А и Б Татьянины
Аватарки любви

ПОЛИНА: Шелленберг – Борисенко – Потяка – это судьба!

Ольга, энергичная молодая женщина, открытая миру и всем ветрам перестройки, с огромным интересом слушала рассказ старых друзей. Артур и Люба, ставшие активными деятелями немецкого общественного объединения, взахлеб рассказывали о планах обмена делегациями Донецкой области и земли Гессен. Ольга доброжелательно кивала, но думала: «Как бы бабушку тихонько увести с кухни, эти разговоры о Германии ей так тяжки!»

А в следующее мгновение она застыла.

– Неужели настали времена, когда можно без страха говорить о фатерлянде, – на чистейшем немецком (с баварским, как впоследствии выяснилось) акцентом произнесла ее простецкая бабушка.

Над кухней зависла тишина. После долгого молчания Артур спросил:

– Фрау, как Ваша фамилия?

– Шелленберг, – ответила старая женщина, прожившая невероятную жизнь, о которой решилась, наконец, рассказать.

Родилась она в Донецкой области, где для многочисленных этнических немцев Украины в 1925 году был образован Люксембургский немецкий национальный район. Вышла замуж за «гарного» украинского хлопца Борисенко. Была работящей: немцы приучались к труду с малолетства. Очень уважал ее свекор, но однажды позвал к себе.

– Поля, разводись с моим сыном.

Поля замерла.

– Ты мне как дочь, жалко тебя. Но не сегодня-завтра нас раскулачат, а ты из многодетной семьи вышла. Спасайся.

И добавил.

– Слава Богу, детей не успели народить.

И развелась Поля с красавцем-мужем.

В 30-х годах приехали к ним в село агитаторы-коммунисты, два друга, метель и вьюга – Потяка и Кушнир. Поля, урожденная Шелленберг, затем Борисенко, вышла за Потяку, а племянница, ее ровесница – за Кушнира. Полина родила мальчика и девочку, и племянница – мальчика и девочку.

С началом войны подались в Мелитополь в надежде, что его не отдадут немцам, но 6 октября 1941 года город сдали. Пришлось вернуться в село.

Поскольку молва о судьбах евреев бежала впереди наступающих фашистов, детям Кушнир было жестко сказано: «Вы – Потяки, ваша мама – Полина, а свою маму будете называть тетей».

Настал час менять советские метрики на немецкие аусвайсы. Процедура проходила в храме. Накануне нечеловеческими усилиями удалось подчистить метрику девочки, а в метрике мальчика появилась клякса.

Документы принимали трое: немец, староста и поп. Полина постаралась подгадать, чтобы попасть к священнику. Тот взял три метрики, а четвертую, с кляксой, спрятал под рясу.

– Потерялась в дороге, – уверенно сказал он немцу.

Через некоторое время Поля на базаре столкнулась с бывшим соседом-полицаем.

– Еврейских детей укрываешь? – осклабился он.

Поля засуетилась, стала приглашать в гости. Полицай согласился.

Женщины быстро снесли на базар два платья, обменяли их на еду и самогон. Вечером пришел «земляк», стал выпивать и куражиться:

–А что если я тебя выдам? Дети родную мать тетей кличут!

– А я тогда скажу, что ты был коммунистом и сжег церковь.

Что тут скажешь? Характер…

После войны Кушнир вернулся с фронта и первым делом обвинил Полю, что она не спасла его родителей. Спасенные дети – не в счет.

Отношения с Кушниром надолго прекратились. Однако выросшая девочка Клара стала писать маме-тете, а мальчик Вася – нет. Много лет спустя Полина Шеленберг-Борисенко-Потяка категорически отказалась обращаться в израильские организации, которые вносили лиц, спасших евреев во время Второй мировой войны, в число так называемых «праведников».

А на старости лет болезнь привела ее в районную больницу. В кабинете сидел врач – копия ее первого мужа.

– Вы – Борисенко?

– Да, – удивленно ответил мужчина. – Вы знали моего деда?

– Шапочно, – сказала Полина, подумав про себя: «Значит, не погибла семья Борисенко в Сибири».

Ольга после признания бабушки о немецком происхождении много раз просила вспомнить песни, сказки, но получала отказ.

– Забыла я уже все, – отнекивалась Полина.

Но вечерами за шитьем она, украинка по паспорту, русская по своей сущности, немка по происхождению, теперь позволяла себе почти неслышно напевать на родном языке.

До самого своего конца Полина оставалась для детей и внуков образцом трудолюбия и чистоплотности. Будучи практически недвижимой, день начинала с того, что обтиралась губкой с уксусом, чтобы истребить старческий запах. Характер…

МАША: Берлин. Балкон. Ромео – токсины для ее счастливой жизни

Кошка Рита вальяжно валялась в осенней листве. Ее хозяйка Маша напряженно сидела на садовых качелях и на полном серьезе выговаривала ей: «Ведешь жизнь тунеядки – только ешь и спишь. А тут времени нет ни на то, ни на другое». Кошка сделала самую удивленную из всех своих удивленных мордочек, словно хотела сказать: «Это твой выбор». Сказать не получалось, поэтому она без слов гордо покинула хозяйку. Маша, понимавшая, как говорили ее дети, кошачий язык, прокричала ей вслед:

– Да, мой выбор! Да, во всем виновата я.

Именно в такие сумрачные осенние дни, нагонявшие тоску, ей непременно вспоминался Миша, с которым ей всегда было жарко, солнечно и ярко.

Когда они встретились ей было 22, ему – 44. Она – вчерашняя студентка на выданье. Он – успешный и глубоко женатый. Она – почти тургеневская барышня. Он – веселый циник с букетом современных пороков. Но вопреки всем объективным обстоятельствам, у них начался красивый роман длиною в пять лет.

Миша никогда ее не обманывал, обещая развестись с женой. Он честно говорил, что не может ее оставить. И не потому, что у них общий бизнес. А потому что их отношения – это больше, чем любовь: она – его товарищ по жизни, она для него – воплощение лучших женских да и просто человеческих качеств. В ответ на Машин вопрос – «Кто же для тебя в таком случае я?» – твердо говорил:

– Ты моя любовь! И этих слов я не говорил еще ни одной женщине…

А потом, чтобы как-то уйти от пафосности признания, начинал дурачиться:

– Ты когда-нибудь встречала такого дебила? Седина во всех местах уже поперла, а он: люблю, впервые…

– Нет, я, правда, думаю: это не случайно, что есть, видишь, питерские конфеты «Мишка на севере» и «Машка на юге», – продолжал он свое, как всегда, показательное выступление. – Хочешь конфетку? Тебе какую – «Мишку»? Ну, да, конечно, тебе же надо попробовать меня на зубок. Зачем, любимая? Ты давно проглотила меня всего целиком.

О своих чувствах к ней он мог и не говорить, она ощущала его отношение к себе каждой клеточкой своего тела. Но его постоянно тянуло на подвиги, доказывающие любовь к ней. Один из таких подвигов стал даже достоянием немецкой прессы.

На годовщину их встречи Миша организовал поездку в Берлин. В гостиничном номере, элегантно украшенном любимыми Машиными ромашками, их уже ожидал красиво накрытый стол со всеми необходимыми для романтического ужина атрибутами. Когда шампанское было выпито, все слова сказаны, и они уже собирались в спальню, Миша, стоя посредине номера в трусах, вдруг заявил:

– Сейчас я докажу, как я люблю тебя. Возьму и спрыгну с четвертого этажа. И даже не покалечусь, поскольку посвящаю этот прыжок тебе и своей любви…

Маша не успела опомниться, как он уже был на балконе. Пару неловких движений, и он, за что-то зацепившись, слава Богу, ногой, повис с той стороны балкона.

