Артур Кинк
Нежить на службе Его Величества

От автора

Повесть не является исторической. Все события вымышлены. Любые совпадения с реальностью случайны.

Пролог

Если когда-нибудь вам выдастся случай бывать в Петербурге, то пройдя по набережной, в самый конец улицы, вы увидите здание из желтого кирпича со старой вывеской. Под той вывеской стоит длинная очередь. В ней и почтенные старцы, и крепкие юноши и изнеженные дамы в песцовых шубейках. И все они, как один веселы, здоровы и розовощеки. Все потому, что в здании том находиться лавка красоты здоровья профессора Галицкого. Обязательно загляните туда и купите конского бальзаму, барсучьего секрета, или грудной сбор. А лучше и то и другое.

Глава 1. В которой император опаздывает на балет.

С утра и до позднего вечера Лавка красоты и здоровья принимает посетителей. В воздухе витают запахи спиртовых настоек и одеколонов. Полки ломятся от мазей, травяных сборов, снотворных и противокашлевых микстур. Рядами стоят баночки с разноцветными таблетками, нежно прикрытые шариком ваты. Лекарств в лавке всегда в достатке, а вот на лечебные ванны, гирудотерапию, кровопускания лучше записываться заранее. Время доктора расписано на месяцы вперед. Больные устраивают сколки и даже драки за сеанс прогревания носа, а за удаление бородавок могут и вовсе начать стрельбу.

Что же до ночи? Когда дубовые двери запирались на засов, а глухие шторы опускались на окна. Тогда профессор Галицкий спускался по железной лестнице в едва освещённый подвал. Стены в том подвале были покрыты болезным мхом и каплями затхлой влаги. Здесь аптечные запахи перебивала тошнотворная вонь разложения, гари и формалина. Здесь не было покрытых белыми свежими простынями кушеток и блестящих инструментов на накрахмаленных салфетках. На всё подземелье была одна тусклая лампочка под потолком, за решёткою. Среди сырости и зловония стояли высокие полки, так же облепленные мхом и грибком. Поржавевшие холодные столы. Громоздкий и шумный холодильный шкаф Санкт-петербургского ледовничества. Толстые мокрые трубы гудели и шипели, заполняя подпол клубами пара. По полу стелилось множество проводов. От динамо-машины, индукторов и трансформатора к чугунной ванне, края которой были заляпаны кровью и грязью.

Напряжение летало в воздухе, и отнюдь не от громоздкого, включенного на всю мощь трансформатора. Когда профессор Галицкий имел удачу запускать всю свою технику ночью, то фонари начинали моргать, набережная погружалась во тьму, на неё выходили всякие злосчастные личности, а собаки со все ближайших дворов истошно и печально завывали.

Сам профессор Галицкий был хорошо сложенным и весьма привлекательным для своих лет, пожилым мужчиной с хмурыми густыми бровями мужественными скулами, и подбородком. На него заглядывались не только ровесницы, но и совсем юные девицы. Он был резким, но добродушным и быстро отходчивым. Скрытным, но при том настолько общительным и так любил компании, что никто и не замечал того, что Галицкий говорит о любой чепухе, но никогда о важных вещах. Спросите Галицкого, что он ел на завтрак и он расскажет, какие его матушка жарила драники, когда он был ещё маленьким мальчиком. Опишет вкус их так, что у слушателя невольно выделиться слюна от разыгравшегося аппетита, а потом вспомнит как они ходили с матушкой на базар за калачами, и что у пекаря не было одного глаза. И однажды, вопреки запретам матери, Галицкий всё же спросил у пекаря об увечье и тот рассказал ему, как на охоте с друзьями напился он портвейна и такса по имени Лавруша, погнала зайца. Пекарь за ней, через кусты и так и напоролся глазом на ветку. И беседа тотчас приключиться на тему охоты. Или портвейна. Если поинтересоваться у Галицкого, знает ли он особу – Марию Демьянову с Гвардейского бульвара, он немедленно ответит, что на Гвардейском бульваре жил и торговал один обувщик в тысяча восемьсот девяносто восьмом. А был он тем ещё пройдохой. Перешивал на туфлях ярлыки да искал по помойкам коробки Скороходовские. Клал туда обувь и продавал втридорога. И всё бы ничего, да однажды жена полковника Татаринова, которую кстати, тоже звали Мария и очень она любила закусывать водку вареньем малиновым. Хлоп рюмочку, ложечку варенья в рот и сидит как трезвая, песни поёт, танцы танцует, но никаких пьяных излишеств не позволяет. Все мужики вусмерть валяются по полу, а она хлоп рюмочку, вареньеце в рот и хоть бы хны! Так вот. Мария приобрела у того обувщика полуботиночки к весне и только дома заметила, что на коробке написано «калоши для мальчика». Мария, естественно, пожаловалась мужу, полковнику Татаринову, что подверглась грубому обману. Татаринов собрал чуть ли не всю роту и пошёл выкуривать обувщика. Спустили они его с лестницы. Сломали обе ноги и ключицу. А все обутки вынесли на двор, спалить хотели. А тут бездомники всякие набежали. Пропустили бы они массовый выброс обуви? Да ещё и в коробках скорохода. Тут и соседи подоспели. Модники да модницы. Ух жара была!

И после такого захватывающего рассказа вы уже забудете про Марию Демьянову. Только и будет разговоров о том, кто же победил, кому достались туфли и как это Татаринова, жена полковника Татаринова, могла перепить целую роту мужиков, закусывая одним малиновым вареньем.

В общем, вопросы задавать Галицкому было бесполезной тратой времени, но некоторые все же не оставляли попыток.

Мужик, давно уж мёртвый лежал в ванне и смердел на весь подпол. Тело его уже разбухло, как моченая в молоке булка. На ранах кровь запеклась коркой, корки эти отмыкали и плавали вокруг. Раны и рот были небрежно очищены от вовсю развивающихся личинок. Если вы когда-нибудь видели вспухшую на жаре в поле корову, то это зрелище, поверьте и то приятнее, чем то, что наблюдали профессор Галицкий, генерал Москвитин, англичанин по фамилии Бэнкси и его государево величество.

Сам профессор, склонившись над мертвецом, бормотал что-то себе под нос. Генерал Москвитин, деловито, заглядывал через плечо профессора и цокал языком глядя на труп.

– Осталось совсем немного! Потерпите мой друг. Начальная температура двадцать два и три градуса. – профессор лихорадочно улыбался и вытирал крупные капли пота со лба. – Совсем чуть-чуть!

Галицкий, для своих годов, очень шустро передвигался вокруг чугунной ванны, стуча тростью. Волосы его были взъерошенными и влажными от пота и подвальной сырости. Начальная температура должна быть двадцать два градуса и три градуса. Зимой могилы раскапывать не стоило. Лучше всех – это недавно умершие. Когда процессы гниения во всю бушую в теле. Хороши утопленники. Обмороженные тоже подойдут, но только свежие. По самодельной инфузионной трубке должна поступать кровь. Свежая, из живого существа. Галицкий использовал для этого бродячих собак. Иногда, выпадала удача, заиметь бездомного, который за флакон настойки боярышника и миску супа, готов поделиться хоть всей своей кровью. Но Москвитин запретил показывать императору наличие в Петербурге бездомных. Потому, кровь, заранее заготовленная и законсервированная, вливалась в тело из флаконов. Старая, трупная кровь сливалась прямо на пол, через другую трубку. От чего пол был отвратительно липким и гадким на вид. Третьим обязательным составляющим, кроме крови и воды, комнатной температуры, были электрические импульсы. Оголенные провода были приклеены на поясницу, грудь, голени, запястья, нижнюю часть живота, пах, виски, темя и затылок. Четвертое – охлаждающий шлем. Это название так же придумал генерал. Отлитая по форме каски шапка изо льда, что надевалась на голову усопшему. Дабы импульсы не спалили мозг. Пятое – вентиляция легких. Галицкий использовал меха, какими обычно раздувают огонь в печи и длинную резиновую трубку, наконечник которой уходил глубоко в глотку подопытного. Меха сокращались с помощью динамо-машины, два раза, каждые тридцать секунд. Импульсы в тело подавались с трансформатора и обычно это сопровождалось искрами по всей длине проводов.

– Уж постарайтесь, иначе не сносить вам головы, профессор, – шепотом, в самое ухо Галицкого сказал генерал.– Почему так долго?

– Чем дольше человек мёртв, тем дольше возрождение. Это может занять часы!

– Вправду ведь! Ваше императорское высочество? Разве не чудо науки?! – уже громко, с радостными нотками в голосе декламировал Москивтин. Но внимание его высочества, было потеряно еще на пути в лавку красоты и здоровья профессора, когда он начал перечитывать свои заметки в дневнике.

«22 января. Долго сидели с Георгием и Дмитрием у Вани, пили чай, похлыщили по набережной по дороге домой. Обедали у Черевина. Он, бедный, совершенно нализался.» Прекрасное было воспоминание. Теплое, веселое.

«…Играл в рулетку.

…Закусывал.»

Хорошее было время. Беззаботное. Или, например:

«9-го января. Воскресенье.

Тяжелый день! В Петербурге произошли серьезные беспорядки вследствие желания рабочих дойти до Зимнего дворца. Войска должны были стрелять в разных местах города, было много убитых и раненых. Господи, как больно и тяжело! Мама приехала к нам из города прямо к обедне. Завтракали со всеми. Гулял с Мишей. Мама осталась у нас на ночь.»

«Сегодня особых происшествий в городе не было. Были доклады. Завтракал дядя Алексей. Принял депутацию уральских казаков, приехавших с икрою. Гулял. Пили чай у Мама. Для объединения действий по прекращению беспорядков в Петербурге решил назначить ген.-м. Трепова генерал-губернатором столицы и губернии. Вечером у меня состоялось совещание по этому поводу с ним, Мирским и Гессе.»

Император мечтательно вздохнул и прикрыл глаза, теперь его внимание нельзя было завоевать обратно ни беспорядками, ни ожившим мертвецом, ни даже вороной за маленьким оконцем под потолком подвала профессора. Птица тщетно стучалась в засаленное стекло, а поняв, что ее игнорируют, словно она живой человек с руками, ногами и мозгами, распушила свой хост и обгадила оконце.

Хорошо было бы сейчас вернуться домой, опустить ноги в тазик с накипячённой водицей, да выпить с дорогой супругой кофею.

– Еще минутку, ваше императорское высочество!

– Минутка, это через сколько? Я приглашен на балет. Дают Чайковского. Спящую красавицу. – спокойно ответил император, разглядывая свои ногти.

– Совсем скоро! Представьте, ваша милость, какой это прорыв в науке! – раскрасневшийся генерал, как могло показаться, во всю заискивал перед божьим наместником, но это было не так. В силу своих умственных способностей, генерал не знал лести и подхалимства.

– Температура сорок один и один градус! Перегрев! Етить его! Нужен лёд! – Галицкий, метаясь от холодильного шкафа к ванне с трупом, стучал себя по лбу ладонью.

– Мне туда к восьми, – перебил царь генерала и сладко зевнул. —Генерал Москвитин, я вам абсолютно доверяю. Учитывая ваши заслуги, я буду покоен, что этот опыт пройдёт удачно, а коли нет, вы сами справитесь. Справитесь, ведь? Если этот доктор действительно способен на то, о чём вы мне рассказывали, Россия выйдет на новый этап не только в военной ипостаси, но и в индустриальной. Профессор Галицкий, был рад знаться лично. А теперь прикажите отвезти меня к дирижаблю. Хотелось бы испить какао или ликёра в буфете, перед балетом.

Генерал тотчас поспешил вверх по лестнице позвать гвардейцев, чтобы сопроводили императора до необходимого места. Замер на третьей ступеньке. Подумал, почему сам поспешает за всякими самостоятельно? Вспомнил, что визит к профессору Галицкому таен и он велел никого не пускать. Успокоился. Продолжил подъем.

С лицом, безразличнее, чем у жены генерала в последние восемь лет, император покинул подвал.

«Все-таки чудесный человек наш царь! Пунктуальный, педантичный. Обещал быть на спящей красавице и сдержит обещание свое. И никакими живыми покойниками оного не сбить.» – подумал генерал, спускаясь обратно в затхлый подвал.

– Ваш император не очень-то воодушевлен, этими бесовскими опытами над усопшими. – сэр Бэнкси, молодой, высокий мужчина с тонкими ухоженными усиками вышел из-за шкафа с препаратами, как только генерал проводил императора к выходу. Шляпа сэра Бэнкси примялась, когда он прятался за шкафом. Клетчатый костюм перепачкался известью, паутиной и плесенью.

