# Буровая

Елизавета Сагирова

Это история о том, как в минувшем столетии, в несуществующем более государстве, три девочки отправились на долгую и трудную прогулку, ещё не зная о том, что она разделит их жизни на до и после. Что в далёком будущем, уже взрослыми женщинами, им придётся повторить этот путь, чтобы завершить то, перед чем они отступили в детстве. Это история о преданном детстве и забытой дружбе, о том, как один поступок предопределяет жизнь на многие годы вперёд.

© Елизавета Сагирова, 2024


ISBN 978-5-0059-5475-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## Пролог

Мне жаль современных детей.

Когда я вижу эти их пластиковые игровые площадки с прорезиненным покрытием, то вспоминаю наши заросшие дворы, расшатанные качели, скрипучие карусели, ржавые горки. Сколько раз мы падали с них, обдирая ладони и разбивая колени до кровавых брызг! Спустя десятки лет я до сих пор помню ту боль и ношу ставшие едва заметными шрамы. В нынешние времена ребёнка, получившего такие повреждения, везут в медпункт, а мы поднимались, хромая, искали подорожники, лепили на слюну поверх открытых ран и играли дальше.

Мы летали на велосипедах по бездорожью без шлемов, наколенников и перчаток. Порой это заканчивалось печально, вплоть до переломов и разбитых голов, но никого не останавливало.

Мы дружили с бездомными собаками, таскали им котлеты, припасённые с обеда украдкой от родителей, играли с ними, лечили их, принимали роды, нянчили щенков, и никто ни разу ничем не заразился, не подхватил блох, и не был покусан.

Мы валялись в высокой траве, не знавшей газонокосилок, строили шалаши, лазили по деревьям, и если кто-то обнаруживал на себе клеща, его просто извлекали общими усилиями и торжественно сжигали концентрированным солнечным светом под лупой, которая обязательно у кого-нибудь находилась.

Мы уходили из дома на весь день на другой конец города, на пустыри или в лес, мы забирались на стройки и в заброшенные дома, мы возвращались затемно, но никто не искал нас, не заявлял в милицию, не обзванивал больницы и морги.

Мы ходили на пруд и купались там без присмотра взрослых. Вообще без какого-либо присмотра. Мы на спор ныряли в омуты и учили младших плавать, просто сталкивая их с мостков в воду. Конечно бывало что кто-то и тонул, но разве сейчас дети не тонут?

Мы ели немытые ягоды и щавель, пили из уличных колонок, рвали с яблонь кислую «дичку», но никто ни разу не отравился.

Мы дрались руками, ногами, палками и камнями, разбивали друг другу носы, ставили синяки, выдирали волосы, валяли по земле, но не шли жаловаться взрослым, потому что это считалось одним из самых презренных поступков и не забывалось уже никогда.

У нас были опасные игры и опасные прогулки, но не было телефонов, чтобы в случае чего позвать на помощь взрослых. Зато мы умели помогать друг другу. Тащить на себе до дому товарища с подвёрнутой во время игры ногой – легко! Заступиться перед недругами будучи в меньшинстве – дело чести! Одолжить велосипед, накормить взятыми с собой бутербродами, выгородить перед родителями, помочь зашить порванную одежду, за которую влетит дома – обо всём этом не нужно было даже просить.

Иногда, вспоминая своё детство, я прихожу в ужас и не могу понять как нам удалось дожить до взрослых лет? Но помню я и то, что была счастлива. Без интернета, без смартфонов, без компьютерных игр, без каникул в Турциях и Египтах, без «Макдональдсов» и конструкторов «Лего», я и мои друзья были счастливы каждый день, потому что у нас было нечто большее. То, чего нет у современных детей.

У нас была свобода. Свобода перемещения и свобода выбора. Свобода быть собой, без желания соответствовать модным веяниям и зову брендов.

Кто-то, возможно что и мой ровесник, конечно, скажет, что я идеализирую советское детство. Может быть. Людям вообще свойственно идеализировать своё детство. Но ни за что я бы не согласилась променять его на безопасное и комфортное детство современности. Не променяла бы сделанные из палок мечи на Плейстешен, а свою обшарпанную «Каму» на заграничные перелёты. Не променяла бы наши шумные дворовые игры на сетевые баталии, а вечерние посиделки у костра на сообщество в социальных сетях. Не променяла бы бутерброд, намазанный маслом и посыпанный сахаром, на бургер и картошку фри.

Не променяла бы ничего, даже несмотря на то, что случилось со мной и моими подругами в жарком июне 87-го года. Потому что не эпоха была тому виной. Потому что всегда, в любые времена и в любом месте, главной опасностью для детей всех возрастов являлись не их границы дозволенного, не водоёмы и высокие деревья, не бродячие собаки и антисанитария, а другие люди.

Взрослые.

## 2019 г.

Во всех тех историях, где человека спустя много лет настигает его далёкое прошлое, которое он всю жизнь силился забыть, это всегда происходит ночью. Зловещий телефонный звонок гремит в темноте, и, едва пробудившись ото сна, ещё не разомкнув глаз, герой такой истории уже знает, что произошло неизбежное. Он садится в постели, деревянным движением прижимает трубку к уху, и, произносит обречённое «алло», после чего обычно и начинается самое интересное.