Маша побежала на ресепшн отеля, стала что-то бестолково объяснять администратору, показывая на улицу. Она прекрасно знала английский, но от волнения лепетала какой-то бессмысленный бред. Чопорный немецкий администратор никак не мог взять в толк, что от него хочет эта ненормальная русская. Если что-то случилось в номере – зачем она тащит его на улицу? Что ей вообще там надо – босой и полураздетой? И только когда до его ушей тоже дошел истошный Мишкин крик – «Спасай, Машка! Руки слабеют – сейчас рухну!», – администратор сообразил, что к чему и вызвал службу спасения, или как она там у них называется.

К тому времени под балконом гостиницы собралась немалая толпа зевак, весело выдвигающая версии на предмет того, что сподвигло мужчину в трусах зависнуть под балконом в очень странной позе. Верной версии среди предположений немцев не было ни одной, тем не менее Миша спускался по подъехавшей ему под ноги выдвижной лестнице под аплодисменты и одобрительные возгласы.

Маша влепила герою пощечину, забаррикадировалась в спальне номера и прорыдала полночи. Миша ходил все это время под дверью и мурлыкал:

– Ну, чего ты, малышка, дуешься? Было же весело…

Ей было не до веселья. «Зачем только я связалась с этим циничным, безрассудным, женатым дураком?!» – рыдала она в подушку.

Веселье наступило на следующий день. Миша все-таки уговорил ее перестать дуться и пойти погулять по Берлину. Пройдя всего-ничего, они увидели витрину, под стеклом которой на первой полосе одной из местных газет красовался Миша. Точнее, его задница, снабженная заголовком «Берлин. Балкон. Ромео».

Маша смеялась до истерики, до недоуменных взглядов ко всему привыкших берлинцев. Миша, если и был смущен, то только слегка:

– А я ничего выгляжу – хорошо подкачанный, в брендовых трусах. Вот, Машка, смотри, как важно всегда носить хорошее нижнее белье, а не надевать его только по случаю… Запомни это, детка.

Со временем Маша поняла, что Миша и экстрим – слова-синонимы. Он неделями мог жить у нее, они часто куда-то ездили вместе. Но периодически он вырывался в настоящие, как объяснял, мужские туры – в Таиланд, чтобы самому понять, кто же они такие, трансвеститы; в Колумбию – ну, понятно, зачем. Машу удивляло поведение его жены: судя по тому, что Миша не изменял своим привычкам, никаких последствий в виде скандалов и разборок с ее стороны не следовало.

С одной из таких экстремальных поездок в африканскую глубинку он живым не вернулся. Маша и поныне не знает, что точно случилось, как его тело доставили в Москву. Ей коротко позвонила его жена и сказала, что завтра похороны.

На кладбище Маша стояла в стороне от родных любимого и его близких друзей. А после церемонии прощания к ней подошла жена Миши и, окинув ее профессиональным взглядом бывшего гинеколога, тихо сказала:

– Миша тебя любил. Сохрани ребенка, я помогу.

Маша только тогда поняла, что имел в виду ее любимый, когда говорил о своей жене. Из роддома Маша приехала уже не в родительскую квартиру, а в свою собственную, двухкомнатную, отремонтированную и наполненную всем необходимым для нее и ребенка. К квартире прилагался счет, который помог ей и сыну хорошо продержаться два года декретного отпуска.

Сейчас Ванюше уже пятнадцать лет. И у него есть брат – Илюша, которому одиннадцать. Маша безумно любила обоих своих сыновей. Педагог по профессии, она объективно понимала, что таких хороших и здоровых во всех отношениях детей сейчас нечасто встретишь. Иногда ей приходила на ум странная мысль: этим счастьем она обязана двум главным ошибкам своей жизни.

Со старшей «ошибкой» все понятно. Младшая «ошибка» – Илья. Через три года после Мишиной смерти Маша вышла замуж. Андрей ей казался надежным, предсказуемым, ответственным, спокойным человеком. Любовь? Да, ну его, это сумасшествие, – плавала, знает, хватит. Год спустя то, что ей казалось надежностью и предсказуемостью, она стала считать инертностью и серостью. И они с Андреем разошлись – так же спокойно и без страстей, как когда-то сошлись. Маша стала матерью-одиночкой двух сыновей. По-дурацки звучит, правда? Какая ж она одиночка, если их трое?

Кошка Рита права: это был ее выбор, во всем виновата она. В том, что отчаянно полюбила своего первого мужчину. В том, что выбрала его, такого заразительно яркого, отравившего ее собой, судя по всему, навсегда. В том, что, живя с этим токсином внутри, она не смогла полюбить нормального человека, сохранить семью, у которой были все перспективы стать счастливой. Но двое ее мальчиков стоили того, чтобы совершить эти две ошибки.

СИЛЬВИЯ: цыганская любовь сжигает дотла

День с утра затормозил.

Елена пришла в «свой» салон красоты и обнаружила два обстоятельства: на стойке ресепшена красовалась новая администраторша средних лет, а косметолог еще не закончила работу с предыдущей клиенткой. Нервничать вредно и бессмысленно, так что лучше дать волю своей «обезьяне» – любопытству.

– А вы новенькая…?

Администраторша оторвалась от декоративной подушки, с которой что-то делала.

– Ну, как? – она протянула подушку Елене.

Поверхность подушки, расшитая блестками, оказалась полем для рисунков. Пальцем администраторша нарисовала развесистое дерево.

– Слушайте, какое у вас мощное дерево: и ствол, и крона… Рисунок говорит о жизнелюбии и благополучии.

«Художница» заинтересовалась.

– Вы психолог?

Елена не была ни разу психологом, сказала про рисунок просто для затравки. Поболтать. Ну, и знала она немного о таких тестах.

– Нет, – с запинкой протянула она, – социолог.

Администраторша слегка оживилась.

– А по внешности профессию можете определить? – выглядела она типичной училкой, человеком строгих правил – эдакая серая мышь размером с небольшого ослика.

Елена, подумав, рискнула.

– Вы, скорее всего, не относитесь к лавочникам, торговля – не ваша стезя.

– Нет, – рассмеялась администраторша, – до последнего времени я была дознавателем.

Опа! «Обезьяна» Елены завибрировала.

– Наверное, массу всяких детективных историй знаете, куда там всяким «Ментам».

– Да нет, абсолютная рутина. И ушла, потому что наступило полное выгорание.

Она призадумалась:

– Хотя, вот одну историю вспомнила:

«Когда я пришла в отдел, меня поразило одно обстоятельство. На всех компьютерных заставках у оперуполномоченных, а проще – оперов, была одна и та же фотография юной девушки фантастической красоты. Я вначале стеснялась спросить, а потом у самого молодого поинтересовалась.

– Кто это?

Девушка была цыганкой, звали ее Сильвией. Историю Сильвии мне и рассказал этот опер.

После майдана и начала войны/беды на Украине цыганский табор, обычно живущий в Закарпатье, откочевал в Подмосковье, построил себе дома (кибитки стали фольклором) и…

Подольский район залихорадило, начались горячие денечки у оперов. Воровство расцвело! Махровым цветом! Все от мала до велика были при деле. Цыганенку 3-4 года, а он уже по сумочкам шарит и шарит мастерски. Что уж говорить про взрослых? Оформят, посадят, глядишь, уже снова вышел.

А Сильвия… Ну что Сильвия? Воровала виртуозно: пока на красоту ее заглядывались, кошельков и след простывал. Опера по заявлениям задержат ее, и тут же отпускают. Как не вспомнить Высоцкого: «Она ж хрипит, она же грязная, и глаз подбит, и ноги разные, всегда одета, как уборщица, а мне плевать, мне очень хочется». Классическая мужская психология. А опер, он кто?

То-то. Красота Сильвии, шаль ее цветастая с кистями, карты в каждом из многочисленных карманов в пышной юбке снились операм каждую ночь.