– Сэр Бэнкси, попрошу вас. – генерал бросил гневный взгляд на сэра Бэнкси.

– Это неправильно! Не естественно! Вы и профессор Галицкий идете против господа Бога! Против природы!

– Мы пытаемся выиграть войну! Хотя, что вы знаете о войне? Настоящей! А не эти ваши захваты земель несчастных плебеев, которые даже не могут отличить сапожную ложку от столовой! Это бои не достойные настоящего офицера!

– Генерал Москвитин, а по-вашему, достойно сгубить тысячи людей в японском плену?

– Живой. Он живой! Живой сучий потрах! – лихорадочно повторял профессор Галицкий, наматывая круги вокруг чугунной ванны и спотыкаясь о всевозможные провода. Спор мужчин прервал, мертвец, что поднялся над мутной водой и сел в полный рост. Бледное, искаженное смертью лицо, не выражало совершенно ничего. Простреленная грудь вздымалась часто и из ран выливалась мутная бурая жидкость и сгустки крови. Лицо пошло пятнами. Раздутые губы шумно шлепали при вдохах и выдохах, извергая наружу кровавую слизь. Он сидел так с минуту, пока Галицкий не ввел ему что-то в локтевой сгиб из большого стеклянного шприца Праваца. Мертвяк обмяк и плюхнулся назад в грязную воду.

– Полно! Василий! И вы тоже Фредерик! – сдержавшись от желания ударить Бэнкси, генерал внес предложение. – Давайте выпьем! За науку! Профессор, идите же к нам!

Учёный нашёл среди медицинского хлама и склянок три рюмки. Генерал достал бутыль, расставил рюмки на манипуляционном железном столике, разлил и протянул господам. Они чокнулись над ванной с мертвецом, выпили, шумно выдохнули и уткнули носы в рукава.

– Генерал, – англичанин оторвался от нюхания рукава пиджака. – Православная церковь, конечно, имеет отличия от католической и англиканской, но всё же, начало у нас одно, как и Бог. Как они отнесутся к этому?

– Как надо, так и отнесутся. И Бог с нами.

– Надеюсь. Потому что конфликт вашего царя с церковью – стал бы неприятной ситуацией.

– Неприятная ситуация – это когда в штаны поссал! – кротко ответил генерал Москвитин.

– Ваши слова да богу в уши.

– Всё вынюхиваешь, шпион. А тут тебе не военная тактика. Не свинья и ни клин! Ваши умы альбиона хер свой поднять не могут, не то, что мертвеца из могилы! Так и передай! Да-да! Профессор! Скажи ему!

Но Галицкий не отзывался. Он ускорял шаг, вскидывал руки выше головы, а затем замер, схватился за грудь и скоропостижно скончался.

День в Петербурге выдался на редкость солнечный, а похороны Галицкого были шумные. Несведомый человек, мог подумать, что кому-то вздумалось гулять свадьбу на погосте.

Галицкий был женат семь раз. Но единственной его женой, подругой и любовью, до самой смерти – была наука. От пяти из семи своих жен он имел детей, а сколько уж у него было родственников, друзей и просто благодарных за лечение знакомых… Женщины плакали, мужчины старались не показывать скорбь и вспоминали приятные или даже забавные истории, что приходилось им переживать вместе с Василием Галицким. Как разрешал он им подглядывать за пациентками с болезнями грудей. Как профессор вводил им под кожу слюну, и заставлял дышать горелым пластиком, что бы их не отправили на дальний восток, на борьбу с японским врагом. Профессор был умен и чрезвычайно скрытен, но несмотря на это весел, отзывчив и ценил дружбу.

Галицкий отлично разбирался в анатомии, физиологии и прочих тайнах человеческого организма. Ни одна язва на теле, и ни одна печаль доброго друга не ускользала от его глаза. В чем Галицкий не разбирался, так это в женщинах. Первый раз он женился в семнадцать, будучи студентом медицинского института. Познакомился на светском приёме с хорошенькой девицей Полиной и через восемь дней сыграл свадьбу. Через месяц выяснилось, что избранница его была уже замужем за французским дипломатом Полем. А в Петербург приехала навестить тетушку. Получив развод, Василий налег на гранит науки, но уже через полгода познакомился с сестрой милосердия Дарьей. Она была старше Василия на пять лет и дурна внешностью. Василия она покорила любовью к больным и медицине. Они поженились, и Дарья родила ему двоих сыновей. Оба юноши, по получению документа о зрелости поступили на флот и оба героически погибли во время войны с Японией. Но вернемся к бракам Василия. После окончания учебы, Василия отправили на дальний восток, а потом в Маньчжурию. Японско-китайская война была в разгаре, а нет лучшей практики для врача, чем военно-полевая хирургия. Там Василий познакомился с китайской певицей Куэнь. Она часто пела в ресторации для русских офицеров и хорошо владела языком. Василий был очарован восточной красавицей, подал прошение о разводе с Дарьей и женился на Куэнь. Детей они завести не успели. Русских стали отзывать на родину. Из-за политической деятельности отца Куэнь ей закрыли выезд из Китая и новобрачным пришлось расстаться через несколько недель после свадьбы. Страстью Василия оставалось врачевания. По дороге на родину, в Петербург, Василий сходил с поездов и дилижансов, чтобы осмотреть обморожение лесничего. Помочь повитухе с тяжёлыми родами. Вылечить оспины ребенка городового. Однажды, проезжая через Волжскую губернию, Галицкий услышал, что у Графа Верхолапича болен конюх и ни один из врачей во всей округе не мог понять от чего чахнет и умирает молодой крепкий мужчина. Галицкий диагностировал конюху туберкулез костей. А пока диагностировал, познакомился с внучкой графа Анной. Девушка была юна, красива, руса волосами, стройна фигурой, бойка нравом. Василий влюбился в очередной раз и попросил руки. Семья была богатой, Галицкий тоже был не из простых. Свадьбу сыграли пышную и прожили они с Аней добрых год и десять месяцев. Жена родила доктору двойняшек. Лизу и Сашу. Семейное счастье было недолгим. Скудная врачебная практика позвала Василия в Москву. А семья Верхлолапичей отказалась отпускать дочь и наследников с обнищавшим доктором, который на протяжении года только читал иностранные энциклопедии да жрал с их стола.

Пятой женой Галицкого стала Софочка. Печатница из Москвы. Дева была красивой, да только не могла дать здорового потомства. Двое детей родились мертвыми. Третья дочь Татьяна родилась болезной и хилой. Софья обвинила Василия в дурной крови и возжелала развода. Шестую жену Василий заимел при странных обстоятельствах. Аделаида была его пациенткой, уже в Петербурге. Она настойчиво требовала женитьбы, ибо доктор видел ее в интимном плане. Галицкий к тому времени к бракам привык. Они стали для него делом самым обыденным и дабы не кликать беду и скандала вокруг своей персоны – женился. Родился сын Илья. Богатырь. Этот мальчик рос крепким, сильным и здоровым. А вот умом ушёл не в отца. Но Василия тут вновь сразила стрела амура. Самая настойчивая и последняя жена Галицкого – Катерина. За плечами Катерины было уже два неудачных брака, но Катя желала третьего. Василия она брала с боем. Между Адой – супругой и Катериной была настоящая война. Дамы едва ли не дрались за доктора, и Катя одержала победу. Через год после этой победы и рождения сына – Яши, Галицкий не выдержал стервозного характера Катерины, расторг брак и вернулся в Петербург посвятив себя медицине и отказавшись от общения с противоположным полом вовсе.

Поп закончил обряд. Горсти земли были брошены, могильщики взялись за свою работу, а речь была предоставлена адвокату Галицкого.

Он принес соболезнования родным и близким и перешел к последней воле умершего.

Все затихли. Вдовы и дети Галицкого утерли слезы и сопли. А их было не мало. Галицкий не собирался отдавать богу душу, потому завещания как такого не было. Черные вуали зашевелились на трясущихся от злости головах. У Галицкого не было дорогих автомобилей, усадеб и комнат. Маленький участок земли в Гатчине, поросший вьюном и сорняком. Дом там покосился из-за болотистой почвы, а баню разобрали местные пьянчуги. Трехкомнатая меблированная квартира, в которую он приходил, разве что спать раз в неделю. И лавка красоты и здоровья. Она же аптека, она же частный врачебный кабинет, где Василий принимал больных после работы в больнице. Зарабатывал Василий хорошо, но жил скромно, посвящая каждую свободную минуту своей жизни медицине, а так же охотно жертвовал деньги больницам, госпиталям и приютам для инвалидов войн.

О последних он не успел распорядится перед смертью и потому, квартиру и аптеку должны были разделить равно между теми, кто не отказывается от наследства, а от него не отказывался никто. Вдовы были возмущены до предела. Аделаида и Екатерина вспомнили былое соперничество. Ада огрела Катю цветами, Катя бросалась свечами за упокой бывшего супруга. Ещё одна супруга – Софья принялась вычерпывать землю, брошенною на гроб и едва не сшибла попа. Внуки, потерявшие зоркий догляд от маменек и бабушек, принялись носиться по кладбищу и играть в салки. Богатырь Илья, уличив момент, как пожилая мать была занята дракою, стащил с чужой могилы карамельку «Гоголь». Та самая болезная дочурка Василия и Софьи умудрилась в два прыжка догнать несчастного адвоката и повалить беднягу на землю, в попытках отнять документы.

Но больше вдов был возмущен только генерал Москвитин, наблюдавший за похоронной процессией, поодаль от всех, за чужим склепом.

– Кто такие? Где служили? – по привычке спросил генерал.

– Я сейчас узнаю. – денщик генерала Крысин, принялся искать в своей сумке всякие бумаги, но пока только из нее выкатилась луковка и шкалик водки.

– Это, почти все официально зарегистрированные вдовы, дети и внуки Галицкого. Василия. Он вам о них не рассказывал? – с издевкой спросил Фредерик.

– Почти? А сколько их ещё? – генерал покраснел лицом.

– Его жена из Китая, но она скорее всего и не претендует. Ещё нет Анны, четвёртой жены Василия и её детей. Близнецы. Они живут в Волжской губернии. Им сообщили позднее всех, потому на погребении они не присутствуют. Отказались от купленных им билетов на поезд и предпочли карету. Их мать, после развода вышла замуж за одного француза, что держал у вас кирпичные фабрики и уехала. Они жили с гувернанткой. Но, не беспокойтесь, они приедут к вечеру.

– Не думаю, что жене кирпичного магната интересна какая-то квартира. Надо разобраться с этими хабалками и их выводком, которые за квартиру в Петербурге душу продадут! Что ты там копаешься, Крысин? Да ты лыка не вяжешь, дай сюда! – генерал вырвал помятую пачку бумаг из рук денщика, пока тот, тщетно пытался вернуть себе луковицу и походил на кошку, что играет с клубком. – Прочитай! У тебя русский сейчас и то лучше, чем у этого дармоеда!

Фредерик стряхнул мусор с документов и принялся перелистывать заляпанные Крысиным страницы.

– Софья Галицкая. Проживает на Большом проспекте. Есть дочь Татьяна. Нигде не обучалась. Страдает пороками сердца, артритом, болезнью почек. Имеет троих детей. Два мальчика и девочка два, три и четыре года. Муж сидит в тюрьме за воровство.

– Дальше.

– Аделаида. Женщина глубоко верующая. Ходит в церковь почти каждый день, помогает при монастыре. Не замужем. Дамочка чудная. По воскресениям принимает у себя дам из их прихода. Перечитывают библию и собирают одежду для сиротского приюта. Есть сын Илья. Парень отличился успехами в спорте и военной подготовке, но грамота даётся с трудом, письмо, чтение, арифметика. В позапрошлом году, юноше поставили отсталость в психическом развитии.

– Он кого-нибудь нормального сделал?! – генерал вытянулся, затянулся папироской. Отошёл. – Хоть кого-нибудь.?!

– Екатерина Боброва. Вдова четырежды. Проживает так же на набережной с матерью и сыном Яковом. Живёт на отчисления по потери мужей. Живёт не по средствам, ездит на экипажах, обедает в ресторациях и трактирах. Яков ни где не обучается, о состоянии здоровья ничего не известно.

– Как это не известно?! – снова повысил голос Москвитин, сморкаясь на чужую могилку. – Вон он! Скачет по погосту как козёл! Да и на лицо не дурак. А я-то знаю. Я дураков в жизни не мало повидал. Порадуйте меня, иначе я за себя не ручаюсь!