В моём случае ничего такого не случилось. Прошлое вернулось не телефонным звонком в ночи, не неожиданным стуком в дверь, и даже не новостью с экрана телевизора. Оно явило себя коротким сообщением в российской социальной сети, аккаунтом которой я пользовалась всё реже, да и в этот раз зашла совершенно случайно, просто открыв не то окно браузера. Видимо, так было надо.

«Привет. Нашла тебя только здесь. Нужно поговорить, позвони мне».

И – телефонный номер. Ряд цифр, тревожно кольнувший память, начинающийся с давно не виданного, но сразу узнанного +7950… Россия. Уральский регион. Я поспешно закрыла глаза, чтобы не смотреть на кружок аватарки отправителя. Оттягивая тот момент, когда всё-таки придётся это сделать.

У меня давно никого не осталось на Урале. Никого, кто мог бы мне писать. Все те, кого я когда-то называла друзьями и подругами, давно уже жили своей жизнью, в которой не было места «предательнице», посмевшей уехать из стагнирующей страны в активно развивающийся край. Посмевшей прижиться там, где, как они говорили, мы никому не нужны.

Я открыла глаза, но посмотрела не на экран ноутбука, а в окно. В окно, за которым до горизонта голубела гладь Средиземного моря. Нет, я не живу у моря, я выбираюсь сюда несколько раз в год на неделю-другую, всегда арендую один и тот же номер маленького семейного отеля на высоком берегу. Далековато до пляжа и магазинов, зато тихо и зелено, что мне и нужно.

Из-за крутого мыса величественно выступал-выплывал круизный лайнер. Казалось, что движется он томительно-медленно, но я знала что это лишь иллюзия, порождённая его титаническими размерами. На самом деле скорость таких плавучих городов довольна приличная. Совсем скоро он пристанет к берегу и выплеснет на него разноцветную шумную волну туристов. Туристы, гомоня на разных языках, заполнят собой улицы, кафе, набережные, будут фотографироваться и сорить деньгами, суетиться и толпиться…

Пожалуй, останусь сегодня в отеле. Закажу ужин в номер или скромно перекушу фруктами, что пойдёт мне только на пользу. Я стараюсь держать себя в форме, бегаю, посещаю спортзал, но годы берут своё и на сорок пятом году жизни даже у нерожавшей женщины талия начинает расплываться от каждого лишнего листа салата.

Захотелось встать и провести ладонями по животу и бокам, проверяя, не отложилось ли там лишнего за эту уже подходящую к концу неделю отдыха, но я заставила себя остаться на месте. Заставила себя перевести взгляд на экран ноутбука, уже потускневший, готовый уйти в режим ожидания. Заставила себя признать, что и размышления о круизном лайнере с его счастливо-бестолковыми туристами, и внезапная озабоченность собственной фигурой, – были лишь трусливой попыткой потянуть время перед неизбежным. Перед тем, когда всё-таки придётся увидеть, кто написал мне с далёких уральских предгорий. Кто посмел тревожить прошлое.

Кружок аватарки был мал, но позволял разглядеть, что с него улыбается женщина. Женщина с простым лицом в обрамлении обесцвеченных кудряшек. Очень мелких кудряшек, которые совершенно не шли этому полному, тронутому годами лицу, и делали женщину похожей на глуповатую упитанную овечку.

Я потянулась за мышью и кликнула по аватарке, открывая фотографию на весь экран. При увеличении изображения женщина оказалась там не одна, а в обнимку с двумя детьми: мальчиком-подростком, долговязым, смуглым и чернобровым, совершенно на неё не похожим, и девочкой лет девяти.

Вот в тот самый момент, глядя на эту девочку, я и поняла кто потревожил меня из далёкого прошлого, давно растаявшего под сенью дремучих уральских лесов. У девочки были два коротких тёмно-русых хвостика, прямая чёлка над густыми бровями, и большой улыбчивый рот. Такие рты рисуют в мультиках добрым лягушатам. Такой рот был у моей лучшей подруги в маленьком городке на севере Свердловской области, куда я каждое лето приезжала к бабушке, в восьмидесятых годах прошлого века.

## 1986 г.

Когда нужно было отвезти меня к бабушке на лето, родители всегда выбирали ночной поезд, и мне это нравилось. Всю ночь я крепко спала под уютный перестук колёс, а утром была уже на месте, полная сил, энергии, и решимости для того, чтобы не откладывая, начать праздновать долгожданные каникулы. Конечно вырваться от соскучившейся по внучке бабушки так сразу не удавалось, но после восторгов встречи и сытного завтрака взрослые обычно оказывались надолго заняты своими взрослыми разговорами, а я, незаметно выскользнув из-за стола, торопилась на улицу. Точнее, через двор в соседнюю пятиэтажку.

К Польке.

Полька терпеть не могла когда её звали Полькой, или того хуже – Полей. Признавала только полное имя – Полина. Но когда это дети в обращении друг с другом использовали полные имена? Полька обижалась, бунтовала, ревела и даже дралась, но тут оказалась бессильна что-либо изменить. К своим двенадцати годам, которые она справила на момент описываемых мною событий, подруга, скрипя зубами, уже терпела «Польку», а «Полю» демонстративно игнорировала. Мне было её жалко, но важное взрослое имя Полина никак не хотело приживаться на языке, поэтому я стала окликать подругу Полинкой. Такой компромисс избавил нас от лишних ссор и, подозреваю, благодаря ему не в последнюю очередь, мы и стали лучшими подругами. Характер у Полинки был не сахар, с другими детьми она ладила неважно, любила командовать и задираться, но моя уступка требованию не произносить ненавистное имя, расположила её ко мне, как ни к кому другому. Я вообще часто ей уступала. Полинка была упрямой, вредной, ехидной, и всегда легче было уступить, чем вступать с ней в конфронтацию.