А правил своим маленьким народцем, как водится, барон. Жирный пузатый мужик, в недавнем прошлом перешагнувший «полтинник». То ли ввиду особых полувоенных обстоятельств, то ли от вседозволенности звания он держал при себе гарем из семи девушек. Одна другой краше…»

– Как же, – тихо вставила Елена, – вроде у них строго с браками. Добрачная жизнь не поощряется.

– Мало ли что было где-то и когда-то. Здесь было так.

Так, вот. Для взрослых слово барона было законом, а молодежь потихоньку начала проявлять характер. И первая красавица табора, 16-летняя Сильвия не ответила на мужской призыв барона, а позволила себе полюбить совершенно обычного парня.

Нам, чья кровь бежит вяло, не понять буйных страстей цыган – детей Востока. Да еще юных! Да еще прячущих тайную любовь! Подальше от завидущих глаз и загребущих рук.

А страсть стареющего вожака кто измерил? Как он выследил Сильвию с возлюбленным, никто не узнал. И как подпирал бревном ворота в сарае на краю села, тоже никто не узнает. Правда, пожар скрыть было невозможно. И дикие крики Сильвии. Когда примчались пожарные, было уже поздно. В сарае заживо сгорели Сильвия со своим возлюбленным. Экспертиза установила у нее двухмесячную беременность. Привлечь никого не удалось, барона никто не выдал. Не изменилось почти ничего. Только откочевала небольшая часть молодежи обратно в Закарпатье…»

Из глубины салона показались косметолог с клиенткой.

– Жду-жду, – профессионально фальшиво заулыбалась Елене косметолог. – В отпуск собираетесь, не боитесь «сгореть»? Кожу надо беречь…

– Сгореть? – рассеянно переспросила Елена.

НАТАЛЬЯ: мой жених стал добробатом и пришел меня убить

Наталья, оторвавшись от монитора ноутбука, сосредоточенно изучала игру света от старинной настольной лампы, купленной еще дедом. Он уверял, что она – источник не только света, но и вдохновения: освещала не одну сотню страниц написанных им детективных романов. Наталья, кандидат филологический наук, писала не роман, а, как всегда, научную статью. Дружба с русским языком у ее семейства в крови. Бесполезная, если не сказать, опасная дружба в условиях нынешней Украины.

Впрочем, она старалась избегать травли собственного мозга политическими эскападами. Вот и сейчас она тут же переключила ход своих мыслей. Текст не идет? Так, может, лампа, которая, как утверждал дед, всегда проливала вдохновение на чистый лист бумаги, сегодня капризно требует этот самый чистый лист с обыкновенной ручкой в придачу? Вместо монитора и клавы? Попробовать что ли?..

Она всегда была фантазеркой и, возможно, с удовольствием пошла бы на поводу у своих фантазий, но услышала вызов по скайпу. Из Киева звонила двоюродная сестра Светлана. Ее семья, все взрослые члены которой ездили в Киев на майдан защищать, по их словам, идеалы демократии, покинула Донецк сразу же после начала военных действий на малой родине. По политическим убеждениям. Наташа, как и ее родители, остались в Донецке. Наташа не усматривала в своем решении никакой политической декларации. К началу мятежных событий 2014 года она уже училась в аспирантуре – просто потому, что всегда мечтала так же, как отец, преподавать в университете русскую литературу. Кроме учебы, она практически каждый день помогала в одной из больниц Донецка в уходе за ранеными – просто потому, что там, куда везли полуживых добровольцев с линии фронта, покалеченных украинскими снарядами мирных жителей и безжалостно опаленных войной детишек, элементарно не хватало рук. Она туда мчалась каждый день не из каких-то соображений об участии в борьбе с фашистским киевским режимом – просто, возможно, давала о себе знать погруженность с самого детства в гуманистические идеалы русской литературы. «Профессия обязывает или сказывается профессиональная деформация – выбирай что хочешь», – отшучивалась она от уговоров мамы в какие-то дни никуда не ходить, потому что «та сторона сегодня вообще зверствует». Но все это тем не менее не отменяло родственных отношений.

Светлана во весь экран сияла жизнерадостной улыбкой:

– Привет, как дела?

– Да что-то не очень… Не идет статья в один научный журнальчик…

– Так, может, потому, что ты, украинка во всех поколениях, пишешь про чужой язык, причем про язык недружественного твоей стране государства?

– Я пишу про язык великой культуры, если ты еще не забыла.

– Ладно, ладно, не заводись.

Светик была не просто двоюродной сестрой, она – закадычная подруга детства и юности, с которой они ни разу, собственно, не поссорились. Да и сейчас, пребывая, как говорится, по разные стороны баррикад, девушки старались сохранить свои отношения. Света не была оголтелой националисткой – хотя бы в силу хорошего образования и воспитания. Вот и сейчас она попыталась смягчить свой выпад вполне умеренными рассуждениями о значении языка для формирования духа и души нации, основ государственности и т.д.

Наташа мягко ее перебила:

– Мне это, как ты понимаешь, все известно хотя бы в силу своей профессии. Но в силу того же я не понимаю, как все это правильное про украинский язык связано с фактическим запретом на Украине русского?

Света ответила предсказуемо:

– Ты же сама знаешь, с чем это связано. Украинцы плохо знают свой язык – может, хоть так научатся. Ты что сама не видишь, что у нас три президента из тех шести, что были в наличии, начинали свою трудовую деятельность на высоком посту с изучения языка страны, которой руководили. Смешно, ей-Богу. С этим надо было что-то делать. Вот президент Порошенко и начал предпринимать пусть радикальные, но правильные шаги.

– Я много раз просила тебя не упоминать эту фамилию. Он мой личный враг, но сегодня прощаю. Видишь конфетку – это соседи привезли тайными тропами гостинец с Украины. Так вот читаю, что написано на фантике, в который упаковывает свою сладкую бизнес-продукцию защитник украинского языка, бывший президент и непреходящий олигарх в шоколаде. С одной стороны, «Лiщина. Цукерки». С другой: «Лещина. Конфеты». Как видишь, маркетологи при делах. Теперь вопрос: почему то, что полезно для бизнеса Порошенко, то бишь двуязычие, под запретом для всей остальной страны?

Света уже понимала, что подняла ненужную тему и постаралась быстренько свернуть разговор:

– Ой, Наташка, как хорошо, что ты не официальный донецкий пропагандист. Умеешь быть доходчивой и не кондовой, то есть опасной вербовшицей в свои ряды. Ладно, пока-пока. Чмоки!

Сестра ушла с экрана, а Наталья вспомнила их разговор пятилетней давности, когда та так же резко удалилось, поняв, что не то ляпнула. Тогда она узнала от Светы, что Леша, ее Леша, ушел воевать в добровольческом украинском батальоне. Вся прежняя жизнь Наташи на этих словах подруги закончилась раз и навсегда.

В феврале 2014 года у них должна была быть свадьба. Наташа хотела именно зимнюю свадьбу – с беленькой меховой шубкой со шляпкой с вуалью. Раз уж ей достался такой принц. А Леша был настоящим принцем – умный, великодушный, красивый, успешный. Он завораживал ее все больше и больше с каждой новой встречей. А когда они стали близки, она после первой же ночи сказала Светлане: «Он взял меня в сексуальное рабство». У Натальи и до Алексея был определенный сексуальный опыт, но то, что она каждый раз переживала с ним, не поддавалось ни описанию, ни даже какому-то разумному осмыслению. «Это и есть любовь, Наталка», – нежно прижимал ее к себе Леша.

За месяц до свадьбы он уехал в Киев помогать Украине сделать европейский выбор, хотя всегда казался человеком как минимум здравомыслящим. Шла неделя, вторая, месяц, минула дата свадьбы, прошел еще месяц, другой… Леша звонил регулярно, оправдывая всякими неправдами свою задержку с возвращением. Они избегали опасных тем, говорили о чувствах, строили планы, договаривались еще чуть-чуть потерпеть разлуку. И вдруг этот звонок от Светланы: «Ты знаешь, что Лешка вступил в добровольческий батальон?»