– Анна Фон Клаус, в девичестве Верхолапич, ныне проживает во Франции. Сын Александр и дочь Елизавета проживают в Волжской губернии, Андреевском уезде. Александр курсант Волжского военного училища. Ходит в рядовых. Приставлялся, но из-за систематических нарушений дисциплины и пьянства, так и не получил чина. Увлекается поэзией, учувствует в поэтических состязаниях. Стихи чаще всего срамные, но не крамольные. Елизавета отчислена из женской гимназии, по многочисленным просьбам других учениц и преподавательниц. Не замужем. Детей не имеет. Увлекается гаданиями на пиве.

– На пиве?

– Новое дамское увлечение. Таро и кофейная гуща уже устарели. А в Александровском уезде это вообще популярнейшее развлечение. Гадают мужчины и женщины. Гадают на святки, под рождество, на Купала, на Ильин. Просто по выходным. Вы не в курсе, господин генерал?

– Я женскими увлечениями не увлекаюсь! За что её отчислили?

– Бросалась смолкою в волосы одноклассниц.

– Ха! – гаркнул генерал. – И я так делал! На балу в младшей школе, когда к нам девиц приводили танцевать. Шестерых засмолил тогда! Сколько им?

– Семнадцать.

– Они мне нравятся. Маманька их под юбкою-то не держит. С ними договориться можно. Безо всякой излишнею опеки. Голова на плечах есть. Молодые. Дух авантюризма в наличии. Да. Хороши!

– Да живут они не с подачек государства, как местные жёны и дети Галицкого. Граф Верхолапич обеспечил внукам безбедную жизнь. Они могут и отказаться от наследства, увидев такой спрос на маленькую квартирку. У них целое родовое имение, Верхолаповские конюшни, земли. Они даже отказались от предоставленных билетов на паровоз. У них есть собственный экипаж, для дальних путешествий, с печкою, спальными местами и другими удобствами.

– Эх. В наше время печка – это лес. А лес – это печка. Их под Смоленск бы. В те года. Да на те верста. Не откажутся! Есть у меня идея! Бабоньки пусть за наследство грызуться. А вот этим… Долгоруковым…

– Верхолапичи они. Только сын с дочкою Галицкие. – поправил Фредерик.

– Да хоть горшком зови. Юристов поднапряжём. Имение нам не впёрлось! Да и сбережения тоже. Нам нужна лавка. И малютки Галицкие. – воодушевлённо сказал генерал Москвитин.

Глава 2. В которой празднуют знаменательный день в Александровском уезде.

Няньки, поварихи, учителя, соседи и даже псарь глубоко вдохнули. Настроение было игривое. Хотелось закатить пирушку, да не простую, а на целую неделю. Что бы столы во дворах ломились от водки и еды, а ворота были открыты для всех желающих. Это первое, что предложил псарь, когда груженый экипаж отъехал, обдав их пылью, и захромал вдоль дороги. Хромоту свою он заработал, когда маленький Сашенька учился стрелять, выбрав в качестве мишени колени уснувшего с хмеля псаря.

В женской гимназии объявили выходной день. Но девицы все равно не веселились. Вместо того, чтобы наряжаться, да красоваться перед женихами, они сидели в своих спальнях и состригали свои косы, неотвратимо испорченные смолкой, что Лизонька налепила им на уроке риторики.

Да и рекруты с училища впали в тоску. Главный повеса больше не распахнёт дверь с ноги. Не прочтёт новый стих о сосцах, секелях и прочих женских прелестях, за который, все, непременно, будут маршировать до заката и отжиматься до потери пульса. Не покажет щелку в заборе, в которую можно пролезть на обеде, не принесёт водку в сапоге, и не добудет стремянку, по которой можно подняться в спальни девичьего интерната. Всё это, мог совершить любой юноша, но не совершал. Ведь есть Александр Васильевич – главный учредитель пьянок, стрельбы, веселья и конечно же любимец всех девок в уезде. Им было плевать, что на вечере будет косой Васька Орбовский, али же прыщавый Инокентий Доромыш. Важно, что Сашка будет присутствовать. А то, что прыщавый и косой разобьются в лепёшку, принесут цветов, шоколада и шампанского, а Сашка дай бог одарит взглядом, девок волновало в последнюю очередь.

Коровы были выпущены на волю, где доколе их могла сшибить карета.

– Птенцы вылетают из гнезда. Да не куда-нибудь, а в самый Петербург! В столицу! – причитала одна из гувернанток. – Только бы не воротились! Господь, наш, всемогущий, помоги нам!

И господь помог. Ведь близнецы не собирались ворачиваться туда, где нет брусчатки и мощёных дорог. Где автомобиль принимают за господне чудо. Где только два питейных заведения. Где фотографируются только на ярмарку, а старики и вовсе крестятся, и зовут фотоаппарат бесовской игрушкою. Где можно пол дня простоять на дороге, потому как стадо перекрыло проезд, а пастух надрался и уснул под деревом. Близнецы собирались покорить Петербург и остаться на его вершине.

Небо Петербурга было затянуто тучами и смогом, а дирижабли зависали совсем низко. От чего на улицах было мрачно и фонари горели даже в дневное время суток. Туда-сюда шныряли по улицам люди, перебегая дороги перед экипажами. Пароходы и катера рассекали черную гладь Невы.

Карета неслась по набережной, оставляя позади современные самоходные экипажи и автомобили. Из окон валил папиросный дым и романсы не прельщающие жандармов и околоточных, сдобренные крепким русским матом и удалым соло на баяне. На просторах Волжской губернии на такой шумный конный променад давно никто не обращал внимания. Каждый молочник, каждый христарадник, каждый зазывала, каждый старьевщик и даже местный городовой знал – это близнецы Галицкие выехали погулять. Проедут вдоль рынка, свернут на площадь. Сашеньку вырвет прямо из окна. Лизочка выбросит окурок и случайно подожжет сухую клумбу на площади. Заедут в кабачок и обязательно снесут оградку. Из-за Лизоньки с десяток парней учинят мордобитие. Сашка вновь прочтёт срамное четверостишье, которое ещё неделю будет на устах в каждой рюмочной.

Экипаж круто завернул на тротуар, распугав голубей и остановился под самой вывеской «Лавка красоты и здоровья Галицкого»

А возле лавки красоты и здоровья Галицкого было шумно, но отнюдь не от больных, бурно обсуждающих новую мазь от болей в спине или барсучью вытяжку. Не было у тех людей в руках сменных галош и простынок для процедур. В руках у них были клещи по металлу, отвёртки и молотки. Но замок на двери лавки здоровья не поддавался ни каким манипуляциям.

– Я дойду до прокурора! Обмануть вдову! Четырежды вдову! Какая низость! Эй! Яша. Сбегай-ка до этого шелувдивого юриста. Он дал нам не те ключи!

– Ты своего сына посылай, или он у тебя не отличает булочную от вокзала! Небось ещё и с пола ест, как собака!

– Сама ты собака! Профура!

– Маменька! Полно ругаться. Я схожу. – попытался сгладить конфликт Яков.

Яков хоть и проигрывал Илье в ширине и росте, читать и писать умел. На двух языках. Юноша он был стройный, миловидный и весьма умного вида.

– Ещё чего! Чтобы тебя экипажем задавило! Или псы бродячие покусали! Ох! Сердце! – Анна шлёпнулась на крыльцо и схватилась за грудь.

Вдовы уже битый час тщетно пытались проникнуть в завещанную им трёхкомнатную квартиру, с пресловутой аптекою внизу, но генерал Москвитин приказал сменить замок на двери. Теперь его можно открыть лишь ключом, что находиться у генерала в кармане, или разбить дверь ударом в пятнадцать-двадцать тонн.

Москвитин наблюдал за вдовами и готовился вот-вот послать за городовым. Естественно, документы на владения апартаментами и аптекой у набережной были подписаны именами Александра и Елизаветы, не без вмешательства генерала, но в вечер пятницы никто разбираться явно не станет.

Галицкие приехали на пятнадцать минут раньше, чем планировал генерал, а когда генерал планировал, он не любил таких оказий.

Белокурый юноша в костюме тройке и кадетском пиджаке поверх, спрыгнул первым, неся на плече патефон, за ним легко спустилась юная девушка в голубой шляпке, модном платье и с бутылкой шампанского в руке и принялась хлебать прямо с горлышка. Прохожие и бывшие завсегдатаи аптеки профессора, что приходили по старой память постоять на крыльце стали оглядывать молодых людей и перешёптываться. Даже вдовы обернулись, чтобы фыркнуть и сплюнуть на брусчатку.

Москвитин, редко бывал в миру, потому у него было мало гражданской одежды. Всё, вплоть до исподнего ему выдавали, поэтому в шкафу нашёлся лишь старый серый костюм. Жена Москвитина отказалась его гладить, сославшись на головную боль, поэтому он был до нельзя измят.

– Доброго вечера! Молодые люди, вы стали сотыми проехавшими по набережной Петербурга! Путешествуете, али по делам?

– Путешествуем по делам, – гордо ответила Елизавета. – Что там с сотыми? Нам что-то полагается?

– Вы, барышня, прямо в точку попали. Вы выиграли билеты в кино! – Москвитин протянул два квиточка близнецам. – Сеанс через пол часа. Не опаздывайте. Успеете взять репертуарный буклет и сладкой кукурузы.

– Стенька Разин! Мы на него дома сто раз ходили. – вздохнула Елизавета.

– Стенька Разин! Ух здорово! В восьмой раз посмотрим! Даже, Лиза! – воодушевленный Александр выхватил билетики и понесся обратно в карету со своим патефоном.

– Саша, я устала с дороги! Какое кино?

– Бесплатное!

– Хорошо. – сказал себе под нос Москвитин.

– Этот мужик какой-то мутный! А вдруг он аферист?!

– Да ты погляди на него. Как стоит, как говорит. Не иначе отставной фендрик. Таким доверять можно, сестрёнка. Поехали в кино.

– Ну я уже смотрела его тысячу миллионов раз!

– А в Петербурге в первый раз! Вдруг у них удлинённая лента будет!

Генерал возмутился. Его, фендриком. Да ещё и отставным. Но виду генерал не подал.

Кино в Петербурге, это не кино в Волжской губернии. Зал мог вместить в себя целый батальон, а то и два. Меж рядов не валялось лузги от семечек. Кресла была оббиты мягким бархатом. Экран в два раза больше, а изображение чётче. Можно было разглядеть чернобровую княжну и мужественного казака во всех красках. Фильм действительно длился дольше, вместо шести минут, целых восемь. Реплики держали на экране дольше, отчего Галицкие пришли к выводу, что Петербуржцы медленно читают.

– Кто красавицу захочет в башмачке одном? Я приду к тебе, дружочек, за другим башмачком! – выкрикнула Елизавета и зал засвистел, загудел, заулюлюкал. Те, кто был впервые, даже напряглись. Но Лиза была на этом фильме уже восемь раз и выучила наизусть все диалоги и песни.

Генера Москвитин синематограф не жаловал. Считал это праздным, бесполезным развлечением, недостойным звания искусства. Но сейчас, он очень сожалел, что фильм вышел таким коротким. Был бы он половину часа, а ещё лучше час. Тогда бы он, вверенные ему полковники, капитаны и даже денщик Крысин, нашли бы потайной ход в подвал, где хранилось всё оборудование и последний подопытный.

Конечно, генерал не был простаком. Он щёлкал врагов и предателей родины, как семечки. Он знал каждый тайный вход, и уж тем более каждый тайный выход. С Галицким он просто не успел. С ним бы трюки Галицкого не прошли. Он узнал бы всё что нужно, и даже больше. Но Галицкий и тут его опередил, взяв, и бесстыдно скончавшись.

Экипаж Галицких было слышно за версту и когда они подъехали, дверь была закрыта, крыльцо пусто. Затеянная вдовами склока была унята городовыми. Сонный консьерж передал близнецам ключи.

Лавка красоты и здоровья не успела покрыться пылью. В основном из-за обысков. При жизни Галицкий не слишком предавал важности уборке и наведению порядка.

Низкие люстры, журнальные столики, две софы и большой рабочий стол с амбарной книгой, пером на цепочке и припаянной чернильницей. И конечно же полки с бесчисленным количеством лекарств.

Лиза громко чихнула

– Лиза! Глянь! Вот это энциклопедия! – брат открыл книгу и начал быстро перелистывать страницы.

– Позаботилась ли ты о грудях! – зачитал он.

– Да, позаботилась. – ответила Лиза, и бросила свою шляпку на бюст Буяльского.

– Омоложение пиявками. Двести рублей!

– Фу.

– Увеличение частей тела! Двадцать рублей сантиметр!

– Хочешь себе, что-то увеличить? – рассмеялась девушка.

– Медовые ванны, лечение сном, примочки из змеиных ядов, кровопускание, лечение ломоты, восстановление мужской силы. Лиза, Мы точно в аптеке?

