добился доверия. И… бежал снова. Но теперь его маршрут был совсем другим. Москва оставалась в стороне, и он благополучно явился к себе домой, в город К**, но через несколько дней началась война, и он, решив прекратить своё «подпольное существование», сам явился прямо к военному комиссару и, попросив его внимания, всё ему сам изложил и попросил отправить на фронт. Тут-то, очевидно, и пришла ему в голову мысль указать свою военную специальность как музыканта. А что же? Расчёт прямой! Ну как может военный комиссар, человек, очевидно, далёкий от музыки, проверить музыкальные данные какого-то рядового? Расчёт был верен, как музыкант Кухаров и предстал в то солнечное утро перед Егоровым в К**.

Как живой встал перед глазами Егорова Кухаров! Да! Теперь понятен его колючий взгляд из-под тяжко нависших бровей, его всегдашняя суровость и отчуждённость, стала понятна и та немая почтительность, которой он был окружён в оркестре. Даже старшина Сибиряков не делал Кухарову особенно резких замечаний и внушений, но в случае необходимости особо сложные хозяйственные операции проводил, как правило, с его участием.

– Да! Действительно! Это всё очень неожиданно, и совершенно я не подготовлен к таким сюрпризам! – откровенно сказал Егоров. – Но интересно! Остальные музыканты-то, почему же они мне ничего не сказали о Кухарове? Даже Сибиряков, а ведь я-то им доверяю?

– Всё просто, – сказал Восьминин. – Несомненно, что ваши люди всё знают о Кухарове. Ведь все они земляки, все из одного города! Они знали силу и возможности Кухарова до появления здесь, они не знают и не могут знать, что будет потом, в условиях мирной жизни, он может им припомнить их разговоры? По-человечески рассуждая – может! А им это неинтересно! Поэтому-то и молчат, а вернее – они не обращают на него внимания! Мы сами по себе, а ты сам, как хочешь, так и устраивайся! Ну, так как мы будем? Перед вами два выбора! Либо вы его оставляете у себя, значит, доверяете ему как любому военнослужащему, товарищу, либо придётся писать рапорт о непригодности его к несению службы в вашем подразделении и мы его отправляем в маршевую часть, а там уж его дело. Вот тебе, брат Егоров, и задача! Думай! – И Восьминин снова погрузился в чтение своих бумаг.

Егоров начал обдумывать своё решение. Трудно ему было! Действительно, за всю свою жизнь ему никогда не приходилось не только общаться, иметь дело с бандитами, но он их и просто никогда не видел. Как человеку весьма мирной профессии ему самое слово «бандит» казалось чем-то совершенно несовместимым с понятием о нормах человеческого, тем более – советского общества, понятие «бандит» вызывало в его воображении нечто человеконенавистническое, безжалостное, кровавое, это понятие в данное время как нельзя более подходило к немцам – фашистам, обагрившим себя кровью невинных людей и принесшим смерть десяткам, сотням тысяч людей, опозорившим само слово «человек»! И вдруг самый настоящий, так сказать, аккредитованный бандит вот уже несколько месяцев находится около него, и он, Егоров, даже не подозревал об этом.

Первым желанием Егорова было сказать: «Отправьте его от меня!» Но он сейчас же переключился на другие мысли. А куда денется Кухаров? Сказал же Восьминин – в маршевую часть. Что это такое? Егоров уже знал, что под этим названием скрываются штрафные части, которые комплектуются в основном из людей, аналогичных по своим данным Кухарову, осуждённых на очень большие сроки, вплоть до смертной казни, что приговоры военных трибуналов имеют строки: «Заменить такую-то меру пресечения отправлением в штрафную часть, чем предоставить право осуждённому смыть своё преступление кровью в бою за Родину». Знал Егоров и о том, что «штрафникам» даются самые рискованные задания, знал и поговорку «Или грудь в орденах, или голова в кустах»… и представил себе жену Кухарова, его сынишку, о которых Кухаров вспоминал с тоской! Всё это мелькнуло в голове Егорова, и неожиданно для себя он спросил Восьминина:

– А обязательно прямо сейчас решать? Или можно подождать, ну, неделю, что ли?

– Не боишься, что подведёт тебя этот твой подчинённый? Смотри, брат! Дело-то, повторяю, полностью от тебя зависит! Никто не вмешается кроме тебя. Так как же решаешь?

И Егоров, тяжело вздохнув, будто бы большую, тяжёлую ношу внёс куда-то на 8-й этаж, ответил:

– Подожду, присмотрюсь! Я ведь ничего не знал, ничего мне не было известно, никто мне об этом не говорил, а ведь времени-то прошло уже много. И, по совести говоря, этот самый Кухаров абсолютно ни в чём плохом себя не проявил, никому пока что никакого зла не сделал, а службу несёт исправно! Может быть, сумеем вернуть человека к настоящей жизни?

– А не кажется тебе, что понятие «настоящей жизни» у разных людей по-разному представляется? – спросил Восьминин.

– Даже уверен в этом. Но всё-таки объяснить и внушить человеку всё, на чём зиждется наше советское общежитие, по-моему, нужно, и даже обязательно нужно!

На этом и порешили!

Об этом разговоре и о своём решении о Кухарове Егоров никому не говорил, даже Добровину, которого считал, и небезосновательно, своим другом, добрым советчиком и в какой-то степени покровителем.

А утром, идя в оркестр, Егоров обдумывал, как он будет теперь держаться со своими музыкантами и, в частности, с Кухаровым, и решил не показывать ни малейшего вида в том, что ему что-то известно о Кухарове такое, что он, Кухаров, скрывает от всех, и прежде всего от него, Егорова.

С утра Егоров проводил политинформацию, затем проверял индивидуальную подготовку музыкантов, потом старшина Сибиряков проводил с музыкантами строевую подготовку, и только часов в 11 дня оркестр сел за пульты и Егоров начал работать над очередным произведением концертного репертуара. На этот раз это была совсем неплохая аранжировка «Дубинушки». В этот день не мешал даже майор Залесский. Вероятно, он был занят, а может быть, майор Рамонов просто удержал его от очередного визита в оркестр. Бывало и так.

Несмотря на благополучно протекавший день, у Егорова всё время было чувство какой-то обеспокоенности, что-то мешало ему и не давало возможности сосредоточиться. Ещё очень хотелось курить, а табаку не было, а от курения бумаги или подсушенного мха – очень саднило в груди.

Беспокоило и то, что от жены всё ничего нет! Но в этот день судьба была благосклонна к Егорову, и почти перед окончанием оркестровых занятий штабной почтальон, принёсший в оркестр газету и скудную пачечку писем для музыкантов, протянул и Егорову конверт со знакомым и таким родным почерком на нём! Письмо от Макси! Радость неожиданная и потому вдвойне ценная.

Подойдя к своему столику, Егоров распечатал письмо и прочитал его несколько раз подряд. Только после этого он осознал полностью содержание письма.

А писала его жена вот о чём: немцы были почти на подступах к Т**, положение было очень напряжённым и трудным, беспокоил вопрос о дочке, ведь получилось так, что всё их семейство оказалось разъединённым! И она приняла решение – немедленно эвакуироваться из Т** и поехать в тот маленький город, где у бабушки (матери Макси) жила их дочка. Выехать было более чем трудно, но добрые люди помогли Максе, и, хотя с большими трудностями и потратив много времени, теперь она у бабушки, вместе с дочкой. То, что они вместе, – уже хорошо, но жить в этом городке трудно и тяжело, утешает только то, что они вместе, а это даёт уверенность, что и печали и горести будут переноситься легче, чем в одиночку. Жена сообщала, что денежный аттестат она перевела на военкомат в этом городке и что её уже привлекли к работе в этом военкомате – «на общественных началах», то есть – задаром! Как жену командира-фронтовика! Как полагается, она ничего не спрашивала о делах Егорова, а только желала ему успехов в его делах, просила следить за собой и почаще писать им. К письму Макси была приложена и записка, нацарапанная ручкой его дочки! В этом году она пошла в первый класс и поэтому писала сама! Девочка, вероятно, не отдавала себе ясного отчёта в том, где находится её папа, и её записочка была совершенно спокойной и мирной. Между прочим она сообщала как приятное известие о том, что на октябрьские праздники им выдали в школе по маленькой булочке и по два леденчика! Это сообщение вызвало горькие слёзы у Егорова.

Но всё же настроение у него поднялось! Все живы и здоровы, а это главное. Тут же Егоров сел за стол, взял несколько листов бумаги и, не сходя с места, написал своим большое письмо, в котором по возможности ясно описал свою теперешнюю жизнь, свои настроения и между прочим сообщил о затруднениях с куревом. Написал он об этом без всяких задних мыслей, не жалуясь, не прося помощи, а просто сообщил, что нет табака. Письмо в этот же день было отправлено.

Так и в этот, и в последующие дни вопрос о Кухарове стоял в одном и том же положении.

В один из морозных дней Егорову вручили письмо и извещение на посылку. Посылка была получена, не очень большая, но всё же объёмистая. Вечером, при участии Добровина, Шумина, Ивицкого и других своих товарищей по жилью, Егоров распечатал посылку. Ясно, конечно, что посылка была от Макси. Интересно то, что в письме не было ни одного слова, ни одного намёка на посылку. В посылке же были две пары тёплого, очень тёплого белья (кстати: тёплое бельё посылать-то не стоило. Такое бельё выдавалось всем военнослужащим, и на холод никто не жаловался, даже начальник КТП Родановский, даже помпотех Полтинин, по роду своей службы большую часть суток проводившие на воздухе). Потом там было несколько пар тёплых же носков и, что вызвало взрыв подлинного восторга всех присутствовавших, несколько пачек, причём солидных, весомых, ферментированного табака. Одна из этих пачек была немедленно вскрыта, и все окружающие свернули себе по небольшой папиросе. В комнате вкусно запахло очень неплохим табаком, а глаза у всех повеселели. В самой середине посылки лежала солидная, увесистая книга. На её переплёте было напечатано: «Г.В. Плеханов. К вопросу о развитии монистического взгляда на историю». Появление этой книги вызвало большое удивление у всех, и в первую очередь у самого Егорова. Говоря по совести, труды Г.В. Плеханова не особенно увлекали его даже в студенческие годы, а теперь, во время ожесточённой борьбы с фашистами, вопросы борьбы с народничеством были просто неинтересными.

Добровин взял книгу в руки и долго вертел её и так, и этак.

– А тяжёлая что-то книжка-то! – сказал он. – Вроде бы и не с чего ей быть такой тяжёлой!

Егоров взял книгу, посмотрел на переплёт, открыл, полистал несколько страниц…

– Да книга как книга!

– Нет ли тут какой-нибудь тайнописи? – предположил начпрод Ивицкий. – Помните, раньше писали секретные всякие вещи молоком, какими-то симпатичными чернилами?

Ивицкий не мог хвастаться высоким уровнем образования и довольно часто допускал совершенно непонятно как образовавшиеся словечки. То, что он вместо симпатических назвал чернила симпатичными, никого не удивило. Вот когда он говорил «одеюсь», «раздеюсь» вместо «одеваюсь» и «раздеваюсь», то вызывал резкое возмущение, особенно со стороны Шумина, бывшего до войны учителем русского языка и литературы.

Конечно, никакой тайнописи не обнаружилось. Зато обнаружилось то, что примерно с 15-й страницы листы книги не переворачивались. Никак! Очевидно, в этом-то и был секрет! Тогда Егоров взял в руки нож, разрезал книгу по краям, и что же? Книга оказалась полой внутри, её страницы были вырезаны, оставались только края, а в образовавшийся футляр был плотно насыпан табак. Самый настоящий крошёный табак! Табак издавал великолепный аромат и вызывал непреодолимое желание попробовать его на вкус. Вся эта затея была выполнена очень искусно, и догадаться о том, что книга Плеханова служит тарой для табака, было прямо невозможно!

– Блестящая работа! – резюмировал Толстых.

– Больше того, могу утверждать, что это работа ювелирная! – отозвался Полтинин.

– Но всё же, чья же это идея? – задал вопрос Добровин.

– По выполнению судя, это дело рук Макси моей, – сказал Егоров, – но, по-моему, не без маминых советов это сделано. Мама же, бабушка-то, мастерица на такие дела – редкостная!

Это был очень приятный вечер! Товарищи курили и наслаждались! Наслаждались откровенно и искренно. Но Добровин и тут был верен себе. Он по-хозяйски пересчитал все пачки ферментированного табака и сказал:

– Двадцать пять! Ты их, Егоров, не транжирь по-пустому, не щеголяй, знаешь ли! Конечно, будет табак в части, но когда? Чёрт их знает! А поэтому ты сделай так: по пачке дай нам! Взаймы! Только так. И, конечно, тем, кто хочет на этих условиях взять. Учти Рамонова, дай ему пачку, но так, чтобы он почувствовал! Чтобы понимал, чтобы ценил любезность твою. Две-три пачки дай музыкантам своим, побалуй их, они ребята хорошие, а ты же их терзаешь до посинения, вот и дай им маленечко забыться! А остальное спрячь. Сам-то кури сколько хочешь, а насчёт того, чтобы держать табак наготове, открытым для всех, – об этом забудь. А то уже завтра у тебя ничего не будет. Так-то вот. Угощай с толком! А крошёный табак пока спрячь. Пусть будет НЗ. Верно я говорю, братцы?

Все согласились с доводами Добровина.

– Будет, конечно, табак, будут и папиросы, но когда они появятся? Запас не повредит… – заметили товарищи.

На другой день во время оркестровых занятий Егоров обратился к музыкантам с такой речью:

– Вот какая вещь, товарищи музыканты! Прислала мне жена одну интересную штуку! Штука эта пока что у нас редкая и ценная. Ценная теперь, в нашем сегодняшнем положении на сегодняшний день. Хочу я с вами этой штукой поделиться и доставить вам такое же удовольствие, как и самому себе. Но как мне это сделать, пока я не знаю! А я никого не хочу обидеть, все для меня равноценны, и всех я одинаково уважаю! Какая это штука – вижу я вопрос в ваших глазах. Это очень хороший табак, – и он вынул из кармана и показал музыкантам четыре пачки табака в яркой, цветастой упаковке.

Музыканты сидели молча, внимательно поглядывая на табачные пачки. В комнате было очень тихо.

Егоров продолжал:

– Вот у меня есть одно предложение! Ваше дело согласиться с ним или отвергнуть его. Мы с вами занимаемся теорией музыки. Занятия эти вы не любите почему-то! Ну, может быть, я не так выразился, вернее, не нравится вам этот предмет, хотя для музыканта, а особенно для того, кто хочет стать более или менее хорошим музыкантом, этот предмет необходим как воздух. Ведь теория музыки – это основные законы музыки, это основа, фундамент нашего с вами дела. Так вот, давайте устроим сейчас с вами экзамен, ну пусть не экзамен, а викторину, что ли, по теории музыки. Тот, кто лучше ответит, получит пачку. Но учтите! Каждая пачка рассчитана на 100 завёрток! Может быть, сделаем так: пачку на пятерых лучше ответивших? Тогда ведь, если все ответят, все получат по 20 завёрток из очень вкусного, душистого, крепкого табака. Как ваше мнение?

С места встал грузный, серьёзный Шевяков и сказал:

– Да как будто бы и неудобно получается, товарищ старший лейтенант! Всё-таки ваша супруга вам прислала, для вас, так сказать, собирала, а вы хотите разбазарить среди нас? Не похвалит вас ваша супруга!

И Сибиряков поддакнул Шевякову:

– Небось с трудом доставала табачок-то! Не такое сейчас время, чтобы пошёл, взял да и послал. Уж вы, товарищ старший лейтенант, если уж вы хотите нас угостить, дайте каждому по завёрточке, и то накладно, а уж остальное себе оставьте. Ваш табак, и кончено дело!

– Нет, друзья! Вы всё-таки не поняли меня. Что значит «дайте по завёртке»? Совсем я не собираюсь вам подачки давать. Нет у меня такой привычки. Я хочу по-настоящему сделать так, чтобы каждый из вас имел бы у себя то, что в данное время есть и у меня. Но хочу сделать это с пользой и для себя, и для вас. Какая для меня польза? Очень простая! Все музыканты будут у меня немножко большей квалификации, чем были до сих пор. А для вас? Вы просто будете немножко лучше знать теорию музыки, чем до этого знали, да ещё и премию получите за это! Прямая выгода!

В общем, через несколько минут «экзамен» начался. Он был, конечно, облегчён ещё и тем, что Егоров разрешил пользоваться записями! Но беда была в том, что теперь выявилось, что кое-кто из музыкантов, проявляя склонности к теоретическим познаниям, не вёл записей и теперь оказался в явно проигрышном положении. Егоров заметил, что среди этих заметно волнующихся товарищей оказался и призёр смотра художественной самодеятельности Вениамин Краев! Он, обычно иронически поглядывавший на остальных музыкантов, своими взглядами как бы подчёркивал их «необразованность» и «серость», теперь косился в блокнот Буева, который спокойно перелистывал свои записи и, кажется, совершенно не беспокоился за исход своего экзамена.

В результате этого «экзамена» Егорову удалось уточнить тех, кто действительно серьёзно относился к теоретическим занятиям, и под общие аплодисменты он передал им пачку табака, первым пятерым музыкантам, отличившимся своими разумными ответами. Были и очень неплохие ответы, было и бессвязное бормотание. Но в конце концов всё же Егоров сделал так, что и самые слабые смогли, соответственно своим силам, ответить на вопросы и никто не был обижен, все получили по своим обещанным двадцати закруткам! Разрезали табачные пачки Сибиряков и Кухаров с математической точностью, и никто не высказал им ни единого слова недоверия. Знали, отлично знали, что ни Сибиряков, ни Кухаров не допустят ошибки. И тут же вышли на воздух, и надо было видеть лица всех этих взрослых людей, закуривших настоящий табак после такого длительного воздержания! Непередаваемое удовольствие было написано на всех лицах.

А Рамонову пачку табака Егоров не отдал. Решил, что гораздо большее удовольствие он даст музыкантам, если потом однажды, пусть одну пачку на всех, но даст им. Рамонов же и сам сумеет достать себе курева! Недаром командир части. Все его знают, и в городе даже!

Так и сделал Егоров.

Глава 12

Но Кухаров всё-таки беспокоил Егорова. Часто он глубоко задумывался на эту тему, и вот наконец Егоров всё же решил какими-либо средствами проверить Кухарова. Проверить его человеческие качества, проверить его доверие, его уважение, ну хотя бы к себе самому.

Сделать это помог случай.

В один из банных дней Егоров как раз получил зарплату. Денежная сумма была невелика, ведь большая часть зарплаты уходила на аттестат жене, да и сама сумма зарплаты была в то время даже не высокой. Но всё-таки это была сумма. Во второй половине дня старшина Сибиряков обратился к Егорову:

– Товарищ старший лейтенант! Разрешите вести людей в баню. Наша очередь.

– Ведите, товарищ старшина. А я поработаю здесь. Кстати: кто дежурит по оркестру?

– Рядовой Кухаров.

Егоров остался в домике один на один с Кухаровым. Примерно с полчаса Егоров просматривал ноты и никак не мог придумать, с чего бы начать ему разговор с Кухаровым. Кухаров же соблюдал молчание и не заводил разговоров, как и подобает дисциплинированному военнослужащему. Он отлично запомнил наставление Сибирякова по вопросу вежливости:

– С командиром, если у него хоть один кубарь в петлице, в разговоры не лезь. Спросит командир – отвечай, сам же ни-ни! Полезешь беседовать – себе на голову и заработаешь, потом думай, на «губе» сидя.

Вот Кухаров и молчал.

И тут пришла Егорову мысль, которая в дальнейшем показалась ему очень рискованной и, во всяком случае, не очень серьёзной!

Он потянулся за столом, потом встал и сказал, обращаясь к Кухарову:

– А пожалуй, и я схожу в баню! Неплохо ведь попариться-то! Вот что, Кухаров. Я сегодня деньги получил, так не нести же мне их в баню… возьмите их у меня, подержите у себя, потом, когда я приду из бани, вы мне их отдадите. Да, и ещё вот револьвер. Возьмите и его, осторожно, он заряжен, а в кобуре ещё двенадцать патронов. Возьмите. Приду из бани – всё возьму у вас.

И с этими словами он отстегнул кобуру с револьвером от пояса, вынул из нагрудного кармана гимнастёрки деньги и протянул их Кухарову.

Кухаров стоял побледневший, на лице его проступила испарина, глаза блуждали… Вид его выражал полнейшую растерянность!

– Как… револьвер.... с патронами… деньги… мне… сохранять… – бормотал он, а затем, очевидно, забыв о субординации, громко, энергично начал отказываться от поручения.

– Не могу, товарищ старший лейтенант! Не могу! Нельзя мне! Никак нельзя!..

– Слово «не могу» в Красной Армии не применяется! А в отношении «нельзя» – очевидно, неверно. Если вам командир говорит, значит – можно и нужно. И потом, Кухаров, вы же нарушаете устав внутренней службы. Помните, там сказано, что «надо беспрекословно, точно и быстро выполнять приказы и приказания начальников»? Читали на штабе части плакат «Приказ начальника – закон для подчинённого»? Так в чём же дело? Возьмите и храните, Кухаров.

С этими словами Егоров надел шапку, застегнул воротник шинели и вышел.

До бани он дошёл спокойно, получил свою смену белья, начал купаться. И тут в голову Егорова полезли всяческие мысли. То, что Кухаров может удрать с его деньгами, Егорова не волновало. Прожить-то он проживёт. Но вот что Кухаров может исчезнуть с револьвером – это пугало. Егоров знал статью уголовного кодекса, говорящую о потере оружия, и перспектива военного трибунала и последующей за тем меры наказания его просто волновала! Он в душе уже ругал себя за своё «донкихотство», уже говорил сам себе: «Я же не Макаренко», – но в это же время всё дольше и дольше задерживался в бане!

Про себя он решил, что, установив побег Кухарова (а что побег этот будет, в этом Егоров был почти уверен), он сейчас же пойдёт к Рамонову и к уполномоченному Особого отдела, сам расскажет всё как было и, быть может, этим немножко облегчит свою печальную участь. А сам всё медлил и медлил.

Наконец Егоров оделся, затянул ремень, на котором теперь он ощутил особенную пустоту на месте кобуры. Поговорил ещё в дверях бани с военным врачом, дежурившим по бане, а затем медленно, очень медленно пошёл по дороге к оркестру. Уже темнело. И вот вдали он заметил какую-то фигуру, метавшуюся беспокойно с одной стороны дороги на другую. Егоров не прибавил шагу. Фигура же, очевидно, заметившая его приближение, бегом, резкими прыжками, кинулась в его сторону, и наконец в приблизившемся Егоров узнал Кухарова. На вытянутых руках Кухаров держал револьвер в кобуре и завёрнутые в чистую бумажку деньги.

– Вот… вот, возьмите, товарищ старший лейтенант! Всё цело… всё цело… – хриплым, взволнованным голосом бормотал Кухаров и совал свои руки прямо в Егорова.

– Что за истерика, Кухаров! Что это за сцена такая? Почему вы здесь, а не в помещении? Что это такое?

– Не мог… не мог я… – чуть ли не рыдал Кухаров и, схватив себя за голову, побежал по дороге к помещению.

Когда Егоров вошёл в помещение оркестра, там царил покой! Вымывшиеся в бане музыканты сидели вокруг жарко топившейся печи и вели тихие разговоры. Кухарова не было видно.

Егоров посидел немного в кругу своих музыкантов, поговорил с ними о ближайших планах оркестра, рассказал им кое-что из своей предвоенной жизни и работы с оркестрами. Покурили! И в это время из штаба части принесли приказание о том, что завтра вечером в клубе надо будет играть на совещании партактива части.

Тут же Егоров распорядился в отношении выполнения полученного приказания и тихо сказал Сибирякову:

– А Кухарова оставьте дежурить по оркестру. Не берите его на игру!

На другой день, проведя открытие совещания, Егоров поручил проведение всего совещания старшине, сам же сказал, что ему надо поработать с нотами, и ушёл в оркестровый домик.

Придя в оркестр, Егоров снял шинель, расстегнул воротничок гимнастёрки, достал из ящика стола всё ему необходимое для работы и сказал, обращаясь к Кухарову:

– Вот действительно благодать! Тихо, никто не мешает, тепло, светло! Одно удовольствие поработать!

Кухаров молчал. Он что-то делал в углу комнаты, не то строгал, не то вырезывал.

Егоров начал работу. Но вскорости он услышал тяжёлые вздохи и, понимая, что эти вздохи издаются не просто так, спросил:

– Что вы, Кухаров? Сказать что-то хотите? Не стесняйтесь!

И тут Кухаров подошёл ближе к Егорову и обратился к нему:

– Как же так можно, товарищ старший лейтенант? Разве можно такие вещи делать? Как же это вы доверяете неизвестному для вас человеку деньги, оружие? А знаете, что могло бы быть? Ведь сидеть бы вам в тюрьме, и не год, не два, а пять чистыми! Револьвер отдал, с патронами… а ведь, имея в руках этот револьверишко, знаете, что можно сделать? А вы прямо в руки даёте, да ещё говорите: «Делай, что приказывают!» Прямо чудно, ей-Богу…

– Вот, оказывается, что! Да ведь кому я доверил оружие-то? Разве неизвестному? Разве чужому? Разве постороннему? Ведь вы же мой товарищ! Мы с вами делаем одно и то же дело, общее, связывающее нас самым крепчайшим образом, мы с вами оба в равном положении, вы солдат, и я солдат тоже. Имею ли я право не доверять вам, а вы мне? Кому же тогда я могу доверять?