А наутро после этого разговора украинские военные с какой-то остервенелостью обстреливали Донбасс. В пять часов утра. «Как фашисты», – шептала, поглядывая на тревожные чемоданчики у дверей, мама. Такие стояли у дверей квартир всех жителей непризнанных республик. В них документы и минимум всего необходимого – на случай, если придется покидать дом, когда в него попадет снаряд, или прятаться в подвале, переживая массированный обстрел. В голову Наташа тогда разрушительной молнией ударила фраза: «Это Леша по мне стреляет. Он пришел меня убить». Нелепая фраза неотступно роилась в ее голове и весь этот день, и следующий, и каждый раз, когда месяцы и годы спустя начинался обстрел. На любые его звонки она перестала отвечать: о чем говорить? Ей было, в принципе, наплевать, какими высокими идеями он вдруг воспылал, и насколько эти идеи противоречат ее взглядам. Она просто не могла взять в толк, как он мог стрелять по ее городу, по сути, по ней…

Наталья прервала череду воспоминаний, которые вот уже шесть лет выносят ей душу, мозг, любую надежду на счастливое женское будущее: в нее, казалось, навсегда вселился страх отношений с мужчиной, потому что он непременно предаст, расстреляет ее любовь. Наташа решительно придвинула к себе ноутбук и неожиданно обнаружила, что блок снят, текст, который не давался, пошел как по маслу. Вот счастье-то!

Р.S НАТАЛЬЯ, как еще две героини историй из этого сборника – НАДЕЖДА и АННА, родом из Донецка. Все три эссе написаны осенью 2020 года, до начала специальной военной операции Вооруженных сил России на Украине. Сейчас надо было бы, наверное, писать по-другому – жестче и принципиальнее. Но эссе написаны в то время – когда еще имело место определенное благодушие, когда украинцы, стоящие по обе стороны баррикад гражданской войны, находили общие темы для разговоров, не рвали родственные и дружеские связи по причине разных взглядов, когда из Киева еще звонили в Донецк и Крым, даже в Москву и наоборот, когда…

Именно донецкие эссе – своего рода ответ на вопрос, зачем опубликован этот сборник. Наши эссе – это наш призыв, несмотря на сложные времена, невзирая на невзгоды в собственной жизни, проявлять интерес к людям. Интерес, благодаря которому появляется внимание, участие, доброта, сопереживание, стремление помочь и защитить – то самое наше родное знаменитое чувство локтя.

РИТА: свадьба без жениха, семья ради партбилета, счастье по окрику

Сентябрь 1939 года. Стояла махровая жара, и даже холодный квасок не освежал души. В уральском селе готовились играть свадьбу. После освободительного похода по присоединению Западной Украины и Белоруссии (4-й раздел Польши в трактовке западных историков) должен был приехать в отпуск молодой командир Николай Евграфов, сын уважаемых родителей.

– Телеграмма, – постучалась запыхавшаяся почтальонша.

– Дай сюда, – взял телеграмму отец Риты, – от кого бы это?

Он быстро прочел, желваки на лице заиграли.

– Ты что молчишь? – заволновалась Рита.

– От Николая, – медленно молвил отец. – Зовет тебя к себе. Сам приехать не может.

– Это как? Без записи? – вскрикнула мать.

На дворе стало тихо.

– Значит, делаем так, – твердо сказал отец. – Свадьбу сыграем. Цыц, молчите, слушайте. Всё село позовем в свидетели.

– Да как же без жениха?!

– А вот так.

И гуляло село, и сидела во главе стола невеста. А на спинке стула рядом с ней красовался цивильный пиджак жениха со всеми досаафовскими значками. Телеграмма была зачитана вместо первого тоста. А как же?

И поехала Рита к жениху. Там записались. Родился сын. Через очень непродолжительное время Рита поняла, что готова на позор, но не на долгую и «счастливую» жизнь с мужем-тираном и с началом войны вернулась в родное село. В письме написала, что просит развод, сына воспитает, образование медички не даст пропасть с голода. Муж сделал вид, что письма не получил и всю войну присылал Рите свой денежный аттестат.

Николай горел в четырех танках, вернулся коммунистом, весь в наградах. Когда он переступил порог, Рита молча вынесла потертый чемодан, поставила на стол и раскрыла его. Чемодан был доверху набит деньгами.

– Пересчитывать будешь?

Николай, помолчав, сказал.

– Мне твоя дурь не внове. Могла бы сына по-людски кормить и одевать.

Рита попыталась вставить слово.

– Молчи. Я принял предложение стать секретарем райкома партии по идеологии, мне развод ни к чему. Не дам развода.

И Рита покорилась в тоскливом ожидании мужниных распоряжений ее жизнью.

Бежит она как-то с работы, а посреди двора стоит чемодан шикарный. А чуть поодаль маячит красотка во всем трофейном.

– Вы к кому? – спрашивает доброжелательно Рита.

– К мужу. Я жена Николая. А вы кто? – так же доброжелательно спрашивает гостья.

– Какого Николая? – тупо переспрашивает Рита.

– Евграфова.

В ушах Риты зашумело.

– Ну что же, ждите. Он скоро придет с работы.

Николай пришел поздно, долго разувался в сенях, вошел и остановился. За столом сидела улыбающаяся гостья.

– Ну, вот и я.

– Вижу.

Рита молча подала на стол. После ужина направились спать: гостья легла у стены, Николай посредине кровати, а с краю примостилась Рита. Было тесно и жарко. Все молчали. Наконец, Николай молвил:

– Уезжай. У нас сын, а за аморалку без партбилета остаться недолго.

Гостья, ни слова не говоря, отвернулась к стене, и утром уехала.

В тот же день в гости из Ленинграда по пути к родителям заехал брат Николая, молодой офицер. Костюм на нем был шикарный, габардиновый – все же на родину ехал, принарядился. Николаю костюм понравился.

– Отдай его мне, я все же секретарь райкома.

– А я как же? – растерялся брат.

– Я старший, мне нужнее.

Возражать старшему по сельским правилам было не принято, и младший лишился единственного приличного костюма.

Постепенно Рита превратилась в механический инструмент исполнения желаний мужа. Не нравятся девушки сыновей (их стало трое) – гнать.

– Да как же, она беременная!

– Ты медичка, знаешь, что делать…

И она трижды делала. Девчонки пытались сопротивляться, но длань Николая была тяжелой. Он тоже превратился. В организм по получению высоких урожаев для района и страны. Даже письма к брату начинались одинаково: «Урожай зерновых у нас в этом году высокий».

Шли годы, Рита слабела, но служила.

В очередной отпуск они приехали в Ленинград. Жена брата расстаралась, приготовила праздничный обед. На первое был густой рассольник. Хозяйка налила Николаю, стала наливать Рите. Николай строго глянул на нее:

– Она не хочет.

Родственница растерялась.

Николай быстро съел жидкое, а гущу подвинул Рите:

– Доедай.

Рита молча заработала ложкой. Дальнейший обед прошел в мертвой тишине.

Простившись, Николай неспешно пошел к выходу. Тяжеленный чемодан потащила Рита.

Так и жила она, счастливая жена районного начальника и счастливая мать троих сыновей. Правда, старший уехал из дома в 17 лет и не давал о себе знать лет двадцать, средний после службы в армии остался в Забайкалье. Ну, а младший чудил по полной программе в родном селе. И грозного отца не боялся. Материнская отрада.