– В завещание указано девяносто квадратных метров. Без комнат на втором этаже. Ты видишь двери? – девушка, развалившись на кресле, листала бумаги.

– Возможно, тут есть потайные ходы! Как в Версальском дворце! —юноша возбужденно стал оглядывать стены и пол.

–Ка бы не надули нас, с нашим дворцом! Ничего не было, а тут сразу сталось, да ещё и девяносто квадратов! К тому же, мы не первые и не последние наследники папеньки. С чего бы это нам отдали комнаты и целую аптеку даже не поделив. Тебе не кажется это странным? – спросила Лиза, разглядывая пыльное убранство лавки.

– Это аптека. Значит где-то должен быть аптечный склад. Представь, какой кутеж мы здесь закатим. – Саша поднял раструб патефона и пританцовывая в такт музыки, принялся ворошить книги и разглядывать баночки и склянки на стеллажах.

Музыка ветра звякнула со стороны двери и в комнате появилась пожилая дама.

– Здравствуйте. Кто из вас профессор Галицкий?

– Мон папа, почил. Мы за него. Вам грудь увеличить или яду? —спросила Лиза.

– Какое хамство! – женщина фыркнула и удалилась.

Так и начался новый рабочий день в лавке красоты и здоровья Галицкого. Обычно, даже после вечерней обедни, очередь из молодых и старцев, мужчин и женщин гудела у крыльца. Но обычно, профессор Галицкий был жив. А сейчас, стал мертв. И редкий клиент, что не читает газет и не слушает сплетен поднимется на крыльцо и позвонит в колокольчик.

Лиза тоже взялась за исследование шкафов, стеллажей и ящиков стола, а Саша за поиск потайных дверей.

– Медицина, медицина, снова медицина. О! Коллекция исподнего за тысяча девятьсот тринадцатый! Давай глянем, какое исподнее носят в Петрограде. Ну и ужас. Старушечьи. Для толстух. О! Вот эти как тебе?

–Я бы сам надел! – шутливо отозвался Саша. – Я кажется, нашел потайную дверь, а нет, это мухи засидели.

– Да ты бы и мешок овощной надел! Что за аптека, где нет штопора? – поиски Лизы не увенчались успехом. А новая бутылка, запотевшая ото льда уже таяла на стол и бумаги. Медицинская литература, рецепты, вырезки из газет и журналов о здоровье. Елизавета пыталась открыть ящики стола, но ни один не поддавался. Не было в них и замков, все они были фальшивкой.

Елизавета дергала ручки, Александр совсем прилип к стене.

– Может здесь? – Лиза дернула последнюю ручку несколько раз, ящик, наконец, выдвинулся и оказался пуст. Ход в стене легко открылся, ударив своего искателя прямо в нос.

– Дверь! Я нашел дверь! – вскрикнул Александр заживая ушибленный нос.

– Это я нашла! – Лиза, оставив бутылку, схватила керосиновую лампу и приподняв пышную юбку отправилась к лестнице, что скрывалась за потайным ходом.

Конечно же, эти ручки не раз дергались генералом и прочими. Но они, как мужчины, дёрнули лишь по разу. А Елизавета. Как весьма настойчивая молодая барышня одним разом не ограничивалась. Ей понадобилось двадцать.

Сестра с братом осторожно ступали по железным скользким ступеням.

В подвале было грязно. Стоял гадкий запах сырости, спирта и будто бы сбитой давеча на мостовой кошки. На полу разбросаны клочки бумаги, банки, бутылки, мелкий сор, тряпки, провода, механизмы, напоминавшие часовые. Аппараты, назначения которых близнецам едва ли были знакомы. Полки были заставлены банками, в одних были жуткие черные червяки, в других – законсервированные ступни, кисти рук или оные части человеческого тела, в-третьих – мутные жидкости, в-четвертых, попадались такие странные субстанции, что не хотелось даже думать, откуда они могли взяться, и как попали в эти банки. Холодок бегал по спинам молодых людей. Диковинные приборы, паровые акселераты, хирургические инструменты. Подпол напоминал камеру пыток. Александр невольно взял сестру за руку, но та, словно слепая конница шла напролом, будто не обращала внимания или не предавала значения этим немыслимым препаратам на затянутых плесенью и паутиной стеллажах.

В тусклом свете лампы показалась чугунная ванна. В нее свисали провода, проведенные по всему потолку и полу.

– Это, наверное, медовая ванна. – нервно съязвил Александр.

Елизавета вырвалась подошла ближе. В ванне лежал мужчина. Преклонных лет, с пышными усами. С синим лицом. На сюртуке расплывалось бордовое пятно.

– Дева Мария! – Елизавета отскочила от тела и опрокинула стол позади себя и чашу с водой.

–Что там?!– напрягся Саша.

–Там! Там человек! Мертвец! – Лиза вцепилась в брата, и сама побледнела с лица.

– Мертвец?! Нужно послать за полицией!

Пролитая вода быстро струилась по всему полу пока не достигла механизма подле ванны. Из труб рванул пар. Подвал озарило желтым светом. Раздался треск и яркие искры побежали по трубам и проводам, под потолком. Все они устремились к ванне. Лиза невольно вскрикнула и прижалась к брату. Вспышки погасли мгновенно и подвал погрузился во тьму. Раздался громкий стон, но близнецы не раскрывали ртов.

Мертвец поднялся из ванны в полный рост. Отражения света лампы в стеклянных банках озарили его кровавый искривлённый рот, походивший на пропасть.

– Сербы… – хрипло прорычал человек и повернулся в сторону Галицких.

Брат и сестра взвизгнули и сбивая на своем пути все, понеслись наверх.

– Закрой ящик! Скорее закрой! – кричала Лиза, пытаясь сдвинуть тяжелую дверь.

Прокатившись по полу Александр, захлопнул выдвижной ящик и вход медленно, царапая паркет и посыпая прическу Елизаветы известью, закрылся.

– Господи! Что это было? – тяжело дыша, Лиза упала на пол рядом с рабочим столом.

– Наверное новая методика папы лечения запоров. – Саша пытался отшутиться, но в глазах его читался смертный испуг. Руки и губы обоих тряслись, плечи поджались, а грудь вздымалась так, будто они пробежали добрых три версты.

– Быть может, тот человек внизу ранен и ему требуется помощь? – приподнялась Лиза на локтях.

– Вот пусть там и подыхает! Со мной от страха, чуть удар не приключился! И орал еще! Чего он там орал?

– Про серпы какие-то. Может его серпом, того? Зарезали. По горлу.

– Да хоть мотыгой! Я туда не спущусь больше! Увольте меня!

Музыка ветра вновь напомнила о себе. Через порог переступил высокий стройный мужчина, шатен с аккуратно выстриженными на английский манер усами.

Близнецы немедленно вскочили с пола и начали приветствовать гостя. Александр кивнул и пожал руку. Елизавета выпрямилась и подала руку для поцелуя.

Мужчина уставился на них с удивлением. Юноша и девушка были похожи как две капли воды. Бледная кожа, острые скулы, тонкие носы. Их различали только прически, одеяния, да помада на губах дамы. Смотря на них обоих одновременно, не понятно было есть женственность в лице юноши или наоборот мужественность в лице девушки.

– Александр Васильевич, Елизавета Васильевна. Примите мои глубочайшие соболезнования вашей утрате. Ваш отец был очень умным человеком и хорошим другом.

– Мы почти не знали папа, – вздохнула Лиза. – Он редко навещал нас, а после замужества мама и вовсе перестал. А вы его хороший друг?

– Меня зовут Фредерик Бэнкси. Я журналист. Ваш отец часто помогал мне, оправиться после морской болезни, привыкнуть к климату и новому времени. Он все свое время посвящал работе. Он так любил больных, что забывал о своей семье и даже о себе.

– О нет! Мы нисколько не виним его! Помогать больным и страждущим это так благородно. – Елизавета снова заулыбалась и жестом пригласила гостя сесть.

Мужчина повесил шляпу на крючок и прошёл в уже знакомую аптеку.

– Я, наверное, помешал вам? Вы разбирали вещи.

– Совсем нет! Фредерик. – Елизавета отпнула чемодан в угол. —Вы, наверное, подлечиться хотели? Так пойдемте же скорее!

– А вы справитесь? Вы тоже будущий врач, Александр Васильевич? —с опаской спросил Фредерик.

– Он учится в военном училище. – Елизавета пролезла между братом и Бэнкси. – А я вот в женской гимназии обучаюсь. И готовлюсь стать сестрой милосердия!

Александр прыснул в кулак за спиной сестры. – Да. Она у нас в монастырь собирается. – высунулся он из-за плеча Елизаветы.

– У нас в Англии, редко встретишь юную леди, что стремилась бы приносить благо обществу, больше, чем к замужеству. Рад, что в Российской империи много женских школ, академий и гимназий.

– Наука – это моя страсть, я вам так скажу. – Елизавета ухватила Бэнкси под руку. – Что желаете подлечить? Душу? Али тело?

– Гирудотерапия. Я часто принимал такие процедуры.

– Гиру? Что?

– Пиявки, братец мой. Простите, ему латынь в училище не преподают, только ходят там строем целыми днями!

– Да. Я-то в медицине смыслю не больше, чем клюкальщик в садоводстве, а вот сестра моя унаследовала от отца ум! Весь! Гляньте какая у нее большая голова! – Александр пытался протиснуться между гостем и сестрой. Фредерику стало не по себе от такого странного гостеприимства близнецов. Он глядел на них по очереди удивленными глазами и думал, как бы вырваться из железной хватки Елизаветы Васильевны.

– Это точно! – Елизавета резко дернула Бэнски на себя, так что он чуть не завалился на нее.

– Сестрица, там ведь раздеваться необходимо! До нага! А тебе не гоже смотреть на обнаженного мужчину до свадьбы!

–Гоже! Я сестра милосердия! – дернула она Бэнкси на себя.

– Гоже срать лежа и ногой отбрыкивать! – запротестовал Саша, потянув англичанина за другую руку.

Бэнкси казалось, что еще минута такого спора, кому гоже, а кому не гоже, смотреть на него голого, и ему оторвут руки, вместе с плечами.

– Я думаю, это процедура требует двоих. – и вырвавшись Фредерик устремился в комнату для массажей, ванн и прогреваний.

Елизавета наскоро припудрила носик, а Александр насупившись следил за действиями сестры.

В новом помещение было значительно чище и светлее. Лампы тёплого света были устроены на стенах. Кушетки и стулья, застеленные белыми простынями. Здесь стеллажи не напоминали Кунсткамеру Петра Великого. Комфорт и уют – вот, что излучал этот кабинет.

– Прошу вас. – сказала Елизавета.

Фредерик зашел за ширму, разделся и обернул бедра полотенцем.

Близнецы стояли возле кушетки, одетые в грязные халаты покойного профессора и ехидно улыбались. В таком ракурсе они походили на кровожадных мясников, пожирающих взглядом очередную тушу.

Бэнкси два раза проклял свою идею, прийти к ним, и под видом пациента их покойного отца и выведать то, что не удалось генералу и его подручным. Но с первого взгляда было видно, что не знают они ничего. И Бэнкси надеялся просто выйти отсюда живым, без единой крупицы, какой-либо информации.

Он улегся на кушетку, и Лиза направила ему прямо в лицо яркую лампу, какой обычно Василий лечил хроническое чихание.

Елизавета посмотрела на Александра. «Что делать?»

«Нам в училище только про кровопускание и ампутацию рассказывали.»

Такое молчаливое общение пугало Фредерика.

А близнецы им часто пользовались. С детства они без слов могли понимать друг друга, по одному взгляду, наклону головы, жесту или приподнятой брови. Своими бессловесными договорами, они не раз доводили нянек и учителей до истерики, а друзей до бешенства.

– Может кровопускание? – воодушевленно предложил Александр.

– Нет. – попытки Фредерика встать не увенчались успехом, Елизавета своей тонкой ручкой вернула его в горизонтальное положение.

Она открыла банку с пиявками, но так и не решившись сунуть туда свою ручку, просто высыпала их Фредерику на грудь вместе с водой, в которой червяки плавали. Некоторых снесло на пол, но некоторые успели больно присосаться к коже.

– Василий, сначала смазывал специальной мазью.

– Она вредна для этих гусениц! – резко ответила Елизавета. – Расслабьтесь!

– Я не могу расслабиться, если мне больно!

– Один момент Фредерик! – кивнул Александр и Бэнкси пожалел о своих словах.

– Кажется, нашел! – Александр шел от полки с флаконом.

– Вы уверены, что это снимет боль?

– Конечно!

«Переведи.» – молча указал он сестре на флакон.