Сейчас я даже не могу понять, почему выбрала в лучшие подруги девочку с таким непростым нравом, и как у меня получилось столь долго его терпеть? Что сделало нас – таких непохожих друг на друга – неразлучными? Разве что долгие и дальние прогулки, которые мы обе обожали, и в которые пускались при любом случае, предпочитая их таким типичным «девчачьим» забавам как «резиночки», «классики», «горы-моты» и «дочки-матери». Эти прогулки мы солидно называли путешествиями, и зачастую они были такими далёкими, трудными, а порой и опасными, что действительно больше походили на путешествия. С раннего утра, прихватив с собой несколько бутербродов, а то и просто краюху хлеба, мы уходили то за плотину к заброшенной церкви, то по железнодорожным путям к длинному и тёмному, как звериная нора, туннелю, то просто вон из города, в лес, в поля, на простор!

Молодые читатели этого, наверное, не поймут, а то и не поверят, ведь сейчас не принято отпускать детей одних далеко и надолго. Но мы гуляли так лет с семи, честное слово! А если вспомнить, что тогда и в помине ещё не было сотовых телефонов, то степени нашей свободы можно только позавидовать, правда? Я сама себе завидую, когда вспоминаю свои вольные каникулы восьмидесятых годов. Завидую, даже несмотря на то, что произошло дальше.

Но именно затем, чтобы как можно быстрее начать эти каникулы и почувствовать эту свободу, я, едва лишь приехав к бабушке и наспех позавтракав, бежала к Полинке.

Подруга о моём прибытии заранее не знала (напоминаю, что сотовых телефонов тогда не существовало, городские были далеко не у всех, а письма шли порой неделями) и оно всегда было для неё сюрпризом. При виде меня Полинка обычно радостно вопила по-ковбойски и мы обнимались. Обнимались первый и последний раз за все каникулы – у тогдашних девочек «телячьи нежности» друг с другом были не в чести. А потом сразу шли гулять, хотя можно было бы посидеть дома – Полинкина мама меня любила за начитанность, за очкасто-интеллигентный вид, и приветствовала в гостях со всем радушием. Но какие разговоры могут быть при родителях? А поговорить после долгой разлуки хотелось о многом.

– Держи! – едва выйдя из подъезда, я протянула Полинке припрятанную до поры за поясом юбки тонкую стопку стянутых аптечной резинкой календариков, в числе которых были и ценные «переливашки». Мы обе коллекционировали календарики. Тогда многие дети их коллекционировали гораздо чаще, чем марки, последнее было скорее взрослым увлечением.

– Ого! – Полинка приняла подарок, принялась разглядывать и оглаживать каждый календарик, тасовать их как карты, – Баские!

Тут надо пояснить значение последнего слова тем, кому оно неизвестно, потому что использовалось оно нами в те годы очень активно и далее по тексту ещё встретится. «Баско», с ударением на первый слог – на уральском диалекте служило синонимом таких наречий как «хорошо» или «красиво», но не в пример более выражено, эмоционально. Не помню пользовались ли этим словечком взрослые, но дети – постоянно и с удовольствием. До тех пор, пока его не вытеснило пришедшее позже и навсегда оставшееся в русском языке выражение «классно». Теперь, надеюсь, читателю понятно, что, назвав календарики баскими, Полинка таким образом дала моему подарку высочайшую оценку.

Я скромно потупилась, но осталась довольна собой. Будучи жительницей областного центра – города Свердловска, нынешнего Екатеринбурга, с множеством магазинов, в том числе книжных, с киосками «Союзпечать», где чаще всего и продавались самые разные календарики, я старалась пользоваться этим и регулярно пополняла не только свою, но и Полинкину коллекцию.

Мы с ней коллекционировали, или, как тогда говорили среди детей, «собирали» календарики с животными. В основном это были кошки и собаки, но встречались и другие представители земной фауны. Например, особым предметом моей гордости были несколько календариков с изображениями крупных хищников. Их мне не раз предлагали обменять на других зверей по курсу один к трём или даже к пяти, но я отказывалась. Хищников мне привезла мама из далёкой северной командировки, и я ими дорожила. У нас такие не продавались.

Ну а те, что я подарила сегодня Полинке, судя по её восторженному лицу, не продавались здесь.

– Ой, спасииибо! А то у меня давно уже никаких новых нет. Не продают. На Новый год только в книжном были, но дурацкие какие-то, со снеговиками. Хотя и их быстро раскупили.

Полинка презрительно фыркнула, давая понять как относится к тем, кто «собирает» такую безвкусицу. Потом снова перетянула календарики аптечной резинкой и аккуратно опустила в карман просторной юбки. Хитро посмотрела на меня.

– А у меня тоже есть кое-что интересненькое. Правда это не подарок, но тебе понравится.