КАТЯ: жених подарил ей на юбилей смс о рождении у него сына

Они сидели в популярном московской кафе яркой интересной компанией, на которую многие, если не все, обращали внимания – Катя и четыре ее гостьи. Глядя на них как бы со стороны, Екатерина, только что получившая третье по счету третье образование – психолога, вспомнила фразу Эриха Фромма: «Первая потребность человека, будь то прокажённый или каторжник, отверженный или недужный, – обрести товарища по судьбе. Жаждая утолить это чувство, человек расточает все свои силы, всё своё могущество, весь пыл души». Они все пятеро, так случилось, были хоть не каторжниками и не отверженными (впрочем, как посмотреть), являлись товарищами по судьбе. Все пятеро – с успешной карьерой, все достигли топовых позиций в своих сферах, что давало им возможность покупать квартиры и машины, путешествовать по миру, иметь дорогостоящие хобби и так далее. А еще товарищами по судьбе их делало одно обстоятельство, которое, если смотреть на жизнь прямолинейно, вряд ли позволяло назвать их счастливыми и даже успешными – все пятеро к 33 годам не имели ни мужей, ни детей.

Здесь Катя прервала свое погружение в первую часть цитаты Фромма и с удовлетворением про себя отметила, что вторая ее часть – это, к счастью, точно не про них. Им для обретения товарищей по судьбе не пришлось расточать все свои силы и пыл души. Просто так счастливо сложились обстоятельства: они росли в одном дворе, ходили в одну и ту же школу, играли с детства в большой теннис. Катя понимала, что даже если у нее есть претензии к судьбе, она должна быть ей очень благодарна за квартет своих лучших подруг.

– Катюша, ты опять ушла в себя решать глубокие внутренние проблемы, как и положено новоиспеченному психологу. Выходи из себя, скорей к нам. У нашей Светочки родился спич, – прямо в ухо пропела ей Галка.

– Выйти из себя – не самое лучшее предложение, – отшутилась Катя.

– Девочки, вы опять затеяли игру слов. А я хочу о серьезном, – перебила ее Светлана.

– Катюша, помнишь, – настойчиво продолжила подруга, – мы познакомились с тобой, когда нам было по шесть лет: наши мамы, как по команде, выходили на детскую площадку одновременно. Я тогда еще неважно читала, а ты была завзятым книгочеем. И как-то, когда твоя мама пригласила нас в гости, ты мне читала «Руслана и Людмилу», а потом сказала, что самая твоя любимая книжка – сказка «Золушка». Так вот, Катюша, ты добрая, красивая, умная, как эта самая Золушка, и ты обязательно встретишь своего Руслана. Да, именно Руслана, потому что принцы – люди малопонятные, они – скорее, символ надежды на счастье. А Руслан – он более реальный, он верный, надежный, честный…

Звучало сентиментально, и Катя попробовала отшутиться:

– Ну, да, я Золушка в допринцевый период. Пашу, как будто надо мной довлеет злая мачеха, а еще животных люблю…

– Лучше бы мужиков… Сколько можно тратить времени, сил и денег на вонючих кошечек и собачек, – не удержалась от комментария темпераментная Галка.

Подруги дружно на нее зашикали. Не все они разделяли страстность, с которой Катя предавалась помощи приюту для бездомных животных: вела блог, пристраивая их в хорошие руки, покупала для бедолаг горы корма и прочих животных радостей, выгуливала, чистила клетки…Казалось, это занимало все ее свободное от основной работы – главного редактора авторитетного медицинского издания – время. Но это был ее выбор, ее рефлексия, так что – без комментариев, но попробуй объяснить что-то подобное Галке!..

Хотя и она, и все они были благодарны Катя за эту встречу, за то, что ради них она вот уже который год отменяет черный день календаря – 15 августа, свою днюху по паспорту. Есть шутка о том, что женщина действительно странное создание: у нее есть дата рождения, но нет года рождения. У Кати все было наоборот. И девушки хорошо знали причину, по которой их подруга не любила свой официальный день рождения.

Ей тогда исполнилось 25, день рождения пришелся на субботу. Вечером ее ждала вечеринка с друзьями, а в обед родители предложили сходить вместе в любимый ресторанчик, чтобы отметить событие камерно, по-семейному. Катя была привязана к своим родителям, безмерно гордилась папой, выдающимся горным инженером со всеми вытекающими отсюда званиями и регалиями, обожала маму, известного детского врача, к которой как к последней надежде бежали тысячи испуганных московских маменек. Единственной дочке всегда была приятна их компания. Но в тот нехороший день рождения к их троице присоединился Катин бой-френд. Егор был давно знаком с родителями, часто заходил к ней домой, да и вообще числился в женихах – активно оговаривалась дата свадьбы. Так что почему бы и нет…

Они сидели в уютном вкусном ресторанчике, болтая о том о сем. Егор наперегонки с отцом говорил тосты с разными эпитетами в превосходной степени в адрес Кати. Потом он вышел на улицу придаться вредной привычке – покурить. Тогда в ресторанах это делать еще можно было, но он решил отличиться жестом вежливости по отношению к сплошь некурящему семейству. Буквально через пару минут на экране оставленного им на столе смартфона высветилась смс от «Шефа». Катя не имела привычки шариться в телефоне своего друга, но тут были особые обстоятельства: Егор ушел, а сообщение от шефа было, скорее всего, по работе. Словом, она, ни минуты не задумываясь, открыла смс. И увидела следующий текст: «Любимый, поздравляю тебя с рождением нашего сына. Десять минут назад». Далее – рост, вес и поцелуйчики.

Катя под взглядами ничего не понимающих родителей выскочила из ресторана, промчалась мимо Егора, на ходу сунув ему в руки телефон, и побежала куда глаза глядят. Бежала долго – час, два, словно надеясь, что резкий летний ветер сметет с нее ложь, грязь, мерзость…

Когда Катя вернулась домой, родители ее не стали ни о чем спрашивать. Она отменила вечеринку и ближе к полуночи вышла из своей комнаты на кухню, где непривычно тихие родители делали вид, что пьют чай. Она без единой слезинки сухо и фактологично изложила суть событий, а потом спросила маму:

– Ты ведь такая опытная взрослая женщина. Помнишь, я тебе говорила, что с Егором что-то не так, что у него, по моим ощущениям, кто-то есть?

– Помню и помню, что я тебе ответила. Для тебя не было секретом, что Егор по целому ряду причин мне изначально не нравился, тем не менее, я сказала, что, на мой взгляд, он не способен к системному долговременному вранью.

Мама хотела сказать еще что-то, но тут папа с его нордическим характером неожиданно стукнул по столу кулаком:

– Вы долго еще будете болтать о мерзавце, который рассиживал в ресторане в то время, когда нормальный мужчина должен стоять под окнами роддома? Причем рассиживал с семьей другой женщины. Матери его ребенка можно только посочувствовать. А за тебя, Катерина, порадоваться, что ты не влипла в скверную историю.

Егор еще некоторое время через всех общих знакомых клялся Кате в вечной любви, пытался объяснить ситуацию, обрывал ее домашний телефон, пока не нарвался на папу, который был краток: «Еще раз позвонишь – пристрелю».

С тех пор прошло уже восемь лет. Катерина, молодая, ухоженная, красивая женщина, конечно же, пользовалась успехом у мужчин. Но с одними она расставалась сама, не любя и не веря, другие уходили от нее, устав от ее закрытости и не нежности. Зато в ее жизни было много всего остального, даже бездомные собаки имелись.

– Так говоришь, Светик, ждать Руслана? Я не знаю, как тебе удается иногда экстрасенсорить, но я три недели назад познакомилась с Русланом… По-моему, он именно такой, как ты описала, – верный, надежный, честный… И очень-очень симпатичный.

СВЕТЛАНА: беженцам из Нагорного Карабаха потребовалась ее помощь

 «Ну, начало помощи братскому армянскому народу положено», – подумала Светлана, заходя в свою квартиру. Физическая усталость после сегодняшнего таскания собранных нею тюков помощи бежавшим из Карабаха, где идет, по сути, война, была ничто по сравнению с психологическим прессингом, которому она подвергалась два последних дня.