– Заканчивается на «ин»! Значит морфин! Будьте покойны, сейчас будет-с совсем не больно.

С самой довольной улыбкой, Александр вылил содержимое бутыли на грудь и живот Бэнкси. Кожу неприятно защипало.

Стараясь не обращать на это внимание Фредерик начал расспросы.

– Кто еще приходил к вам сегодня? Не видели никого?

– Одна чудесная женщина! Пианистка! Мы ей пальцы на руках увеличили! И еще сударь в годах, купил лосьон от в облысения! – дружелюбно отвечала Елизавета. – А ещё мы сегодня выиграли билеты на киносеанс. Представляете! Мы сотыми проехали по набережной, а тот стоял и считал. Смотрели Стеньку Разина! Обожаю это картину!

– Ты её терпеть не можешь! – возмутился Саша.

– Глупости! Я терпеть не могу наш кинотеатр в Волжской губернии. Туда долго ехать из усадьбы и там душно и дурно пахнет. А Стенька Разин – это первое русское кино. Стыдно не знать, грех не любить. Кто красавицу захочет в башмачке одном?…

– А не видели ли вы мужчину? Такого странного, болезного. Он еще слегка похож на эрцгерцога Австрии.

– Нет! Не видали таких! – хором ответили близнецы.

Теперь кожу и вовсе зажгло будто огнем. Фредерик вскочил на ноги и принялся бить себя ладонями и размахивать полотенцем.

– Вам плохо? Фредерик? – взволнованно спросила Лизавета.

– Пошли вон отсюда! Оба! – завопил Бэнкси, кривясь от боли.

– Какой нахал! – Лиза притопнул каблуком и побежала за журналистом. Брат, ухмыляясь, последовал за ней.

Бэнкси через несколько минут вынесся на улицу, прикрывая срам своим костюмом и даже забыл шляпу.

Близнецы сидели на разных краях софы, хмурили брови и молча передавали друг другу бутылку ликёра.

– Это ты виновата!

– Я? Я не мазала его пчелиным ядом!

– Кривлялась перед ним как куртизанка какая-то! Ишь, чего удумала!

–Я? Куртизанка! Твоя родная сестра! Гузно ты зловонное! – Лизавета хотела выплеснуть на брата содержимое бокала, но пожалела и выпила залпом. – Я мечтаю выскочить замуж за француза, немца или англичанина и уехать из Российской империи, а ты его испугал до полусмерти и выставил нас в дурном свете!

– Полегче! Я всего лишь предотвратил акт предательства родины. Ты не уедешь отсюда не с французом, ни с не немцем, ни, с черт побери, арапом! – Александр поморщился и еще сильнее отодвинулся от сестры.

– Почему он спрашивал, кто посещал нас сегодня?

– Беседу подержать хотел.

Александр открыл известия трехдневной давности, перед тем как собрался оторвать от газеты кусочек и свернуть самокрутку, его внимание привлекла, новость об убийстве Эрцгерцога австрийского, которая пестрила в газетах не первую неделю и успела порядком надоесть. Из-за ее объема сокращались листы объявлений со знакомствами, продажей собак, швейных машин и самогонных аппаратов. В статье пугали народ грядущей войной, а также сообщали как отреагировал на это ужасное происшествию император. Но на самом деле он никак не реагировал. Он играл с женой в бадминтон, когда ему сообщили о смерти Франца Фердинанта Карла Людвига… Вообще он даже не дослушал полностью его имя и велел не прерывать боле его досуг.

– Лиза, – загадочно произнес Александр. – Фредерик спрашивал, не видели ли мы никого похожего на австрийского эрцгерцога, а он убит уже как несколько недель назад.

Елизавета выхватила газету.

– Сербы!

– Что?

–Тот мужчина в подвале, кричал не серпы, а сербы! Он копия этот как его… Герцог.

– А причем тут сербы? Если он из Австрии?

– А я откуда знаю?! Просто предположила. Такой высокопоставленный человек, вряд ли думает о серпах. А о сербах может! Может его сербы и порешили?

– Нет. Это мадьяры. Нам в училище говорили о них.

– А что, если… – Елизавета чуть не выронила бокал из рук, вскакивая с софы. – Это был он. У нас в подвале?

– Да нет. Невидаль какая-то! Что бы мертвецы ванны принимали. —отмахнулся Саша, смял газету и бросил под диван.

Елизавета вернулась на свое место и наполнила бокал.

Александр молча сидел рядом. Лицо его было напряженным.

– Нам стоит вернуться домой.

– Но мы же только приехали!

– Лиза! Ты видела подвал?! А мужика, что дал нам билеты? Он стоял через дорогу, когда мы вернулись. Те женщины, что бушевали на крыльце. Журналист этот! Тут творится какая-то чертовщина.

Музыка ветра начинала раздражать.

– Добрый вечер.

– Мы закрыты! – Александр выдворил низкого рослого мужчину, но он успел бросить на пол почту.

– Посмотрим, кто пишет папочке? – Елизавета собрала письма и вскрыла первый конверт.

«Дорогая Елизавета, бесконечно рада видеть Вас в Петербурге. Как у вас дела? Как вам погода? Жду вас в варьете «Пескари» к десяти. Ваша любимая подруга Анастасия Долгопрудова.»

– Настасья! Сто лет ее не видала! Надеюсь, она такая же толстая.

– Откуда она знает, что мы здесь?

– Так я ей давеча сама писала. Успокойся, братец, никто за нами не следит. Но если ты хочешь ехать домой.

– Едем в Пескарей. – вскрикнул Александр забросив остальные письма в угол.

– Это просто кошмар! Эти близнецы! Они! – Фредерик размахивал одной рукой, прижимая другой ведерко со льдом к груди. – Наглые, беспардонные, распущенные, невежественные… Как это говорят у вас в России…

– Охреневшие. – подсказал генерал Москвитин.

– Да!

– Значит, вам не удалось разыскать ни ту машину, что собрал профессор ни эрцгерцога? – довольно улыбаясь спросил генерал.

– Они меня чуть не убили! Я больше туда не сунусь! Как такой гениальный и благородный человек мог породить этих исчадий ада! Я уплываю домой! Ни к чему хорошему ваши игры со смертью не приведут! – Фредерик бросил ведро и лед раскатился по полу.

– Уберите! – Москвитин позвал горничную и не меняя улыбки, стал наблюдать за нагнувшей девушкой. Лед выскальзывал из-под веника и заставлял ее нагибаться все ниже и ниже, доставляя генералу удовольствие. —Рано сдаешься! Нечего было с ними вошкаться! Благо, что я не стал на тебя надеяться и установил за ними слежку. Мне уже донесли, что этим вечером они отправятся в пескарей. Если мы не можем найти сами лабораторию Галицкого, найдём с помощью них.

Генерал в подобные увеселительные заведения не ходил. Ему вообще не до веселья, а тут еще и восставший из мертвых эрцегерцог разгуливает по подвалам лавки красоты и здоровья.

Оркестр не жалел инструментов. Отдыхающие отплясывали посередь зала и у столов в трубочном и сигаретном дыму. Основными посетителями была молодежь всех слоев. Студенты, вырвавшиеся на свободу из отчего дома, молодые поэты и писатели, которых в настоящие знатные литературные клубы не пускали, якобы искавшие здесь вдохновение, но на деле же напивавшиеся вусмерть и валяющиеся после кутежа вдоль улицы, молодые мальчишки из военных училищ, ищущие хорошей драки и конечно же барышни, всех форм и цветов волос.

Кутеж был в разгаре. Уже в сенях лихой парень зажимал в углу пышногрудую деваху с зубами в разлет.

Форму и погоны генерал оставил дома, но офицерскую выправку и суровое лицо подвыпившие девицы тут же срисовали и облепили Москвитина как мухи, едва не задавив генерала своими грудями. Продираясь через них, как сквозь тайгу Москвитин оказался в самом центре танцев. Его закрутили в резвой мазурке, а затем выплюнули.

Прищуриваясь, он искал близнецов. Елизавету найти было не сложно. Ее громкий смех и вычурные перья на поясе, чуть ниже поясницы привлекали внимание всех мужчин.

– Ты в дурочках дорогая Настасья! И мое желание… – Лиза бросила подруге карты и загадочно почесала подбородок. – Снять под столом панталоны!

– Лиза! Позволь! Это слишком!

– Снимай! И поменяйся ими с Анюткой! – девушка дразнила подругу, и та не хотя начала поднимать многослойные юбки. – Ах! Я сегодня аки Крылов! Сдавайте ещё!

Лизавета и в Волжской губернии не упускала возможности как следует повеселиться, но в Александровке веселиться было особо негде. Ровесницы её сторонились, а парни замирали и не знали, как подойти.

– Зачем ты притащила своего брата?

– Затем Танечка, что неприлично ходить в такие места, молодой девушке и одной!

Елизавета хотела еще отпустить колкость, но ее резко дернули за руку.

– Отпустите!

– Где тело эрцгерцога? – спросил генерал, обдав Елизавету смачным запахом сала с чесноком, что употреблял он пол часа назад.

– Кто вы такой? Отпустите! На помощь!

– Я задал вопрос. – Москвитин больно сжал руку девушки, та закричала и влепила ему пощечину.

Гости клуба оживились. Кто свистел, кто пытался выйти на помощь Елизавете. Фотограф несся к эпицентру событий со штативом.

Дабы не оконфузиться генерал вынужден был отпустить Елизавету.

«Вашу жену я водил в номера!» – кричал артист со сцены и приправлял свои речитативы животными звуками. Дюжий парень бритый на голо встал на защиту девушки. Генерал мог бы сослать его в такие места, где волки срать боятся, даже за Байкал, а то и вовсе убить на месте, но операция была слишком конфиденциальна. Ему, подняв руки, как жалкому французу, пришлось капитулировать.

Певец сгибался и орал в самое ухо про абстрактную жену каждого в общем и генерала, в частности, как пил с Шустовым его коньяк и как купил туфли «Скороход» за триста рублёв.

Тут Москвитин заметил Александра. Восседавшего на кресле с трубкой в компании молодых юношей и девушек.

Его можно было узнать по такому же, как и у сестры неприличному смеху и манере пританцовывать сидя.

Москвитин понадеялся на сознательность будущего защитника империи и быстрой, решительной походкой направился к Саше.

– Кадет Галицкий!

Александр слегка протрезвел, услышав свое имя и вскочил с кресла.

– Генерал Москвитин, – представился генерал Москвитин. —Слышал о ваших успехах в училище, никогда не думали о петербуржской академии?

– Никак нет, господин генерал, мне думать не положено!

– Похвально! Александр. Я вижу вы не дурак. Скажите мне без обмана, где эрцгерцог австрийский?

– В аду, мой генерал!

– Почему в аду? – нахмурился генерал.

– Только наш великий император достоин пройти врата рая.

Желание освежить Александра хорошей оплеухой испарилось. Таких исполненных логикой вещей он давно не слышал даже среди старших офицеров.

– Ваш патриотизм достоин уважения. И все же, без лукавства. Вы видели тело эрцгерцога в лавке вашего отца?

– В лавке своего отца я видел много чего, а именно, бюст неизвестного мне мужчины в пенсне, вешалку деревянную в количестве двух штук, стол дубовый, книгу амбарную с прейскурантом цен на медицинские услуги и одного аглицого шпиона.

Москвитин хотел кричать от радости и злости одновременно. Александра было бесполезно подкупать или запугивать. Он был идеальным примером муштры и идиотизма.

– А сейчас ваше любимое! Ваше вожделенное состязание мастеров слова! Мсье Штык супротив Александра не Сергеевича! Возвопим!

– Разрешите, господин генерал! Творческий долг зовет. – и получив одобрительный отмах рукой, вытянувшись перед генералом Александр скрылся в гуще толпы. Вот кто поможет ему вернуть тайны профессора туда, где они и должны быть. Вот его помощник, ни глупая дочурка Галицкого, ни император, ни Бэнкси, ни рота отборных солдат не сослужат ему той службы, что может сослужить лихой кадет Галицкий.

Все еще оглушенный шумом генерал стоял, покачиваясь и слушал импровизации молодых дарований. Штык приводил примеры древних философов и не увенчался успехом. Александр сказывал как предавался утехам со всеми знатными особами и слышал в ответ аплодисменты и восторженные вздохи дам.

Перед глазами Москвитина сгущался дым. Он захотел сесть, а потом и лечь.

Светало. Генерал наконец смог поднять веки. Он лежал в мокрой траве, а мимо уже цокали лошади. Справа лежал поэт нигилист, слева писатель футурист.

– Ничего не понимаю. – Москвитин припал губами к кувшину с цветами и выпил у растений всю воду. – Я ни грамма в рот не брал!