– Что?

– Идём!

Не тратя больше слов, она сбежала с крыльца и рысью пустилась через двор. А я, крайне заинтригованная, конечно, последовала за ней.

Тут надо сказать, что двор наш, который замыкали в квадрат четыре пятиэтажки, был не только очень просторным, но и с перепадом высот. Город стоял на пологих предгорьях Уральского хребта, примостился на берегу пруда, и спускался к нему широкими неровными ступенями. Одна такая ступень и пришлась на наш двор, деля его надвое крутым, заросшим травой откосом.

Не утруждая себя тем, чтобы дойти несколько метров до лестницы, Полинка бесстрашно ухнула вниз по склону. Я помедлила, покрепче насадила на нос очки, и последовала за ней, правда очень осторожно, боком, приставными шагами. Ну не дано мне Полинкиной прыти и бесстрашия, что тут поделать?

Подруга поджидала меня внизу, не скрывая ехидной улыбки. Чтобы скрыть смущение за свою неуклюжесть, я недовольно буркнула:

– Скажи хоть куда идём? Если далеко, то я не могу. Отпросилась только к тебе ненадолго.

– Не боись, рядом совсем, – голос подруги прозвучал снисходительно, и меня кольнуло чем-то вроде ревности. За время учебного года в большом, но при этом почему-то тесном городе, я успевала отвыкнуть от настоящей свободы, а вот Полинка наслаждалась ею круглый год, что было, конечно, несправедливо.

Мы пересекли двор и зашли в подъезд пятиэтажки, стоящей напротив Полинкиного дома и торцом к моему. В этом подъезде жила наша общая приятельница Машка Саламатова и я подумала, что мы идём к ней, но Полинка привела меня на последний этаж, к чердачной лестнице. На которую и принялась карабкаться, сделав знак следовать за ней.

Да-да, мои молодые читатели, представьте себе, что когда-то чердаки в многоквартирных домах не закрывались и на крышу мог подняться любой желающий, в том числе и дети. Конечно, формально это было запрещено, жители таких подъездов верхолазов гоняли, а от родителей могло крепко влететь, но, положа руку на сердце, кого это когда-то останавливало?

Поэтому я, не колеблясь, последовала за подругой и скоро мы обе оказались на крыше, где на всякий случай сразу присели, дабы не быть замеченными снизу. Так, в полуприседе, по-гусиному, и двинулись к краю. К противоположному тому, что был обращён во двор, к нашим окнам. А когда достигли того рубежа, за которым зияли пять этажей высоты, Полинка легла животом на горячий от солнца гудрон и мечтательно сощурилась вдаль.

Даль здесь была красивая, поэтому я даже не разозлилась на Полинку за загадочное молчание, а просто устроилась рядом.

Прямо за домом вниз к пруду обрывалась ещё одна ступень неровной местности, и дальше уже не было многоэтажек, зато до самой воды плавно стекали по пологому склону уютные деревенские улочки. Сам пруд, небольшой, но живописный, с лесистыми берегами и конусообразными сопками на дальнем берегу, отражал глубину неба и плывущие по нему редкие облака. Всё это заливал свет утреннего июньского солнца, совершенно особенного, какое бывает только в начале лета. Ровный приятный ветер нёс запах воды, травяных зарослей, нагретого асфальта, простора, свободы, и всего того, чем пахнет мир, когда тебе всего двенадцать лет, а впереди три бесконечных месяца каникул.

Я задохнулась от внезапно нахлынувшей волны ликования, посмотрела на Полинку. И она улыбнулась мне в ответ своим широким пухлогубым ртом, какой обычно рисуют в мультиках добрым лягушатам.

## 2019 г.

– Полинка… – прошептала я, невольно потянувшись рукой к монитору, словно хотела удостовериться в реальности того, что вижу.

Пальцы скользнули по скользкой матрице экрана и улыбающаяся с него подруга детства не исчезла, не растворилась в напоённом морской солью воздухе июня.

Но как она изменилась! Куда только делась та вёрткая, невысокая, но крепко сбитая девочка, бесстрашно сбегающая вниз по крутым травяным склонам? С фотографии устало улыбалась очень полная женщина с поплывшим от возраста лицом, с мешками под глазами, с безвкусно обесцвеченными волосами, в какой-то мешковатой одежде, какую обычно носят тучные люди, в наивной надежде на то, что это скроет их лишний вес. Я бы ни за что не узнала в этой женщине Полинку, если бы не девочка рядом – маленькая копия её самой в детстве.

А ещё пейзаж за их спинами – зелень далёких сопок и синева пруда, всколыхнувшие в памяти столько эмоций, что на краткий миг я почувствовала исходящую от воды свежесть, ощутила на лице порыв влажного ветра… и торопливо отвела глаза от фотографии, хватаясь за окружающую реальность, как за спасательный круг. Не пруд – залив Средиземного моря. Не поросшие смешанным лесом сопки – цветы и пальмы. Не бледно-голубое северное небо – синь и блеск Лазурного берега.