– Всё это правильно! Но, товарищ старший лейтенант, всё-таки вы же не знаете меня! Ну кто я такой?

– Вы? Военнослужащий, принёсший присягу, выполняющий почётнейшую и важнейшую обязанность советского человека, да ещё в такое время.

– Да знаю я это! Но ведь это теперь так, а до этого что? Вот оно и дело-то в чём! Можно я расскажу вам о себе?

Егоров сделал вид, что он недоволен тем, что его оторвали от работы, но тем не менее сел посвободнее и приготовился слушать.

Кухаров подошёл к входной двери, проверил, хорошо ли она заперта, затем подошёл ближе к Егорову, сел на корточки и начал свой рассказ.

Своим рассказом Кухаров не удивил Егорова. Основное содержание истории Кухарова он прочитал в папке, предоставленной ему политруком Восьмининым. Но теперь факты, изложенные в документе к-го военного комиссара, расцвели подробностями, деталями, и фигура Кухарова, по его личному рассказу, становилась, пожалуй, значительно более пугающей и отталкивающей. Да, это был самый настоящий бандит. С большим стажем, с большими «мокрыми» делами! Но в это же время, судя по рассказу Кухарова, были какие-то веские основания, веские, конечно, только для самого Кухарова, заключающиеся в сложных перипетиях его семейных, домашних условий, которые в конце концов и толкнули его на этот страшный путь.

Кухаров очень искренно говорил о своей преданности семье, о своей жене, ребёнке, стремлением к ним он объяснял и своё бегство из лагеря. И, заканчивая своё повествование, Кухаров заключил так:

– И вот вдруг вы суёте мне револьвер, деньги! Ну деньги-то пустяковые, но ведь револьвер-то может принести любую сумму, было бы желание и немного умения! Кому же вы всё это отдавали? Как же это можно так?

Егоров внимательно посмотрел в глаза Кухарову, помолчал и обратился к нему:

– Ну, Кухаров, скажите мне теперь вот что: для чего вы мне всё это рассказывали? Как рассматривать этот ваш рассказ? Как исповедь? Так ведь я не священник и простить вас за ваши грехи не могу, права не имею! Как желание излить душу? В таком случае вы должны были излить её в своё время перед следователем, прокурором, в лагере, наконец, где вы были! А я-то при чём? Ну а всё же, если уж вы мне поведали свои, и свои, прямо скажем, серьёзные, преступления, то давайте сделаем так: больше об этом говорить не будем! Будем жить по-другому. Так или иначе, вы в настоящее время в Красной Армии. Вам, так или иначе, доверили самую почётную, самую дорогую и священную для всех советских людей обязанность – службу в Красной Армии! Вы понимаете это? Отдаёте себе в этом отчёт? Вы подумайте над этим, и очень серьёзно подумайте. Ну так вот! А я и все мы рассматриваем вас как военнослужащего, и как военнослужащего вас никто не может унизить, оскорбить ваше достоинство. И мне кажется, что здесь, в Красной Армии, вас никто не упрекал, не вспоминал ваших прежних поступков! Во всяком случае, я себе этого не позволял. Так и служите честно, добросовестно, старайтесь быть образцом в дисциплине, в выполнении уставов, и ваше пребывание в армии, в любом месте, при выполнении любых обязанностей, будет всегда отмечаться положительно. Ну а уж если вы позволите себе нарушать армейские порядки, заводить свары, скандалы, склоки, тогда уж не обижайтесь! Я первый обращусь к командованию с просьбой задать вам по заслугам! Это вы помните. И никакого заступничества с моей стороны не будет. И помните, моё слово твёрдо, и решительность мою вы знаете! И, пожалуйста, не козыряйте тем, что ваш «капель» – гражданский. Все мы были гражданскими, а теперь время переменилось и все гражданские стали военными, в том числе и вы, и я, тысячи, сотни тысяч других! Вам всё ясно?

– Ясно… всё ясно, – ответил Кухаров и встал со своего места. – Разрешите идти, товарищ старший лейтенант?

– Куда же, собственно, вы сейчас пойдёте? При себе я вас не держу, занимайтесь своим делом, – ответил ему Егоров и начал просматривать свои ноты как ни в чём не бывало.

Через час пришли музыканты. Тишина была нарушена. Егоров работать больше не стал. От этого вечера он получил всё, что ему хотелось. Он услышал чистосердечные признания Кухарова, а личное признание всегда дороже изложенного на бумаге канцелярским стилем.

Почему-то Егоров был спокоен за Кухарова. Появилась какая-то уверенность в том, что Кухаров будет служить хорошо и никаких чрезвычайных происшествий не принесёт.

Своего отношения к Кухарову Егоров не изменил. Но отношение Кухарова к Егорову переменилось. Егоров не понимал и не догадывался о перемене этого отношения, но скоро стал замечать, что этот уголок в оркестровом доме, где стоял его стол и были его принадлежности, стал выглядеть как-то более опрятно и аккуратно. Вдруг на его пульте появлялись новенькие, тщательно отшлифованные наждаком, дирижёрские палочки, были даже с художественной нарезкой! Потом он обратил внимание на то, что вдруг пуговицы на его шинели оказывались ярко начищенными (пуговиц-то было только две, и то на хлястике, но блестели они как настоящее золото). Дошло дело до того, что однажды он обнаружил свои перчатки, на которых было несколько потёртостей, а проще говоря, дырочек, очень аккуратно заштопанными. В конце концов он обратился с вопросом к старшине Сибирякову. Старшина, дескать, всё должен понимать и во всём разбираться.

– Объясните мне, товарищ старшина, не понимаю, что такое делается? – и рассказал ему обо всех замеченных им моментах.

Старшина замялся, а затем таинственно отвёл Егорова в сторону и зашептал:

– Кухаров! Он над вами шефство взял. На днях после отбоя заявил: ну, говорит, кто нашего начальника не послушает или зло ему сделает, будет иметь дело со мной! Считайте так, что я с ним побратался! И, что я скажу, чтобы делали. Это я вам говорю. И сказал ещё: «Моё слово твёрдо, и решительность мою вы знаете!» Каков?

Егоров развёл руками! Такой неожиданности он не предвидел.

– Постойте, старшина! А перчатки штопал кто? Он же? Значит, в мои карманы лазил?

– А что, товарищ старший лейтенант, пропало что-нибудь?

– Да нет! Ничего не пропало. Но ведь нехорошо же всё-таки! Мало ли что может быть в карманах…

– И в карманы не лазил. Поэтому-то и заштопал. Вы же перчатки в шапку кладёте. А что они у вас рваные были, это все видели, когда вы честь отдавали. Все руки на виду. Ну, он и нашёлся. Молодец всё-таки. Только вы, товарищ старший лейтенант, ему не говорите, и вида не подавайте!

– А что? Накажет? Строг, видать, Кухаров-то?

– Не накажет, конечно, а ругаться будет. Скажет, как бабы болтать любите, ничего вам не скажи!..

На том и порешили. Но через несколько дней после занятий, когда Егоров собирался идти в столовую, к нему по всем правилам подошёл Кухаров.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант!

– Слушаю вас, Кухаров. Что у вас случилось?

– Когда вы сегодня ляжете спать?

– Вот не могу точно сказать часа! Но, во всяком случае, после отбоя. А точно – не знаю…

– А можете вы сегодня лечь пораньше?

– А для чего это нужно? Почему именно сегодня я должен лечь раньше?

– Да надо мне одно дельце сделать.

– Вот это интересно. В самоволку, что ли, хотите, или ещё что-нибудь придумали, так хотите, чтобы я не мешал?

– Никак нет! В самоволку не ходил и не пойду. Ничего плохого делать не буду. А просто мне нужны… ваши сапоги!

Ну, тут Егоров совсем уже ничего не мог понять.

– Зачем вам нужны мои сапоги? У вас же есть свои, да мои сапоги вам и не подойдут, у меня номер сороковой, а у вас, даже на вид, – больше!..

– Товарищ старший лейтенант! Неужели вы не можете мне на одну ночь ваши сапоги дать? На одну ночь только! Никуда они не денутся, эти ваши кирзачи… Утром наденете. Вот только бы мне пораньше их получить…

– Да зачем вам, расскажите толком?

А музыканты в это время хитровато улыбались, но делали вид, что не слышали разговора Егорова с Кухаровым.

Во всяком случае, Кухаров вынудил у Егорова согласие сразу же после ужина идти в своё помещение и дать ему сапоги. А когда Егоров вместе с Добровиным вышел из столовой, у крыльца маячила фигура Кухарова. Он молча отдал честь командирам, пропустил их мимо себя вперёд и пошёл следом за ними.

Добровин, отлично знавший всех егоровских музыкантов и бывший «своим человеком» в оркестре, где все его уважали и были благодарны за те занятия по физподготовке, которые он, в порядке шефства, лично иногда проводил с музыкантами, заметил шутливо Егорову:

– Ты, брат, начал с охраной ходить?

А Кухаров шёл молча, не обращаясь ни с единым словом к Егорову. А войдя вслед за ними в комнату, где жил Егоров с Добровиным, кратко сказал Егорову:

– Сапоги!

– Ну, Кухаров, скажите же наконец, в чём дело-то? Что вы пристали ко мне с сапогами? Что вы хотите?

– К подъёму сапоги будут на месте.

Тут вступился Добровин и сказал:

– Да дай ты ему сапоги! Что тебе их, жалко, что ли, в самом-то деле? Говорит же человек, что к утру будут твои сапоги на месте. А не придётся, Кухаров, твоему командиру завтра босячком шлёпать? Имейте в виду, снежок! Босячком-то не очень будет приятно!

– К подъёму сапоги будут на месте, – совершенно сурово повторил Кухаров, взял сапоги и, попросив разрешения выйти, ушёл.

Егоров и все бывшие в комнате – расхохотались!

– Ну, что скажешь? Сам же разрешил уйти со своими сапогами! – сказал Егоров. – А что, друзья, в случае чего кто мне чего-нибудь одолжит на ноги?

Эту помощь мог оказать Калерин, у которого были хромовые сапоги, собственные, личные, а кирзовые он мог дать Егорову, правда, они были несколько больше егоровского номера, сорок четвёртый размер! Но решили в случае чего накрутить побольше портянок.

Однако калеринские сапоги не понадобились. Утром, когда Егоров и Добровин встали со своих постелей, они увидели у егоровской кровати сапоги. Да, это были кирзовые сапоги, егоровские «кирзачи» с кожаной головкой. Но это было совсем не то, что вчера. Это были модельные сапоги! Вместо носков култышками, бесформенных голенищ, куда можно было бы засунуть ещё три егоровских ноги, были великолепные головки с обуженными носками, значительно суженные голенища, словом, это были сапоги, в которых совершенно не стыдно было бы показаться в любом городе, в любом месте, хотя они были и кирзовые. Сапоги скромно стояли в углу, около кровати, и будто бы ждали, когда их наденут.

Егоров ахнул, а Добровин восхитился!

– Ну и Кухаров! Ну и мастер! Ведь ты понимаешь, что он сделал? Он за одну ночь перетянул тебе твои уроды на модельную колодку! Ведь это надо уметь! Ты можешь это оценить?

Егоров мог это оценить и оценил уже, но как это практически осуществить – не знал! То есть он знал, что в обычных условиях за эту работу просто платили деньги, и всё! Но как платить деньги своему подчинённому? Он не знал, можно ли это, как это делается, может быть, отнести деньги в финчасть? Добровин же со знанием дела сказал:

– А при чём тут финчасть? Что это, мастерская тебе делала? Да они и не принимают никаких заказов, у них своего ремонта не оберёшься! Финчасть! Придумает тоже! А ему денег дать? Обидится, наверное! Вряд ли он из-за денег старался! Тут, наверное, что-нибудь более серьёзное. А ты попросту! Словами поблагодари, руку пожми, или, ещё лучше, табачку поднеси, пачечку. Есть ещё у тебя?

В общем, вопрос о награждении Кухарова не был решён. А Егоров волей или неволей вынужден был надеть свои, ставшие новыми, сапоги и пошёл в них. Уже в столовой командиры обратили внимание на них, а в штабе, куда Егоров был вынужден зайти по делу, его увидел сам Рамонов.

Ответив на приветствие Егорова и пожав ему руку, Рамонов уставился на сапоги Егорова и несколько мгновений молча смотрел на них, затем спросил:

– Великолепные сапоги! Но ведь это же кирза?

– Так точно, товарищ майор! Кирза!

– Смотрите-ка, оказывается, из такого материала можно сделать совсем неплохую вещь? Очень хорошие сапоги! И, заметьте, при хороших сапогах и осанка совсем другая. Очень интересно!

Майор Рамонов был, оказывается, более тактичным, чем предполагал Егоров, и не стал допытываться, какими путями у него оказались такие сапоги. Но интендант третьего ранга Комлев был более любопытным и настойчивым и прямо вцепился в Егорова, требуя сказать, кто ему переделал сапоги.

– Не в нашей мастерской? А где тогда? Вы же в город не ездили, никуда не отлучались! Петров, что ли? Он и так занят! Ну, кто же сделал?

С трудом освободился от него Егоров, с ещё большим трудом не раскрыв ему тайну своих сапог.

В оркестре всё было благополучно. Люди занимались, работали. Кухаров и вида не подал, что он в чём-то «повинен». Во время перерыва Егоров подозвал его, отвёл в сторону и, не скрывая своих благодарных чувств, сказал ему:

– Ну, Кухаров, спасибо вам. Я не ожидал такого мастерства и такой быстроты. Сапоги мне очень нравятся, очень, и я даже не знаю, как вас благодарить! Скажите мне попросту, сколько я вам должен?

И тут, к своему удивлению, он увидел, что Кухаров побледнел, губы у него задрожали и в глазах появились какие-то подозрительные блёстки.

– Обижаете, товарищ старший лейтенант! Я вам как другу, как брату, от всей души! Первый, кто выслушал меня и не обругал, не читал морали, не запугивал, вы были. Как же мне смотреть на вас! Да я…

Егоров взял его левую руку и крепко пожал! Пожатием не командира, не старшего. Пожатием друга и человека.

– Только об одном прошу вас! Не говорите никому, что это я сделал! А то покоя не дадут, жить не дадут!

– Как жить не дадут? – удивился Егоров.

– Начнут ходить, тому сделай, другому! А мне это ни к чему, – сказал Кухаров.

Егоров пообещал ему хранить его тайну. Но в самом ближайшем времени, неизвестно через кого, всё же эта тайна обнаружилась. То ли кто из музыкантов проговорился, то ли кто из командиров – соквартирантов Егорова, но однажды интендант Комлев поймал Егорова в штабе и начал его уговаривать отдать Кухарова в его, Комлева, «ведомство», с тем, чтобы назначить его сапожным мастером в ремонтные мастерские части.

– Вам же музыканты нужны, а он сапожник, да ещё какой! Нет, вы обязаны передать его мне. О другом решении и речи быть не может.

– Что значит другое решение? – сказал Егоров. – По-моему, решение давно вынесено, у Кухарова есть военно-учётная специальность, ВУС-108, что означает военный музыкант; дело другое, плохой он музыкант ли, хороший, но это уже дело моё. Да и невозможно обойтись только хорошими музыкантами! И плохие нужны тоже! А вот насчёт его сапожничества в его военном билете ничего нет, так что мне кажется, ничего из вашего пожелания не получится.

– Не хотите, значит? Ладно! Я пойду к майору Рамонову, он прикажет.

– Сомневаюсь! Не думаю, чтобы майор Рамонов пошёл на противозаконное дело. Мало ли что умеет человек делать? Вы же не родились интендантом? Что-то вы ещё умеете делать? Но вас сделали интендантом, потому что это записано в вашем военном билете. Не сделали же вас командиром роты, очевидно, этого вы делать не можете!

– Хорошо! Не будем спорить! Значит, вы не даёте мне Кухарова? Ну, я прижму вас! Попомните меня!

– А прижмёте, или прижимать будете, пойду к майору Рамонову. Не стоило бы нам друг друга запугивать! Не такое сейчас время, и не такими должны быть люди!

Когда об этом разговоре Егоров рассказал Кухарову, тот усмехнулся и сообщил Егорову:

– Да я уже знаю! Меня уже Комлев вызывал! Говорит, жить будешь отдельно, а кормить буду сам. Первое задание – всему командованию сапоги перетянуть, как капельмейстеру, это значит – штабному командованию! А уж ему-то, Комлеву, в первую очередь. Говорит, «свет увидишь»… Во как!..

– Ну а вы ему что?

– А что я ему? Я, говорю, и шить-то не умею. Откуда вы взяли, что я сапожник? Вы-то не видели, как я работал! И никто не видел. А болтать языком-то кому не лень? – и вдруг «успокоил»: – Да я ему морду-то уже набил! Небось теперь не поболтает!

– Кому набил? Кто не поболтает? – ужаснулся Егоров.

– Да Петров! Кто же ещё наболтал? Петров-то знает, что я модельщик, по модельной обуви мастер. Ну, ему сказали, вот, дескать, смотри, какие у капельмейстера сапоги-то, вот ты бы такие сделал нам-то, а он и брякни, это-де Кухаров, он модельщик! Только вот, товарищ старший лейтенант, никуда я отсюда не пойду. А силком если перетянут, то тут уж не знаю, быть скандалу!

Егоров успокоил Кухарова, сказав ему, что на все претензии Комлева он ответил отказом.

А Комлев своё обещание «прижать» решил осуществить. Все военные вместо шинелей носили тёплые куртки. Одежда, не ласкающая глаз и не придающая должного вида. А тут прислали шинели и разнарядку для них, для оркестра, Егоров видел своими собственными глазами. Но когда старшина Сибиряков, в точном соответствии с графиком, позвал людей подмеривать и получать шинели, то зав. вещевым складом заявил, что разнарядки на оркестр нет, да и шинелей-то уже нет, всё выдано в батальоны!

Расстроенные пришли музыканты восвояси, и старшина доложил обо всём этом Егорову.

– Вы бы, товарищ старший лейтенант, сходили бы к командиру части или к майору Залесскому. Всё бы в порядке было! Уж неужели музыканты хуже всех? Уж на что транспортная рота, хозяйственный взвод – и те в шинелях, а мы как нестроевщина какая!

Но у Егорова созрел более коварный план. Теперь он хотел отомстить Комлеву за его такой скверный «ход» так, чтобы вся часть видела его, комлевское, поражение.

– Ничего, – сказал Егоров старшине. – Вот послезавтра будет построение части, мы выйдем, в чём теперь ходим, а там посмотрим! Придётся Комлеву из-под земли шинели доставать! Не унывайте, будем все в шинелях!

А Кухаров тем временем провёл глубокую разведку и доложил, – а информации Кухарова можно было доверять полностью, – что вся часть, вплоть до самых мизерных, обслуживающих подразделений, как, например, охрана полигона, получила шинели, и что без шинелей остался только один оркестр, и что старшина – заведующий вещевым складом очень веселился и интересовался – чем, дескать, провинились музыканты перед Комлевым, и что Комлев выдал шинели даже тем, кому они не были занаряжены, погнав на них фонды оркестра!

А построение было на большом плацу, на южной стороне лагеря. Действительно, вся часть была в шинелях и, конечно, выглядела совершенно по-другому. Оркестр же вышел чуть-чуть позже, буквально за пять минут до появления командования и на виду всей части в своих куртках, правда, тщательно подпоясанных, достаточно аккуратных, но всё-таки не ласкающих взора, строевым шагом прошёл на своё место. Всё шло как положено! Прозвучала команда «Смирно», оркестр заиграл Встречный марш, появилось командование. После принятия рапорта была дана команда «Вольно» и командир части в сопровождении штабных командиров начал обход своих подразделений. И прямо, начав с правого фланга, подошёл к оркестру. Не поздоровавшись с оркестром, ещё за несколько шагов до него, он весьма сурово, громко спросил у Егорова:

– Что это такое? Почему в таком виде? Объясните, товарищ капельмейстер!

Расчёт Егорова был верен. Скандал назревал!

– Оркестру шинели не выдали, товарищ майор. В складе заявили, что на оркестр нет наряда и нет самих шинелей.

– Когда оркестр ходил получать шинели? Прозевали, что ли?

– Никак нет. Точно по графику.

– Кто сказал, что шинелей нет и наряда нет?

– Заведующий вещевым складом.

– Вы ходили по этому вопросу к товарищу Комлеву?

– Никак нет! Зав. складом эти вопросы решать сам не может, действует по указанию интенданта Комлева.

Майор Рамонов нахмурился, помрачнел, тут же подозвал к себе интенданта Комлева и начал ему что-то тихо говорить, не было слышно, что он ему говорил, но было видно, что что-то неприятное, ибо Комлев и бледнел, и краснел, стоя навытяжку.

Затем майор Рамонов опять подошёл к оркестру в сопровождении Комлева и очень сердитым голосом сказал:

– Завтра утром пойдёте на склад, в присутствии интенданта подмерите и получите шинели. И выдайте им пояса получше и не варежки, а перчатки, шерстяные. Соображать надо, Комлев. Можно ли играть в варежках? Это ведь музыканты, а не сапожники и не портные.

Это был явный укол Комлеву! Егоров торжествовал! Музыканты сдержанно ухмылялись.

На другой день утром Егоров вместе с оркестром пошёл на вещевой склад. Старшина – заведующий складом доложил Егорову, что разнарядки на шинели для оркестра у него нет, шинелей в наличии тоже нет, на что Егоров сухо сказал, что его это мало интересует, что пришёл он со своими людьми по приказанию командира части, что подмеривать шинели и выдавать их оркестру должен лично интендант Комлев и то, что он, Егоров, предлагает старшине – завскладом вызвать сюда Комлева.

На это завскладом ответил, что он только подчинённый Комлева и вызывать его сюда не может, права такого не имеет, но в это же время совершенно официально сообщил, что ни разнарядки, ни шинелей нет, а поэтому такому большому количеству людей здесь делать нечего и самое лучшее – это уйти с территории склада.

Тогда Егоров вошёл в склад, взял в руки телефон и вызвал номер кабинета командира части.

Завскладом, видя такой поворот, притих.

Егоров услышал в трубке голос майора Рамонова, очень сдержанно и кратко доложил ему, что согласно его приказа оркестр прибыл на склад, интенданта здесь нет, а завскладом утверждает, что ни документов, ни шинелей нет, и просит их покинуть склад, так как ему, Егорову, поступить в данном случае?

– Ах, так? – услышал он в трубке. – Оставайтесь там, в складе, и ждите. Сейчас будет Комлев и всё будет сделано, как я сказал. Ждите!

Егоров и музыканты вышли из склада и остановились неподалёку от входа. Завскладом с интересом поглядывал на них через небольшое оконце. Не прошло и пятнадцати минут, как показались Комлев и… майор Рамонов. Комлев спешил, забегал вперёд, на ходу что-то втолковывал майору Рамонову, последний же был насуплен, суров и, кажется, не обращал внимания на увещания Комлева.

Увидев подходящего командира части, Егоров быстро построил своих людей в две шеренги, подал командиру «Смирно» и доложил майору: «Оркестр вверенной вам части прибыл для получения обмундирования». Майор поздоровался с музыкантами и сказал: «Правильно, так и надо».

В склад они вошли втроём. Музыканты в строю остались около входа. Старшина завскладом, увидев входящего майора Рамонова, вскочил с места и застыл недвижимо. Майор подошёл к столу и сел на стул. Комлев стоял перед столом.

– Где же наряд на шинели музыкантам? – строго спросил Рамонов у Комлева. – Я же подписывал его! Что за игра такая… Давайте наряд.

– Наряд… наряд… – заговорил Комлев. – Но, быть может, он у меня в кармане? Наверное, я забыл его вынуть!

– Все наряды на месте, ничто не забыто, а именно вот музыкантский забыт! Здорово! Давайте наряд, ищите!

Несколько судорожных движений Комлева по карманам гимнастёрки – и наряд ложится на стол перед Рамоновым.

– Вот где он! Значит, вы его, как особую ценность, на собственной груди хранили? Интересно! Ну дальше! Давайте шинели.

– Так нет же шинелей, товарищ майор! Я же докладывал вам. Есть только НЗ.

– Значит, не НЗ, а просто комлевский «З». Причём неизвестно как образовавшийся! Давайте шинели, пояса, перчатки. И быстрее.

И, как будто по щучьему велению, из недр склада старшина завскладом начал выносить охапки новеньких шинелей, связки кожаных поясов, коробки с перчатками! Всё оказалось в избытке!

– Пусть входят ваши музыканты! – распорядился Рамонов. – Комлев! Подберите всё на музыкантов по ростам, чтобы были одеты по-человечески. И не советую мудрить и дурака валять.

Вошли музыканты. Началась подмерка. Комлев, не говоря ни одного слова, просматривал каждого музыканта, надевшего шинель, заставляя поднимать руки, свободно ли в плечах, не давит ли, не жмёт ли… даже, как это ни странно, – внимательно. Завскладом выполнял роль «слуги на побегушках». А Рамонов, уверившись в том, что всё пошло по порядку, вышел из склада.

Наконец всё получено, музыканты расписались в ведомостях, Егоров поручил Сибирякову вести их в помещение, сам же ещё застёгивался у стола завскладом.