Все началось с размещения поста о помощи армянским беженцам из Карабаха в группе ее микрорайона в соцсети. Света разместила его после звонка своей подруги Гаяне. Совершенно аполитичная, Светлана все-таки знала о начале острой фазы армяно-азербайджанского конфликта, как и то, что он тлеет уже десятилетиями. В новостных интернет-лентах читала то сообщение армянской стороны о освобождении таких-то и таких-то сел, то азербайджанские реляции о взятии все тех же сел. Воспринималось все это на уровне абстрактного «до чего ж неправильно и нехорошо». А потом раздался звонок Гаяне.

Московская армянка, она, по традиции, со всей семьей в сентябре ездила в отпуск в Ереван. За два дня до их возвращения в Москву разгорелась горячая фаза армяно-азербайджанского конфликта, и вся семья не могла не остаться на малой родине, не помочь ей в трудную минуту.

Светлана пропускала мимо ушей горячие эскапады Гаяне о гнусности азербайджанской политики, власть которой к тому же трусливо прикрывается крепкой турецкой спиной. Во-первых, потому что знакома и с другим мнением о том, кто и как спровоцировал конфликт – но Гаяне была горячей сторонницей молодого армянского президента. Во-вторых, при всей своей аполитичности Светлана четко понимала: подобные конфликты – следствие неразумных политических игрищ, в результате которых страдают обыкновенные люди, ни с кем и ни во что не собиравшиеся играть…

Ровно сквозь эти ее мысли пробились слова Гаяне:

– Светик, ты понимаешь, в Ереване, как и по всей Армении, уже полно беженцев. Но тут, в столице, мы как-то справляемся, а в наших бедных селах, куда к родне тоже подались карабахские беженцы, – там жуть. Не хватает самого элементарного!.. Ты же понимаешь: от войны бегут налегке. Мои сотрудники в Москве собирают помощь, ты тоже присоединяйся, пожалуйста…

И Светик присоединилась. Чтобы привлечь к сбору гуманитарной помощи как можно больше людей, она разместила пост в группе своего микрорайона в соцсети. Ей показалось такое решение очень разумным: на этой московской территории проживало немало армян.

Ей и в голову не могло прийти, что она в результате окажется в центре виртуального скандала на почве межнациональных отношений. Она достаточно спокойно отнеслась к обвинениям в мошенничестве в свой адрес:

– Админам паблика… Очередной провал! Включайте голову, когда публикуете такие откровенные мошеннические посты.

– Давай, девушка, уж сразу номер своей карты.

Светлана пыталась отвечать корректно и по существу. Но после ироничного поста «Света Горская – армянка?» коротко написала: «Кто поможет, тот поможет. Я думаю, что мне уже нет смысла реагировать на все это».

Кто-то пытался ее утешить:

– На самом деле ситуация с мошенниками, пользующимися такими инфоповодами, достаточно частая. И именно на веру у них расчет. Вы с теми, кто к вам обратился, знакомы или просто верите?

Ну, про интернет-мошенников она знала и без этого поста: сама парочку раз становилась по доброте душевной их жертвой. Поэтому и не особо реагировала на выпады в свой адрес. В словесной толчее ее возмущало другое – околополитические выпады в ответ на банальную человеческую просьбу: помочь людям. Как вам такое:

– Армяне – народ, который всегда плакать будет. Вы видели где-то пост с мольбой о помощи из Азербайджана?

– В Армении сейчас власть проевропейская, пусть там и шуршат.

– В Штатах армян живет больше, чем в России. Отсюда вывод…

– Варитесь сами в своей каше. Просите у ЕС и Штатов.

– В Воронеже жуткие пожары. Люди остаются без всего. Но почему-то нашим русским людям мы не спешим помочь…

Но более всего ее разозлила реакция сытых московских армян. Один со своего столичного дивана написал, что в зоне боевых действий практически нет мирных жителей, они там не живут. Другой, очевидно, повышено горделивый, заявил, что в Армении есть все и для всех, а это чисто русский развод, а если судить по фамилии автора поста, то не очень и русский. Третий… Дополнительной публичности такой бред предавать просто стыдно.

Светлане, точнее, Светлане Юрьевне, двадцатипятилетней учительнице младших классов, обожавшей своих второклассников, периодически на ум приходил один и тот же вопрос: «Ну, как из сообразительных, добрых, симпатичных детишек со временем получаются такие тупые, бездушные, отвратительные взрослые?». Не все и не всегда, конечно. Вот и в группе микрорайона нашлось немало тех, которые, не вдаваясь ни в какие дискуссии, спрашивали, где и когда собирают вещи. С ними Света сегодня и провела полдня, доставляя объемные пакеты в салоны красоты созданной Гаяне бьюти-сети.

Она познакомилась со своей армянской подругой в одном из подмосковных детских домов, куда регулярно ездила в качестве волонтера – учить малышей своему самому любимому занятию – рисовать. Гаяне, как выяснилось, тоже ездила туда практически еженедельно на машине, доверху груженной всяческими детскими радостями. Одна, вторая, третья встреча, и они уже начали договариваться о совместных поездках, а вскоре и вовсе подружились.

Гаяне профессионально восхищалась современной, содержащейся в идеальном порядке, Светланиной внешностью. Та, в свою очередь, зная, как трудно ее подруга шла к успеху, уважала ее за щедрость, за то, как честно и бескорыстно она делилась нелегко заработанным с детишками, оставшимися без родителей.

Видя, что часть доходов Гаяне так или иначе переходит детдомовской ребятне, Светлана часто помогала подруге в рекламе, пиаре сети салонов, в создании фирменного дизайна и в прочих творческих моментах. А уж по этой части Светлана Юрьевна была такой большой мастерицей, что то и дело вызывала огонь на себя со стороны старших коллег по работе. Ее последняя идея – школьная форма не только для учеников, но и для учителей.

Идея появилась, когда Светлана Юрьевна рассматривала в одном модном журнале фото герцогини Кембриджской в платье ALEXANDER MCQUEEN. В интересную клетку, оно очень гармонировало с формой учениц колледжа, к которым Кейт Миддлтон приехала в гости.

Есть идея – будет решение. При поддержке идеального исполнителя – мамы, профессиональной швеи с хорошим вкусом и безукоризненной техникой. В их семье не принято было противиться любым желаниям Светочки. Всегда готова была прийти на помощь мама. Папа же охотно спонсировал дочкины затеи: еще в начале девяностых годов прошлого века он, электрик-золотые руки, сколотил ремонтно-строительную бригаду, которая со временем превратилась в небольшую, но всегда при заказах фирму. Единственная робкая претензия родителей к Светочке: а что это наша принцесса замуж не торопится; а как же внуки? Светик в ответ только заливисто смеялась: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается»…

Ну, это если речь идет о личных делах. Что же касается всех остальных, то тут у Светланы Юрьевны все случалось очень быстро: сказано-сделано. Она купила ткани на свой вкус, сняла мерки с подруги-учительницы и даже с коллеги-мужчины, с мальчика – второклассника и десятиклассницы. Далее – оригинальная фотосессия в готовой маминой продукции, и фото с соответствующим предложением пошли в группу ее школы в соцсети. Старшие коллеги подняли скандал, директор недовольно ворчал про «посоветоваться», но на защиту Светланы Юрьевны стал попечительский совет школы. Дети, особенно старшеклассники, были и от идеи, и от моделей в восторге. Словом, переоделись все вместе – и ученики, и учителя. Красиво получилось!

… Читая некоторые посты, последовавшие в ответ на ее призыв о помощи беженцам из Карабаха, Светлане очень хотелось ответить хрестоматийным: «Опять двойка». Но она так не говорила даже своим второклашкам, веря: подрастут – поумнеют. Ее виртуальным собеседникам взросление уже не грозит. Может, постареют – подобреют…

Р.S Эссе написано в ноябре 2020 года, в самом начале армяно-азербайджанского конфликта.