Это правда ты, Полинка? Какого же чёрта тебе нужно, Полинка? Зачем ты напомнила о себе и обо всём остальном, что я всю жизнь пытаюсь забыть, Полинка? Хотя какая же ты теперь Полинка? Теперь ты, как всегда и хотела – Полина. Взрослая, толстая и увядающая. Интересно, что ты сейчас не готова отдать за то, чтобы снова стать Полинкой или даже Полькой? Разве что детей…

Я потянулась и взяла с края стола мобильник. Опыт говорил мне, что с неприятными вещами нужно разделываться сразу, а не тянуть, превращая это из короткого мучения в долгое. Руки дрожали, пальцы не попадали по нужным цифрам. Эк меня… Наконец в трубке зазвучали длинные гудки (а я уже успела понадеяться на то, что номер окажется недоступен или вообще не существует). Ответили почти сразу.

– Слушаю.

А вот голос я узнала. Он мало изменился. Конечно стал грубее и ниже, но Полинка в нём звучала. Именно Полинка, а не Полина. И я вдруг очень обрадовалась этому, немало удивив саму себя.

– Привет.

Интересно, а мой голос она узнает?

– Здравствуйте… – неуверенность и, кажется, даже испуг. – А вы… это… это ты, да?

Глупо было уточнять, кого Полинка имеет в виду, ведь она сама искала меня и просила позвонить. Поэтому я просто ответила:

– Да.

И мы обе замолчали, каждая внутри себя переживая встречу с прошлым.

## 1986 г.

– Ты это хотела мне показать? – спросила я, вдоволь налюбовавшись открывающимся с крыши пейзажем, – Здесь баско! Давай завтра отсюда самолётики позапускаем? Или мыльные пузыри?

Но Полинка нетерпеливо мотнула головой.

– Нет, я тебе ещё ничего не показала и не рассказала. Смотри туда!

Она вытянула руку вперёд, а я вплотную придвинула свою голову к её голове так, чтобы наши углы зрения совпали.

– Куда смотреть?

– На тот берег пруда. Видишь, где сходятся две круглые сопки? На жопу похоже. И чуть ниже.

Я хихикнула, взялась за дужку очков, подвигала их туда-сюда, настраивая не резкость.

– Ничего не вижу. Что там?

– Внимательнее смотри. Жёлтое.

Я поморгала, отчаянно прищурилась и, кажется, что-то разглядела. Далеко-далеко, на грани видимости, в пёстро-зелёной шкуре леса запуталось нечто похожее на сверкающую под солнцем свежую щепку, которая словно только что вылетела из-под топора и вертикально воткнулась в землю. Вроде она даже вздымалась выше деревьев, но разглядеть отсюда что-либо точнее не представлялось возможным.

– Вижу… – неуверенно протянула я, – Это что, скала?

– Нет, – Полинка зачем-то цокнула языком, – Это же Буровая. Сверхглубокая скважина. Знаешь про неё?

Про сверхглубокую скважину, в народе чаще называемую Буровой – по названию автобусной остановки рядом, а официально именуемую объектом СГ- 11, я знала. Она считалась пожалуй, самой известной местной достопримечательностью. Одна из нескольких таких по всей стране, уходящая вглубь земли более чем на девять километров. Глубже неё была только знаменитая Кольская, про которую нам рассказывали на природоведении…

Но разве то, что я сейчас вижу вдалеке, можно назвать скважиной?

– Какая же это скважина?

Полинка снова напустила на себя снисходительный вид.

– Ну конечно это не сама скважина! Это башня, которая стоит над ней. Очень высокая. Такие башни есть над каждой глубокой скважиной или шахтой. Чтобы… чтобы… лифт по ним ездил.

– Лифт? – я перестала всматриваться вдаль и уставилась на Полинку. Она за дуру меня держит? Я же прекрасно знаю из того же урока природоведения, что в сверхглубокие скважины не спускаются лифты, там для них слишком узко и глубоко. Да и кто бы согласился сесть в такой лифт?

Полинка, кажется, смутилась – снисходительности как ни бывало.

– Ну не сам лифт, а в общем там эти тросы, по которым в скважину спускаются механизмы… и для них нужна большая высота. Мне дядя объяснял – он там работал, но я не очень хорошо помню.

Ладно, башня. Я снова устремила взгляд вдаль. Жёлтая щепка ярко выделялась на фоне леса. Надо же, а я и не думала что Буровую можно увидеть прямо с нашего двора.

Полинка рядом молчала и я поняла, что она ждёт новых вопросов. Предвкушает, как сообщит мне что-то интересное. Ведь неспроста она меня сюда привела, да ещё так сразу, стоило мне только приехать.

– И зачем нам эта скважина? Хочешь чтобы мы к ней спутешествовали?

Это я, конечно, пошутила. Очень уж далеко виднелась щепка башни и пускаться в эту даль – за город, за пруд, через лес, – было бы слишком смело даже для вольных детей конца восьмидесятых.

Но Полинка просто ответила:

– Ага.

Я снова уставилась на неё.

– Спятила? Мы туда и до ночи не дойдём. Если вообще найдём дорогу.

– Дойдём. До татарского кладбища можно доехать на автобусе, а оттуда уже не так и далеко. А дорогу искать не надо – она там есть. Прямо до скважины.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно спросила я, всё ещё полагая, что подруга шутит.

– Говорю же, – дядя у меня там работал. Мамин брат, ты его видела. Он про Буровую всё и рассказывал. А ещё я папины карты посмотрела.