– Значит, пожаловались? Бедным родственничком прикинулись? – злым шёпотом обратился Комлев к Егорову.

– Жаловаться не думал. Не в моём это характере, жаловаться-то. А что командир части сам увидел, что его приказ не выполнен, так это уж ваше дело. На себя и пеняйте. Ведь невыполнение приказа – вещь в условиях армии самая неприятная!

– Много вы знаете об армии. Гражданский! Приписник!

– Что мне полагается знать – знаю! А то, что приписник, в этом нет ничего зазорного. Вы же кадровый, вероятно, а взыскание-то вас определённо ждёт. С вашими-то замашками!

– Вы не имеете права мне указывать! Я старший по званию!

– А разве я вам что-нибудь указываю? Я просто говорю. Но теперь и говорить-то с вами не о чем. Уж лучше прямо с командиром части говорить! Эффектнее получается.

И Егоров вышел из склада.

Глава 13

Занятия оркестра были в полном разгаре, когда вдруг хлопнула входная дверь и вошёл посыльный штаба.

– Товарищ старший лейтенант! – обратился он к Егорову. – Вас вызывает начальник штаба. Немедленно, – и доверительно, по-свойски, добавил: – Там приехал какой-то начальник по вашей части!

Старшина Сибиряков сейчас же вскочил, очень внимательно осмотрел Егорова, всё ли у него в порядке, не сделает ли ему каких-нибудь замечаний приехавший начальник. И сейчас же заявил:

– Уборка, товарищи! Немедленно. Всё до блеска! Пусть посмотрит начальник, как живёт оркестр в лесу. И всем побриться, пуговицы начистить, сапоги до блеска довести…

Не успел Егоров выйти из домика, как там уже закипела работа.

Егоров никогда ещё не встречался с оркестровым начальством. Посещали его концерты в своё время руководящие работники Комитета по делам искусств, работники Главного управления музыкальных учреждений, но впервые в жизни он шёл на встречу к «начальнику по оркестровой части»! Что несла с собой эта встреча, Егоров не знал, но, как это ни странно, был он совершенно спокоен.

В коридоре штаба его встретил Калерин, дежуривший в этот день по части, и шепнул, что приехал инспектор военных оркестров и что ждёт его в кабинете начальника штаба.

Егоров подошёл к кабинету Безродного, постучал в дверь и, услышав «Войдите», открыл дверь и шагнул в кабинет. Приложив руку к шапке, доложил о прибытии.

– Старший лейтенант Егоров по вашему приказанию прибыл!

И, только доложив, увидел, что помимо Безродного в кабинете находится ещё один человек. Человек этот был невысоким, в отлично сшитой шинели, со шпалой в зелёной петлице, он сидел на стуле около окна и внимательно смотрел на Егорова.

– Знакомьтесь, Егоров! К нам приехал инспектор военных оркестров интендант третьего ранга Сенский. Ему поручено ознакомиться с оркестром нашей части и, если надо, помочь ему, – обратился Безродный к Егорову.

Егоров сделал несколько шагов в сторону Сенского, но Сенский опередил его. Он быстро вскочил со своего стула, подбежал к Егорову и не взял его руку, а порывисто, крепко обнял его и быстро заговорил:

– Вот ведь, и не думал никогда, что я тебя встречу! Егоров! Дорогой! Да помнишь ли ты меня? Ну-ка, припомни!..

И Егоров вспомнил! Вот как бывает! Да! В консерватории они были почти в одно время. Сенский учился на оркестровом факультете и считался очень даровитым валторнистом. Он не чужд был и композиторству, но с ещё большим увлечением занимался оркестровкой для духовых оркестров. Он и тогда был такой же, как мячик, упругий, подвижный, всегда весёлый, жизнерадостный. Но был он примерно на два курса старше Егорова, окончил консерваторию, когда Егоров был ещё студентом, и как-то исчез с горизонта. Сенский был хорошим, добрым товарищем, он всегда был готов поделиться всем, что у него было, а самое ценное – он всегда мог подсказать, где можно найти временную работу, чтобы иметь возможность обновить костюм или улучшить питание. Сенского любила вся консерватория, даже, вероятно, и такие строгие профессора, как А.Д. Гольденвейзер и А.Ф. Гедикепо, по своей специальности не имевшие к Сенскому прямого отношения. Знала же Сенского не только вся консерватория, но, кажется, и вся Москва.

Да, это был Дима, Дима Сенский. Егоров с большим удовольствием обнял его. Они крепко, по-мужски, расцеловались. Безродный с удовольствием смотрел на эту сцену. Вероятно, и ему было приятно увидеть свидание старых приятелей в это бурное и суровое время.

– Значит, старые друзья? Это приятно! – сказал он. А затем обратился к Сенскому и сказал:

– Так вы, товарищ инспектор, пройдёте с товарищем Егоровым в его хозяйство? А обед я вам закажу, потом Егоров проводит вас в комнату командира части, в столовой. В 18:00 я буду в штабе, вечером мы увидимся, а там будет видно.

– Да, да… – торопливо ответил Сенский. – Мы пойдём с Егоровым, а потом всё будет ясно. Идём, дружище!

Выйдя из штаба, они направились к оркестровому домику.

По дороге в оркестр Сенский участливо расспрашивал Егорова о том, как он попал в эту часть, почему не обратился своевременно в Инспекцию военных оркестров РККА с тем, чтобы быть назначенным в «стоящую часть», расположенную в большом городе, с большим штатным оркестром, как он построил свои взаимоотношения с командованием части, не обижают ли его представители командования, доволен ли он своим оркестром, и ещё массу вопросов задавал он, вопросов, бесспорно жизненных, но чересчур уж направленных в сторону личного благополучия. Егоров старался отвечать ему подробно, но на вопрос о просьбе дать ему хорошее назначение в Инспекцию военных оркестров ответил кратко:

– Но ведь и здесь оркестр штатный, и здесь кто-то должен быть! В данном случае этим «кто-то» оказался я. И почему Инспекция военных оркестров должна была дать мне лучшее назначение? Кто меня знает в Инспекции, а я Чернецкого знаю только по рассказам да по анекдотам.

В это время они подошли к дому. Навстречу им из дома выбежал старшина Сибиряков и дежурный по оркестру Зуев. Они блистали ярко начищенными пуговицами, сапогами и только что выбритыми щеками.

Зуев, ловко соскочив со ступенек крыльца, стал в положение «смирно» и заорал во всю свою мочь, а голос у него был сильный, хотя и не певческий! С хрипотцой! Затем, подскочив к Сенскому, он таким же фортиссимо отрапортовал:

– Товарищ капитан! Оркестр проводит самоподготовку. Дежурный по оркестру красноармеец Зуев!

– Отлично! Только я не капитан, а интендант третьего ранга…

Зуев отошёл в сторону.

Егоров познакомил Сенского со старшиной и заодно сказал, что лучшего помощника и товарища он в своей жизни не видел. Сенский понимающе улыбнулся. Они вошли в помещение.

Да! Тут уже и Сибиряков, и все музыканты превзошли себя! Помещение блистало чистотой. Порядок был наведён великолепно. А сами музыканты были выбриты, подтянуты, все были в белоснежных подворотничках.

Сенский от удовольствия даже зажмурился!

– Ну, братцы мои, красиво живёте! Порядок у вас – образцовый! Внешний вид – хоть в столицу, на парад, на Красную площадь! Отлично! А вот как инструменты-то ваши себя чувствуют? – И, повернувшись к Егорову, спросил: – Это те самые, геройски добытые?

Тут, к ужасу Егорова, Сенский подошёл к вешалке с инструментами, снял один из альтов, вынул из кармана белоснежный платок и… полез им в раструб… Егоров, гражданский человек, не знал и не подозревал, что именно таким способом проверяется качество чистки «материальной части» в армии и флоте, чистки не только музыкальных инструментов, но и орудий, да, да, артиллерийских орудий, и даже, в своё время, и коней в кавалерии.

Но Сибиряков был спокоен, и весьма хитрая улыбка блуждала на его лице.

Сенский вынул платок из раструба и внимательно начал его рассматривать. Но… платок был девственно чист. На нём не было ни пятнышка. Затем Сенский, как бы мимоходом, между делом, даже разговаривая о чём-то с Сибиряковым, снял трубу, затем баритон, тромбон и тоже, будто бы машинально, по инерции, слазил и в их раструбы платком. Платок продолжал быть чистым.

– Молодцы! – в конце концов сказал он. – Очень хорошо. Инструментарий этот, по совести говоря, конечно, давным-давно надо бы в утиль сдать, выношенный, старый, но… время… время… других пока нет, поработаем на этих! Делать нечего!

– Так точно! – поддакнул Егоров. – Уж и то радость, что эти-то удалось достать!

Потом Сенский поинтересовался списками личного состава, планами, расписаниями и, наконец, дошёл до журнала учёта игр.

– Многовато играете! Очень даже многовато! Балуете, товарищи, людей! Это что же? Рота, какая-то там рота, проводит строевые занятия, а вы оркестр выводите для роты? Это излишний шик! Это, прямо скажу, ненужная роскошь! Прямое излишество! Ну, я понимаю, батальон, да и то ещё надо, чтобы батальонный командир попросил вас, товарищ Егоров, лично. Ваше дело – вся часть. Вышел командир части, вышел и оркестр. А это! Ай, батюшки! И в столовой чуть ли не каждый день. И в клубе. И разводы караулов ежедневно! Да вы что?

– А как же иначе? – недоумённо спросил Егоров. – Эта рота плохо пошла на смотре. Командир части был очень ею недоволен. А люди в ней такие же хорошие, как всюду. Надо бы ей помочь. Вот мы и помогли. Они научились ходить под музыку, научились поднимать ноги, научились поворачиваться, у них осанка появилась! Доброе дело сделали. В столовой играем? Это же удовольствие для людей. Что они здесь видят? Что слышат? Для них и наш оркестр – праздник. Если мы хоть на двадцать минут улучшим настроение человека, и то большое дело. А развод? Знаете, какой у нас огромный караул? Невозможно без оркестра. Их надо обязательно с оркестром на посты проводить! Нет, играем мы в норму и всегда с пользой.

– Как? Старшина? – повернулся он к Сибирякову.

– Играем мы, товарищ интендант, столько, сколько положено! Не по приказу положено, а по человечеству. Для людей, для своих же товарищей. Облегчаем, так сказать, их обязанности. И, опять же, никаких жалоб от музыкантов не поступало. Сознательно играют! Понимают положение.

– Это, конечно, очень хорошо. Это, прямо скажу, отлично! – засоглашался Сенский. – Вот в городских-то гарнизонах – там как раз наоборот норовят! Поменьше бы игр, поменьше бы на воздухе!

– Но там ведь в основном сверхсрочники. У них другое в голове, дом, семья! – вставил Сибиряков.

– Верно, верно! – согласился Сенский. – А теперь, товарищ Егоров, хорошо бы послушать оркестр. Давайте начнём со строевого репертуара. Дайте командиру одеться, и с инструментами выйдем на воздух.

Егоров дал распоряжение Сибирякову, и через несколько мгновений оркестр был уже построен на аллее недалеко от дома.

Строевой подготовкой Сенский остался доволен. После этого он распорядился, чтобы оркестр прошёл с игрой. Оркестр прошёл, исполняя один из маршей.

– Да! Конечно, очень заметно, что нет большого барабана! – заметил Сенский. – Ну, ещё один раз!

Оркестр прошёл ещё раз, с другим маршем. После этого Сенский отошёл от оркестра и обратился к Егорову:

– Ты не будешь в претензии, если я кое в чём поправлю твой оркестр?

– Пожалуйста! Буду только благодарен.

Сенский подошёл поближе к оркестру и начал говорить:

– Вы молодцы! Всё у вас хорошо. И порядок, и работа ваша. Но есть одно, в чём я хочу вам сейчас же помочь! Играете вы хорошо. Смотрите, какие у вас старые заигранные инструменты, ведь это, скажем прямо, лом! Утиль! А звучит стройно, значит, строем вы занимаетесь вплотную. Хорошо звучит аккомпанемент. Очень полные получаются аккорды. Это правильно. Но есть одна беда! Марши вы играете «по-граждански». И это понятно. Ваш дирижёр – настоящий дирижёр, мастер, но не военный и не знает ещё изюминки исполнения строевого марша. А вы, хоть и служили в военных оркестрах, да уж давно это было, и тоже позабыли, в чём тут соль. Давайте-ка сыграем сейчас, ну хоть вот этот марш, и поставим с вами акценты, особенно на концах вольт. И не так, чтобы кто-то один отчеканил все восьмушки и шестнадцатые, но весь оркестр, весь аккорд. И посмотрим, что получится из этого.

Он поднял руку, начал марш и в том месте, где фраза, музыкальная фраза, по всем правилам должна смягчиться, чтобы возникнуть в своём повторении или в начале новой фразы, наоборот, усилил звучность и твёрдо поставил точку на слабой доле такта. Егоров с изумлением слушал и отмечал, что марш играется тот же самый, но приобрёл совсем другой характер, стал твёрже, мужественнее, пожалуй, воинственнее.

А Сенский продолжал:

– Так! Вот так и играйте марши! Но – только марши. Всё остальное играйте так, как и играли. Но в маршах, вольты, только так. И ещё. Всё играть короче. У всех партий. У труб, корнетов, теноров, баритонов, басов, альтов, деревяшек. Все длительности выдерживать вдвое меньше. Конечно, кроме выдержанных нот, половинных, целых. Так. Короче и острее язык. Чеканьте! Ну-ка, давайте попробуем! – И он опять поднял руку.

Оркестр заиграл, и Егоров опять отметил, что этот штрих значительно оживляет марш. И тут уж сам подошёл к Сенскому и попросил его поиграть несколько других маршей. Сенский с удовольствием согласился и напомнил музыкантам о необходимости играть короче и твёрже, ярче акцентировать вольты, проиграл всё просимое Егоровым.

– Вам всё ясно? – спросил Сенский у музыкантов. – Если так, то идите в помещение, поиграйте для меня свои концертные вещи. Ведите, старшина, оркестр.

Егоров подошёл к Сенскому и молча, с чувством, пожал ему руку!

– Век живи – век учись! Смело и открыто говорю об этом. Спасибо, Дима! Урок ты мне дал наглядный, очень полезный и очень интересный! Конечно, только так и надо играть строевой репертуар! Я тебе очень благодарен!

– Не говори глупостей! Всегда я помогал и всегда буду помогать всем, чем могу. Я же знаю, что ты всегда был далёк от военной музыки. А уж если, по воле судеб, ты занялся ею, то я должен тебе помочь! Пойдём, поиграй мне свои вещи.

Художественной программой Сенский остался доволен вполне. Он очень искренно благодарил Егорова, благодарил музыкантов, отметил их заинтересованность в работе, их старание и рвение, пообещал найти им большой барабан, прислать ноты и строевого, и художественного репертуара, закончил же тем, что приказал поставить оркестр в положение «смирно», сам стал в такое же положение и официальным, командным голосом объявил: «Личному составу оркестра части благодарность от лица службы!»

В командирской столовой почти никого уже не было. Сенский и Егоров прошли в комнату командира части (бывшую до этого времени таинственной для Егорова), и, к своему удивлению, Егоров обнаружил там и майора Рамонова, и капитана Безродного, которые, по-видимому, их поджидали.

– Ну, садитесь, садитесь! – гостеприимно обратился Рамонов к Сенскому и Егорову. – Ну, как ваше впечатление, товарищ инспектор? Что касается нас, то мы довольны, хотя и неэтично говорить так при Егорове. Ну да ладно! Пусть знает наше мнение! Он не гордый.

– Я очень доволен, товарищ майор! По совести говоря, не ожидал в такой глуши, в таком «заповеднике», уж извините, в таком диком месте, найти такой оркестр! Но оркестр оркестром, а каков у них порядок?! Каков внешний вид?! Честно говорю, в городских гарнизонах хуже. Я объявил им благодарность, так что прошу вас зафиксировать это в приказе.

– Обязательно! Только вы уж не забудьте, для основания актик-то напишите. Приказ любит форму!

– Акт напишу сейчас же. После обеда. Капитан говорил, что с восемнадцати часов он будет в штабе, вот и сделаю.

– Отлично! Ну а если всё так хорошо, то надо отметить это за столом.

Рамонов подозвал заведующую столовой, и та, очень быстро сходив куда-то, поставила на стол бутылку водки. Это было столь неожиданно, что Егоров даже растерялся.

Рамонов разлил водку по стопкам и произнёс маленький спич: за успехи, за искусство, за победу. Стопка-то была единственной, хотя и вместительной, поэтому в спич надо было вложить всё важное и нужное.

Но обед в комнате командира части был совершенно таким же, как и в общей столовой, разве только суп был немного погуще.

Закончив обед, майор Рамонов поблагодарил Сенского за работу. Сенский же благодарил Рамонова за радушный, гостеприимный приём, за заботу об оркестре, пообещал помочь оркестру нотным имуществом. Затем они тепло попрощались и пошли вместе с Безродным в штаб части.

Сенский написал акт проверки оркестра в очень хороших тонах, объективно, лаконично, отметил все достижения оркестра, упомянул о своей благодарности, объявленной личному составу, и пожелал дальнейших успехов. Безродный, очевидно, остался доволен актом, так как сейчас же подозвал одного из штабных командиров и приказал сформулировать пункт с благодарностью оркестру от инспектора, с тем чтобы включить его в завтрашний приказ по части.

– Великолепно! – сказал Сенский.

– Теперь подумаем или об отдыхе, или об отъезде. Когда у вас будут машины в Влг**? – спросил он у Безродного. – Ах, завтра утром! Значит, можно ночь поспать! Ты где обитаешь? – спросил он у Егорова.

– Да мы устроим вас в моём кабинете, – сказал Безродный. – Сейчас скажем дежурному, он принесёт бельё, на диване постелит, и чудесно…

– А вот пусть он всё это отнесёт к Егорову. Мы с ним и поспим, и поговорим, и старину вспомним, и нашу мирную жизнь! Ты не против, Егоров?

– Я буду очень рад! Пойдём!

Товарищей по жилью Егоров познакомил с Сенским, все они, кажется, понравились друг другу. Вечер прошёл очень оживлённо, и никто не возражал против того, что Сенский и Егоров всю ночь почти прошептались. Им, конечно, было что вспомнить.

А утром, по дороге в штаб, Сенский огорошил Егорова:

– Ты знаешь, что я придумал? Чудесное дело! Я тебя переведу? Ну что это за жизнь? Лес, трущоба, дичь! Назначим тебя дирижёром в пулемётное училище! Город А** хоть и север, но город большой, культурный. Можешь в нём работать, совместительствовать! Оркестр большой, на манер окружного, показательного. Давай-ка!

– Дима! Ты как-то неожиданно всё преподносишь! Разве можно это сразу решить? И как это будет? А здесь как? По-моему, это не очень честно будет выглядеть.

– Что ты толкуешь! В нашем положении приказ – это всё. Кто же посмеет подозревать нечестность, если ты будешь выполнять приказ? Нет, давай без разговоров!

Видя такую напористость Сенского, Егоров дал ему согласие подумать, списаться с женой, поговорить с товарищами, а потом сообщить ему.

Сенский уехал, взяв слово с Егорова, что он обязательно решит вопрос в смысле «да» и немедленно напишет ему.

Сенский произвёл хорошее впечатление на всех, а майор Рамонов даже позавидовал Егорову:

– Вот ведь какой хороший парень ваш инспектор! А ведь у него большие полномочия и права. А то наши! Приедут, походят и такую беллетристику напишут в акте, что потом за ними ещё десять поверяющих наедут!

Жизнь пошла своим чередом.

Глава 14

По дороге в оркестр, утром, Егоров встретил капитана Емелина. Капитан этот работал в политотделе и был всегда в курсе всех событий.

– Ну, брат! Новость интересная! Ты ничего не знаешь? – вместо приветствия обратился он к Егорову.

– Ничего не знаю. Какая же новость?

– Приехал новый комиссар части. Человечище в-в-во! – капитан показ большой палец. – По твоей части кумекает! Консерваторию кончил, в Тбилиси! По пению. Певец, значит. И академию политическую тоже прихватил! Голова!

– Ну и очень хорошо. Теперь будет у вас голова, а то все вы были без начальника!

– Он уже и о тебе спрашивал. Ты пойди к нему…

– Вызовет – пойду, а так, самому, здорово живёшь, по-моему, неудобно!

– Как знаешь. Но он вызовет!

Но новый комиссар не вызвал. Он пришёл в оркестр сам, во время репетиции.

Репетировали сюиту «Пер Гюнт» Грига. Егоров добивался точного исполнения штриха субито-пиано, музыка нравилась музыкантам, работали с интересом и увлечением, и никто не заметил, как открылась входная дверь и кто-то вошёл. Очевидно, прошло какое-то время до того момента, когда Сибиряков, вероятно, неожиданно подняв голову, увидел стоявшего у двери высокого, плечистого командира. Увидев его, Сибиряков быстро вскочил со своего места и дал команду «Смирно».

Егоров, обернувшись, увидел высокого командира в шинели, на петлицах которой алели три «шпалы», а на рукавах были красные звёзды.

«Старший батальонный комиссар? Значит, наш новый комиссар», – быстро сообразил Егоров.

Он чёткими шагами подошёл к комиссару и не торопясь, не комкая слов, отрапортовал:

– Товарищ старший батальонный комиссар! Оркестр вверенной вам части проводит учебные занятия в соответствии с расписанием. Военный капельмейстер техник-интендант первого ранга Егоров.

Комиссар подошёл ближе к оркестру, внимательно посмотрел на музыкантов и поздоровался с ними:

– Здравствуйте, товарищи музыканты!

После ответа музыкантов комиссар повернулся к Егорову, подал ему руку и сказал:

– Ну, будем знакомы! Моя фамилия Герош, а должность мою вы уже знаете! Дайте людям «Вольно» и, если не возражаете, объявите им перерыв, а сами расскажите мне о вашей работе, о ваших делах, нуждах, только имейте в виду, что всё зафиксированное в документах по части я уже знаю!

Они сели около егоровского столика, и Егоров не торопясь стал рассказывать комиссару о своих делах, о том, как они изыскивали ноты, как мучаются без большого барабана, как добились того, что сами почувствовали свою необходимость в части. Комиссар молча, с улыбкой, слушал и всё время покусывал зубами небольшую трубку тёмно-вишнёвого цвета.

– Ну что же… Как я понимаю, у вас всё хорошо! Сами-то вы удовлетворены своей деятельностью? Довольны ли сами собой? – спросил комиссар.

– Да, я удовлетворён тем, что увидел нужность моей работы здесь, именно в этих условиях. А быть довольным самим собой – мне как-то редко приходилось… – отвечал Егоров.

– Почему же так?

– Да не успеешь подумать о том, что вот как я хорошо это сделал, как узнаёшь, что кто-то сделал это ещё лучше! Ну и начинаешь думать о том, что я не так хорошо это сделал, а это уже не даёт оснований быть довольным собой!

– Так, так. Это неплохо! А как у вас, товарищ Егоров, с партийностью?

– Я, товарищ комиссар, беспартийный. Но члены партии в оркестре есть, есть и парторг.

Комиссар попросил позвать парторга, поговорил с ним, затем обратился к Егорову и сказал:

– А не приходила ли вам в голову мысль создать в части ансамбль какой-нибудь? Я подразумеваю – самодеятельный ансамбль. Ну хотя бы только песни? Есть ли певцы в части? Небольшой хор, два-три солиста и как аккомпанемент – небольшой оркестровый состав, но, разумеется, не весь оркестр.

– Сложность организации такого ансамбля, товарищ комиссар, заключается именно в том, что оркестровое сопровождение очень сложно создать при нашей оркестровой базе. Наш оркестр уж очень духовой! Нет тромбонов, нет саксофонов, а уж с тенорами и альтами не получится нужной лёгкости, нужной певучести. А певцов найти, конечно, можно.

– Ну а если можно найти певцов, то можно найти и саксофоны! Я очень хотел бы, чтобы вы, товарищ Егоров, всерьёз бы продумали этот проект! Очень нужен сейчас такой коллектив. Ведь тогда мы к музыке присоединим ещё и нужный нам текст! Это большое дело!

Первое свидание этим и закончилось. Но не прошло и двух недель, как в оркестре появились два превосходных саксофона (альт и тенор), и даже с запасными тростями. Нашлись и энтузиасты – любители, давшие обещание быстро освоить технику игры на этих блестящих никелем и перламутром красавцах. Егоров углубился в оркестровку пьес для «эстрадного коллектива».

Очевидно, свою мысль комиссар Герош сообщил не только Егорову. В оркестровый домик стали наведываться с «предложением своих услуг» люди, о тяготении которых к искусству Егоров и не предполагал. И очень странное явление! Именно те, кого имел в виду Егоров, в ком он предполагал музыкальность и даже голос и, может быть, певческие данные, на поверку оказались мыльными пузырями!

Начфин части, высокий, осанистый лейтенант, никогда не забывающий сообщить, что до начала войны он был финансовым работником в Центральном Комитете Коммунистической партии Белоруссии, увидев Егорова, обязательно начинал напевать оперные арии, романсы Чайковского, Рахманинова (не допевая их, впрочем, до конца), звучно, раскатисто он откашливался и заводил разговоры о концертах, знаменитых певцах, дирижёрах… Комиссар Герош сразу понял начфина и на слова Егорова о том, что можно было бы попробовать и его в качестве певца-солиста, сказал:

– Начфин солист? Да он же ничего не знает! Он же бесслухий! Может быть, он когда-нибудь вам что-нибудь пел?