– Вас обкурили, – теперь Бэнкси торжествовал над провалом Москвитина. – На моей родине целая опиумная лихорадка. Курят все. Мужчины и женщины, богатые и бедные. Даже в парламенте находятся любители.

– Обкурили?

– Да. Там все привычные, а вы первый раз были. Вот на вас и подействовало слишком сильно.

– Я это так не оставлю! Я этих щеглов достану! Я их так обкурю! Так обкурю, что они как испражняться забудут! – и генерал, решительно шатаясь, пошёл на поиски другого кувшина или прочего источника воды.

Генерал был стар. В усах и бакенбардах хозяйничала седина. Колени приходилось натирать барсучьим секретом, а уж по меркам продолжительности жизни среднего генерала, он был чемпионом. Он не погиб на русско-японской, всегда выигрывал в «русской рулетке» и «кукушке», ни разу не посещал докторов и не ел кислых щей, из-за катара желудка. Ему было слегка за пятьдесят.

А Елизавете Васильевне и Александру Васильевичу было слегка за семнадцать. В их новом доме было то, что Елизавета называл апосля бала.

Пластинка на патефоне крутилась. Девицы плясали в одних чулках, скинув туфли, шампанское, вина и водка давно кончились, и юные повесы нашли в запасах покойного профессора Галицкого спирт. Девушки разбавляли вишневым морсом, юноши стойко занюхивали кулаком или воротником.

– А давайте играть! – предложила Настасья, осушив свой бокал спирта. – Я сейчас спрячусь, а вы будете меня искать! Кто меня найдет, получит поцелуй!

Молодежь загудела. Все отвернулись к стене, а Анастасия принялась искать места для схрона. Первым ей на ум пришел стол, чтобы парни долго не мучились, но влезть туда не смогла. Бедра застряли и в попытках выбраться, Настя ухватилась за ручку нижнего ящика. Прямо напротив стена шелохнулась, и потайная дверь приоткрылась, маня своей темнотой девушку.

Настя юркнула за дверь и погрузилась в полную темноту. Спирт и опиаты притупляли чувство страха, и девушка начала спускаться по лестнице.

Спотыкаясь и задевая задом полки, Настя смело шагала во тьме, пока не услышала чужое хриплое дыхание.

– Кто здесь? – спросила она. – Федор? Это ты? Саша? Игнат? Прекратите, прошу! Я сдаюсь! Можете меня целовать!

Тошнотворный запах коснулся ноздрей девушки и на плечо Насти легла холодная рука. Она замерла на вдохе. Медленно повернув голову, она увидела перед собой синюшную усатую рожу и закричала. Рожа приближалась и тянула свои грязные руки к Насте. Она кричала, но из-за грохота музыки никто ее не слышал. Холодные пальцы сомкнулись на шее девушки и начали душить.

Из последних сил Настасья взглянула наверх. Двери были распахнуты, и мутная фигура стояла наверху.

– Эй ты! – крикнул Федор и направил револьвер на гниющее чудовище. – Подь сюды!

Чудовище не отозвалось, и Федор выстрелил. Он попал. Кусок мяса с пиджаком отлетел в сторону и раненный понесся на него со скоростью взбесившейся кобылы.

Девицы завопили. Все ринулись к выходу сбив вешалку и бюст Буяльского. Федор продолжал стрелять в дверь и стены пока не истратил все патроны. В этот же самый момент в лавку красоты и здоровья ворвался генерал Москвитин. Его тут же сбили с ног три дамы, а за ними протоптались четыре парня и тот, кого он искал: чудесато воскресший эрцгерцог с висящей на оголенном суставе рукой.

Генерал не мог решить: в самом ли деле происходят все эти события или его все еще не покинули пары опиума. Он отполз в уголок парадной и приготовился умирать позорной, не достойной генерала смертью, как вдруг нежная женская рука коснулась его щеки.

– Я вас помню, – сказала Елизавета Васильевна. – Вы вчера были со мной очень грубы, пришли извинится?

– Да. – простонал генерал. – Что здесь приключилось?

– Ничего. Просто мой брат кинул в моих подруг пауком, и они разбежались. Дурочки!

Полковник перехватил руку Лизы.

– Я был другом вашего отца. Не бойтесь меня.

– Господин генерал! – радостно поприветствовал его Александр.

Близнецы помогли Москвитину подняться, усадили на диван и налили спирту.

– Я знал вашего отца. Он был хорошим доктором и верным другом. – начал генерал. Его планы менялись быстрее, чем он успевал их выдумывать, но не имей он такой способности к импровизации, не стал бы генералом, а издох бы в младенчестве от оспы, как шесть его братьев и сестер. К тому же, младшие Галицкие оказались столь же глупы, сколь и пьяны.

– Все его знали таким. Кроме нас.

– Вы, я смотрю уже обустроились на новом месте. Не тесновато?

– Никак нет. – ответил Саша и Елизавета последовала примеру брата.

– Знаете, я понимаю, вы опустошены горем утраты, как и все мы. Ваш отец покинул этот мир. А я… Я на последнем визите оставил здесь свой мундштук. Не находили его здесь? Кажется, я оставил его подле ванны. Ваш отец лечил мои колени. Барсучий секрет.

– Понимаем.

– Разрешите поискать?

– Конечно. – Александр встал, обошел кабинет и даже демонстративно заглянул под диван.

Генерал не раз бывал в обоих подвалах профессора, но понятия не имел как открывать ход, и как попасть к лестнице. Генерал на столько отвык от самостоятельного открывания дверей за свою службу, что не смог бы отличить обычную дверь от доски для глажки, не то, что найти потайную на стене.

– Это все?

– Наверху имеются две спальни и клозет. – отчитался Александр.

– А где же вы изволите принимать водные процедуры?

– В банях, – тотчас ответил Александр. – На невской есть отличные бани. Чистые и не дорогие. Банщики и банщицы вежливы и приятно пахнут. Лоханки со специальными веревочками. Можно к ноге привязать и преспокойно мыться, не боясь, что свистнут. Публика там очень приличная. У одного господина украли пальто, но выложили кошелек, читательский билет и пачку папирос. Аккуратно так в платок завернули и оставили у гардероба.

– Да, действительно цивильно, – закивал головой генерал. —Напомните ваше звание?

– Поручик Галицкий. – без раздумий ляпнул Александр.

– Завтра прибудете в штаб. За вашими документами из училища я пошлю сам. Я еще вернусь к вам.

Елизавета проводила взглядом генерала и плюхнулась на диван.

– Даже не извинился! Вот свинья! – возмутилась она.

– Мне кажется, что не мундштук он здесь искал. А то чудовище, что сбежало из нашего подвала. – задумчиво сказал Александр. Задумчивость ему совершенно не шла. Она искажала молодое белоснежное лицо, залегала морщинами на ланитах, а уж как она оскверняла мундир.

– Мы стоим ногами в навозе.

– Надо было капитана просить.

– Какого капитана? Что нам теперь делать? Когда он узнает, что мы обманули его они вернётся и убьёт нас. Или будет пытать! Нам нужно запастись ядом на этот случай.

– Пытки, сестричка давно устарели. Нас купят. А мы продадимся! Нам дадут столько денег, что мы сможем купить… – Саша вновь задумался о том, что он мог бы купить, в голову лезли восемьдесят пар туфель, дирижабль и блок папирос Дюшес.

– Настасья! – вдруг вскрикнула Елизавета. – Бедняжка Настасья. На нее ведь напал тот покойник!

– Может она жива? Пошли посмотрим…

Близнецы боязливо открыли нижний ящик и вошли в потайную дверь. Настасья лежала на полу. Опухший вывалившийся язык и мокрая юбка. Она и при жизни была не первой красавицей. Александра едва не вырвало прямо на лестницу и брюки. Хотя это могло произойти скорее от количества выпитого.

– Она мертва! – Лизавета без брезгливости трясла подругу за плечи. – Она не дышит! Мы должны что-то сделать!

Близнецы переглянулись, а затем посмотрели на чугунную ванну. Если с помощью неё и тех причудливых машин и двигателей их отец мог возвратить, то чудище, что сбежало сегодня из аптеки, то у них получится.

Александр принялся рыться в журналах и блокнотах, разбросанных по всему подвалу. Но кроме рецептов и зарисовок голых женщин ничего не нашел. Близнецы подняли труп за руки и ноги и опустили в мутную со сгустками крови воду. Они помнили, что клеммы от проводов были закреплены на теле предыдущего трупа, что сбежал от них, но вот порядок закрепления от них ускользнул от страха. На авось они прикрепили электроды туда, куда дотягивались провода, а именно к ногам, рукам, груди, шее и голове. Саша поднял рубильник одного из трансформаторов и оба Галицких, отбежали, спрятавшись за стеллажом. Черный потолок в паутине озарили миллионы искр. Неприятный треск разразился на весь подвал. Воздух стал таким плотным, что каждый вдох давался близнецам с усилиями. Тело задергалось. Запахло шкварками. Термометр, опущенный в воду, лопнул. Но никакого воскрешения не произошло. Они боязливо выглядывали из своего укрытия. Настасья была все такой же мертвой, как и пять минут назад.

– Этого недостаточно! Сделай ещё что-нибудь! – Лиза принялась рваться к ванне и колотить кулаками брата, который пытался её удержать.

Саша не знал, что ещё сделать, но глядя на истерику сестры, не мог не попытаться ещё раз подать ток.

Настасья задергалась, словно выброшенная на берег рыба. Лиза села на пол, подобрав юбки и заплакала.

Саша поднял сестру и понёс наверх, в комнаты, на руках. Она совсем ослабла от горя и выпитого, что брату пришлось самому переодеть её в ночную рубашку и уложить в постель.

– Приляг со мной пока я не заснула. – сквозь слёзы попросила Лиза.

Саша сбросил ботинки и лёг на край кровати. Когда они были маленькими, во время грозы Лиза часто и бесцеремонно забегала к нему в спальню и забиралась под одеяло. А когда гроза кончалась, они оба уже крепко спали и лишь под утро няньки разгоняли их по спальням своими воплями. Иногда он засыпал на коленях у Лизы, когда она читала ему на чердаке книжки, что они воровали из «взрослой библиотеки». Годы шли. Лиза больше не пугалась грозы, но зато они стали засыпать пьяные на террасе или в сенях. Саша стеснялся своей близости с сестрой, глядя на сверстников, дворовых девок и парней, что гоняли друг друга по двору палками, и не их брали в свои девчачьи или мальчишечьи игры. Завидев Сашку, в новых калошах с заграничным мячом, парни бросались в него камнями. Девочки же, норовили испортить или украсть Лизиных немецких кукол.

Лиза засопела. Алесандр поднялся и босиком спустился обратно в аптеку.

Если есть аппаратура, значит к ней, обязательно должна быть инструкция. Если в подвале есть живой мертвец, руководство к воскрешению тоже должно быть где-то рядом. Галицкий ещё раз обошёл всю лавку. Проверил ящики, пролистал журналы и книги. Нашёл двести рублей в Петербургских повестях и сунул во внутренний карман. Отец явно не собирался умирать. В его спальне не было ни одной таблетки или даже стакана с водой, что обычно ставят рядом на тумбочке пожилые люди. Запись на приём была на два месяца вперед, а некоторые фамилии значились и на третьем месяце. Саша наклонился собрать осколки бюста, неизвестного ему мужика и увидел свёрнутый в четыре раза лист бумаги.

Он и его друзья вертели этот бюст в руках весь вечер, бросали словно мяч и даже тыкали им в женские декольте. Отверстий в нём не было. Или оно было очень хорошо запаяно. Саша развернул бумагу и увидел различные записи, цифры, а главное зарисованную человеческую фигуру без головы, со схемой размещения всех электродов. Здесь было всё. Нужные температуры и даже породы собак, с которых лучше сливать кровь. Наиболее подходящие масти: пудель, французкий бульдог, цвергнауцер. Совершенно не годны на роль доноров: доги, мастифы и русские гончие. Лучше было брать ещё не щенившуюся молодую суку, но и молодой кобель, тоже подходил.

Сжав находку в кулаке, Саша понесся будить сестру.

– Лиза! Вставай! Я знаю, как оживить твою подругу!

Галицкая подскочила на постели, а брат залез на одеяло прямо в обуви и сунул ей под нос чертёж.

– Собачек жалко… – сказала Лиза, сонно пробежавшись по записи.

– А Настю не жалко?

Лиза протёрла глаза и задумалась, кого же ей жалко больше: лучшую подругу или незнакомую собаку. Через пять минут они же стояли на крыльце аптеки с отгрызенной сарделькой и вглядывались в темноту.