Полинкин отец трудился шофёром, колесил по всей области, и подробные дорожные карты у него действительно были. Будучи младше мы с Полинкой играли у неё дома, катая по этим картам модельки автомобилей и представляя себя заправскими путешественницами.

Но её затея до сих пор оставалась для меня туманной.

– Ну дойдём, и что? Посмотрим на башню и обратно? Нас же туда и близко не подпустят!

Карие Полинкины глаза лукаво прищурились и я поняла, что настало время главной новости.

– А вот и подпустят! Мы даже спрашивать не будем! Потому что там никого нет. Вот так-то – ни-ко-го.

И она замолчала, наслаждаясь моментом.

А я непонимающе моргала.

– Как это никого? А эти… ну кто там работает?

– А никто больше не работает. Скважину забросили ещё осенью. Дядя приходил к нам жаловаться. Аж напился.

– Как забросили? Почему?

Полинка печально взялась за подбородок.

– Да кто их поймёт? Вроде как нельзя было глубже бурить, вот и остановились. Там сначала сторож сидел, а сейчас уже вряд ли. Вроде как теперь это просто пустые здания у дороги. Но скважина-то осталась, понимаешь?

Я не понимала и продолжала моргать. Тогда Полинка ткнула пальцем за хлипкое ограждение крыши, вниз.

– Думаешь здесь высоко? А теперь представь что высота девять километров! И внизу темнотища, а?

Моё живое (порой даже слишком живое, отчего я страдала) воображение тут же нарисовало эту картину, и я почувствовала как волоски на руках поднимаются дыбом.

– Так ты думаешь что можно пробраться прямо к самой скважине? И заглянуть в неё?

Полинка азартно кивнула, и уставилась на меня с радостным ожиданием. И я не обманула её надежд, потому что чем дольше обдумывала такую возможность, тем больше она мне нравилась. Да что там нравилась – приводила в восхищение! Ведь если и правда получится такое сделать, это будет приключение на всю жизнь! О таком можно рассказывать друзьям и одноклассникам в Свердловске и они рты пораскрывают, помрут от зависти! Да тут кто угодно обзавидуется, даже взрослые!

Полинка внимательно наблюдала за тем как выражение моего лица меняется с сомневающегося на восторженное, и довольно улыбалась.

– Ну что, баско придумано? Знаешь, как я в этот раз тебя ждала? В такое путешествие можно только с тобой, никто больше не пойдёт. Или струсят, или «меня мама не пустит!»

Полинка презрительно скривилась и плюнула с крыши. К счастью, внизу на тот момент никого не оказалось.

– Мои мама и папа скоро уедут домой, – сообщила я в пустоту, уже начиная обдумывать план великого путешествия, – А бабушке придумаю, что сказать. Если уйдём утром, к вечеру же вернёмся?

– Конечно, – Полинка небрежно кивнула, – А если и задержимся на часок-другой, то тоже ничего страшного. Оно того стоит.

Оно того стоило. Несомненно.

Напомню что нам на тот момент было по двенадцать лет, а двенадцать лет в восьмидесятых – это совсем не то же самое, что двенадцать лет в двухтысячных. Тогда в этом возрасте дети ещё оставались детьми, ещё не утратили наивности, не утратили непреодолимой тяги к книжной романтике открытий и путешествий, не утратили даже толику веры в чудеса. И, преисполненные этой веры, мы действительно думали, что можем добраться до заброшенной сверхглубокой скважины, найти там узкий колодец, уходящий к недрам Земли, заглянуть в его непроницаемую тьму, вдохнуть спёртый воздух немыслимой глубины, услышать снизу эхо своего дыхания.

Всмотреться в бездну.

И было нам ещё неизвестно, что в тот момент, когда мы принимали решение отправиться в это самое долгое и трудное из всех наших путешествий, бездна уже начала всматриваться в нас.

## 2019 г.

– Привет, – наконец сказала я, когда телефонная тишина, связывающая две далёких друг от друга страны, затянулась.

– Привет, Лена, – с каким-то полувздохом-полувсхлипом отозвалась Полинка, – Еле-еле тебя нашла. Ник мудрёный ты себе выбрала, конечно.

– Это не ник, это моё имя, – зачем-то принялась я оправдываться, косясь на миниатюру своей аватарки, под которой по-французски было написано Hélène Lunghini.

– Вот как? – заинтересовалась Полинка, – Ты там вышла замуж?

– Да, – коротко подтвердила я, решив умолчать о том, что уже давно развелась и фамилия у меня на самом деле другая, а эту я взяла в честь любимой певицы. Но обмана здесь не было, я ведь говорила не про фамилию, а про имя. Имя действительно моё. Имя Елена здесь пишется как Элен, только произносится гораздо мягче, с едва заметным пришёптыванием, без русского грубого Э.

– Я тоже замужем, – сообщила Полинка, – Двое детей… сын и дочка. Потому и искала тебя.

– Ты искала меня для того, чтобы сообщить что у тебя муж и дети? – глупо спросила я, зная, что просто тяну время перед неизбежным. Зная, что Полинка тоже это знает.

Но она в отличие от меня не стала ходить вокруг да около, а сказала сразу и прямо:

– Ленка, тебе нужно приехать.