– Нет, товарищ комиссар! Но напевал много разных вещей…

– Вот-вот! Напевал. Он и мне напевал! Но только он ничего не знает до конца. Только начала освоил! Да и голоса-то у него нет! Нет, начфин – это для нас нуль!

Кстати, таким же нулём оказался и старый энтузиаст оркестра, его постоянный слушатель – майор Залесский! Нет, слух у него был, и, прямо можно утверждать, отличный! Но голоса не было никакого. Командовать мог, звонко, ярко, а вот вместо пения выходили какие-то хрипы, сипы. А петь-то он очень хотел!

Основные кадры певцов дали технические подразделения. Кажется, не было ни одного непоющего помпотеха. Другое дело, как и что они пели. Но у них были голоса, и их можно было научить. В общем, без особых трудов и забот был организован хор, причём совсем не такой уж миниатюрный, этак человек за 50 было в нём. Получилось так, что основным солистом стал старший лейтенант Скиба. Он обладал небольшим, но очень звучным, «летящим» тенором, очень быстро запоминал мелодический материал, пел очень прочувствованно, как говорят, «с душой», и занимался с большим желанием. Кстати: как помпотех батальона он считался одним из лучших.

Саксофоны использовать не удалось! Не так-то легко было их всё-таки освоить! А поэтому оркестровая группа выглядела так: три трубы, баритон и первый тенор (заменяли тромбоны), туба (ясно, что это была не туба, а громадный геликон), аккордеон (вот где Вениамин Краев наконец получил своё признание) и ударник с малым барабаном, тарелками и набором метёлочек, палочек и пр. Было очень много возни с тем, чтобы этот диковинный состав зазвучал более или менее приемлемо.

Большим успехом у слушателей пользовалась песенка Листова на слова Суркова «В землянке». Действительно, люди замирали и впитывали в себя звуки, особенно в той части, где поётся текст:

Ты сейчас далеко, далеко,

Между нами снега и снега,

До тебя мне дойти нелегко,

А до смерти четыре шага!

Пой, гармоника, вьюге назло,

Заплутавшее счастье зови.

Мне в холодной землянке тепло

От твоей негасимой любви.

Песня эта с молниеносной быстротой распространилась по всем подразделениям и, пусть это будет в масштабах части, но стала, несомненно, всенародной. Правда, «концерты этого ансамбля» были не частыми, ведь, по сути дела, очень редко можно было собрать воедино всех участников хора, все они были заняты, и у каждого из них было своё, очень важное и ответственное дело. Но уж если выступление было намечено, то принимались все меры к тому, чтобы оно прошло с наибольшим успехом и эффектом. Обычно вечер начинал комиссар Герош. Говорил он очень хорошо, без всяких шпаргалок, очень спокойным тоном, избегал непонятной терминологии, старался строить свою речь понятной для аудитории. Он обычно говорил о последних событиях на переднем крае, о трудностях на фронте и в тылу и заканчивал обычно совершенно конкретными задачами, стоящими перед частью. После комиссара выступал ансамбль. Как правило, своё выступление ансамбль начинал с исполнения «Священной войны» А.В. Александрова на слова Лебедева-Кумача. Эта замечательная песня, рождённая в первые месяцы войны, была сейчас же принята на «вооружение» Красной Армией, причём не через приказы и усиленную популяризацию, а именно самой Армией, самими солдатами. Ведь очень интересно то, что эту песню солдаты стали петь в строю и как строевая песня она звучала грозно и сурово. А ведь по замыслу-то она написана в трёхдольном размере и для исполнения в движении не рассчитана. И, несмотря на это, хотя ударения всё время падали то на левую, то на правую ногу (тогда как в строевых песнях ударения должны быть только под левую ножку), её пели во всех подразделениях, во всех родах войск! Это говорило о том, что «Священная война» была принята солдатским сердцем и была расценена солдатом как необходимая его принадлежность. С этой песней он шёл в бой за Родину, в своей решимости защищать её до конца, не жалея ничего, отдавая свою жизнь за Родину!

«Священную войну» пели и в части. Пели и в строю, пели и в свободные минуты, и, собственно, казалось бы, не было нужды исполнять её на концерте. Но комиссар Герош считал, и Егоров был с ним совершенно согласен, что «Священная война» должна иметь такое же значение, как позывные на радио, такое же значение, как строки «Смерть фашистским захватчикам» на печатных изданиях, говорил Герош.

И, несмотря на то, что «Священную войну» знали все, её слушали с восторгом! И припев к последнему куплету обычно подхватывали все слушатели! Очень впечатляюще звучали слова:

Пусть ярость благородная

Вскипает, как волна, –

Идёт война народная,

Священная война!

Долго не смолкали аплодисменты после «Священной войны»!

Обычно песни перемежались стихами в исполнении участников ансамбля. Стихи на военные темы Безыменского, Жарова, Твардовского, Прокофьева, Алтаузена, Долматовского и других авторов. Очень любили стихи Всеволода Лободы, воевавшего где-то совсем неподалёку от части. Очень доходили до слушателей его слова:

Невесел в дымке канонады

Сугубо штатский человек…

Подавляющее большинство слушателей, хотя и одетых в полную военную форму, были «сугубо штатскими человеками» и не стеснялись этого, они были готовы отдать свои жизни за Родину, они беззаветно работали над приближением победы над врагом, и, конечно, все они были уверены в том, что придёт время, когда они вернутся к своему мирному труду на славу своего Отечества.

Читалась и проза. Очень любили миниатюры Остапа Вишни, с неизменным успехом проходили рассказы Михаила Зощенко, но с совершенно неописуемым волнением слушались фронтовые заметки Эренбурга, написанные, казалось, кровью сердца!

Заканчивался концерт обычно оркестром. Комиссар Герош особенно настаивал на том, чтобы в заключение концерта была исполнена «Тачанка» Листова. Да, именно та самая «Тачанка», покрытая славой гражданской войны!

Комиссар был доволен концертами. Он не раз упоминал на служебных сборах командного состава о том, что концерты эти во многом помогают части, что общий тонус части значительно повышается и многие задачи, стоящие перед частью, решаются значительно энергичнее и эффективнее.

Глава 15

Подошёл и новый, 1942 год. Егоров вполне регулярно получал письма от жены, иногда в письме жены были вложены листики с трогательными каракулями дочки! Она ведь начала свои занятия в школе и была совершенно уверена, что может писать папе – самостоятельно! Правда, в её письмах было значительно больше фантастических начертаний, чем печатных букв, но всё-таки прочитать и понять её послания Егоров мог. Письма дочки были до бесконечности милы! Сокращённый режим питания, несомненно, затронул и её, а поэтому она считала себя обязанной сообщать папе о том, что в школе был вечер и им выдали по булочке и по конфетке… Было бесконечно жаль девочку, но чем мог помочь ей Егоров? Приходилось крепче сжимать зубы и ещё больше углубляться в работу. Но, во всяком случае, семья его была цела и жила, применительно ко времени, «в пределах нормы». Это уже успокаивало.

Было радостно, что наши войска дали великолепный отпор фашистам под Москвой, что Москве уже не угрожает опасность, а накануне Нового года, буквально за несколько часов до «встречи Нового года», комиссар Герош сообщил, что войска Западного фронта освободили город К**, где формировалась часть майора Рамонова. В общем, причин для того, чтобы идти на встречу Нового года в хорошем, приподнятом настроении, было много! Да ещё Комлев во всеуслышание объявил командирской столовой, что в 6 часов вечера и до 11 часов в магазине Военторга все командиры могут получить до пол-литра водки, по пять пачек папирос высших сортов, что Комлев особенно подчеркнул, по пачке печенья и по полкилограмма сахара. Это тоже подняло настроение, хотя далеко не все верили Комлеву, что и не заставило долго ждать подтверждения правоты скептиков.

Действительно, в магазине были списки, и по этим спискам, действительно, давали всё – кроме водки! Водка даже не была помечена в списках!

Во всяком случае, ни Добровин, ни Егоров, ни Шумин, ни Полтинин, ни Родановский водки не получили! А, между прочим, все они были командирами масштаба части, никто из них не имел в петлицах меньше трёх кубиков, и все они, как наивно предполагали, имели право на получение столь дефицитного продукта. Но в списках на водку их не было. А вот начпрод Ивицкий – он же жил вместе с ними, – имел право на получение водки – и получил, и не пол-литра, а значительно больше! И ещё кое-кто получил… но когда они получали водку, и где, и как это происходило, никому не было известно.

Ивицкий об этом молчал, но радушно всех угощал с видом гостеприимного хозяина! Пили не все… и Ивицкий, вероятно, чувствовал это, а поэтому и был не совсем в своей тарелке. Интересно, что техник-смотритель Толстых, как оказалось, получил водку тоже, ему, видите ли, она полагалась! Вероятно, этого поощрения он заслуживал больше, чем командиры подразделений! Но и этот щелчок по самолюбию был отодвинут на задний план из-за радостей наших успехов на переднем крае.

Вечер встречи Нового года был совершенно не похож на новогодний вечер в мирное время. По стенам помещения, отведённого под «клуб», были прибиты еловые и сосновые ветки, это не создавало впечатления новогодней ёлки, но заполняло помещение запахом хвои! Уже и это было приятно. Все присутствующие были тщательно выбриты, с белоснежными подворотничками, а командиры технических служб – с руками, по возможности предельно отмытыми.

Музыканты, сверкающие начищенными инструментами, пуговицами, пряжками поясов, в аккуратно отутюженных гимнастёрках (обо всём позаботился старшина Сибиряков), сидели перед сценой.

Майор Рамонов, ещё более подтянутый и парадный, чем обычно, с медалью «ХХ лет РККА», но ещё и с орденом Красного Знамени (за финскую кампанию), сделал в обычной манере доклад о ходе войны, о положении страны, о ближайших задачах части. Как всегда, его слушали внимательно, с интересом, увлечённо. Закончил комиссар тем, что выразил уверенность всего народа в победе над фашизмом, освобождении народов от фашистского ига, в том, что новый, 1942 год принесёт новые победы и новые успехи советскому народу. Комиссар не любил, как он выражался, «казённые концовки» с многочисленными «да здравствует» и считал, что совсем неуместно после каждого «да здравствует» играть гимн.

– Значительно увесистее, когда Гимн звучит только два раза, при открытии и закрытии торжества, иначе он из Гимна превращается в какой-то туш!

После Героша на сцену вышел капитан Безродный и зачитал приказ по части, в котором большому составу командиров, младших командиров и ряду подразделений объявлялась благодарность за их успешную работу. В том числе благодарность была объявлена и Егорову, и оркестру. Получили благодарности и Добровин, и Шумин, и Полтинин.

Майор Рамонов закрыл собрание, отзвучал Интернационал, и после небольшого перерыва начался концерт. На этот раз концерт был «чужой». Приехала какая-то концертная бригада, состоящая в основном из драматических актёров, исполняющих небольшие сценки, как, очевидно, думали авторы этих произведений, да, может быть, и актёры, исполнявшие их, «бьющие в цель», ура-патриотического содержания, где немцы были сплошь дураками и рекомендовались как кретины, способные только на глупости!

Аудитория вела себя вежливо, но приём был достаточно холоден для того, чтобы этот концерт скоро закончился. Майор Рамонов появился на сцене и заявил, что по случаю радостных событий на переднем крае и наступления Нового года разрешается потанцевать до 24:00.

Разрешение танцевать было воспринято с восторгом. Правда, не было одного важного условия для танцев: не было дам! Собственно, дамы были, но в количестве таком минимальном… и в военных костюмах вдобавок.

Это были начальник аптеки и две медсестры. Была, правда, ещё одна дама, гражданская, зав. столовой комсостава, но она была без руки и для танцев явно не подходила. Но выход был найден. Молодые командиры танцевали и за дам, и за кавалеров. Причём совершали это от всей души!

Одного музыканты не любят – это играть танцы! Но, видя, с каким наслаждением танцуют их товарищи, и оркестр воодушевился и играл танцы, что называется, с полной отдачей.

В двенадцать часов ночи Рамонов ещё раз поздравил всех с Новым годом, пожелал успехов и приказал сыграть марш. Клуб быстро опустел. Егоров и Добровин немного задержались с начальником клуба и вышли на воздух, когда все уже разошлись. Была очень морозная ночь, ярко светила луна, стояли громадные ели и сосны, опушённые снегом, а у «грибков», в громадных тулупах с поднятыми и опушёнными инеем воротниками, стояли часовые.

– Смотри, Егоров! Чем не Деды Морозы? Ведь мы с тобой прямо в новогоднюю сказку вошли! – обратился Добровин.

Они не пошли домой! Не меньше часа они гуляли в лесу, под заснеженными елями и соснами вспоминали то, кажущееся очень далёким, время, когда они, безмятежные, спокойно, в кругу любимых и родных, среди друзей и близких, встречали Новый год, не думая о том, что их может ожидать и как они будут встречать будущий, 1942 год.

Итак, 1942 год вступил в свои права. Но легче не стало. Фашистов отогнали от Москвы далеко, но под угрозой Ленинград, и положение в нём день ото дня труднее. Бывая на железнодорожной станции, а там Егорову приходилось бывать всё чаще и чаще, видели громадные составы товарных вагонов, переполненных эвакуирующимися ленинградцами. Зрелище было ужасающим! Из вагонов иногда выглядывали люди, отёчные, с синевой на лице, с потухшими глазами… а ещё чаще слышались стоны из вагонов. Музыканты, и сам Егоров, начали экономить хлеб и подсушивать его для того, чтобы дать хоть немного съестного в эти жуткие вагоны, чтобы хоть немного помочь этим страдальцам, этим изголодавшимся, измученным людям. А люди просили хлеба и предлагали, ОНИ ПРЕДЛАГАЛИ обмен, вынимали откуда-то из недр своих одежд, если это можно было назвать одеждой, часы, кольца, какие-то безделушки!

Егоров в тонах, неожиданных для него самого, построив оркестр, заявил:

– Любой, кто позволит себе грабёж эвакуирующихся, а «мену» эту я иначе как грабёж не могу расценивать, будет мною немедленно предан в Особый отдел как спекулянт, грабитель, мародёр! Вы должны знать, как в военное время наказывается мародёрство. Я уверен в вас, верю, что вы не позволите себе ограбить человека, но предупредить вас я обязан!

Были соблазны, и Егоров видел сам, как вдруг загорались глаза у кого-то из музыкантов, как нерешительно стоял этот музыкант перед опущенной из вагона высохшей рукой, в которой что-то сверкало, но момент проходил, музыкант клал в руку кусок подсушенного хлеба, говорил: «Ешьте на здоровье», – и медленно отходил от вагона.

А провожать «подготовленные» команды с техникой приходилось всё чаще и чаще. Ленинград был рядом и требовал пополнений безостановочно. Работа в части становилась всё более напряжённой. И условия жизни становились тяжелее. Стало ухудшаться питание. Правда, в комсоставской столовой сохранился прежний режим, но меню было весьма скудным и постепенно теряло свои вкусовые качества! Начала бытовать каша, сваренная из крупы, уже совершенно не очищенной от шелухи, каша эта поливалась чем-то красным, что запахом своим ещё больше напоминало почему-то олифу. Но ведь и хлеба было недостаточно, значит, надо было есть и это жестокое блюдо. Жалоб не было, все понимали трудность и серьёзность положения, и, конечно, никому и в голову не приходило жаловаться или требовать улучшения.

И Егоров заболел. Болел желудок, было ясно, что это обострение. Крепился, думал, что всё пройдёт, не болеют же другие, но вот пришёл день, когда он уже не мог встать с постели. А затем… провал в памяти. Слышал какие-то голоса, слышал отрывки фраз, но реагировать на них уже не мог. В моменты, когда как-то овладевал собой, старался оправить себя, выполнить необходимое, чтобы не быть в тягость своим товарищам. Всё это было сложно и трудно.

Однажды он услышал разговор Добровина и Ивицкого с кем-то, очевидно, врачом части.

Ивицкий говорил:

– Надо же положить его в санчасть. Легче же ему там будет. Да и лечить его там проще и сподручнее. Ведь один лежит, никого нет около! Сами понимаете!

Доктор отвечал:

– А что мне его класть в санчасть? Не всё ли равно, где умрёт, здесь или в санчасти? Как его лечить? Кормить надо. Хлеб надо давать, масло сливочное, яйца, творог. Силы восстанавливать. А у меня такая же баланда пока что, как и в столовой.

Тут вступился Добровин:

– Кормить-то кормить, но и лечить надо! Видно же, что человек угасает. И ни в какую санчасть я его не отдам и тебе, Ивицкий, говорить об этом не советую. Ты видел плохое от Егорова? Тебе добро он не делал? Так что же ты отказываешься от доброго товарища? Небось, и ты бы ночку мог посидеть рядом с ним, помочь в беде! А какие есть возможности лечения, доктор?

Разговор был страшный! Но и он не вызвал реакции Егорова. Больше он ничего не слышал и не знал, чем кончилась эта беседа.

В один из дней болезни Егоров, как это бывает часто с людьми, почувствовал на себе чей-то взгляд, чьё-то дыхание ощутил на себе. С трудом открыв глаза, он увидел близко склонённое над ним лицо. Чьё лицо это было? Глубоко посаженные глаза прямо сверлили лицо Егорова, нос широкий, лоб, низко опущенный над глазами. Лицо не привлекательное, но заставляющее внимательно смотреть на него. Это был Кухаров.

Егоров молчал и только, временами открывая глаза, смотрел на Кухарова. Кухаров же сидел на кровати Егорова и, кажется, что-то шептал. А затем Кухаров начал слегка подталкивать Егорова и говорить более сильным голосом:

– Не засыпайте, товарищ старший лейтенант. Подождите, очнитесь! Покушайте вот…

И своими руками он разжал рот Егорова и положил туда небольшой кусочек хлеба, намазанного маслом. Он очень осторожно, немного, покормил Егорова, затем приподнял его, взбил подушку, оправил простыню и сказал:

– Ну, теперь отдохните, поспите. Я около вас буду…

И с этого дня Кухаров не отходил от Егорова. Он выхаживал Егорова, как мать выхаживает своего больного ребёнка. Он следил за его движениями, кормил и поил его, помогал ему во всём.

И всё это – молча! Без слов. И командиры, жившие с Егоровым, не возражали. А Кухаров и ночью стелил на полу около кровати Егорова какую-то попону, ложился рядом и по первому вздоху Егорова вскакивал и спрашивал:

– Что у вас случилось? Чего хочется?

Так, постепенно, пришло время и выздоровления. Егоров начал крепнуть. Силы возвращались, с каждым днём в него вливалась бодрость, и наконец он встал. А Кухаров как раз в этот момент исчез из дома комсостава. Но на тумбочке около кровати Егорова оставил хлеб, сливочное масло, завёрнутое в чистую тряпочку, свежий творог в газете и штук шесть яиц. На табурете лежал свежеотутюженный костюм Егорова, стояли начищенные сапоги, а на шинели были начищены пуговицы.

Егоров сел на кровати, опустил ноги на пол и засмеялся!

Было радостно, что вот он, Егоров, здоров, бодр, не лежит, ничто у него не болит и не угнетает, что он может одеться и идти на работу, свою, всегдашнюю, заниматься музыкой!

– Кухаров! – позвал он, но никто не отозвался.

Но тут открылась дверь и вошёл Добровин. Увидев сидевшего, улыбающегося Егорова, он тоже заулыбался, подошёл к Егорову, обнял его за плечи:

– Ну как, Егорушка? Выздоровел? И всё по-другому стало?

– Да! Будто бы выздоровел! Спасибо вам. Тебе спасибо, Добровин! Я ведь всё слышал!

– Ну, уж если кому и спасибо, так это Кухарову! Он тебя, можно сказать, из могилы вытащил. А потом и на ноги поставил. Без него бы тебе – амба! И мы тут ни при чём. А слышать – ты ничего не слышал! И давай иди-ка, я помогу тебе умыться, да побрейся, да одевайся, и пойдём на воздух! Воздух – это, брат, первое средство от всех болезней! Это я тебе говорю, начальник физподготовки! Давай-ка!

Выполнив все дела, Егоров и Добровин вышли из дома. Наступила весна! Ярко и совсем по-мирному светило солнце, уже начинал таять снег. Воздух был чист, мягок и по-весеннему вкусен. Не спеша они подошли к зданию штаба части и прошли к Безродному.

– Егоров! – воскликнул капитан. – Ну, я очень рад! Выздоровел, значит! Выглядишь хорошо, значит, всё в порядке. Постой, попрошу к себе командира и комиссара, – и он выбежал из кабинета.

Рамонов и Герош не замедлили прийти, очень приветливо поздоровались с Егоровым, тепло поздравили его с выздоровлением и тут же отправили его «домой», приказав подождать с началом работы, набраться сил.

– А чтобы душа не болела, я пришлю к вам вашего старшину, – сказал Безродный.

Старшина пришёл в тот же день, подробно доложил о всех играх, о всех работах оркестра, успокоил, что всё в порядке, никаких особых происшествий не было, беспокоиться нечего. Репетиции проводятся каждый день, повторяется всё разученное, самоподготовка идёт под неусыпным наблюдением самого Сибирякова (в это можно было легко поверить), словом – можно не выходить на работу ещё много дней, если это будет на пользу здоровью!

– Вот теорией музыки не занимаются, что верно, то верно, некому занятия проводить, а политзанятия проводятся, и даже отлично!

– Кто же проводит политзанятия? – спросил Егоров.

– Сам старший батальонный комиссар, сам товарищ Герош! – не без торжественности ответил Сибиряков. – Пришёл как-то, спросил, как живём, попечалился на вашу болезнь, а потом сказал, ну, я с вами позанимаюсь, назначил время и приходит точно как по часам. Очень даже хорошо, главное – интересно, уж у него не заснёшь!

– А где Кухаров? – поинтересовался Егоров.

– На месте. Где же ему быть? В порядке! – видно было, что старшина что-то хотел сказать Егорову, но не считал это удобным и своевременным.

Через несколько дней Егоров смог приступить к занятиям.

Встреча с Кухаровым была совершенно обычной. Как бы ничего и не было между ними. Только Кухаров ещё более внимательно поглядывал на Егорова, предупреждая каждое его движение, а в разговоры не вступал.

А ещё несколько времени спустя Сибиряков, оставшись вдвоём с Егоровым, таинственно шепча, рассказал ему:

– Вы, товарищ старший лейтенант, как заболели, так Кухаров нам тут такую трёпку задал, что ума не приложишь! Прибежал, кричит, командир при смерти, а вы сидите как куркули какие-то! А что же мы могли-то, товарищ старший лейтенант? Схватил меня за грудки, давай мне, говорит, увольнительную записку за пределы лагеря, мне надо командира спасать, надо ему питание добывать! Мне сам начальник санчасти сказал, что всё дело в питании. Дело надо делать, а ты тут сидишь со своими записками, ни черта не делаешь, хоть вам весь мир провались!

– Ну, и что же потом?

– Так что же потом! Побежал я к комиссару, так и так, докладываю. Разрешите увольнительную дать Кухарову. Что он будет делать – не знаю, только ревёт, кричит, проходу не даёт. Значит, комиссар посмотрел, подумал и дал увольнительную за своей подписью, за пределы лагеря, в любое время!

– Так! А дальше-то что было?

– А дальше-то и совсем интересно! За железной дорогой-то село, погост называется здесь, а чуть подальше, километров в семь-восемь, районный центр. Как-никак живут там люди, у кого и коровёнка какая-никакая, коза там, огородики почти у всех, есть же кое-что всё-таки. Так вот Кухаров туда и направился. Входит в дом, ну там хозяйка, конечно, дескать – входи, солдатик! А он прямо и рапортует: у меня командир помирает, кормить нечем, дай-ка, пожалуйста, чего можешь, а надо, в общем-то, яйца, масло, творог, сметану, хлеб. Что дашь, на том и спасибо тебе великое!

– Да что вы, старшина? Это Кухаров-то? Для меня?

– Уж я вам точно докладываю! Чего уж тут? Все люди, все должны друг за друга стоять! Ну, вот так походит Кухаров, походит, глядь – и получил, что нужно. Глядишь – несёт свёрток и рад, только глаза по сторонам зыркают. И так – каждый день. И прямо к вам. Прибежит в команду на обед, поест на ходу, на завтрак и ужин велел расход заявлять. Все об этом знали, и майор Рамонов, и батальонный комиссар. И все хвалили, как один. Такого, говорят, верного солдата редко найдёшь! Да и легко ли сказать, выходить человека! Да ещё в такое время! – Тут Сибиряков спохватился, не сказал ли чего-нибудь лишнего.

– Да! Ну, спасибо вам, товарищ Сибиряков, за ваш рассказ. Не знал я, что так обязан Кухарову! Так ведь с ним и не рассчитаешься! – задумчиво сказал Егоров.

– Да о каком же расчёте может идти речь? Ведь это всё по человечеству делается, тут никакие расчёты во внимание не принимаются. Это дело по-братски делается!

– Именно, именно по-братски! – согласился Егоров.