Бродячие собаки, по ясным причинам, возле лавки красоты и здоровья профессора не ошивались. Да и о дворнягах в инструкции не было не слова.

Выгул на набережной начинают с пяти утра. Первыми встают денщики. Им нужно не только выгулять болонку любимой жены своего офицера, но ещё и начистить сапоги, приготовить мундир, разбудить командира, сбегать ему с опохмелом и так далее. За ними шла обычная домашняя прислуга и так до обеда. Но до обеда ждать было нельзя. Размахивая сарделькой, близнецы двинулись вниз по улице и уже через пятнадцать минут застали сонную старуху-экономку с рыжим пуделем.

– Простите. Не подскажите который час? —спросила у старухи Лиза.

– Господи. Девочка моя. Что же ты в такое время забыла на улице?

– Мы возвращались из гостей и кавалер мой, совершенно нализался. Я заблудилась.

– Половина пятого было, когда я выходила. Куда-же твои родители смотрят! Моя хозяйка сына после девяти из дома не выпущает! А ему уж восемнадцатый год!

– Простите.

– Да ты не у меня прощенья то проси. А у бога. Замёрзла небось! Ты не бойся, девочка. Район здесь спокойный. Только собаки часто пропадают. Ириску хочешь? – старуха полезла в карман за конфетой, выпустив поводок. Пёсик тем временем, принялся резвиться, почувствовав волю. Описал фонарный столб, погонял фантик по тротуару и учуяв мясной запах, побежал к Саше, что прятался за бакалеей. Поедая куски сардельки, пудель шёл, а когда сарделька закончилась, принялся ластиться к рукам Галицкого, всё ещё пахнущим лакомством. Саша подхватил собачонку на руки и был таков.

Глава 3. В которой мёртвая подруга лучше живых врагов.

Хорошо бы сходнуть, ранним утрецом

И не надо к службе, брить своё лицо

Бабы будут сами покупать цветы

Перед гробовозкой разведут мосты

В рожу поцелуют, водкою польют

Рюмку с коркой хлеба в последний путь нальют.

Этот стих написал однокашник Галицкого. Аккурат перед тем, как помереть от брюшного тифа. Бабы цветы ему не покупали, от того, что не выдался он ростом и рожей. Мосты не разводили, так как помер он в Волжской губернии, а не в Петербурге. И вообще, при жизни, Саша Галицкий его недолюбливал, всячески обзывал и говорил тому на его стихи, что кто рифмует на глаголы, тому срали в рот монголы.

Настасья погибла в самом расцвете сил. Не вышла замуж, не родила детей, не получила образования, которое едва ли бы ей пригодилось. Оказалась в подвале профессора Галицкого. И вот теперь к её телу прилеплены провода, в одну руку вливают кровь пуделя, а с другой выливают кровь Настасьи. Прямо на грязный липкий пол. Не вынимая остатков прошлого градусника, Галицкие повесили новый. Этого добра, слава Богу, у почившего профессора было с лихвой.

Постепенно подавая мощность, близнецы наблюдали. Шкварками больше не пахло. Вода булькала и выплескивалась на брюки Саши и платье Лизы. Когда температура дошла до нужных сорока градусов, руки мёртвой девушки задергались. Пальцы сжались в кулак, губы вытянулись в тонкую полоску, а затем раскрылись. Язык выпал наружу и Настя, ухватившись пухлыми ручками за края ванны, поднялась.

Она заправила язык в рот и хмуро глянула на своих друзей.

– Настенька! Слава богу! Как ты? – Лиза запрыгала вокруг ванны, желая и страшась бросится на подругу с объятьями. К тому же, она была мокрой и немного подванивала.

– Есть хочу. – резко ответила Настя и язык снова выпал.

– Конечно дорогая моя! Сейчас. – со слезами радости на глазах сказала Лиза.

Елизавета пыталась помочь подруге выбраться из ванны, но та сама ловко перемахнула через бортик и повезла за собой мокрые юбки.

Настя поглощала еду не жуя. А вместе с последним бутербродом с икрой, ожившая девушка чуть не откусила Александру пальцы.

– Ты наелась? Душенька моя?

– Еще. – гаркнула Настя.

Лиза сунула ей половину чёрствого багета.

– Она такими темпами и нас слопает. – шепнул брат.

– Езжай на службу, а я в булочную, если что, поест обоев. И псину вынеси.

Новость о странном, дурно пахнущем бродяге, что носиться по Петербургу и пугает людей разнеслась быстро. С общих кухонь в цирюльни, оттуда в салоны, игорные дома. Лишь двоим не было никакого дела, до глупых сплетен: Николаю Александровичу и Александру Васильевичу. Первый играл в домино. Второй осваивал новое звание. Теперь, вместо скучных лекций и муштры Александр сам отдавал приказы. И первым приказом, что он должен был отдать, стал приказ о раскопках могил на Петербургских кладбищах. Москвитин, так и не найдя формул и инструкций профессора, под давлением нарастающей политической обстановки, решил начать воскрешение мертвецов сам. Он ни раз и не два присутствовал при опытах и наблюдал за работой Галицкого. Пусть это работа была для него чудна и непонятна, он взялся за неё с особым энтузиазмом. Ведь живых становилось всё меньше. Война с Японией обернулась нехилыми потерями. Всё больше молодых мужчин мигрировали в Германию, Францию, Америку. Сколько осталось в Китае, сколько пропало без вести. Сколько находилось в ссылке. Бабы, какими сильными они не были, столько не нарожают. К тому же. Рожденный, вскормленный и выученный человек смертен. Его застаёт пуля, морозы, цинга и дизентерия. Ему необходимо спать, есть, пить, курить, справлять нужду, молиться и писать письма старикам с женою. А мертвецу всё это по боку. У него нет охот, страстей и привязанностей. Не глядит он на барышень, не пьёт водки, не завидует, не пересчитывает жалование и не следит за скачками, да выпуском новых двигателей. Он не алкает. Он исполняет. Он прост, он идеален. Он уже отдал свою жизнь отечеству и душу Богу. Он – абсолют.

Вокруг погостов выстроили живую изгородь из солдат, не пускавших похоронные процессии. Вокруг гремел рев скорбящих, которым не давали похоронить своих родных. А на самих кладбищах звякали лопаты. Выкапывали полководцев и безымянных героев с бесфамильными крестами. Приказ шел от самого Генерала Москвитина. Одни переспрашивали: «Что сделать? Эксгумировать? Простите? Так точно. Разрешите исполнять!» Другие хмыкали и передавали приказ дальше. Александр стоял на холодном ветру и наблюдал как тела укладывают на повозки. Старших офицеров на брезент, рядком. Младшие чины простой кучей. Он старался не думать, о том, что собирается делать с этими мертвецами Москвитин. Не думать вообще. А то еще донесут.

Галицкий кричал и отдавал приказы. Его красное довольное лицо покрывалось потом. Солдаты тоже были возбуждены. Вместо заурядных уборок и распевания гимнов они занимались раскапыванием могил. Они доставали своих братьев по оружию на простынях и укладывали в телеги. Вонь стояла жуткая, но кто-то говорил, что это всяко лучше, чем марш-бросок в противогазе. Украдкой можно было стащить с истлевшего пальца кольцо. Вынуть из кармана рубль или папироску. Прихватить со свежей могилки конфетку, оставленную сердобольной роднёй.

Особо отличившимся доверили съездить и выкопать самого Иосифа Гурко.

Елизавета Васильевна, в свою очередь, открывала для себя таинственную область кулинарии. В поместье близнецам готовила повариха, а всевозможные гувернантки уже выбирали им кости из рыбы, снимали с уток и кур кожицу. В особенные похмельные утра, кормили близняшек с ложки кислыми щами и поили капустным рассолом через соломинку, словно умирающих. Но брат и сестра предпочли покинуть провинцию и начать самостоятельную жизнь. И теперь Елизавета жарила осетров не потроша, потому что не знала, что это необходимо. К ней на стол рыба и другие яства уже попадали в готовом вкусном и приятном виде. Но её дегустатор была не прихотлива. Настя поглощала всё в один присест, с кожей, костями, головами и даже лавровым листом, брошенным для аромата.

В общем ничего примечательного. Разве можно удивить деревенского аристократа внеочередным званием? А воскресшей подружкой? Чепуха.

– Ты наелась? – спросила Елизавета, когда за окнами уже темнело.

– Ну так… – ответила Настя, заправляя пальцем выпавший язык и ковырялась ногтем в зубах.

– Ты что-нибудь помнишь?

– Не совсем. Не подумай дурного, но на мне почему-то нет исподнего… – шепотом сказала Настя.

– Ты сняла его в пескарях. – расхохоталась на всю лавку Лиза. Ее подруга впервые стала похожа на саму себя. Это было странно и пугающе. Прежняя Настя, предавала себя диетам, но всё равно была похожа на добрую винную бочку. Прежняя Настя беспокоилась, нет ли пятнышка на платье и не осталась ли помада на зубах. Воскрешённую же Настю, не волновало ничего, кроме еды.

– Пескари! Давно не бывала там. Поедем туда сегодня.

– Но мы же вчера… – начала Елизавета и резко замолчала. Спорить с Настасьей было бесполезно и немного опасно. К тому же, она вспомнила прошлую жизнь. Их гуляния и кутежи. Прежде, когда Настасьины родители ещё не переехали в Петербург, а жили в Волжской губернии, каждые субботу и пятницу, девицы гуляли в ресторациях и увеселительных домах. А как Настасья с семьёй переехали, так она писала Лизе каждый день, какой прекрасный и живой Петербург. И как она ждёт её, чтобы отвести в Пескарей.

В пескарях было как всегда оживленно. Музыка, поэзия, пьяные тела. Сегодня крутили заграничные романсы, и все подпевали, коверкая слова. Из уборных уже наносило опием. Лиза тоже была не промах, и ещё дома употребила пару сиропов от кашля с экстрактом коки. Они пили шампанское, обсуждали чужие туалеты, мужчин, моду и смеялись. Настасья будто и не умирала ни разу. Немного пудры, чтобы скрыть синеву, пол флакона Ралле от душка мертвечины, и ее подруга снова весела, нескромна и жива.

Лиза совсем расслабилась, попросила карты и на всякий случай заказала фруктовую нарезку. Все шло спокойно. Даже слишком. Карты ложились отлично, к тому же Настасья совершенно позабыла все правила игры, а Елизавета этим пользовалась. Кавалеры то и дело подносили им новые бутылки, растрёпанные розочки и сигаретки мемфис.

– Девочки! Лизавета! Настенька! – к ним внезапно подскочила давняя подруга Василиса. Она была уже навеселе с размазанной помадой. Девушки обнялись, поцеловались в щечки.

– Лизавета, ты в ударе. Второй день гуляете.

– А почему бы и нет, Василисочка. Это Петербург! Здесь каждый день как праздник. Я так давно мечтала сюда переехать и вот я здесь.

– На квартирах?

– Нет. Мы с братом получили наследство от папа.

– А ты Настасья, вторую ночь в одном и том же. Папенька потратил все деньги в Париже? – Василиса язвительно улыбнулась. Она была довольна своей колкостью. Для неё она стала последней.

Настасья вскочила, отбросив стул и схватив подругу за волосы, впилась зубами в лицо.

Василиса кричала, пока Настасья вырывала зубами её губы и щеки. Кровь брызгала на стол и девичьи платья. Лиза хотела остановить этот кошмар. Очень хотела. Вжавшись в кресло, она, что есть мочи ждала помощи.

Люд начал сбегаться вокруг стола Лизы и Насти. Отбросив тело с обглоданным лицом, Настасья принялась за глазеющих. Она была втрое сильнее даже самого дюжего юноши. Все, кто пытался ее оттащить лишались пальцев, ушей и носов.

В пескарях бывало всякое. Драки, перестрелки, антигосударственные стихотворения. Поэтому девка-людоедка, сперва не вызывала никакой ажиатации. Музыка играла, веселье продолжалось, лишь вошедшие полицмейстеры заставляли трусов прятать брикетики опия в брюки или вовсе сглатывать.

Настасья, завидев опасность схватила Лизавету за руку и дала деру, разбрасывая на своем пути людей и мебель.

Лиза падала, расшибала колени, влетала в косяки и столы.

– Настенька! Что ты наделала? Так нельзя! Что подумают о нас, глядя на то, как ты отгрызла добрый пятак ушей? Какой конфуз!

Настасья, та которая по часу не могла выбрать что надеть или выпить, какому из кавалеров по переписке ответить первому. Принимала решения просто молниеносно.

Она тащила Лизу по канавам, пока не оторвалась от преследования.