Я не сдержала нервного смешка. Ага, уже мчусь в аэропорт! Вот так вот просто. Хотя… технически это действительно просто, хоть и не быстро. Поезд или автобус Ницца-Париж, самолёт Париж-Москва, самолёт Москва-Екатеринбург, поезд или автобус Екатеринбург-Нижний Тагил, и наконец автобус Нижний Тагил-Верхняя Руда. Всё это легко осуществимо в современном мире и даже не очень дорого. Вот только для меня это будет путь не только через расстояние, но и во времени. В то самое прошлое, от которого я всю жизнь бежала.

– Приехать? Серьёзно? – я вдруг обнаружила, что тычу указательным пальцем себе в переносицу, пытаясь поправить на носу несуществующие очки, которые не ношу уже много лет. Сжала руку в кулак. – Я во Франции!

– Знаю, – невозмутимо отозвалась Полинка, – Вот и приезжай. Ты у нас вроде дамочка небедная.

В голосе подруги детства прозвучала усмешка, и я разозлилась.

– Да за каким лядом мне к вам ехать?! Я даже маму к себе перевезла, чтобы в Россию больше не ездить! Что происходит вообще? Зачем ты меня искала?

(нет, молчи, молчи, не отвечай, я не хочу ничего слышать, я всё сама знаю, молчи, обидься и брось трубку, исчезни из моей взрослой жизни, словно тебя никогда и не было!)

– Это опять началось, – без паузы ответила с далёкого холодного Урала Полинка. – Это никогда и не прекращалось. И само не прекратится, мы должны…

Полинка захлебнулась судорожным вздохом, а я закрыла глаза, бессильно откинувшись на спинку кресла. Теперь, когда самое страшное подтвердилось, стало даже легче.

Не дождавшись от меня ответа, Полинка продолжила и теперь в её голосе звучал опасный надрыв.

– Пропадают девочки. Уже три за последние полтора года. Ни тел, ни следов, ничего. Как тогда…

– Три ребёнка в Верхней Руде пропали за полтора года? Разве у вас там весь регион не должен на ушах стоять?

В трубке раздался горький смешок.

– Ну, во-первых, не только в Верхней Руде, а и по соседству. В Краснорудинске, в Ушме. А во-вторых, это у вас в Европах может и стояли бы все на ушах, а мы тут, в нашей дыре, кому нужны? Конечно их искали, даже из Ёбурга приезжала комиссия, а толку?

– Ну а я что сделаю? И при чём здесь я вообще? Почему ты думаешь что это связано с… с тем летом? Да чёрт, сколько времени прошло!

– Девочки… тот же возраст… никаких следов…

– И что?! Ты вообще имеешь представление о том, сколько детей пропадает в России каждый год и скольких из них так никогда и не находят? Тем более девочки – они всегда первая мишень для всяких мерзавцев. А их полно!

– Девочки здесь пропадали всегда, – перебила меня Полинка, – По одной в несколько лет. Но такого чтобы три за полтора года – ещё не было. Это нужно остановить. Давно пора было остановить, ты и сама всё понимаешь, разве нет?

– Понимаю! – почти крикнула я, – Но это дело полиции – расследовать исчезновения детей. Я здесь ничем не могу помочь.

Снова смешок, на этот раз кажется презрительный.

– А ты не изменилась. Всегда была трусливой размазнёй. По деревьям лазить боялась, на лошадей садиться боялась, на лодке кататься боялась. Я помню. И как ни разу даже не приехала после того как… может, пора это изменить хотя бы ради себя?

Показалось, что у меня потемнело в глазах, но на самом деле это просто облако набежало на солнце, сделав море за окном из бирюзового серым. Но захлестнувшая меня ярость была настоящей. Такой, какой я от себя и не ожидала. Давно забытые детские комплексы вдруг ожили, и порождённая ими обида оказалась сильнее разума.

– Да пошла ты! – выплюнула я в трубку, – Ищи сама своих пропавших девочек, раз не размазня! А я трусливо останусь дома, а то ведь в вашу глушь ехать действительно страшно – ещё медведи сожрут или пьянь какая за смартфон прирежет.

Стыдно. Очень стыдно. Я, всегда осуждавшая тех, кто, сумев, уехать из России, потом начинал поливать грязью свою бывшую родину, теперь сама использовала этот низкий приём, чтобы уязвить подругу детства! Как будто происходила родом не из той же медвежьей глуши.

Щёки пылали и я уже собралась оборвать связь – больше от стыда, чем от злости, но Полинка, видимо почувствовав это, торопливо сказала:

– Ленка, у меня дочь! У меня дочь того же возраста, что и все пропавшие девочки! Того же возраста, что была и…

Я зажмурилась, готовясь услышать имя, которое пыталась забыть все эти годы, но Полинка не произнесла его. Наверно это было выше и её сил.

Мы снова какое-то время молчали, а потом я зачем-то принялась оправдываться обиженным и сразу осипшим от этого голосом:

– Я не была трусливой! Я не каталась на лодках и на лошадях не потому, что боялась, а потому что меня укачивает! У меня до сих пор слабый вестибулярный аппарат, помнишь же, как меня в автобусах всегда тошнило? До сих пор тошнит даже в автомобилях, а о морских путешествиях и думать нечего. А на высоте голова кружится, ну какие мне деревья?