Глава 16

Лес, примыкавший к лагерю, становился всё более оживлённым. Всё больше людей появлялось на его дорогах. Где-то, в каких-то местах они оседали, появлялись новые, добротные землянки, со всех сторон стали слышаться строевые песни. Однажды все услышали где-то неподалёку звуки военного оркестра. Все сразу услышали его и тотчас же обратили на это внимание Егорова.

– Коллеги у вас появились, Егоров? Вам веселее теперь будет!

А майор Рамонов, со свойственной ему практичностью, сказал:

– Великолепно! Надо будет установить общелагерный караул, развод караулов будет общий, а оркестры будут играть по очереди! Всё же полегче Егорову будет.

Но внезапно появившийся оркестр так же и внезапно исчез! Оказывается, одна из сибирских дивизий направлялась на передний край и в этих лесах ей дали время на приведение себя в порядок.

Но лес наполнялся людьми безостановочно. И вот уже половину штабного дома уступили новым соседям. Клуб разделили пополам, день вы, день мы. Очень оживлённо стало в лесу. Но появились и другие новости. Постепенно стали убывать командиры. Исчез очень приятный человек, душа концертного ансамбля, старший лейтенант Скиба, даже ходатайство комиссара Героша не могло удержать Скибу на месте. Вскоре после него исчез и Калерин, живший в одном доме с Егоровым. Уезжали они со всем своим имуществом, ничего не сдавая (кроме, конечно, постельных принадлежностей) в склад. И в один из вечеров возвратившийся из штаба Добровин подсел к Егорову и тихо сказал ему:

– Ну вот, Егорушка! Дошла и до меня очередь! Завтра уезжаю! Будем теперь писать письма друг другу. Будешь мне писать-то?

Егоров не поверил Добровину. Как это можно?

– Ты же начфиз части! Кто же будет вместо тебя? И куда ты едешь? Плохо верю в это!

– Начфиз части, Егорушка, в наше время для части роскошь, пожалуй, и ненужная. В такое время можно и даже, наверное, нужно обойтись без начфиза. А целесообразнее из этого самого начфиза сделать хорошего строевого командира. Согласен? Я, например, с этим согласен! И поеду я, дорогой ты мой друг, в город А** на курсы «Выстрел». Слыхал о таком учебном заведении? Будут меня учить командовать, а чем? Сам ещё не знаю, но, наверное, чем-нибудь новым! Так-то вот!

Долго и душевно беседовали Егоров с Добровиным, а наутро обменялись своими домашними адресами, записали имена и отчества своих жён и родных, и после завтрака в столовой Егоров проводил своего друга до КТП. Хотел было Егоров пойти с Добровиным на вокзал, но к Добровину подошёл один из сержантов – водителей машин и сказал:

– Товарищ начфиз! Вам надо ехать в Влг**? Поезд-то в А** оттуда идёт. Так, пожалуйста, садитесь в эту машину, я еду в Влг** и с удовольствием вас подвезу прямо к вокзалу!

– Ну, видишь, Егорушка, какой сервис! Давай прощаться!

Они крепко обнялись, поцеловались, пожелали друг другу ни пуха ни пера, и автомашина с Добровиным с места взяла скорость и в мгновение исчезла за поворотом.

Егоров очень болезненно ощущал отсутствие Добровина. Даже и «домой» его не тянуло. Правда, жили в этом «доме» и Полтинин, и Шумин, и Родановский, и Ивицкий, и все они были дружны, и все хорошо, очень хорошо относились к Егорову, но такого близкого, такого сердечного друга, как Добровин, не было. Дом был как бы пуст.

Теперь Егоров после ужина в столовой очень часто шёл в оркестр, беседовал с музыкантами, читал им вслух, и не только газеты, но иногда и Чехова, Горького, Шолохова (книги понемногу стали появляться в библиотеке при клубе части). А потом уходил гулять по лесу. Находил какие-то таинственные тропинки, какие-то сказочные просеки. Но их с каждым днём становилось всё меньше и меньше. Тропинка, манившая ещё вчера в какие-то неведомые дали, сегодня оказывалась перерезанной учебным, а может быть, и не учебным окопом. А на сказочной просеке вырастали макеты домов, появлялись мишени. И всё больше и больше появлялось людей в военной форме.

Однажды вечером, возвращаясь домой, Егорова догнал капитан Безродный.

– Как живёте, Егоров? Что нового? Хотя пока-то новостей нет, но ждите, ждите, скоро будут большие новости. Знаете о том, что Рамонов и Герош выехали в Москву? Да, да! Вызвали в Наркомат обороны, в наше Главное управление. Так что – новости будут. Готовьтесь!

А дома, прихлёбывая из кружки горячую воду с сухарём, лежащим внутри кружки, Родановский, а он был начальником контрольно-технического пункта, вёл разговор:

– Значит, так вот, что теперь делать, не знаю! Пока, значит, сижу и ворон считаю! Чего мне технически контролировать, ума не приложу. Ну чисто, как выметено, ничего не осталось! Под метёлку.

Товарищи что-то поддакивали ему, но Егоров не обратил внимания на слова Родановского и лёг спать.

Но утром он вспомнил жалобы Родановского и решил посмотреть, в чём там дело? Действительно, громадное пространство, занятое боксами для техники, было пусто. Совершенно пусто. Это значило, что всё то, что было здесь, в части, в настоящее время находится в действии, там, на переднем крае. Но ведь и раньше было, что машины и люди убывали, но на их место сейчас же прибывали новые машины и новые люди. Теперь в парке была, пожалуй, даже гнетущая тишина.

Егоров зашёл к Родановскому. Родановский сидел в кабинетике один и задумчиво смотрел в какое-то «Техническое наставление».

– А ведь верно, Родановский, обеднел ты! Осиротел прямо-таки! – обратился к нему Егоров.

– Конечно, обеднел. Уж и солдат своих отпустил, пусть пройдутся, с земляками побрешут, зубы почешут. Всё равно делать тут нечего! Знаешь, Егоров? С тоски можно подохнуть! Честное слово! Вот нечего делать, и все такие мысли в голову лезут… Плохо дело!

– А почему так получилось? Ты не знаешь? – спросил Егоров.

– Как не знать! Вот командира и комиссара вызвали в Москву. Приедут они – всё и узнаем. А говорят, что будет переформирование. Вот переформируют во что-нибудь, и загудим мы с тобой, ветераны-то части, отсюда, куда черти костей не заносят, вот только куда загудим? Я-то ведь кроме своей техники – ни шиша!

– И это верно? Может быть так?

– Насчет «верно» не знаю, а что может быть – это точно. Сам знаешь: всё может быть.

В этот день Егоров работал с оркестром так же серьёзно и кропотливо, как и всегда. Состояние его было вполне нормальным и спокойным.

А слова Родановского были пророческими. Через несколько дней приехали Рамонов и Герош. На другой день было созвано служебное совещание, на котором майор Рамонов прочитал приказ Наркомата обороны, из которого явствовало, что часть майора Рамонова расформировывается в учебный полк и в связи с этим меняются её функции. Зачитав приказ, майор Рамонов сделал небольшую паузу, внимательно посмотрел на сидящих командиров и начал читать штатное расписание, приложенное к приказу. Да, действительно, в новом штатном расписании не было очень многих должностей, в том числе не была упомянута и должность военного капельмейстера. Словом, после того как совещание было закрыто, очень и очень много командиров, оставшихся без должностей, стали тормошить капитана Безродного, стараясь допытаться о своей дальнейшей судьбе. Капитан долго пожимал плечами, а затем сказал, что он ничего сообщить не может, ибо сам ещё ничего не знает, но самые ближайшие дни, а может быть, даже и часы внесут ясность в создавшееся положение.

Егоров решил, пока всё не станет ясным и определённым, ничего в оркестре не говорить, а заниматься до поры до времени как всегда! Но его решению не суждено было осуществиться. Не успел оркестр сесть на места, как Сибиряков встал и обратился к Егорову:

– Разрешите спросить, товарищ старший лейтенант, как же теперь будет с нами?

– А что вы под этим предполагаете, товарищ старшина? О чём вы, собственно, хотите узнать? – притворился незнающим Егоров.

– Да как же! Будет переформирование, и в новой части оркестра не положено. Ни оркестра, ни капельмейстера. Да очень многих не положено. В этой самой новой части. Об этом и говорю-то!

– Интересно! Откуда же у вас такие сведения?

– Сведения, товарищ старший лейтенант, дело живое. Мы уже давно эти сведения имеем, да вам вида не показывали!

– И кто же ещё знает об этом? Кроме вас?

– Да все, товарищ старший лейтенант. Вся часть.

– Но откуда же это могло быть известным? Ведь совещание было только что, часа не прошло!

– А на что писаря-то в штабе? Ведь это же ребята-то наши! Да и секрета-то тут особого нет, завтра, а может быть, и сегодня все уже будут знать. Чего же?

– Отлично поставлена у вас информация. Ну что же. Сведения ваши правильны. В новой части и не положено ни оркестра, ни капельмейстера, но это не значит, что мы должны сидеть сложа руки. Будем работать до того момента, когда нам прикажут сдать инструменты.

Занятия начались.

А в части стало очень оживлённо. Безродный был прав. Уже в этот же день в штаб было вызвано несколько человек из командного состава батальонов. Всем им были вручены командировочные предписания, кому куда! Готовились другие командиры. Было много разговоров, предположений, пожеланий. Около штаба всё время стояли группы командиров, оживлённо обсуждавших свой дальнейший путь. Прошёл день, два, пять, а Егорова никто не вызывал, и впечатление у него было такое, что будто бы о нём все забыли. Поэтому занятия оркестра шли своим чередом и, как обычно, Егоров выводил оркестр на развод караулов, на игру в столовую, на утренний развод на занятия!

Так прошло не меньше недели.

Но в один из дней во время занятий в помещение оркестра вошёл посыльный из штаба и, обратясь к Егорову, доложил:

– Товарищ старший лейтенант, вас вызывает командир части.

В кабинете майора Рамонова кроме хозяина находились комиссар Герош, капитан Безродный и кто-то ещё, неизвестный Егорову. Все они любезно поздоровались с Егоровым, Рамонов предложил Егорову сесть и начал беседу:

– Итак, товарищ Егоров, ваша служба в войсках переходит в следующую фазу. Вы, конечно, знаете о том, что наша часть реорганизуется и что по новому штатному расписанию ни вашей должности, ни оркестра вообще не полагается?

Егоров ответил молчаливым поклоном.

– Таким образом, мы должны откомандировать вас в другую войсковую часть, а оркестр ликвидировать и разослать музыкантов по другим частям.

– Совершенно точно.

– Но мы-то, товарищ Егоров, убеждены в том, что исключение вашей должности и самого оркестра из штатного расписания в данном случае результат, может быть, торопливости, быть может, ошибки исполнителя, во всяком случае, это положение временное и оркестр, конечно, будет. Вот только мы не можем сейчас определить срока, месяц, два или сколько там потребуется на оформление.

Егоров молча поднял глаза на командира части.

– А если так, то мы решили оркестр сохранить. Целиком. Будут они жить как жили, работать как работали, только денежное довольствие получать в разных ротах. Понимаете? Мы их зачислим на штатные должности в ротах, а служба их будет протекать в оркестре, по-прежнему. Ясно вам?

– А разве так можно? – спросил Егоров.

– Гм! Отвечать-то мы с комиссаром будем! А уж если берёмся за это, значит, есть возможность. Так как вы на это смотрите?

– Мне неясно положение со мной. Я тоже буду в чьей-то роте?

– Вопрос правильный. Вас мы решили обязательно сохранить у нас, здесь. Оркестр без вас – это уже не то! У нас вы начинали, у нас вам и быть. Вы будете работать, как всегда, с оркестром, а числить мы вас будем по другой должности, то есть зарплату вы будете получать по другой ведомости. Нет возражений?

– Простите, товарищ майор, по какой же ведомости и по какой должности?

– О! У нас есть для вас великолепная должность! Мы наметили назначить вас на должность начальника пошивочной мастерской! – Тут Рамонов сделал эффектную паузу, очевидно, ожидая взрыва восторга со стороны Егорова.

Комиссар Герош с улыбкой посматривал на Егорова, капитан Безродный очень серьёзно смотрел на него же.

– Ну, как же? Всё отлично! Звание то же, денежное довольствие очень немножко меньше, словом, очень удачно получается!

– Товарищ майор! Это я буду начальником пошивочной мастерской?

– Да, да! Именно вы, и никто иной.

– Да я же абсолютно ничего не понимаю в портновском деле! Меня же учили совсем другим вещам!

– Да вам ничего и знать-то не надо! А подписать бумажку – это совсем нетрудно.

– Простите, товарищ майор. Это я должен буду подписывать бумажки?

– Несомненно. Ведь вы же будете начальником мастерской!

– А кто же будет нести ответственность за все работы этой самой мастерской? Не только за работу, но, очевидно, и за материальные ценности, ведь я полагаю, что через эту мастерскую будут проходить материалы не на грошовые суммы?

– Начальник мастерской! Кто же ещё?

– Но как же я могу это делать, если я совершенно ничего в этом не понимаю? Это же прямой путь для воровства и не знаю для каких ещё преступлений? Мне, товарищ майор, непонятно!

– Но кто заставляет вас отвечать за всё? Я же сказал, что вы будете заниматься оркестром!

– Но всё же я буду и начальником швейной мастерской?

– Да, да! По-моему, всё ясно!

– Простите, товарищ майор! Это ясно вам, командованию части, но никакому инспектирующему это ясно не будет. Ему, инспектору, будет ясно, что начальник мастерской Егоров и у него, под его руководством, делается чёрт знает что! Поэтому за все грехи в этой мастерской будет отвечать не кто другой, как её начальник, в данном случае – Егоров. Нет, товарищ майор. Я не обладаю такой смелостью, чтобы взяться за дело, мне абсолютно незнакомое. Благодарю вас за доверие и желание оставить меня здесь, но я честно говорю, я не способен на это!

– Значит, не хотите? Жаль! А других возможностей у нас нет!

Комиссар и Безродный сидели молча.

– Ну что же! – сказал майор Рамонов. – Тогда всё! Идите, занимайтесь пока своим делом, а затем сообщим вам, как и что! Идите!

Егоров вышел из кабинета. Но почему-то у него не было ощущения горести и тяжести. Ему казалось, что то, что он сделал сейчас, было единственно правильным.

Не успел он сойти с крыльца, как его догнал комиссар Герош.

– Молодец, Егоров! – тихо сказал Герош, положив руку на плечо Егорова. – Правильно поступили! Ну какой к чёрту вы начальник пошивочных мастерских? Действительно, вас же облапошат в один момент! Комлев усиленно рекомендовал вас на эту должность!

– Комлев? – спросил удивлённо Егоров. – Для чего это ему?

– А помните ваши стычки с ним? А так бы и получилось, что вы попали бы в непосредственное подчинение к нему, и первая же неприятность по мастерской повлекла бы за собой принятие мер по отношению к начальнику. Ну, словом, свои счёты он с вами свёл бы на «законном основании» и, вероятно, увесисто!

– И командир с ним согласился? – совсем уже подавленным тоном спросил Егоров.

– Могу вас уверить, что майор Рамонов совершенно искренно хотел и хочет сохранить вас в части. А о кознях Комлева он не допускал и мысли.

– А ваше мнение, товарищ комиссар?

– Да я уже сказал, что вы правильно решили, товарищ Егоров. Поедете вы, вероятно, в Москву, в распоряжение Инспекции военных оркестров Красной Армии. Уж там вам дадут назначение. Мы-то не знаем, куда вам ехать, где нужен человек вашего профиля. В общем, будьте спокойны. Не думайте о плохом.

Герош пожал руку Егорову и пошёл в сторону своего домика.

А Егоров возвратился в оркестр. Сел к столу и начал оркестровать полюбившуюся всем новую песню Дунаевского – «Моя Москва», и в его воображении вставали образы далёкой военной Москвы. Её башни вокруг Кремля, её улицы, здание консерватории с памятником Чайковскому, со старинной, такой московской, церквушкой против входа в консерваторию.

Музыканты были особенно бережны к работе Егорова. Они разговаривали шёпотом, старались не отвлекать внимания своего дирижёра.

А на другой день, рано утром, когда Егоров только ещё одевался, чтобы идти на работу, в дверь его комнаты постучали и вошёл посыльный из штаба.

– Товарищ старший лейтенант! Вас немедленно вызывает начальник штаба.

Естественно, что сердце у Егорова ёкнуло. Всё-таки как-никак – решается судьба.

В кабинете у Безродного никого не было. Увидев входящего Егорова, Безродный встал, вышел из-за стола и подошёл к Егорову.

– Конечно, Егоров, то, что вы отказались от пошивочной мастерской, это совершенно правильно. Но… очень жаль, что вас не будет в части. Быть может, вы передумали? Быть может, на этой должности вам придётся побыть совсем немного? Всё устроится?

– Нет, товарищ капитан! Я просто даже не могу представить себя в этом положении. Да нет, что и говорить об этом. Вы можете представить, что я очень привык к части, знаю всех, но тем более ужасно стать посмешищем в глазах всей части, а я, конечно, буду посмешищем!

– Я понимаю вас, Егоров. Ну, что же делать? На вас есть предписание. Вчера снеслись с главным командованием, и от них пришёл приказ на вас. Вот оно. Итак: тёплые вещи сдайте на склад, туда же оружие, ну, словом, рассчитайтесь с имуществом. Оркестр передайте старшине Сибирякову, составьте акт, я подпишу. Оформите все документы, аттестаты, всё прочее, что надо. Я думаю, что три дня вам хватит. И через три дня являйтесь к новому месту службы. Или, может быть, вам мало трёх суток?

– Что вы, товарищ капитан? Чего же тянуть? Разрешите действовать?

– Пожалуйста! Не забудьте потом попрощаться с командиром. И ко мне зайдите.

Выйдя из кабинета Безродного, Егоров внимательно прочитал предписание. В нём было ясно и точно указано, что «техник-интендант 1-го ранга Егоров направляется для прохождения дальнейшей службы в качестве военного капельмейстера в распоряжение командира №-й стрелковой дивизии»… – следовательно, проект увидеть Москву был перечёркнут.

Штаб №-й стрелковой дивизии занимал другую половину дома, занятого штабом части майора Рамонова.

Придя в оркестр, Егоров посадил музыкантов на свои места и спокойным голосом, по-деловому, сообщил им о своём предстоящем расставании с ними.

– Сегодня я буду передавать оркестр старшине Сибирякову, поэтому, для того чтобы мы не задерживались, я прошу вас помочь нам. Надо всё пересчитать, всё переписать и сделать так, чтобы передача прошла нормально, без всяких недостач и недочётов. Я буду вас навещать, пока что я буду недалеко от вас. А там увидим, что будет. Глядишь, и встретимся когда-нибудь. Мир-то ведь не так уж и широк! Но хочется, чтобы это было в мирной обстановке. Это самое заветное желание!

Музыканты были сумрачны. Но передача происходила весьма успешно. Всё имущество было налицо. Даже носовые платки и полотенца. Всё было на месте. Но когда дело дошло до нот, то старшина Сибиряков вдруг засмущался.

– Как же, товарищ старший лейтенант, ноты-то? Ведь они же ваши? Я не могу их взять, а тем паче вносить их в акт! Другое дело то, что мы получили. Это ясно, казённые ноты. А всё, что написано вами, это ваше, личное!

– Ну и что же? Я их писал для части, а не для себя. Так и вносите, дескать, партитура такая-то, рукописная, и к ней голоса в количестве стольких-то штук. И правильно!

– Да ведь это же ваши собственные ноты. Они же вам пригодятся, ведь идёте же опять в оркестр?

– Ну хорошо! Я возьму ноты, а с чем останетесь вы? «Казённых» нот очень мало, с ними не обойдётесь. Что играть будете? Вы уж делайте, Сибиряков, что я вам говорю. Пишите-ка!

И оказалось, что писаных нот-то много! К вечеру акт был написан и утверждён Безродным. На другой день Егоров занялся сдачей ненужного ему и подлежащего сдаче на склад обмундирования и оружия.

На складе боепитания, куда он сдавал свой револьвер и кобур, он неожиданно для себя обнаружил, что ему, оказывается, симпатизируют люди, которых он и знал мало, и сталкиваться с ними ему не приходилось. Завскладом боепитания, пожилой, солидный старшина, молчаливо принял от Егорова револьвер, машинально заглянул в канал ствола, пересчитал патроны, погладил пальцами золотистый, эластичный кобур и вдруг, совершенно сконфузясь, сказал:

– А кобур-то, товарищ старший лейтенант, возьмите себе! На память! Пригодится! Кобур-то чистой кожи, цвет-то какой, а удобный-то! Хочешь – через плечо надень, хочешь – на пояс приспособь. Берите!

– Спасибо! – сказал растерянно Егоров. – Действительно! Кобур великолепный. Но как же вы-то? Он же ведь числится на вас?

– Вам бы и большего надо, не то что кобур! Вам спасибо! А что числится, так это моё дело! Не беспокойтесь, берите, берите!

Растроганный Егоров вышел из склада. Всё намеченное на этот день было сделано, можно было и просто отдохнуть. Весенний вечер спускался над лесом. Терпкие ароматы только что распустившихся листочков, молодой травы заставляли вдыхать воздух особенно глубоко.

Егоров присел на пень, закурил и погрузился в думы.

Перед его мысленным взором встала его Макся, его дочка, как в калейдоскопе начали мелькать события предвоенной жизни. А затем они сменились думами о будущем самого его, Егорова. Как будет на новом месте, какие товарищи, какие люди будут вокруг, как сложатся взаимоотношения с ними, какой будет оркестр там и есть ли он вообще там, куда его предназначает военная судьба.

Но одиночество его кончилось. Он услышал шорох шагов, обернулся и увидел Кухарова, подходившего к нему. Кухаров молча подошёл и стал около, смотря на Егорова с какой-то даже озлобленностью.

Егоров, также молча, подвинулся и рукой показал Кухарову на место рядом с собой, приглашая его сесть. Кухаров сел. Минуты две помолчали. Потом Егоров вынул коробку с табаком и уже подготовленной для закруток бумагой и протянул её Кухарову.

– Закуривай, Дмитрий Александрович!

– Спасибо! Вы сами-то курите, а я подожду.

– Чего же ждать-то будете? Чинарика, что ли? Я ведь их не оставляю и не даю никому, а вас просто угощаю! Завёртывайте! Вы вроде гость. А я после сверну. И покурим вместе!

Они свернули самокрутки, табачный дымок поплыл над пеньком, служившим им диваном, и ещё немного они помолчали.

– Значит, всё, товарищ старший лейтенант? Завтра уйдёте от нас совсем? – спросил Кухаров, который до этого момента не обращался к Егорову ни с одним вопросом.

– Да, Дмитрий Александрович! Значит, завтра уйду. Но не совсем пока! Я же говорил, что буду навещать вас! А там… будет видно.

– Сколько же вы будете нас навещать? Ведь ваша дивизия готовится на фронт, на самый передок. Я-то знаю!

– Правильно! Для этого мы с вами и оказались в армии. И к этому должны быть готовы в любую минуту. Разве не так?

– Кто же говорит? Только как же это получается? Вы уйдёте… а… я-то как же?

– Да просто будет. Я дам вам номер полевой почты, буду писать вам, а вы мне отвечайте, вот мы и будем делиться с вами своими делами, а там, глядишь, и война кончится, а я приеду к вам в К** проведать вас, познакомиться с вашей семьёй. Да вы что, Дмитрий Александрович, что с вами?

Глаза Кухарова наполнились слезами, лицо, мужественное, резко очерченное, с его глубоко запавшими под лоб глазницами, выражало невероятное страдание и муку!

– Нет, товарищ старший лейтенант! Не согласен я так! Не могу я так, чтобы вы ушли одни! Я пойду с вами! Возьмите меня с собой!

Такого предложения Егоров не ожидал и к такому выводу готов не был.

– Подождите, Дмитрий Александрович! Как же я могу вас просто так взять с собой? Мне кажется, что я этого сделать не могу! Я, правда, в армии новичок, наверное, очень и очень многого не знаю ещё и не понимаю, быть может! Но мне кажется, что так просто этого сделать нельзя. Вот на то, чтобы перевести меня, понадобился приказ откуда-то «сверху», ясно, что без такого приказа меня никакая дивизия просто так не приняла бы. Очевидно, на всё нужен приказ. А здесь вы на штатской должности, и вряд ли можно вас так взять и увести с собой! Вас просто не примут в этой новой части и, пожалуй, ещё за дезертира сочтут! Да и меня по головке не погладят!

– Это верно! Конечно, так просто этого не сделаешь! Ладно! Сам всё сделаю! Но только знайте одно, я без вас не останусь. Это я, Кухаров, вам говорю. Сделаю сам! Не впервой! – в голосе Кухарова зазвучала решимость, и Егорову показалось, что, вероятно, когда Кухаров был главой своей «компании», то его указания давались именно таким «металлическим» голосом! И, очевидно, исполнялись без разговоров. Человек, умеющий так говорить, умел и поставить на своём.

– Только давайте договоримся, Дмитрий Александрович! Во имя нашей с вами дружбы! Не идите ни на какие резкости, грубости и нарушения! Не навлекайте на себя неприятностей! Вот я посмотрю в новой части, какое там командование, какое положение, возможности, быть может, и будет возможность перетянуть вас туда. Вы же понимаете, что на всё нужно время?