Лизавета наконец получила назад свою руку. Запястье посинело и распухло. Больно было дотрагиваться даже до кожи.

– Под мостом есть тропа. – прохрипела Настя, снова пытаясь потащить подругу за собой.

– Настя! Я никуда не пойду, пока ты не объяснишь, что это было?! Зачем ты напала на Василису?

– Она угрожала мне.

– Она тебе не угрожала! Ты не можешь загрызть каждого, кто скажет тебе какую-то глупость! Настя! Ты убила ее! – Лиза перешла на крик и получила от подруги звонкую пощечину.

– Это было необходимо. Для выживания.

– Выживания? Ты только что перекусала человек десять. – Лиза замахнулась, но Настя тут же перехватила ее руку.

– Отпусти! Прошу! Дорогая моя. Настенька.

Настасья не слушала Лизу. Она трясла головой, словно зверь и тащила Лизу по дну грязной канавы. Цокот копыт достиг их только через пару минут. Но Настасья заметила его раньше. Лежа лицом в грязи, Лизавета осознала свое преимущество. Она воскресила подругу, кормила ее, суетилась вокруг нее. И теперь с преданностью собаки, та будет слушаться и защищать ее.

Озираясь, трясущимися руками, Галицкая пыталась открыть дверь, но то ли не тот ключ был в скважине, то ли в лавке уже поменяли замки.

За дверью послышался звон щеколды.

Настасья придавила своей фигурой подругу к стене и приготовилась к броску.

Галицкий, за дверью, тоже боялся каждого шороха. Он сидел, завернувшись в плед с взведенным револьвером и ждал пока за ним придет Москвитин, или кто похуже. А тут превзойдя все его страхи кто-то начал ковыряться в замке.

Александр приоткрыл дверь на цепочке. Первым он увидел лицо Настасьи. Она и так красавицей не была, а с запекшимися вокруг рта разводами крови, вообще могла довести до апоплексического удара.

За ее спиной стояла сестра, грязная как черт, босая, с разодранными до крови локтями и коленями.

– Пусти нас. – рявкнула Настасья.

– Что с вами случилось? Где вы были?

Настасья оттолкнула Сашу и принялась двигать к дверям шкаф с книгами и медицинскими пособиями.

Лиза молча посмотрела на потайную дверь. Александр медленно моргнул. Это означало, что он согласен.

– Настя, может перекусим чего, перед завтраком.

– Сначала запрем дверь. – придвинув шкаф к двери, Настя покорно последовала за близнецами.

Девушки спустились. Александр задвинул ящик, и Лиза в последнюю секунду успела забежать в комнату, прежде чем стена закрылась.

Грохот Настасьиных кулаков не был слышен, но хорошо чувствовался, если прильнуть к стене спиной.

– Мы не можем держать ее здесь! Мы сами не можем быть здесь! Сегодня приходили полицмейстеры и какая-то дамочка с полоумным парей! Кричали, что это их квартира!

– Саша! – перебила Елизавета брата. – Она загрызла Василису. Вцепилась ей в лицо, словно медведь! Она перекусала половину народу в пескарях!

– Василиса тебя всегда раздражала! Так! Мы не одни наследники аптеки. Отец имел ещё пол дюжины жён кроме маменьки и все они хотят это место.

– Мало ли, что они хотят. Ключи нам отдал адвокат. Документы у нас есть. А ещё есть Настя. Если они ещё раз сюда сунуться, спустим её на них. – развела руками Елизавета.

И это были еще не все плохие новости. Саша устроил сестру на диване, принес из аптечных запасов йод, бинты и принялся обрабатывать колени сестры, как делали их няньки в детстве, Он подробно рассказывал сестре о том ужасе, что сегодня они сотворили на кладбище и дул на ссадины. А Лиза только шипела, когда брат касался ран.

– Страх божий! – восклицала она. – Мне нужно выпить!

Но в доме уже все выпил брат. У него тоже выдался тяжелый день.

Совсем недавно единственной заботой близнецов было лишь что надеть, что выпить вечером и какую книгу им будут читать перед ужином. Теперь же, читать приходиться самим, ужинают они через раз, в подвале воскресшая из мертвых и очень голодная девица. А генерал Москвитин висит как дамоклов меч, над головами. Или сидит в печенках. Не так они представляли себе взрослую и самостоятельную жизнь. Елизавета хотела выйти замуж и уехать из Российской империи. Возможно выйти замуж во второй раз и уехать из той империи, в которой будет жить при первом замужестве. Саша рассчитывал дослужиться за поручика, пить, гулять с девицами, снова пить и что бы у денщика не воняли ноги. Теперь оба сидят без света в лавке красоты и здоровья, и с опаской глядят то на входные двери, то на потайные. И нет заграничных женихов, девиц, и даже денщика безо всяких ног нет.

Глава 4. В которой империя несёт первую и последнюю потерю.

День выдался теплым. Двадцать градусов в тени. Англия объявила войну Германии за то, что последняя напала на Францию и самым бесцеремонным образом нарушила нейтралитет Люксембурга и Бельгии. На набережном цыгане давали представления с акробатами, канатоходцами, гимнастками и диким медведем. Бастующие рабочие мешали представлению и своими воплями спугнули животное. Медведь подрал с десяток зевак и одного цыгана, прежде чем его застрелил околоточный.

– Слыхали, господин Ивашевич, о военных действиях, что начались в Европе?

– А как же, друг мой. Этого было не избежать! Скоро наш черед Франция и Великобритания не позволит нам остаться в стороне. Иначе все их мануфактуры в Москве, Петербурге накроются, прошу прощения, задницей.

– Вы правы, мой дорогой друг. Бесконечно правы! Но это еще не все! Знали бы вы сколько нашего золота уходит в Англию.

– Знаю! Дорогуша! Вы видели ихнего Георга? Он же как две капли воды похож на нашего государя императора. Будто бы они не двоюродные братья, а из одной утробы вышли.

– Ох, не доведет эта война до добра.

– Конечно не доведет! – вмешался дворник, обметающий опавшие листья вокруг беседующих господ. – Что с узкоглазыми ради показухи, что здесь! Вот если бы мы были на стороне тройственного союза. Тогда да. Наше величие бы приумножилось. Но мы с Пруссией то обосрались в свое время. Нехило так, обосрались! Вот теперь расхлебывать! Нужно быть сильными среди сильных! А не среди слабых. Но куда уж нам теперь!

– Не лезь в чужие разговоры!

– Маши своим веником и не грей уши!

– Совсем распоясались.

– Да, при Александре, царствие небесное душе его, челядь знала свое место.

– Ох, времена пошли. Вы по какому вопросу к Галицким?

– За желудочным настоем. С этими собраниями, я того и гляди заработаю катар! Наш семейный доктор велел мне есть лишь каши на воде. А с этими праздниками приходится нарушать его наказы. Алексеевича схоронили намедни, а с неделю племяш мой, Сенька, женился. Три дня гуляли. Девица, конечно, не ахти, рябая вся, зато отец человек уважаемый. Держит цирюльни. А вы? Опять спина?

– Да пес с ней, с этой спиной. У меня же жена молодая. Приходится соответствовать. Вот решил попробовать бычью вытяжку. Она говорят, повышает мужскую силу. Дядька моей невестки, Груздов, сказывал, что принимал эту штуку и теперь как в двадцать лет!

– Груздов? Что сидит в присутствии? Да такой человек не соврет.

Лизавета поднималась из подвала с грязными тарелками. Александр лежал в кресле с тетрадью и бормотал себе под нос:

– Строки острые как шпага, я критиков использовал как клозетную бумагу…

Музыка ветра прервала идиллию.

– Доброго дня, господа, – поприветствовала вошедших Лиза. – Чего желаете?

– Два флакона желудочного отвара и бычью вытяжку моему другу. – ответили посетители.

– Желудочный отвар выйдет на сорок, а бычья вытяжка – девяносто. Что-нибудь еще хотите? Посмотрите. У нас есть мазь от боли с экстрактом белладонны и новый лосьон для осветления волос на лице.

– И лосьон еще давайте.

– Одну минуту. – дружелюбно сказала Лиза и глазами указала Саше на потайную дверь.

Сейчас была его очередь спускаться в подвал хоть к уже сытой, но все еще агрессивной Настасье.

Лекарства наверх принести было нельзя, их либо сопрут посетители, либо сожрут пьяные друзья.

Настасья к ним, как ни странно, не прикладывалась. Имея повадки дикого зверя, она не тащила в рот всякую неизвестную гадость, в отличии от сознательных граждан.

А так дела у них шли хорошо. Даже лучше, чем у отца. Близнецы почти научились жить самостоятельно решать свои проблемы. Когда приходили полицмейстеры, по поводу претендующих на наследство остальных детей Галицкого, в лавке, тотчас появлялись скидки для лиц при исполнении. Да и у тех было дел побольше, чем ходить на вызовы полоумных вдов, у которых якобы отобрали наследную жилплощадь. Всюду стреляли. У зимнего то и дело собирались люмпены с криками, ломали деревья и били фонари.

Галицкие же поменяли вывеску на «Лавка красоты и здоровья Галицких», наняли зазывалу, рассказали своим друзьям секрет, что, если сиропа от кашля выпить не ложечку, как написано, а целый пузырек, разбавив для вкуса пуншем, да бросить туда монпансье «Ейнемъ» можно получить незабываемые ощущения. Так их клиентура расширилась очень молодыми покупателями. Эти, в отличии от консервативного поколения, мели все что надо, и что не надо, в надежде на то, что, увеличив дозу можно будет испытать диковинное опьянение. Такое лечение обычно проводилось прямо в аптеке или на втором этаже в спальнях близнецов. После пары таких коктейлей, девицы и парни полностью отдавались эйфории. Нелепо танцевали, раздевшись до нага, играли в бутылочку, бросались из окон мятой бумагой и стаканами. Рисовали друг на друге красками или тем, что найдут. А после стаскивали с постелей простыни и подушки, чтобы валяться на полу. Те, кто проходил по набережной и любил задирать голову, мог увидеть голые тела в окне, плюнуть на тротуар с ханжеским выкриком: «Срамота!»

Александр заимел друзей при новом месте службы. Смирился с абсурдностью приказов, что велит отдавать ему генерал Москвитин. В конце концов, больше половины подчиненных его не слушают, а если и слушают, то забывают суть через пять минут. И вместо того, что обсуждать какой дурак их новый поручик болтают об охоте, барышнях и новом указе, что запрещает чесать мошонку в присутствии дам и высших чинов.

Поручик Галицкий служил. Точнее он лежал на софе в лавке с трубкой, или на полу в экстазе с разрисованной грудью, а служба шла. Под покровительством генерала он получал лишь похвалы. Темпаче, когда тот пытался повторить опыты профессора Галицкого, Александр то и дело давал ненавязчивые советы. По чуть-чуть. Чтобы генерал оставлял его в любимчиках, но и не заподозрил лишнего. Вот к примеру, генерал велел положить труп в ванну, а Сашка, рядом и говорит: Температура должна быть двадцать четыре градуса. У нас, с сестрой, в Волжской губернии, есть мясник – Борька. А у мясника есть жена – Маруся. Маруся ставит вино самостоятельно. Крепленое. Двадцать четыре градуса. Вино это пьешь, как сок или морс. Ни в одном глазу. А попробуешь встать на ноги. Всё! Как оно пойдёт от головы до пяток. Был у меня знакомец. Местный наш. Подмастерьем ходил у плотника. Мужик огромный. Кило двести весил. Водку хлебал как воду, а Марусиного вина выпьет и встать не может. На полу сидит, а сам разумеет всё. Только чресла все отказали.

Или подскажет места генералу, куда провода лепить. Два на грудь. А знали вы, что самою большою грудью обладает бразильянка Эсмеральда Виси. Имеет двенадцатый размер и вскормила им восемь детей. Но куда ей. Вот у нас, в Волжской губернии живёт девка – Танька. Так у неё двенадцать детей. Все погодки. Все здоровые. Их даже свиньи боятся. И знаете. Мы когда уезжали к вам, в Петербург. Она на сносях была, тринадцатого ждала. А Москвитин всё слушал. Да делал. Сашкина манера говорить обо всё на свете, кроме того, о чём требовалось, делала его уж очень похожим на отца. А рассказы покойного профессора генерал очень любил. И получалось. Саша ему про собак и про псаря, который упивался так, что мог проспать сутки. А Москвитин только и командует, кровь сливать. Сашка про провода. На живот да на пах, а заодно и про старьёвщика Дениса. Который в тридцать три года приболел. Работал, конечно, только опух весь. А яйца его так раздулись, что он их на телегу клал и впереди себя катил. Оба яйца с добрую голову ребёнка четырёх лет.