ГУЗЕЛЬ: бабка-колдовка читала Коран, отец-мусульманин пил, а она жила, как могла

Она родилась на улице, которой уже нет. Одним концом улица упиралась в университет, другим – в тюрьму. Мать Гузели, родом из башкирского села, была полуграмотной. После войны работала на номерном заводе, который делал начинку для атомной бомбы. Спали на полу в цеху до следующей смены, но «за работу давали молоко!». Ее взяли в столичную семью за кротость: будет терпеть мужа-алкоголика. Свекровь была феноменальной красавицей и абыстай. Только четыре женщины в столице читали Коран. С улицы к ней вился хвост народный: читала и над больными, увечными. Колдовка, в общем. Достаток был – ого-го. Сыну дозволялось все, и он, естественно, спился. После тяжелейшего ухода матери стал за гонорары лазать на столб. Электриком был – золотые руки. Когда не дрожали.

Дочка Гузель специальность получила дивную – огранщик, училась в якутском техникуме: очень любила красоту. Ночевала летом часто на лавочке во дворе дома: пьяный отец любил выбрасывать ужин вместе со скатертью в окно. Ну, трудно ему было угодить. Мечтала об избавлении. О том, который спасет.

Со слов врачей ребенка у нее быть не могло, а была угроза внезапной смерти, диагностированная в нежном возрасте в столичном институте. Сердце никакое. При том, что румянец во всю щеку, бешеные голубые глаза, златовласка с царственной поступью.

Искала избавителя истово.

– И сколько же их было? Сколько не прошли кастинг? – поинтересовалась как-то доверенная подружка.

– Не считала, – небрежно бросила Гузель.

Жизнь была ей должна. Очень даже задолжала.

Скоро физическая нагрузка стала для нее непосильной. В передовое НИИ с геологической специализацией ее взяли техником. Считать умела и любила. А еще, кулинарка и рукодельница, она была душой всех компаний. Как-то широко отметили Международный женский день всем коллективом, а потом вдвоем – она и видный и взрослый руководитель. Через пять месяцев отсутствия обычного женского недомогания Гузель, регулярно принимавшая таблетки от сердечной недостаточности и не почувствовавшая никакой перемены, пошла к врачу за продлением рецепта. В соответствии с регламентом ее послали к гинекологу. Тот, равнодушно записав в карточку информацию о пятимесячной беременности, поинтересовался:

– Когда удобно на аборт? Есть время в ближайшую среду.

– Какой аборт? – тупо переспросила Гузель.

– Обычный, с таким диагнозом не рожают.

После паузы Гузель твердо сказала.

– А я буду.

Нет горше для отца-мусульманина, пусть и алкоголика, беды и позора, чем нечестная дочь. Когда он рассмотрел округлившийся живот Гузели, вылил на нее весь поток брани, которой славилась улица, а потом схватился за нож. Как она вырвалась, один Аллах знает. Спряталась в палисаднике, дождалась, пока отец напьется до чертиков, и позвонила в милицию. Приехавшему наряду сдала и отца, и нож с отпечатками пальцев. Больше отца она не видела. Он так и умер в тюрьме – сокамерники не исключали самоубийства. А мать с тех пор перестала с ней разговаривать.

Как уж уговорила Гузель соседа прочесть с ней никях, неизвестно. Для всей улицы ребенок должен был родиться хотя бы в мусульманском, но браке. И он родился на восьмом месяце беременности, против всех правил. К тому моменту сосед по уговору произнес «Талак, талак, талак», и Гузель опять стала свободной.

Спустя пять лет зимой она везла сына из бани, где мыла его в женском отделении: мужчин в семье по указанным выше обстоятельствам не было. На противоположной стороне перекрестка она увидела мужчину, по виду почти старика, вероятно очень больного, и узнала его. Тот, почему-то почувствовав взгляд, увидел Гузель и закутанного мальчика на санках. На миг они встретились глазами и поехали дальше каждый в свою сторону: старый отец и малолетний сын, плод одной страстной ночи после корпоратива.

Но все же нашелся тот, кто подошел нашей героине. Нарисовался на горизонте молодец с шоферской профессией, порой пьющий, но вполне годный к употреблению – разведенный. Гузель быстро сообразила, что надо дать в руки парню дело – глядишь, и возьмется за ум. Договорилась с дальними деревенскими родственниками, и те стали давать на реализацию овощи с фермы. Друг сердечный к пяти утра привозил товар в город, а она торговала на рынке. Постепенно окрепли, арендовали киоск, стали подумывать о торговле мясом: там совсем другие доходы. Закодировался друг, жизнь наладилась.

И тут на пороге со слезами возникла бывшая жена: сын-подросток отбился от рук, ей ничего не надо, пусть только отец разок в неделю заглядывает, пока парень в колонию не попал. Ну что ж, сценарий классический: такая корова нужна самому. Не пьющий, при бизнесе… Пошел друг сердечный проведать сына, да и остался.

Здоровье ухудшалось, а жажда жизни крепла. И начала Гузель искать источники нетрадиционного лечения. Всех окрестных бабок, всех целителей прошла. С гадалками познакомилась, сама начала потихоньку карты раскладывать кое-кому и вспомнила про родную бабку. Ту, к которой толпы ходили. И пошла с разговором к матери. А мать ее огорошила: бабка умоляла дать проститься с внучкой, ведь ушла бы спокойно, если бы «передала» свой дар ведуньи по наследству. Но мать дочку не пустила, и бабка ушла в страшных мучениях. А вот теперь, когда корпорация гадалок стала мощной, клиенты пошли потоком, «знания» и авторитет бабки могли бы стать уникальной рекламой. Но выяснилось, что родная мать лишила дочь достатка и почета. С этого разговора мать вообще перестала существовать для дочери.

… Уходила Гузель тяжко. Протестовала против ампутации ноги, боролась до самого конца. Завещала похоронить себя в могилу отца. Зима была лютой, землю долбили целый день. Теперь они вместе. А мать спит в земле одна. И далеко от этой могилы.

Сын нашей героини нежно любил мать, заботился о ней в болезни. Получил хорошее гуманитарное образование, дважды неудачно пытался создать семью. После смерти матери уехал в глухую деревню, купил дом, стал практически отшельником.

РУЗАННА: чем ярче нити твоей жизни, тем благосклоннее к тебе судьба

Абхазия. Сухуми. Конец 80-х годов. Элегическая приморская жизнь. Преподаватель Сухумского университета, кандидат физико-математических наук (после окончания аспирантуры МГУ), Рузанна с ее армяно-монгольской кровью выбрала себе мужа с китайско-югославскими корнями. Лямур, тужур. С началом капиталистической эры китайско-югославский муж Роберт лег на волну перемен и грамотно вписался в период первоначального накопления капитала. Бизнес был почти серьезный: штамповали пластмассовые изделия. И в тот период, когда дефицитная машина «Жигули» стоила 4 тысячи рублей, в доме героини появился первый в городе видеомагнитофон за 7 тысяч. Жуткие деньги! Жизнь – полная чаша. Родились сын и дочка. Представляете, какими красавцами были дети? Ну, какое уж тут преподавание? Дом, дом, и еще раз дом.

И тут! Кто называет этот период революцией, кто-то распадом Грузии, но в 1992 году началась грузино-абхазская война, которая продлилась почти год. Роберт взялся за оружие и пошел воевать на стороне Грузии. Рузанна с детьми, матерью и теткой осталась в Абхазии. Семью не тронули, но жизнь кардинальным образом переменилась. Начались перебои с продуктами, не работал водопровод, шли постоянные обстрелы. Однако окончательное решение об уходе Рузанна приняла, когда нашла на своем огороде труп. Ночью, взяв за руку сына, и на руки дочь, в чем была, она перешла через Главный кавказский хребет по Военно-Грузинской дороге и оказалась в Черкесске, то есть в России. Через несколько дней она уже была в Москве.