– Это когда ещё будет? А я хочу рядом с вами быть! Только вы не думайте, я вас не подведу. И бузить не буду. А с вами буду! Вот увидите!

Кухаров резко встал и крупными шагами пошёл в сторону. Через мгновение он исчез в зелёных зарослях.

Вслед за ним пошёл и Егоров.

В эту последнюю ночь в домике, где прожил Егоров свои первые военные месяцы, было томительно тоскливо! Особенно огорчало Егорова отсутствие Добровина, именно того друга, который мог бы ему дать добрый совет, выслушать все сомнения и, быть может, в какой-то степени помочь их разрешить.

Товарищи, бывшие в тот прощальный вечер дома, долго разговаривали с Егоровым, некоторые даже выражали зависть Егорову, ибо у него было всё ясно, а у них ещё «утрясалось» их будущее положение. Но утром Егоров попрощался со своими товарищами, сложил свои постельные принадлежности и вышел из домика уже совсем!

Человек быстро привыкает к месту, и этот домик, жить в котором, конечно, было не совсем удобно, который, несомненно, являлся каким-то «временным», проходящим промежуточным пунктом, но никак не домом, всё-таки вызвал в Егорове чувство печали, жалости, и показалось, что такого уютного домика он уже никогда не встретит на своём пути, быть может, будет что-то лучшее, а вернее, что будет труднее, сложнее, ведь теперь он идёт в пехоту, а пехота, хоть и называется громким именем «царицы полей», всё же считается менее привилегированной, чем те войска, в которых был Егоров до этого.

Сдав в вещевом складе свои постельные принадлежности и попрощавшись со старшиной завскладом, который когда-то не так уж давно старался лишить музыкантов шинелей, Егоров пошёл в штаб части, чтобы попрощаться с командованием и получить денежные, вещевые и прочие аттестаты.

Прощание с майором Рамоновым было сухим! Видно было, что майор Рамонов обижен на Егорова за его отказ остаться в части и быть начальником швейной мастерской! На краткий доклад Егорова, что он явился представиться по случаю убытия из части его, майора Рамонова, в другую воинскую часть, Рамонов проворчал:

– Что же? Сами этого хотели! Как говорится, была бы честь предложена! Насильно мил не будешь!

– Счастливо оставаться, товарищ майор!

– Ну что же! Желаю успеха! Будьте здоровы! Желаю счастливо закончить войну!

Они пожали друг другу руки, и Егоров вышел.

В кабинете Безродного был и комиссар Герош. Здесь прощание было значительно более душевным и тёплым. Безродный, впервые за всё время, обнял Егорова за плечи и сказал:

– Жаль мне расставаться с вами, Егоров! Будь моя воля, не отпустил бы я вас! Но делать нечего, конечно, смешно вас делать портным. Благодарю вас и желаю всего, что может быть лучшего!

Так же тепло попрощался и Герош! Пожимая Егорову руку, он наклонился к уху и тихо сказал:

– Ну, пока здесь, недалеко будете, заходите, посоветуйте что-либо оркестру, ведь жаль будет, если этот налаженный коллектив распадётся! А без контроля, без руководителя это может произойти в один момент! Правда ведь?

– Обязательно буду заходить. И чем могу – помогу! – горячо ответил Егоров.

Документы были уже подготовлены, и прощание со всеми, с кем Егоров хотел попрощаться, было совершено. Но Егорову хотелось ещё раз повидаться со своими музыкантами.

Но в оркестровом домике была тишина. Никто не занимался, никаких звуков не было слышно.

Егоров удивился, но вошёл в дом. Навстречу поднялся совершенно неожиданно для Егорова Петров, тот самый Петров, который был определён в качестве «постоянного сигналиста» в штаб части. Петров встал, приложил руку к пилотке и доложил:

– Дневальный по оркестру, красноармеец Петров.

Егоров поздоровался с Петровым и спросил его:

– А где же люди? Где старшина?

– По приказанию командира части все музыканты направлены на хозяйственные работы.

– Почему хозяйственные? Куда?

– Интендант Комлев доложил командиру, что надо срочно перебрать имущество на складе, а людей у него нет, ну тут он напомнил, что оркестр свободен, дескать, капельмейстера-то нет, всё равно не занимаются, так что их можно послать на эти работы. Командир части вызвал меня, дал мне записку для старшины, а мне сказал подежурить в помещении оркестра.

– Так! Ясно! И давно уже люди ушли?

– Так точно! Часов в 9 утра. Очень ругались. А уж Кухаров – так прямо из себя выходил. Музыкант, подумаешь, самозванец!

– А вы, товарищ Петров, это самое скажите лично Кухарову. Мне-то ведь это ни к чему! Но почему-то вы-то не пошли на работу? Дневалить можно было бы кого-нибудь другого оставить. Постарше и… послабее!

– А я по приказанию майора Рамонова. Исполняю приказ!

– Ну исполняйте!

Егоров вышел из оркестра. Настроение у него резко понизилось. Ему стало ясно, что теперь, тем или иным путём, но интендант Комлев будет «мстить» оркестру, а пользуясь тем, что оркестр, по сути дела, остался обезглавленным, это будет легко сделать, и, следовательно, все достижения, которые сумел завоевать в тяжёлом труде оркестр, пойдут насмарку. Старшина Сибиряков, конечно, не станет, не сможет противоборствовать интенданту Комлеву, как это можно? Сибиряков старшина, а у Комлева – шпала в петлице! Идти и искать защиты у Рамонова, у Героша, у Безродного Сибиряков тоже не сможет. И, значит, оркестр уже теперь, сегодня, когда он, Егоров, ещё не успел выйти с территории части, начал разваливаться!

Егоров решительно пошёл к складу. Да, музыканты были там и переносили какие-то тюки и кули с места на место. Увидев Егорова, они подошли к нему. Но одновременно с ними подошёл и Комлев.

– Почему бросили работу? Почему собрались здесь? – резким, начальническим голосом спросил он, не глядя на Егорова.

– Они не бросили работу, просто они подошли попрощаться со мной, – миролюбиво ответил Егоров.

– А вы на каком основании здесь? – повернулся к Егорову Комлев. – Вы отчислены от части, следовательно, вы посторонний человек. А посторонним на территории части, да ещё склада, быть нельзя, ведь вы это знаете и знаете, что за это бывает. Немедленно выйдите отсюда, иначе я вызову караул и арестую вас!

Музыканты молча стояли и внимательно смотрели на Комлева.

– Не так ретиво, товарищ интендант! – сказал Егоров. – Я ещё не убыл из части, и пока у меня в руках предписание этой части, я ещё не посторонний. А попрощаться с моими бывшими подчинёнными вы не можете мне запретить! Ну, товарищи, до свидания! Жили мы с вами дружно, трений между нами не было, я вас помню и, вероятно, буду долго помнить! Желаю вам счастья, возвращения домой с победой, будьте здоровы, а меня не поминайте лихом!

Егоров снял фуражку, обнял старшину Сибирякова и расцеловал его. Так же дружески он попрощался со всеми другими.

– Так вы нас, товарищ старший лейтенант, не забывайте, помните обещание-то своё! – сказал Сибиряков.

– Какое обещание? – улыбнулся Егоров.

– В оркестр-то заходить… помочь, посоветовать, поиграть с нами!

– Обязательно заходить буду! Я это и майору Рамонову обещал! Кстати, я насчёт этих хозяйственных работ поговорю с майором, вы пока не возражайте. А может быть, напишу Сенскому. Пока что тут не такой кризис, чтобы снимать занятия оркестра. Помогу, постараюсь!

А интендант Комлев, стоявший неподалеку, с усмешкой обратился к Егорову:

– Ну, закончили вы свои сантименты? Разрешите заняться работой?

– На человеческие отношения у всех свои взгляды. И мои, вероятно, не соответствуют вашим! – сказал Егоров. – А людей я не задерживаю!

Не оборачиваясь, Егоров пошёл к выходу из территории.

В этот момент он уже действительно как «свой», как «старожил» по этой территории шёл в последний раз. И не так уж много знакомых встретилось ему по пути. Но все, кто ни встречался ему, дружески и тепло здоровались с ним и желали ему удачи на его новом посту.

Путь к новому месту служения был недолгим! Надо было подойти к зданию, где помещался штаб части майора Рамонова, обойти его и войти в другой подъезд, на противоположном конце длинного здания.

Пока что там помещался штаб №-й стрелковой дивизии, с которой теперь Егоров был связан всеми нитями.

Глава 17

У подъезда, ведущего в штаб №-й стрелковой дивизии сидело и стояло много красноармейцев в новом, ещё мешковато сидящем обмундировании. Эти красноармейцы негромко разговаривали и степенно покуривали самокрутки. Они были не очень молоды, во всяком случае, каждый из них определённо был отцом семейства. У них не было той щеголеватости и подтянутости, какими отличались бойцы части майора Рамонова.

По виду этих солидных, видавших виды людей можно было твёрдо сказать, что они хорошо, в полную меру, трудились во славу Родины, а теперь с полным осознанием своего гражданского долга пришли защищать священные границы Отечества и ответственно, продуманно выполняют свои важнейшие обязанности, обязанности военнослужащего.

Да, эти красноармейцы несли службу. Это были связные из частей, осуществлявшие живую связь своих подразделений со штабом дивизии.

Коридор штаба был насквозь прокурен (чего нельзя было сказать о штабе майора Рамонова) и густо набит командирами, которые вели негромкие разговоры. Из отрывочных фраз их Егоров понял, что все эти люди, так же, как и он, прибыли в штаб за назначением. Но ждать Егоров не стал. Он подошёл к двери с надписью «Начальник штадива», постучал в неё и, открыв дверь, – вошёл.

За небольшим столом сидел пожилой лейтенант и что-то проверял в рукописи.

– Прошу разрешения обратиться к начальнику штаба дивизии, – произнёс Егоров.

– Какое у вас дело?

– Я с предписанием из части майора Рамонова, назначен к вам.

– Ах, значит, сосед? В таком случае пропустим без всяких очередей. Только начальник штаба вам не нужен. Пройдите в комнату № 4, там наши кадровики, скажите, что от начальника штаба, и они быстро вас оформят. У вас аттестаты оформлены?

– Так точно.

– Так пожалуйста. Комната номер четыре.

В комнате № 4 капитан, ведающий кадрами, посмотрел все бумаги Егорова, затем внимательно посмотрел на него и сказал:

– Вы, конечно, знаете, что ваши должности капельмейстерские только в полках?

– Так точно, знаю!

– Значит, пойдёте в полк. – Он ещё раз внимательно посмотрел на Егорова. – Вот только в какой? Все они одинаковые, все формируются, разницы-то нет никакой, – раздумывал капитан. – Вы в армии-то недавно? – спросил он.

– Только с начала войны, – ответил Егоров.

– Да! Так я думаю, что вам будет лучше всего пойти к Смеляку! Это командир полка. По званию – капитан, по голове – академик, по душе – лучше не найти! И комиссар у него чудесный, интеллигент, учителем был раньше, Ураганов фамилия, не слыхали? Вообще там народ подбирается – золотой! Пойдёте?

– Товарищ капитан! Да могу ли я выбирать? В данном случае для меня все полки и загадка, и все одинаковы!

– Это, братец вы мой, сейчас. А через неделю вы сможете сказать другое. Ну ладно! Идите к Смеляку.

Помощники капитана начали оформлять Егорова и быстро, минут через 15–20, у него уже было на руках предписание штадива, направляющее его в распоряжении командира части Смеляка.

Капитан-кадровик высунул голову в коридор и громко крикнул:

– Офицер, свяжи Смеляка! Прошу вас сюда!

К ним подошёл солидный лейтенант с выправкой и манерами явно не военными и представился:

– Офицер связи полка Смеляка, лейтенант Сырокаша.

– Вот, лейтенант. В вашу часть направляется старший лейтенант Егоров. Дайте связного и направьте к себе. Всего хорошего вам, товарищ Егоров! Желаю успехов и не сомневаюсь в них!

Капитан пожал руку Егорова и скрылся в своей комнате.

Вместе с Сырокашей Егоров вышел на крыльцо штаба. Тут к ним подошёл один из сидевших около крыльца красноармейцев.

– Ах, вы здесь, Мордвинов! Вот, будьте добры, проводите старшего лейтенанта в штаб полка и возвращайтесь, – совсем не по-военному обратился Сырокаша к своему подчинённому.

– Слушаюсь, товарищ лейтенант. Давайте ваш чемоданчик, – обратился он к Егорову.

– Что вы, что вы! С какой стати? Мне самому не трудно и не тяжело совсем!

– Нельзя, товарищ старший лейтенант! Вы, так сказать, офицер, пойдёте с вещами, с грузом, а я, чин нижний при вас, налегке. Получается несоответствие. Позвольте чемоданчик-то!

Но Егоров чемодан всё-таки не отдал. И, вероятно, чтобы не было видно этого несоответствия, Мордвинов пошёл не рядом с Егоровым, а позади и отступив на несколько шагов. Путь он указывал словами: «направо», «налево». Пошли они в противоположную сторону лагеря, куда Егоров почти никогда не ходил и не заглядывал, но где не так давно размещался один из батальонов части майора Рамонова.

Они вышли на большую, проезжую аллею и увидели самодельный шлагбаум, вернее, просто большую жердь, положенную на подставки из простейших брёвен. Около этого «заграждения» стоял красноармеец, просто так, без оружия. Он дружески поздоровался с Мордвиновым и приложил руку к пилотке, поглядывая на Егорова.

– К нам идём, в штаб, – пояснил Мордвинов.

– Проходите! Чего там! – со вздохом ответил красноармеец.

Ещё немного прошли по аллее. Затем свернули налево и вышли прямо на целый городок больших, вместительных землянок. В небольшом отдалении были расположены маленькие домики, очевидно, служащие приютом командному составу. Ещё немного дальше стоял домик побольше, повместительнее. Около двери стоял красноармеец. Мордвинов пошёл прямо к этому домику.

– Командир полка здесь? – спросил Мордвинов у красноармейца.

– Нет командира. И комиссара нет! А начальник штаба ушёл куда-то!

– Э-эх-х! Вот незадача-то! Как же быть-то нам?

– А что за дело у тебя?

– Да вот видишь дело-то какое! Вот товарища командира привёл в полк, значит, приказали его командиру полка доставить. А его на грех нет, командира-то! Как же теперь быть?

– Это вас, товарищ старший лейтенант, Мордвинов доставил? – с улыбкой спросил красноармеец.

– Меня, меня! К вам назначен. Кто-нибудь есть в штабе-то?

– А как же! Проходите, проходите. Все помощники начальника штаба здесь, все кроме хозяев. Там старший лейтенант Трусков, всё будет в порядке.

Егоров повернулся к Мордвинову, поблагодарил за проводы и направился в штаб.

– А как же мне-то? Расписку, что ли? – недоумённо спросил Мордвинов.

– Какую тебе расписку? Иди и доложи Сырокаше, привёл, мол, командира, всё в порядке. Не знаешь, что ли, как делается? – сердито отвечал красноармеец.

В одной из штабных комнат около большого самодельного стола сидело несколько молодых командиров. Они были, очевидно, недавно выпущены из военного училища, о чём свидетельствовало новенькое обмундирование, ярко-малиновые петлицы с золотым кантом, совершенно потрясающие по блеску галуны на рукавах и хрустящие, скрипящие ремни и портупеи. Только один из них, старший лейтенант, был одет в форму, в какой-то степени поношенную и с полевыми петлицами. Они сосредоточенно работали с какими-то документами.

– Прошу прощения! – громко сказал Егоров. – Разрешите обратиться к помощнику начальника штаба полка.

– К какому же? – поднял улыбающееся лицо один из лейтенантов. – Здесь, изволите ли видеть, собрались и имеют удовольствие трудиться только одни помощники начальника штаба полка. Не как-нибудь!

– Извините, не знал! Но, мне кажется, говорили фамилию – Трусков!

Старший лейтенант с полевыми петлицами встал, серьёзно посмотрел на Егорова и сказал:

– Трусков – это я. Слушаю вас!

– Егоров подошёл ближе к нему, приложил руку к козырьку и доложил:

– Техник-интендант первого ранга Егоров, прибыл в вашу часть для назначения на должность военного капельмейстера. Прошу принять направление штадива.

Улыбающийся лейтенант вскочил из-за стола и весело закричал:

– Ну чем не полк? Чем не сила? Вот и капельмейстер есть! Нет, красота! Здорово, товарищ Егоров. Жить с нами будешь!

– Тише, Соломский! Не пугай человека! Будь посерьёзнее! Подожди немного, – и, протянув Егорову руку, Трусков сказал: – Очень рад! Чувствуйте себя как дома. Я оформлю вас сейчас же, только давайте ваши аттестаты, кстати, вы сегодня обедали? И хорошо, что нет! Я поставлю вас на довольствие с сегодняшнего обеда, и обедать пойдёте уже в нашу столовую. Знакомьтесь, пожалуйста: это Саша Соломский, знаете, кем он был? В городе Армянске он был кредитным инспектором! Это было горе финансов. А теперь он ПНШ-4. Вам это понятно? Нет? Ну так это по кадрам. А этот блондин – наш Машин, полковой инженер! Не шутите с нами! А это самый знаменитый разведчик, Андрей Багрецов. Видите, какие люди? Сплошные орлы!

Все присутствовавшие дружелюбно поздоровались с Егоровым, и было видно, что они приняли нового товарища в свою семью. Это порадовало Егорова, но не успокоило. Он решил сразу же «взять быка за рога» и немедленно уточнить, что он имеет в полку по своей службе. Есть ли оркестр, есть ли инструменты, ноты, то есть может ли он сразу взяться за работу.

С этим вопросом он и обратился к Трускову. Услышав его вопрос, Соломский, Машин и Багрецов весело засмеялись, а Трусков подумал и сказал:

– Нет, товарищ Егоров! Ничего ещё нет! Нет ни людей, ни инструментов, ни нот. И когда всё это будет, я даже не могу вам сказать хотя бы приблизительно. И знаете почему? Вы видели наших часовых? Ну, у КПП, у входа в штаб? Видели! А внимание на них обратили? Ведь они стоят без оружия! Ещё не получено оружие, вы понимаете это? Может быть, вы думаете, что это у нас? Нет! Это по все дивизии. Тысячи людей, готовящихся идти в бой, готовых отдать свои жизни за Родину, здесь, оторваны от своих дел и семей, а учить их нечем и не на чем! Как вам это нравится? Большинство этих людей не умеет не только стрелять, но и не держало никогда теперешнего, современного, автоматического оружия в руках! Их надо срочно, немедленно учить владению оружием, а его нет! Вы знаете, чему мы учим людей? Шагистике! А эта наука нужна на войне, как мёртвому припарки! Учим оружию на словах! Как это называется? Издевательство! А больше нам делать нечего! Один пистолет на полк, пять карабинов на дивизию. Знаем, что это пока! Но сколько может это «пока» продолжаться? Вот как. А вы говорите – инструменты!

– Я понимаю вас! Но всё-таки, если в полк прислан капельмейстер, то он должен беспокоиться о своей части! Надо доставать инструменты, подбирать людей, что-то делать в этом направлении.

– Верно, правильно. Но, поверьте, командованию сейчас не до инструментов, у них голова болит, как бы хоть по одной винтовке на взвод добыть, где бы разжиться минимумом оружия! Вы понимаете, Егоров? Необученные красноармейцы! Видели вашего провожатого? Хорош? А кто виноват в том, что на сегодняшний день – это лапоть в форме? Всё-таки мы виноваты!

– Тогда я не понимаю, если такое положение, такой сложный и трудный момент, зачем же надо было посылать сюда, очевидно, ненужного человека? Для чего я здесь?

Но тут вмешался Соломский.

– Как для чего? А для чего штат полка?! Положено по штату «военный капельмейстер» полка? Пожалуйста. И в уставах смотрите. Да вы и сами знаете. Нет военного капельмейстера, значит, недокомплект, командный состав не полностью. Не та боеспособность!

– Значит, я нужен только для заполнения графы? Не могу поверить, что это так!

– Ну конечно же, не так! – продолжал Трусков. – Ваша деятельность нужна, важна и так далее! Не мне вам это говорить. Но, поймите, эта забота об оркестре в настоящей ситуации дело, я бы сказал, даже третьестепенное. Согласитесь со мной, не полк для оркестра, а как раз наоборот!

– Вполне согласен, но всё же, будучи, к несчастью, этим самым деятелем, я всё же считаю себя обязанным теперь говорить об этом. Бесспорно, можно прожить тихо, быть может, месяц, а быть может, и три. Но ведь я-то не могу этого. Я обязан, должен работать! (Тут Егоров подумал, что, может быть, напрасно не согласился принять на себя должность руководителя пошивочной мастерской! Всё-таки занимался бы с оркестром в свободное от швейных дел время.) – Меня, между прочим, хотели назначить на другую должность, с тем чтобы я оркестром всё же занимался! Я отказался от этого, пошёл туда, где оркестр нужен, а тут такой камуфлет…

– Нет никакого камуфлета, – очень серьёзно сказал Трусков. – Подождите, присмотритесь, войдёт всё в норму, и те, кому надо, – займутся и инструментами, и людьми, и всем, что надо.

– Кто же это займётся? – спросил Егоров.

– Как кто? Инструментами займётся помощник командира по снабжению, людьми займётся Саша Соломский, это его прямая обязанность, и всё будет «как в лучших домах», – улыбнулся Трусков.

– Что же я буду делать?

– Готовиться к занятиям, а в свободное время помогать нам, или не хочется?

– В любую минуту и любое задание, но всё-таки людей-то я сам бы подбирал?

– Договоритесь с Сашей! Но только напрасно всё это! Всё-таки сведения у Саши, без него вам трудно будет.

В таких не очень радостных для Егорова разговорах прошло немало времени. Уже посыльный штаба отнёс в комсоставскую столовую дополнительную записку на питание Егорова, уже день перешёл на вторую половину, а командования полка всё не было.

Заботливый, рассудительный и очень спокойный Трусков, который оказался тоже Сашей, за это время подумал и о размещении Егорова, причём решил этот вопрос очень просто. Он вызвал посыльного и дал ему распоряжение:

– Пойдите в нашу хату и устройте вот старшему лейтенанту постель рядом со мной, на втором этаже. – Повернувшись лицом к Егорову, он сказал: – Не возражаете? Это нары у нас двухэтажные, так я думаю, что на втором этаже воздуха больше.

В тот момент, когда по предложению Трускова все встали, спрятали свои документы в сейфы и решили идти в столовую обедать, Соломский, заглянув в окно, сказал:

– Идут, и командир и комиссар. Видно, хотят заглянуть в штаб. Вот и представьтесь им, Егоров. Очень удобно! Только… о недостатках сейчас не говорите. Не бередите свежие раны!

Они вышли в коридор и прошли на крыльцо. На самом крыльце стоял воистину былинный добрый молодец. Высокий, широкоплечий, голубоглазый, светловолосый великан в фуражке с малиновым околышем, в как-то особенно щегольски сидящей гимнастёрке, подтянутый, как бы для участия в параде на Красной площади, с капитанскими знаками отличия, с медалью «ХХ лет РККА». Это был командир полка, тот самый Смеляк, о котором с таким теплом говорил кадровый капитан в штабе дивизии.

На две ступеньки ниже стоял другой, также подтянутый, такой же блестящий командир с комиссарскими звёздами на рукавах и двумя шпалами в малиновых петлицах. «Комиссар», – догадался Егоров.

Подойдя ближе к капитану Смеляку, Егоров взял под козырёк и отрапортовал о своём назначении и прибытии в полк.

Капитан Смеляк широко улыбнулся, прямо расцвёл, обнял всех сияющей улыбкой, широким жестом подал руку и сочным, звучным голосом сказал:

– Милости прошу, товарищ Егоров. Очень хорошо! Видишь, комиссар? Будем и мы с музыкой. Это великолепно, что нам капельмейстера прислали! Устроились, Егоров?

Но за Егорова ответил Трусков, который доложил командиру всё, что относилось к Егорову и его устройству.

Егоров же тем временем обратился с таким же «самопредставлением» к комиссару. И комиссар Ураганов так же тепло поздоровался с Егоровым и выразил удовлетворение этим назначением.

– Вы что, обедать идёте? – обратился Смеляк к командирам. – Прекрасно! Я с комиссаром сейчас тоже пообедаю и пойду «наверх», доругиваться. Вероятно, поздно придём. Так что вы, Трусков, посмотрите за разводом, примите рапорта, а Завернихин будет в штадиве, тоже поздно появится. Так что – действуйте!

Пропустив вперёд командира и комиссара, группа командиров направилась в столовую, но Егоров, не думая о последствиях, пустился догонять командира и комиссара, свернувших на другую аллею.

Обернувшись на бегу, он увидел, что штабные командиры остановились, а Трусков что-то досадливо махал рукой.

– Разрешите, товарищ капитан! – догнав Смеляка, произнёс Егоров.

– Что такое? Слушаю вас, – остановились Смеляк и Ураганов.

Прерывающимся от бега и волнения голосом Егоров доложил о том, что по его, Егорова, части в полку ничего не имеется, нет ни людей, ни материальной части, другими словами, нет совсем ничего, что давало бы ему, Егорову, возможность приступить к работе, а не висеть в качестве бездельника на шее полка, и что ввиду всего этого он, Егоров, просит откомандировать его туда, где он и его работа действительно нужны и т. д. и т. п.

Смеляк удивлённо, широко раскрытыми глазами, смотрел на Егорова и молчал.

Но комиссар Ураганов как-то сразу изменился. Он побледнел, глаза его засветились мрачным, недобрым огнём, и каким-то шипящим голосом он спросил:

– Эт-то что такое? – затем, очевидно, поняв, что громкий разнос неуместен, он перешёл почти на шёпот:

– Что значит откомандировать в другую часть? Где эта самая часть? Что это за часть? Та часть, где всё уже сделано, где всё для вас приготовлено? Кто-то готовил, кто-то из кожи лез, и вот туда, на готовенькое, будьте любезны, примите дорогого товарища! Чтобы я больше этого не слышал! Ни звука! Боитесь трудностей? Самому делать придётся? К-к-к-какой нашёлся!

Егоров собрался ответить, что он уже делал всё сам и не побоялся трудностей, но Ураганов не дал ему и рта открыть:

– Молчать! Не сметь! Идите и делайте то, что вам прикажут! Я…

Но тут вмешался Смеляк:

– Зачем так резко, комиссар? Человек штатский, в армии недавно, вполне уверен, что говорит он из лучших чувств. Вы в штабе были, Егоров, вероятно, вам говорил Трусков о трудностях не в полку, а в дивизии? Правильно! Сейчас ничего не могу вам обещать, надо подождать какое-то время. Но, как только наладим нормальную подготовку, обещаю лично помочь вам, и знайте, я считаю оркестр в полку важнейшим делом во многих отношениях, и помимо этого очень люблю музыку, мечтал учиться играть на рояле, но, увы… пришлось стать военным! Ничего! Всё будет в своё время. А пока идите и держитесь около Трускова, он не позволит вам стать бездельником. Всего хорошего! – Они с комиссаром пошли по направлению к маленькому, прямо игрушечному домику, стоявшему в густой зелени. Егоров же подошёл к своим товарищам, поджидавшим его на том же самом месте.

– Ну, не успел представиться, как удостоился причёсывания? – саркастически сказал Трусков. – Говорили же мы, не суйтесь сейчас с этим вопросом. Ну для чего вы полезли сейчас с этим делом?

– Ну хорошо: согласен, не вовремя! Но почему же так несправедливо говорит комиссар? Ведь он же не знает, что я делал, как делал, что я не боюсь дел, работы? Как это можно так чернить?

– А очень просто! Во-первых, комиссар не святой, и у него, как и у всех грешных людей, есть нервы, и ему их тоже теребят денно и нощно, не только комбаты и комроты, но ещё и просто красноармейцы. Бывает, и сорвётся! А во-вторых, никто ваших достижений не опровергает, но на лбу у вас, обратите внимание, о них ничего не написано. Вот придёт ваше личное дело, комиссар прочтёт его, и таких слов уже не будет в ваш адрес. Ну ничего, всё в порядке! Пошли обедать! А что сказал Смеляк?

– Собственно, всё то, что сказали мне вы! В общем – ждите и держитесь Трускова!

– Да? Ну вот, видите! Значит, вам сказал обо мне, а мне о вас! Ну хорошо, пока поработаем вместе. И не вешайте носа, поверьте, у нас лучше, чем у многих! Вот увидите.

Настроение у Егорова, несмотря на полученный «разнос» от Ураганова, поднялось. А в столовой, куда они вошли, он совсем успокоился и даже повеселел.

Комсоставская столовая помещалась в небольшой комнате, отделённой перегородкой от общего столового зала.

Егорова удивило и крайне обрадовало неожиданностью то, что столы в этой комнате были накрыты белоснежными скатертями и на столах стояли скромные, небольшие букетики лесных цветов. Стояли они не в хрустале, не в бокалах или вазах, а в простых жестянках из-под консервов, но и в этом скромном оформлении они украшали стол, создавали определённый уют и сами по себе – действовали успокаивающе. И это несмотря на то, что в столовой не было ни одной женщины! Пищу готовили повара-красноармейцы, а обслуживали и наблюдали за порядком тоже красноармейцы из наряда по кухне. Эта чистота и порядок бросались в глаза, и впечатление было далеко не в пользу столовой части майора Рамонова, где, кстати сказать, было много женщин, работавших на кухне и в залах, и где, несмотря ни на что, ни о скатертях, ни о цветах тем более не мечтали и, вероятно, просто и не думали. Комлевское руководство!

Красноармеец в белоснежной куртке принёс и поставил перед командирами тарелку с нарезанными ломтями чёрного душистого хлеба.

– Пробуйте, Егоров. Вот уже три дня как хлеб печётся в нашей дивизионной хлебопекарне. Своей выпечки хлебец! Фирменный, – как всегда, улыбаясь, пригласил Соломский.

Но в это время бесшумно, очень спокойно, на столе оказался поднос, уставленный металлическими тарелками с ароматным борщом. Запах борща мог опьянить! От такого запаха Егоров за время довольствия в рамоновской столовой давно отвык! Вкусовые качества борща были отменны!

– Всё-таки интересно, почему это так, части разделяет километр, ну, может быть, два, не больше, а такая разница в питании? – поинтересовался Егоров.

– Очень просто! Мы готовимся к отправке на передний край, это никому не секрет, и норма питания у нас вторая! А как сядем в эшелон и тронемся в путь на фронт, начнётся уже фронтовая норма, первая! А в части майора Рамонова – третья норма. Да ещё плюс ко всему для командиров – военторговское питание. А уж если к этому делу причастен Военторг, то хорошего не жди, наверное, половина пайков довольствующихся уходит по рукам обслуживающих. Отсюда и качество.

Второе блюдо было не менее вкусным. Правда, это был гуляш с пшённой кашей, но всё же это было мясо, сочное, с острой, жгучей приправой. И опять удивило Егорова, как же это получается, что мужчины, красноармейцы, без всякого участия женщин смогли не только великолепно приготовить обед, но и навести такой порядок в столовой.

За обедом, незаметно для себя, командиры завели свои разговоры на темы, пока что неинтересные для Егорова, да и непонятные ему, но он не был на них в претензии и пока что присматривался к ним и старался сделать для себя выводы по каждому из присутствующих. Все они были ему симпатичны, хотя меньше симпатий вызывал полковой инженер лейтенант Машин. Это был невысокий блондин с какими-то бесчувственными глазами, удивляющими своей бесцветностью, с небольшим носом, снабжённым чётко вырезанными ноздрями. Машин, видимо, очень гордился своим положением и наименованием «инженер полка», ибо очень часто упоминал этот термин. Конечно, ничего «инженерского» у Машина не было, за исключением ускоренного курса Военно-инженерного училища. В Машине чувствовалось определённое высокомерие, и было видно, что он ставит себя значительно выше «пехтуры», к которым относились и Трусков, и Соломский, и Багрецов, и многие, многие другие. В течение обеда, срок явно небольшой, Машин несколько раз употребил фразу: «я со Смеляком», – так, что в конце концов Трусков заметил ему:

– Можно подумать, что Смеляк без тебя уже и жить не может! Ты только учти, Машин, Смеляк терпеть не может тех, кто помимо его желания лезет ему в друзья! Такие случаи бывали, что он этим «друзьям» давал по потылице так, что долго им чесаться приходилось, это несмотря на то, что он пока только ещё капитан. Так что ты особенно часто его к себе не присоединяй.

На это Машин высокомерно ответил:

– Полагаю, что ему нужны мои консультации инженерского порядка!

Но тут уже не вытерпел Соломский. Он просто закричал:

– Да какой ты к бесу инженер? Ну какие такие инженерские консультации ты можешь давать командиру полка? Просто Смеляк тебя проверяет, дурака, что ты знаешь, что ты умеешь… вот увидит, что ты даже и «Наставления по инженерному делу» не знаешь на отлично, тут тебе и будет хана! Уж помалкивал бы!

Тут Егоров убедился, что его выводы небеспочвенны, что у своих товарищей Машин не пользуется ни симпатиями, ни авторитетом.

После обеда Трусков сказал Егорову:

– Советую вам взять ваш чемоданчик и пойти в наше жилище, устроиться отдохнуть, а по пути занесите свои аттестаты в финчасть, в ОВС, сами знаете куда. А часов в 20 – заходите за нами в штаб, пойдём ужинать. Завтра утром посмотрим, чем вам пока заняться.

Егоров последовал совету Трускова. Познакомился с начфином, невысоким, полным техником-интендантом второго ранга, с начальником обозно-вещевого снабжения, сдал им все требующиеся для них документы и наконец дошёл до домика, служащего приютом штабных командиров.

Внешне домик был очень приветлив, внутри же был оборудован весьма приближённо к условиям фронта. Из небольшой передней дверь вела в комнату, очень небольшую, большую часть которой занимали двухэтажные нары. Небольшое свободное пространство между нарами и стеной служило «входом» на нары и имело в себе два небольших окна, выходящих в зелёные заросли. На одном из углов нар лежал свёрток с постельным бельём, одеялом и туго свёрнутым в скатку матрацем. На свёртке была положена записка: «Для Егорова». Судя по тому, что и на первом, и на втором этажах постели были застланы, Егоров не увидел возможности постелить свою постель и стоял, раздумывая, куда же ему приткнуть своё ложе, но в это время открылась дверь и вошёл высокий, худощавый лейтенант с интеллигентным лицом, в пенсне, с большой, туго набитой полевой сумкой через плечо.

– Очевидно, товарищ Егоров? – обратился он. – Рад вас приветствовать. Будем знакомы! Тем более что от нынешнего дня и неизвестно по какой день мы будем с вами самыми близкими соседями! Моя фамилия Бондин, занятие – начхим, звание военное – лейтенант, довоенное – кандидат наук! А о вас я всё знаю, можете не трудиться изложением данных. Трусков поведал всё.

Егоров пожал его руку, спросил имя и отчество и рассказал ему о своём недоумении.

– Это всё ерунда! Слушайте внимательно: вот здесь, внизу, спит наша аристократия. Здесь вот, – он показал на место в углу нижнего этажа, – спит наш денежный бог, сам начфин, рядом с ним – вещевой бог, начальник ОВС, здесь начальник продснабжения. Видите, какие птицы свили себе гнёзда здесь? Здесь же они в свободное от тяжких трудов время изволят и развлекаться посредством игры в преферанс, сидя по-турецки! Зрелище, повергающее в восторг и дающее богатую пищу красноречию Соломского. Его вы уже знаете? Очень рад! Здесь же, внизу, имеет прописку и переводчик полка, Ваня Девочкин. Он в преферанс не играет, за что и подвергается насмешкам и укорам со стороны своих вельможных соседей! Но вы видите, что у них есть свободное место между матрацами, так вот я их сейчас и соединю ближе, и перемещу свою постель сверху вниз, и разделю их пагубную страсть к преферансу, заодно и научу играть по-человечески. А вот вам верхний этаж. Трусков сказал, положите Егорова рядом со мной. Пожалуйста, вот трусковское спартанское ложе, вот Соломского, вот Багрецова, а вот остапчуковское, это наш шифровальщик, есть и такая служба. Что мы делаем? Мы сдвигаем их и таким путём образовываем вам ваше место. Что вам остаётся делать? Стелитесь и предавайтесь, пока это можно, блаженству!

Разговаривая, он расстелил матрац Егорова, застелил его простынёй, положил сверху одеяло, и к концу его монолога постель оказалась застеленной по всем правилам.

– Что это вы, товарищ Бондин? Зачем же? Ведь я и сам могу всё это сделать… – смущённо заговорил Егоров.

– Не расстраивайтесь, Егоров! Это я машинально, без всяких умыслов. Так, пожалуйста! Отдыхайте!

– А вы? Вероятно, я помешал вам?

– Я посижу немного, почитаю вот циркуляры по моей службе. Я человек штатский, привыкаю к военщине с трудом! Заползайте и поспите!

Спать Егоров, конечно, не мог. Он лежал на втором этаже, и разные думы роились в его голове. Прежде всего он подумал о том, что надо срочно написать Максе и дочке и сообщить им свой новый адрес, а затем от домашних дел его мысли перенеслись на беседу с командиром полка, на «разнос», полученный от комиссара, на то, что, вернее всего, опять придётся ему пережить стадию создавания оркестра из неизвестных ему людей, которых опять не на чем будет проверить, опять писать ноты и заново делать оркестровые переложения. Тут он вспомнил, что в порыве благотворительности оставил все свои партитуры и оркестровые партии, сделанные его руками в части майора Рамонова, и немного пожалел об этом. Все эти труды ох как пригодились бы теперь здесь, на голом месте! Но, к сожалению, делать было нечего, и… сожаление это прошло и сменилось чувством удовлетворённости. Нет, хорошо, что ноты остались там, пусть играют, пусть работают музыканты, пусть память о нём, о его работе – останется в части. Хорошо! А здесь? Пока ещё ничего нет, пока есть время, он исподволь займётся подготовкой нотного материала, теперь он многое знает, не страшен ему ни развод караулов, ни встречные марши. Трусков даст бумаги, время выкроится, полегоньку, без гонки, сделает он хорошо продуманные партитуры, распишет голоса, а там, глядишь, сбудется и обещанное Смеляком. Пожалуй, верно говорили и Трусков, и Смеляк. Всему будет своё время. А пока – будем готовиться!

Егоров встал, привёл себя в порядок, пошёл в штаб. Трусков посмотрел на него.

– Ну что? Не терпится? Или тоска заела? – спросил он.

Но Егоров ответил ему, что жаль терять время, что значительно лучше будет, если он займётся делом, но что сначала он просит сообщить ему почтовый адрес части, надо сообщить о себе жене.

Адрес был короток и суров. Начинался словами «действующая армия», затем шёл четырёхзначный номер полевой почты, а затем уже фамилия и имя. Егоров написал довольно подробное письмо, сообщил в нём, что кругом хорошие люди, что беспокоиться о нём пока что нет надобности, а о всех изменениях в его судьбе он будет своевременно сообщать. И почти одновременно с окончанием письма в штаб вошёл полковой почтальон, который взял и егоровское письмо. После этого Егоров попросил у Трускова бумаги, линейку и в стороне от штабников начал линовать себе на запас нотную бумагу. Работа началась!

На другой день, после завтрака, Трусков, обратившись к Егорову, сказал:

– Есть для вас дело! Как и говорил капитан Смеляк, помочь мне. Нет возражений?

– Готов в любую минуту. Что надо делать?

Трусков составлял план тактических учений. Это трудоёмкая, кропотливая работа. К участию в ней и привлёк Трусков Егорова. Спокойно и методично Трусков объяснил Егорову всё, что он должен был сделать в помощь ему, и Егоров с полной ответственностью погрузился в работу.

В штабе было тихо. Издали доносилось пощёлкивание счётов в кабинете начфина, да изредка Соломский, оторвавшись на минуту от своих папок, отпускал какую-нибудь шутку. Но вдруг довольно бурно распахнулась дверь, и в комнату шумно вошёл высокий, плечистый старший лейтенант, с лицом, изрытым оспой, красным, с белыми, выцветшими волосами, с узкими глазами, окаймлёнными белыми ресницами.

Увидев вошедшего, несмотря на его невысокий чин, все присутствовавшие в комнате встали. Встал и Егоров.

– Сидайте, ладно! – хрипловатым голосом произнёс вошедший. – Пишете всё? Ну пишите, пишите. Что у вас тут накопилось? Где подписываться, а то опять уйду!

– Вот новый командир у нас, – сказал Трусков. – Знакомьтесь, товарищ Егоров. Это исполняющий обязанности начальника штаба полка, старший лейтенант Завернихин. А это техник-интендант первого ранга Егоров, прибыл на должность военного капельмейстера полка.

– Да ну? – сказал Завернихин, протягивая руку. – Капельдудкин? Здорово, дудок нет, а капельдудкин есть! На какого же лешего он прислан? – без стеснения говорил он, не глядя на Егорова.

– Прислан он штадивом, а уж штадив, очевидно, знает, что делает. Выражаясь вашим языком, очевидно, и дудки не за горами, – спокойно и отчётливо сказал Трусков.

– А мне-то что! – совершенно неожиданно сказал Завернихин, отвернувшись в сторону. – Одним бездельником больше, одним меньше. Советская власть выдюжит!

– Может быть, вы и правы, – сказал Трусков, – только, по нашим наблюдениям, бездельники в штабах не работают и в подразделениях не днюют и ночуют, а с утра до ночи «по делам» ходят! А товарищ Егоров, кстати, с утра мне помогает, и весьма даже успешно!

– Ну ладно, ладно! Язык у тебя, Трусков, как шило, так и колет! Я же не по своей воле хожу-то!

Егоров с изумлением смотрел и слушал. Таких командиров он ещё не видел! Лицо Завернихина было лишено малейшего намёка на интеллект, окончания слов звучали у него с мягким знаком, слово «колет» у него звучало – «колить», а «выдюжит» – «выдюжа». Было сомнительно, что он кончил хотя бы семь классов. Но он всё же реально существует и, по словам Трускова, занимает видный пост в полку. Начальник штаба полка – это ум и сердце, основной, центральный нерв полка, это, в конце концов, – первый помощник командира полка, и… такое впечатление!

Завернихин моментально исчез, не сказав никому не слова.

Егоров молча посмотрел на своих товарищей. Они улыбнулись, а Соломский сказал:

– Хорош? Это, брат, тебе не фунт изюма, а наш обер-лейтенант! «Голова штабу»!

– Удивляетесь? – обратился Трусков к Егорову. – Правильно! Странно видеть! Но что же поделаешь? Это результат спешки, невозможности изучить человека. Приехал Завернихин одним из первых, полки только что приступили к формированию, надо было сюда начальника штаба, его и послали как и. о., а потом подобрали начальника штаба, капитан Варламов – это человек с большой буквы, да вот поехал в командировку в Горький, да и заболел там, вот уж месяц, как лежит в госпитале. И вот, пока его нет, сей обер-лейтенант «заправляить». Что же? Знаете, ведь и на солнце бывают пятна!

– И он всегда так груб?

– То, что он сказал по вашему адресу, в его представлении совсем не грубость! Он очень бы удивился, если бы ему сказали, что он грубит! В данном случае был образец вежливости и воспитанности.

– Да уж, это был просто «Версаль», – подтвердил Соломский.

– Но, интересно, – спросил Егоров, – в условиях работы оркестра этот самый Завернихин из Версаля будет иметь отношение к оркестру?

– Это в том смысле, что оркестры подчиняются начальникам штабов? – уточнил Трусков.

– Именно в этом смысле.

– Вы знаете, мне кажется всё-таки, что Завернихин свою власть к оркестру проявлять не станет. Но, по совести говоря, не знаю! Не думаю, чтобы когда-нибудь Завернихин имел в подчинении такие организации, как оркестр. Другое дело – комендантский взвод, хозрота, ну, пожалуй, рота связи! По-моему, как мне кажется, вами будет непосредственно заниматься Смеляк. Он любит и, как мне кажется, понимает трудности оркестровой службы и умеет вникать в это дело.

Они усердно работали вплоть до обеда, а по пути из столовой в штаб встретили Смеляка.

Смеляк был так же подтянут, так же сверкал своими петлицами, нашивками, пряжка со звездой на поясе отражала солнце.

Он подошёл к группе командиров, поздоровался с ними и, неожиданно для Егорова, обратился к нему:

– Вы зайдите ко мне, я буду через полчасика в штабе, нам надо кое о чём потолковать.

Отойдя несколько шагов, Трусков сказал Егорову:

– Видите? Ему уже не терпится, как же, капельмейстер есть, а музыки не слышно! Что-то он уже надумал!

Кабинет Смеляка никак не походил на кабинет полкового командира. Небольшая комнатка с одним окном, аккуратно побеленная, с самодельным дощатым столом, аккуратно застеленным листом зелёной бумаги, пришпиленной по углам канцелярскими кнопками, небольшой портрет руководителя правительства и три-четыре стула. Вот и всё убранство кабинета, если не считать двух полевых телефонов, стоящих на небольшой тумбочке справа от командирского стула.

Смеляк сидел за столом, положив обе руки на стол, снятая фуражка лежала на столе. Перед ним сидел на стуле пожилой старший лейтенант явно не военного вида. Они о чём-то тихо, вполголоса беседовали.

Егоров вошёл и доложил о себе.

– Вот и хорошо! Входите, товарищ Егоров. Познакомьтесь. Это товарищ Костровский, наш старший уполномоченный Особого отдела. А это наш военный капельмейстер, товарищ Егоров. Будьте хорошими друзьями! Садитесь, Егоров. Так вот, у меня к вам есть интересный вопрос. Кстати: чем вы сегодня занимались?

– По вашему приказанию помогал товарищу Трускову. Составляли планы тактических учений.

– Хорошо! Очень хорошо, что вы сразу же включились в работу! Но я подумал и решил, что это помешает вам! Давайте подумаем, как можно ускорить организацию оркестра, помимо наших, «казённых» частей? Что вам нужно в первую очередь?

– Товарищ капитан! Боюсь, что я не смогу разграничить свои нужды на очереди. Нужны люди-музыканты, это первая очередь, но им сейчас же будут нужны и инструменты, так как без них, без инструментов, от музыкантов какой же толк?

– Совершенно правильно! – очень серьёзно подтвердил Костровский.

– Ясно! – сказал Смеляк. – Ну, с людьми, по-моему, мы из положения выйдем с блеском! Помню, что и комбаты, и ротные говорили, что у них попадается ВУС-108. Музыканты! Сегодня Соломскому дам приказание – разыскать музыкантов, а потом соберём их в кучу, дадим вам землянку для них и начинайте их шлифовать!

– Чем же шлифовать-то? Словесностью? Этого надолго не хватит.

– Нет! Сейчас же надо и инструменты доставать. Вот дайте мне мысль, где, как?!

– Трудно, товарищ капитан! Знаю только одно, что в Влг** уже ничего нет. Для части майора Рамонова взяли последнее, что было. Но, товарищ капитан, может быть, вот что…

– Говорите, говорите!

– В А** инспектор военных оркестров Сенский, он инспектор военных оркестров округа, мой старый товарищ ещё по консерватории, совсем неожиданно вдруг появился однажды с инспекцией у майора Рамонова. Так когда мы с ним прощались, дал мне наказ, если что-нибудь у меня затрёт, так чтобы я тогда адресовался к нему! Может быть, написать к нему? Не знаю, конечно, что из этого получится.

– А ведь это выход! Великолепная возможность! Ну, откажет – ничего не сделаешь, а может быть, и поможет? Давайте, товарищ Егоров, пишите ему, а к письму вашему приложим заявку, это уж я сам в штадиве устрою. Только поскорее! Сегодня же напишите. А завтра я устрою заявку и пошлём. Вас это не будет ставить в неудобное положение? Нет? Да ведь вы же не для себя стараетесь, а для действующей армии!

– Что вы, товарищ капитан! Я с большим удовольствием! – с готовностью отвечал Егоров.

– Ну, вот видите, как хорошо всё получается! Вдруг да по вашему-то совету всё и выйдет? Будет просто хорошо! Да! Но подождите. А давайте-ка заглянем чуть-чуть вперёд! Допустим, всё получилось. И люди, и инструменты у нас есть. А что они будут играть? Ведь и нот же нет? А я знаю, что для того, чтобы сыграть хотя бы самый небольшой марш, нот надо очень много. Но ведь вы-то не согласитесь всегда играть один и тот же марш?

– Но надо полагать, что, дав оркестр, Сенский даст и ноты, не все, конечно, что у него есть, но на первый-то случай кое-что даст?

– Вот именно, кое-что! Даст то, что ему не нужно, даст то, что у него в излишке. А надо же иметь и своё. Верно?

– Совершенно верно, товарищ капитан.

– Тогда у меня к вам вопрос! Только не смейтесь, если вопрос мой покажется вам… ну, наивным, что ли! Я же всё-таки в музыке-то профан, только люблю, но ничего не знаю. Так вот, вы умеете, можете писать ноты?

– Не понимаю, товарищ капитан! В каком смысле? Писать – в смысле сочинять, или в смысле – писать вообще?

– Ишь ведь как! Ну, и так и этак. В общем, можете сейчас, исподволь, готовить материалы для работы оркестра?

– Так точно! Об этом я уже думал и начал черновую подготовку.

– Видите, Костровский, как всё складно получается! Так вот, Егоров! Я сказал сперва, чтобы вы помогали Трускову, так теперь я это своё решение отменяю! Занимайтесь пока только этим делом. С таким расчётом, чтобы, когда уже будут у нас и люди, и инструменты, работа началась бы у вас сразу, без остановки из-за того, что чего-то нет, чего-то не хватает. А Трусков – он и один справится, а если и понадобятся ему помощники, то найдём других. Верно, Костровский?

Костровский ответил согласно – молчаливым наклоном головы.

– Итак: вы занимаетесь подготовкой нот, а сегодня пишите письмо этому инспектору…

– Сенскому, – подсказал Егоров.

– Именно! Я завтра приношу заявку из штадива, и этот пакет мы посылаем в А**, а в это время, без вашего пока участия, Соломский подбирает нам ВУС-108, когда подберёт их достаточное количество, тогда уж вы их соберёте и поговорите по душам. Мне кажется, что люди эти не будут обманывать ни вас, ни нас. Время не то! Согласны?

– Конечно, согласен.