Жизнь снова переменилась. Приклонив голову у дальних родственников матери, Рузанна пошла торговать в киоск на одном из центральных проспектов. Ночью и бандиты подъезжали, и девушки с пониженной социальной ответственностью. Деньги получались маленькие, а ежедневный риск… В какой-то момент Рузанна поняла, что может оставить детей сиротами, и поехала за советом к друзьям студенческих лет.

В Дмитрове нашлась под съем недорогая квартирка. Через пару дней постучалась соседка.

– Я рисую выкройки для одежды, какой-никакой заработок. Присоединишься?

Рузанна молчала. Соседка запоздало спросила.

– А ты кто по профессии-то?

– Да какая теперь разница, – Рузанна усмехнулась. – Я согласна.

Через какое-то время она стала заказывать шерсть для вязания по выкройкам. Как-то сразу определилась целевая аудитория – дети. Вязала буквально без сна и отдыха, торговала на рынке сама. Изделия брали – они, красно-бело-зеленые, были яркими и веселыми

А тут в бывшей воинской части все пошло на продажу, и об аренде удалось договориться фактически за гроши. Поставила Рузанна в арендованное помещение два арендованных же (оставшихся от какой-то турецкой аферы бывшего командира части) станка и пошла к соседке.

– Теперь у меня к тебе предложение. Ты на машинке умеешь вязать?

Соседка помедлила.

– Не бином Ньютона, – начала Рузанна, потом смутилась, поправилась. – Научу за один вечер.

Станки громыхали, шерстяная пыль забивалась всюду! Но в четыре руки они вязали, как подорванные. Продукция шла в окрестные села, там покупали, потому что дешево. Через полгода на заработанные деньги Рузанна выкупила свой первый бэушный станок. Типично американская история, скажете вы. Ну, да. Однако, к сожалению, не типичная для наших просторов.

Ум и красота сделали свое дело: на каком-то этапе Рузанна смогла договориться с областными чиновниками о пошиве школьной формы. Мы понимаем, какие объемы продукции (а также и доход) подразумевал такой заказ, но она справилась.

Помните, в бессмертном фильме «Москва слезам не верит» главная героиня отвечает корреспонденту: «Руководить фабрикой не трудно. Если умеешь руководить пятерыми, дальнейшее количество уже не имеет значения». В настоящее время у Рузанны налажено производство, на котором трудится около 50 человек. Достаток позволил перевезти к себе маму и тетку, благо достойная квартира появилась. Выросший сын – надежда и опора – взял на себя основные бизнес-хлопоты, дочь подарила любимого внука.

Где-то по пути к благополучию Рузанна развелась с мужем. История умалчивает, что стало причиной. Ну, не политические же разногласия? В тот период, когда Роберт после окончания войны жил в Дмитрове с семьей, он входил в ближайшую церковную общину (был христианином, несмотря на причудливый набор крови), а поскольку всегда хорошо рисовал, помогал реставрировать иконы. Но Тбилиси, похоже, всегда оставался для него городом мечты. Сегодня он сидит на привычном месте на Сухом мосту и продает картинки формата А5, на которых нарисованы птички.

А Рузанна … Вы ни при каких обстоятельствах не увидите ни в облике ее, ни в речи признаков остервенения после описанного выше пути. Цветущий вид, безмятежная улыбка, сердечное участие в делах близких и друзей. Есть женщины в русских селеньях! И в нерусских тоже.

ДАША: она не нимфоманка, она, как мама, в поиске

Закончив разговор с мамой, Даша тяжело вздохнула. Та опять настойчиво требовала от нее проявлений дочерней любви. Как именно она ее понимала, хотя вроде бы Даша все делала все что надо. Ежевечерний созвон, один из выходных – непременный родительский день с обязательным продуктовым пакетом для мамы и маленькими приятными сюрпризами для нее же. Она была заботливой дочерью. Когда медперсонал больницы, в которой она после окончания медицинского колледжа работала вот уже пятнадцать лет, мобилизовали на борьбу с коронавирусом, Даша тоже мобилизовалась и целую неделю проработала в знаменитой теперь уже на весь мир Коммунарке. А потом, после смерти пожилой пациентки, пришла к старшей медсестре с заявлением о своем нежелании продолжать быть на медицинской передовой. Объяснила просто:

– У моей мамы кроме меня никого нет. А у меня – кроме нее. Если так случится, что я заболею, а это происходит со многими моими коллегами (даже с нашим главврачом), со мной, молодой и здоровой в принципе, в результате будет все в порядке. Но есть и худший вариант. Наши контакты сейчас, когда она со своим возрастом и болячками сидит на жестком карантине, неизбежны. Волонтеры волонтерами, а моя помощь ей нужна. И что будет, если я ее заражу? Она с ее хроникой умрет – это без вариантов. А мне потом как с этим жить…

Дашу без слов отпустили на ее постоянное место работы. Было жалко терять дополнительный заработок – коллеги на передовой борьбы с коронавирусом удвоили свои доходы. А Дарья явно не помешала бы дополнительная сотенка тысяч: в списке первоочередных затратных дел – зубной имплант, например. Но она сделала то, что сделала. Да, когда она писала заявление, ее терзали разные сомнения. Интернет пестрел пабликами о том, как прессуют медработников, которые отказались работать с заболевшими коронавирусом. Их, дескать, заставляли под страхом увольнения, ну, а бесстрашных действительно увольняли. Правда, с интернетом – дело такое… Если бы у него были глаза, в них навсегда застыл бы страх и ужас.

Даша, когда принимала свое решение, тоже опасалась негативных последствий. Но все-таки надеялась, что они не про нее. В отделении, где она работала, ее искренне любили коллеги-медсестры, ценили доктора и просто обожали пациенты.

Последнее обстоятельство, учитывая контингент в ее отделении – большая часть это 60+, – было труднообъяснимо, если принять во внимание внешность Дарьи. Ее маленькое, бараньего веса тело было щедро татуировано. На лице, по воле случая, татушек не было, зато повсеместно поблескивал пирсинг. Нос, бровь, губа, плюс по четыре дырки в каждом ухе… Каждый новый заведующий отделением призывал Дашу к соответствующему гордому званию медработника внешнему виду, но потом, видя, как она работает и как к ней относятся пациенты, менял гнев на милость.

Ее подруга Лена философски замечала, что ее нательные и наличные художества не имеют никакого отношения ни к тому, что Даша считает себя неформалкой, ни к ее представлениям о прекрасном. Лена считала, что Даше просто нравится переживание боли: это чувство как сильный наркотик бодрило ее, надолго делая энергичной и даже счастливой. Подруга любила говорить: «Ты, Дашка, практически как Пастернак, который говорил, что ему хорошо, только когда ему плохо. И сравнивал себя с раком, который становится красивым только в кипятке».

Дарья лениво отмахивалась, но сама себе признавалась, что Лена, которая знала всю ее жизнь, как свою собственную, была отчасти права. Смешно сказать, но самый счастливые дни ее детства – это те, когда она болела сильнейшей ангиной, когда было жарко, как яйцу страуса в песке, когда попытка сделать малейший глоток пронизывала нестерпимой болью от макушки до пяток. Но она была счастлива: целых две недели дома, а не на постылой пятидневке в детском саду; мама уделяла все внимание ей, а не очередному кандидату в мужья. Отвратительные препараты, которыми мама смазывала ей горло, казались чуть ли не любимой шоколадкой, Даша храбро, без всяких капризов, глотала таблетки, превозмогая боль. Мама была только с ней – и это было ее самое большое детское счастье.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.