– А вы, товарищ Костровский, – обратился Смеляк к особисту, – когда товарищ Егоров установит для себя более-менее реальный список нужных ему людей, посмотрите этих людей с тем, чтобы у него в оркестре не было никаких неприятностей! Имейте в виду, оркестр в полку всегда на виду, идёт первым, фактически – это лицо полка! Верю в то, что и на переднем крае оркестр будет не только трофеи собирать, а применение его будет значительно более героичным! Хотя, собственно, и трофеи дело весьма важное! Но проверку эту вы, товарищ Костровский, сделаете, бесспорно, без всякого участия товарища Егорова. Ясно?

И Костровский, и Егоров ответили согласием.

– Ну а если всё ясно, так давайте работать. Вы, Егоров, можете работать в штабе, подберите себе удобный для вас уголок, кроме шифровальщиков, и занимайтесь. Передайте об этом Трускову. Всего доброго!

Смеляк подал руку Егорову, Костровский тоже, и Егоров вышел из кабинета.

Сейчас же к Смеляку был вызван Трусков.

Глава 18

Разговор с командиром полка весьма подбодрил Егорова. Он не только написал письмо Сенскому, но и прочитал его Смеляку, который приложил к письму заявку на инструменты и ноты, подписанную дивизионным интендантом. Пакет был в тот же день отправлен. Соломскому было дано указание выявить всех красноармейцев и сержантов, имеющих ВУС-108 в ротах и спецподразделениях. О чём Соломский немедленно объявил Егорову.

– Ну, приступаю к формированию оркестра. Учти, Егоров. Для тебя стараюсь!

Но когда Егоров, вполне понятно, заинтересованный этим, подошёл к нему и предложил свои услуги, Соломский делано сердито закричал:

– Уйди, не лезь, не мешай! Я и без тебя сумею напутать. В этих списках сплошная «козлуетика» (почему-то Соломский не переносил слова «казуистика» и переиначивал его по-своему, на свой вкус и лад).

Трусков успокоил Егорова.

– Что вы беспокоитесь? Саша выверит списки, отберёт музыкантов, а заодно и связистов, и сапёров. Всё это на пользу. Всё будет хорошо. В такой массе людей, поверьте, есть не только военные музыканты, но даже артисты Малого театра! Я не шучу!

Успокоенный Егоров сел за отведённый ему край стола и углубился в свою работу. Он уже успел сделать партитуру Интернационала, Встречного марша, а теперь работал над Разводом караулов.

Время было предельно уплотнено.

Соломский ещё выверял списки и был чуть ли не выше головы завален папками с личными делами и списками личного состава, как однажды в комнату вошёл посыльный штаба и, попросив у Трускова разрешения, обратился к Егорову:

– Товарищ старший лейтенант, там спрашивают военного капельмейстера, что прикажете ответить?

– Я иду, – ответил Егоров.

На крыльце штабного дома стоял молодой, подтянутый старшина, выглядевший очень щеголевато.

– Вы ко мне, товарищ старшина? – спросил Егоров.

– Так точно, товарищ старший лейтенант. Разрешите обратиться. Я узнал, что формируется оркестр, и решил представиться вам. Я музыкант, был старшиной оркестра в № … полку, в Ленинграде. В полк прибыл из распределительного пункта. Сейчас на должности помкомвзвода в батальоне капитана Неверова. Играл вторую трубу. Из воспитанников. Фамилия – Королёв. Имя – Валерий.

– Очень рад, товарищ Королёв. Конечно, вы будете нужны. Но только не сейчас. В данное время в штабе выявляют музыкантов, и как только эта работа будет закончена, мы соберём всех, поговорим, посмотрим и уж потом соберём всех необходимых и будем сколачивать уже самостоятельную единицу, музвзвод, оркестр.

– Ясно, товарищ старший лейтенант. А позвольте узнать, по какому штату будет оркестр? Ведь если это тринадцать человек, то толку не будет!!! Полк-то по штатам военного времени вон какая махинища-то, с тринадцатью музыкантами и первый батальон музыки полностью не услышит, а что же с другими-то? Как бы это побольше-то? Может, можно?

– Молодец вы, Королёв! Видно, что болеете за оркестр. Ну, об этом поговорим с командиром полка, но ведь пока-то музыкантов-то ещё только двое, вы да я? Штат дадут, а музыкантов не будет. Как тогда-то?

– Как не быть музыкантам? Что вы, товарищ старший лейтенант? Я уже без всяких списков человек пятнадцать знаю. Правда, как они играют, не знаю, не слыхал. Но документы видел. Честное слово! И ребята хорошие.

– Не может быть! – обрадовался Егоров. – Значит, действительно, есть? Ну, это великолепно! Знаете, Королёв? Вы запишите их в свой список и поищите сами ещё, вам-то это проще можно сделать. А потом мы в штабе эти списки сличим – и порядок! Ну, вы меня обрадовали!

– Люди есть, товарищ старший лейтенант! Об этом беспокоиться нечего! А вот инструменты-то как?

– Об инструментах хлопочем! Сам командир полка включился в это дело! Я думаю, что скоро получим инструменты.

– Тогда всё ясно, товарищ старший лейтенант! Я людей поищу. И список сделаю! А вы, пожалуйста, обо мне не забудьте. Запишите мою фамилию. Старшина Королёв Валерий. Разрешите идти?

Егоров пожал ему руку, и Королёв направился к землянкам.

В штабной комнате Егоров оживлённо сообщил об этом визите своим товарищам.

– Вот удача, друзья! Пока тут суть да дело, а ко мне уже пришёл сам, без всяких списков, старшина оркестра. И говорит, что музыканты есть!

– Какой старшина оркестра? – заинтересовался Соломский.

– Старшина оркестра, трубач. Королёв Валерий. А сейчас он в батальоне Неверова, помкомвзвода. Парень – чудесный!

– Подождите, подождите! Где же это тут чудесный парень? Говорите – Королёв Валерий? У Неверова?! Сейчас, сейчас посмотрим, – Соломский достал какую-то папку и стал внимательно просматривать вложенные в неё списки.

– Королёв Валерий? Да, вот он! Правильно, Валерий. Но он же на должности! Это не шутка – помкомвзвода!

– Ну а какой ВУС у него? Посмотри внимательно, Саша! – заинтересовался Трусков.

– ВУС! Да, верно, ВУС-108! Но всё равно! Он же на должности! Этого тебе, Егоров, не получить!

– Это как же так? Музыкант, да ещё старшина, и «не получить»! Так нельзя, товарищи! Вы что, шутите, что ли?

Тут опять вмешался Трусков, умеющий своим спокойным, уравновешенным тоном моментально охлаждать и споры, и страсти.

– Соломский, не будь формалистом! Внеси этого старшину в список, а командир полка будет рассматривать его и сам решит. Приказано отобрать ВУС-108, вот и всё, ты и отбирай.

В конечном итоге старшина Королёв был включён в список. Все успокоились.

Прошла неделя, как в А** был отправлен пакет с письмом Сенскому. Но Смеляк, очевидно, не запомнивший даты отправки письма, начал беспокоиться, он почти ежедневно вызывал Егорова и учинял ему допрос:

– Ну, что пишет ваш инспектор?

– Товарищ капитан, ещё ничего не получено.

– Не получено? Что же, выходит, инспектор ваш, хоть он и музыкант, а волокитчик? Почему же он не отвечает?

– Не могу знать, товарищ капитан! Вероятно, не мы одни! А у него у самого, вероятно, не густо!

– Нет, мне это не нравится! Вот что, Егоров! Давайте пошлём ему телеграмму!

– Мне кажется, товарищ капитан, что ещё рано! Мало же времени прошло!

– Ну хорошо! Я жду ещё два дня. И шлю телеграмму, но не ему уже, а начальству. Пусть обратит внимание на него! Нет, инспектор ваш – бюрократ. И не разуверяйте меня! Ладно, подождём ещё пару дней!

– Слушаюсь, товарищ капитан!

– А что у вас, как дела? Готовите ноты?

– Так точно, товарищ капитан. Готовлю!

– Так что же вы успели сделать?

– Интернационал, Встречный, Развод караулов, несколько маршей…

– Вот это хорошо! Только надо ещё и песни сделать! Вот надо обязательно, чтобы оркестр играл знаете какую песню? – «В землянке»! Знаете, какие там слова?

Бьётся в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза,

И поёт мне в землянке гармонь

Про улыбку твою и глаза!

Понимать надо! Может, конечно, эстеты и поморщатся, а солдаты сердцем примут такую песню! А ещё песня:

Сирень цветёт, не плачь, придёт,

Сирень цветёт – война пройдёт,

Твой милый, подружка, вернётся!

Слова-то какие! Знаете эти песни? Вот и надо их сделать. Сможете?

– Надо сделать так, чтобы смог!

– Ну ладно! Работайте! А через пару дней телеграмму дадим. Нельзя же так безответственно! Люди же ждут!

Егоров вполне убедился в том, что Смеляк очень заинтересован в оркестре!

А комиссар Ураганов после своего первого крупного разговора с Егоровым посматривал на него с недоверием, в разговоры не вступал, только косился, когда видел Егорова в штабе склонившимся над самодельной, из школьных тетрадей, нотной бумагой.

В тот же день, когда Смеляк намеревался дать телеграмму начальству Сенского, пришло сообщение из А** за подписью Сенского и соответствующего интенданта о том, что по заявке полка инструменты занаряжены и необходимо выслать за их получением представителя полка с доверенностью, и что приехать надо срочно.

Егоров не знал о получении этой бумаги. Смеляк вызвал его.

– А Сенский-то, оказывается, не бюрократ. Наверное, парень хороший! Да-а! И видно, что деловой мужчина! Читали? – так встретил Смеляк вошедшего к нему Егорова.

– Никак нет, не читал! А о Сенском – я же вам докладывал.

– Докладывал! Мало ли что докладывал! Судят не по докладу, а по делам! Вот смотрите! – он протянул Егорову бумагу.

– Ну просто великолепно! – прочитав бумагу, сказал Егоров. – Теперь можно жить без укоров совести!

– А кто это вас укорял? Что-то я не знаю таких психологов! – заметил Смеляк.

– Никто не укорял, кроме меня самого! Плохо быть, товарищ капитан, «генералом без армии». Ну что я без оркестра? А теперь я заявлю о себе…

– Понимаю вас! И вместе с вами радуюсь! Но дело-то надо делать. Кого пошлём? – в А** за инструментами?

– Наверное, интенданта Баженова? Он же ведь должен всё это оформлять?

– Напутает Баженов, привезёт вам не то, что надо! Ну что он понимает в инструментах… Нет! Поедете вы сами!

– Слушаюсь, товарищ капитан! Но у меня есть вопрос!

– Говорите.

– Теперь уже надо просмотреть список людей и собрать их воедино, выделить музвзвод в самостоятельную единицу и отдать всё это приказом.

– Да, верно! Теперь уже пора. Прошу вас, позовите Соломского и придите вместе с ним.

Список музыкантов у Соломского получился большим, и теперь не верилось в то, что так много музыкантов находится в этом полку. Просто – не верилось!

Но Смеляк, который всегда приводил Егорова в изумление тем, что будто бы читал его мысли, сразу же, только мельком взглянув на список, сказал:

– Что-то, дорогой мой Соломский, подозрительно много музыкантов. Но делать нечего! Сегодня же по всему этому списку соберите людей, и пусть Егоров каждого расспросит, прощупает, проверит, померяет. И тогда, конечно, появится другой, уже более точный список, его мы и утвердим. Давайте, собирайте!

К вечеру на поляне у штаба собрались все музыканты. Сидели они спокойно, не спеша покуривали махорку. Увидев подходивших к ним Егорова и Соломского, встали, а старшина Королёв, который уже почувствовал себя старшиной оркестра, дал команду «Смирно», но рапорта отдавать не стал, очевидно, растерялся, кому отдавать, Егорову или Соломскому.

Началась беседа! И, конечно, в ходе беседы выяснилось, что многие были внесены в список ошибочно, у некоторых цифры ВУС были перепутаны. Некоторые, действительно, были в своё время музыкантами, но так давно уже не брали в руки инструментов, что откровенно заявляли о том, что играть они не могут и больше пользы будет, если они будут действовать оружием! Но настоящих музыкантов оказалось всё же человек 20–25. Это уже неплохо. Установив, что эти люди служили музыкантами и ещё недавно носили на своих петлицах эмблемы военных музыкантов – лиры, Егоров задал им некоторые вопросы, ответы на которые подтвердили их причастность к музыке и знание специфики военно-оркестровой службы. Тогда Егоров начал устанавливать, кто же на чём играет. Тут на помощь пришёл старшина Королёв. Он вынул из нагрудного кармана лист бумаги и вручил его Егорову со словами:

– Вот список по голосам. Здесь фамилии, год рождения и в каком подразделении сейчас находится. Ну, словом – полный оркестр.

Действительно, список был великолепный, номера по порядку, наименование инструмента (по партитуре, начиная с самых высоких голосов и кончая басами), полные демографические данные и указаны подразделения. И всё расчерчено, подчёркнуто! И написано всё буквально каллиграфически. Соломский увидел список – даже ахнул:

– Вот это писарь, это работа!

Оставалось только проверить самому всё по этому списку.

Действительно, опять повезло Егорову. Оркестр-то был почти полностью. Правда, было перепроизводство басов, их было целых четыре! Не хватало аккомпанемента, был только один альтист и один второй тенор. Но зато были тромбонисты, которых можно было пересадить на третий тенор. Не было флейты, но зато был гобоист, хотя не было надежды на получение гобоя, к сожалению, гобой не входил в штаты военных оркестров.

Но гобоист сам предложил:

– Не будет гобоя – на альту поиграю, или на ударных. Как ни верти, а на походе три ударника нужны, а гобой-то на походе куда годится? На походе соло не заиграешь…

На том и решили.

Сразу после этого собеседования Соломский и Егоров пошли к командиру полка.

– Ну, как дела? – спросил Смеляк. – Со щитом или на щите?

– Товарищ капитан, вот список оркестра, прошу вашего утверждения! – сказал Егоров.

– Отлично! У вас, Соломский, нет никаких сомнений?

– Никак нет, кроме одного. Вот тут помечен старшина Королёв. Так он, действительно, музыкант и старшина оркестра, всё указано в его документах. Но у нас он теперь помкомвзвода в батальоне Неверова. Уже на должности.

– Вас это смущает? Не смущайтесь! Вас, Егоров, устраивает этот старшина? Вы разговаривали с ним, пощупали его? И хорошо! А ты, Соломский, запомни: помкомвзвода можно научить и подготовить быстро, а вот музыканта сделать гораздо сложнее и труднее. Так что Неверов подберёт себе другого помкомвзвода, выбор у него богатейший, а Королёва прямо отдавайте приказом на должность старшины музвзвода. Ну, что же? Давайте и весь список в приказ. Ну, Егоров, как вы себя чувствуете? Как люди? Ведь вам с ними идти в бой! Учтите! Правда, Костровский посмотрит их дела, заглянет и в свои «кондуиты», постарается сделать так, чтобы у вас была дружная семья, чтобы все за одного и один за всех! Без этого на фронте – страшно! Ну, желаю вам удачи! – И он размашистым почерком написал на списке «в приказ» и скрепил резолюцию своей подписью.

Оркестр №-го полка вступил в своё юридическое существование.

На другой день, утром, Егоров в сопровождении коменданта полка Димы Кулакова и адъютанта полка Атаманюка подбирал землянку для размещения оркестра.

Комендант полка, лейтенант, известный под именем Дима Кулаков, в недавнем прошлом был довольно заметной фигурой в мире боксёров. Он был мускулист, плечист, как все физически сильные люди, малоречив, но обладал открытой душой и желанием сделать всё «по-хорошему».

Адъютант, лейтенант Атаманюк, был очень молод, в силу этого, сознавая своё «выдающееся положение» в полку, положение самого близко стоящего к командиру полка, был надменен, чрезмерно официален и тоже малоречив. Всем троим Смеляк дал задание «подобрать для оркестра такую землянку, чтобы люди могли в ней отдыхать, чтобы была возможность построить вешалку для инструментов, и чтобы было место для репетиций». Задача трудная! Большая, ротная землянка – велика, много места будет пропадать. А небольшие землянки – малы. Лейтенант Кулаков путём применения своей непомерной силы норовил маленькие землянки превратить в большие, лейтенант же Атаманюк стремился доказать, что большие землянки не так уж велики и что вполне можно заполнить и большую землянку. Наконец с трудом была отыскана соответствующая требованиям землянка, и Дима Кулаков, как комендант полка, сейчас же прибил над входом в неё заранее подготовленную им дощечку с надписью «Музвзвод».

Тем временем старшина Королёв уже собрал около штаба всех музыкантов, оформил на них строевую записку и теперь составлял на весь свой личный состав списки для штаба и индивидуальные медальоны (амулеты) со сведениями о каждом музыканте.

Уже перед обедом музыканты переселились в свою, оркестровую, землянку и по указанию старшины Королёва приступили к наведению чистоты и глянца на своей территории. Обедать пошли уже как самостоятельное, отдельное, штабное подразделение.

Когда, перед вечером, Егоров вошёл в «Музвзвод», то он был приятно удивлён видом и состоянием землянки. Снаружи всё было тщательно подметено и аккуратнейшим образом посыпано песком (где песок-то достал? – подумал Егоров). По бокам входной двери из кусочков битого стекла и кирпича были выложены лиры со звёздами в их основании. Нары были застланы ветками, только что, вероятно, наломанными в лесу, а поверх свежей зелени были аккуратно разложены постели. Несколько музыкантов старательно делали вешалку для инструментов, другие, в той части землянки, которая была отведена под «студию», трудились над устройством примитивных пультов и из где-то добытых чурбаков пытались соорудить подобия стульев. Работа шла полным ходом.

Егоров подозвал старшину Королёва и вместе с ним уселся в более спокойном уголке составлять план занятий на время до получения инструментов. В план вошли строевые занятия, политинформация, изучение уставов и хозяйственные работы.

– А как же всё-таки с инструментами-то будет? – спросил Королёв.

– Да разве я не говорил вам, что получен вызов за получением инструментов? Вот придётся ехать!

– Кто же поедет-то? Надо, товарищ старший лейтенант, вам ехать! А то ведь интенданты-то такой могут лом привезти, страх! А такие случаи бывали, и даже не во время войны! Только привезли – и прямо в ремонт! А то привезут без мундштуков, да ещё говорят, правильно привезли, дескать, мундштуки в наряде не были указаны! Серость, известное дело! Известно же, что им только кастрюли получать! Уж вы упросите полкового, чтобы вас послали!

– Да командир полка сам об этом говорил. Вероятно, я и поеду.

И в этот момент в дверях появился Атаманюк.

– Товарищ Егоров! Надо, уходя из штаба сообщать, куда вы идёте! – наставительно и даже с некоторым раздражением сказал он. – Я ищу вас по всему лагерю, вот с трудом нашёл. Идите, вас вызывает командир полка!

Смеляк стоял около входа в штаб и разговаривал о чём-то с комиссаром и Костровским. Увидев подходившего Егорова, он помахал ему какой-то бумагой и громко сказал:

– Скорее, скорее, Егоров. Разместили людей?

– Так точно, товарищ капитан! Сейчас составляем расписание занятий.

– Отлично! Но дело вот в чём. Надо вам немедленно ехать в А**. Надо же срочно получить инструменты. Так вот: вот доверенность из штадива, а у Трускова получите командировочное предписание, проездные документы и всё, что полагается. Денег-то у вас, конечно, нет? Ясно! Зайдите к начфину, получите командировочные, словом, вечером вы должны отправиться в Влг**, а оттуда поездом в А**. Надо делать скорее, а то соседи наши услышали, что мы хлопочем об инструментах, и тоже начали шевелиться! Вдруг не хватит инструментов. Собирайтесь!

Егоров бережно положил доверенность в нагрудный карман, пожал руку Смеляку, поклонился в сторону комиссара, всё ещё неприязненно посматривавшего на него, пожал руку Костровского, протянувшего ему руку со словами: «Счастливого пути и удачи, ни о чём не беспокойтесь», – и быстро пошёл в штаб. Трусков и Соломский встретили его со словами: «Ну и везёт же тебе, Егоров! Всё-таки подышишь воздухом большого города, хоть немножко стряхнёшь с себя лесную дичь. И не спеши там!»

В общем, минут через пять все документы, включая и продовольственный аттестат, и деньги, были получены и Егоров мог отправляться.

Старшина Королёв уже стоял неподалёку от штаба с планом занятий в руках и ждал его распоряжений.

– Да! План-то ведь надо дать на подпись! – Егоров взял в руки расписание и вернулся в штаб.

– Что такое? – недоумённо спросил Трусков.

– Чуть было не забыл! Надо утвердить расписание занятий. Начальник штаба должен просмотреть и подписать. А его нет! Незадача прямо!

– Ну, Егоров. Я подписывать не буду. Не дорос ещё! Завернихина, как правило, нет! А случай у вас – исключительный! Идите к командиру полка. Дескать, ввиду срочного отъезда и так далее! Идите, не робейте.

Егоров постучал в дверь кабинета Смеляка. Командир был один и что-то писал карандашом.

– Что у вас? Или не в порядке документы? – спросил он, подняв голову.

Егоров объяснил ему, что у него расписание занятий оркестра, что начальника штаба нет, а оставить неутверждённое расписание – неудобно, что он должен уезжать и поэтому просит подписать расписание командира полка.

– Ну что же! Вы правы. Давайте расписание.

Смеляк прочитал расписание, подписал его и, возвращая его Егорову, сказал:

– Привезёте инструменты – начнёте составлять расписания по-другому. Добивайтесь, чтобы оркестр был хорошим. И расписания я буду вам утверждать. Начальника штаба освободим от этого. Вас это устроит?

– Ещё бы, товарищ капитан! Благодарю вас!

– Ну, езжайте и возвращайтесь с победой! На обратном пути дайте телеграмму, вышлю людей к поезду, одному вам с инструментами не управиться. А в А** наймите носильщиков, грузчиков, не попадайте в смешное положение, время не то! Ну, счастливо! – Смеляк пожал руку Егорова, но сейчас же остановил его и сказал:

– А как вы доберётесь до Влг**? Вы вот что! Пройдите к штадиву и у дежурного узнайте, не идут ли машины в Влг**. Обычно они идут очень часто. Если есть, покажите командировочное предписание, и вас подвезут. И не забудьте на обратном пути дать телеграмму, прямо на моё имя.

Выйдя из штаба, Егоров передал утверждённое расписание старшине Королёву и зашёл в своё жилище взять туалетные принадлежности, полевую сумку и, на всякий случай, плащ, который по счастливому стечению обстоятельств был военного образца. Старшина Королёв, успевший отнести расписание в землянку, был уже здесь и заявил, что он пойдёт проводить своего начальника – «хотя бы до машины».

По пути к штадиву они очень хорошо поговорили по поводу дел, предстоящих молодому оркестру, и Королёв тут же сообщил свои личные замечания по отдельным музыкантам:

– Белоножский-то, видели его? Видно по всему, музыкант отличный! Трубач настоящий. Говорил, что служил в хороших оркестрах. И музыку знает. Как что назовёт, так сразу и напевает. Верно напевает!

Егоров вспомнил такого же, «всё знающего трубача» Петрова, уверенно занявшего пост постоянного сигналиста при штабе майора Рамонова, и сказал Королёву:

– Ох! К моему несчастью, повидал я таких «знатоков». Вы не обольщайтесь прежде времени, Королёв. Подождите! Появятся инструменты, проверим на деле, и, уверен, будут для нас с вами неожиданные сюрпризы! Хорошо бы было, если бы обошлось без них!

– Это, конечно, бывает! Но – видели Макстмана? Здоровенный такой, круглолицый? Баритонист. Ведь это же факт, что он играл в оркестре НКВД? Везде записано! Ведь случайно попал к нам, в результате того, что их оркестр послали на операцию! Случай! Но ведь баритонист, никуда не денешься!

– В общем, товарищ Королёв, эти дни, пока меня не будет, сколачивайте людей в дружный коллектив, все меры примите, чтобы никаких ЧП не было, приведите музыкантов в отличный вид, а вот получим материальную часть – и тогда всё встанет на место, сразу будет видно, «что н-н-нака¹, а что наоборот». Верно?

– Это уж точно. Жизнь сама покажет.

Дежурный по штадиву посмотрел на документы Егорова и сказал, что машина будет, и даже легковая. Машина посылалась в город Влг** – именно на вокзал, для встречи вновь назначенного командира дивизии, адъютант и автоматчик. Дежурный по штабу дивизии сказал Егорову:

– Подождите здесь, в коридоре. Я доложу начальнику штаба, и поедете. Только не уходите никуда!

Старшина Королёв забеспокоился.

– Я пойду, товарищ старший лейтенант! Войдёт начальник штаба дивизии, начнёт спрашивать, чего это здесь старшина болтается! Кто его знает, может, он и хороший человек, поймёт, что проводить своего начальника дело хорошее, а может, и раскричится! Счастливого пути вам!

Они попрощались, а через несколько минут из кабинета вышел высокий, представительный подполковник и, глянув на Егорова, спросил:

– Вы едете в Влг**? Кто вы и зачем?..

Егоров коротко ответил и предъявил подполковнику свои документы. Подполковник внимательно просмотрел их, вернул Егорову и уже после этого сказал:

– Ну хорошо! Значит, это вы и есть капельмейстер Смеляка? Тот самый, что выхлопотал инструменты? Молодец! У других не так. Все ждут, все надеются! Ну, поедемте!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ннака – вкуснятина.

Вернуться