Полинка попыталась что-то сказать, но я повысила голос:

– А то, что я после того лета никогда уже не приехала, так это не потому, что мы… не потому, что испугалась! У меня бабушка заболела той зимой и родители её к нам забрали. Насовсем. А квартиру продали. Куда я должна была приезжать?

– Да ладно уже, – кажется Полинке стало неудобно за нашу короткую дурацкую перебранку, – Не бери в голову. Это я ляпнула, потому что сама боюсь. За дочь боюсь, понимаешь? Три девочки за полтора года, все её возраста. Мы не в мегаполисе живём, сама знаешь, не так уж здесь и много таких девочек.

– Тогда может вам уехать оттуда, пока всё не уляжется? Или просто дочку отослать на время, к родне там, в гости, или в какой-нибудь лицей с проживанием.

Полинка за тысячи километров от меня не то засмеялась, не то заплакала.

– Ленка, ты там в своей Франции совсем забыла, откуда приехала? Какой ещё лицей с проживанием? Ты думаешь, они тут где-то есть? А если и есть, представляешь, сколько это стоит? Я работаю на износ, и то еле концы с концами… А ты… лицей!

Снова стало стыдно. Конечно, я не забыла, какой глухой уголок представляла собой Верхняя Руда, но полагала, что за десятки лет там должно было что-то измениться к лучшему. Но если нет, то похоже, сейчас я действительно ляпнула несусветную глупость, вроде как предложила голодающему есть пирожные за неимением хлеба…

– Ну… тогда тем более. Что вам там делать? Езжайте в Тагил или в Екат, там наверняка и зарплаты выше. Раз так за дочь боишься, это не должно быть для тебя проблемой.

– Да не в месте дело, – Полинкин голос зазвучал глухо и тоскливо, – Я боюсь, что это и будет моё наказание за… слышала же, что за родителей всегда расплачиваются дети? А Светка… моя дочь… она иногда так напоминает… Мне страшно, что это и её судьба, понимаешь?! Моя судьба! А от судьбы никуда не убежишь, ни в какой другой город, ни в какой лицей. Тут спасение только одно – пока не поздно попытаться исправить то, что мы тогда натворили. И этим изменить судьбу.

– Полька, ты пьяная, что ли? – я сказала «Полька» и вспомнила, что в детстве так называла подругу только тогда, когда хотела её разозлить и встряхнуть, чтобы тем самым вытащить из грусти или апатии. Это работало безотказно. Сработало и сейчас.

– Сама ты пьяная! Француженка недоделанная! – голос Полинки снова зазвучал внятно, – Скажи ещё, что никогда не думала о таком! Скажи, будто не ждёшь своего наказания! Или уже наказана, а?

Я сжала телефон в руке так, что он жалобно скрипнул.

– Нас не за что наказывать! Мы были детьми!

– Это имеет значение только для уголовного кодекса. А Бог со всех одинаково спросит, – и сразу, без перехода, – Так ты приедешь?

Свободной рукой я скомкала подол короткого сарафана, который носила в своём уютном номере уютного маленького отеля в уютном прибрежном городке Больё-сюр-Мер (тьфу ты, как глупо пишется это название по-русски, а звучит наверное ещё глупее) неподалёку от Ниццы. Невозможно даже представить, что сейчас я всё брошу и понесусь сначала в Париж, потом в Москву, затем в Екатеринбург и дальше за Нижний Тагил – на север, туда, где в маленьких, медленно пустеющих городах, жизнь словно остановилась.

Но вместо того, чтобы прямо сообщить Полинке о том, насколько немыслимо её предложение, я спросила:

– А почему ты именно меня решила с этим достать? Где Машка? Ей ты уже предлагала приехать?

Полинка не удивилась, ответила без паузы:

– А Машка никуда и не уезжала.

## 1986 г.

Покинув крышу и спускаясь по подъезду вниз, мы уже вовсю обсуждали детали предстоящего путешествия.

– Нужно будет взять с собой еду и воду, – загибала пальцы Полинка, – Всё-таки целый день в пути.

– А автобусы от татарского кладбища до скольки ходят? Вдруг не успеем на последний, когда будем возвращаться?

Полинка слегка сбила шаг, но ответила без запинки:

– Узнаю у бабки – её подруженции постоянно на это кладбище таскаются. Но, наверно, расписание такое же, как у всех других автобусов.

Все другие автобусы в Руде, насколько я знала, ходили максимум до девяти вечера. По крайней мере, последний автобус к вокзалу, на котором мы с родителями обычно ехали, чтобы сесть на ночной поезд до Свердловска, шёл ровно в девять. А это не так уж и поздно.

– А если не успеем? От татарского кладбища пешком ого-го сколько тащиться! Домой вернёмся только ночью.

Полинка остановилась. Держась одной рукой за перила, задумчиво покачалась на носках, и вдруг сказала:

– А айда с ночевой? Тогда и торопиться не надо будет.

От удивления я чуть не кувыркнулась с лестницы.

– Сдурела? Ночевать на Буровой?!

– Да нет же! – Полинка закатила глаза, демонстрируя досаду, вызванную моей непонятливостью, – Зачем на Буровой? Оттуда мы уже вернёмся и переночуем на веранде у моей бабки. Зато не придётся торопиться на автобус.

Полинкина бабушка и впрямь жила рядом с татарским кладбищем, но я прекрасно знала, что подруга её не жалует за вредность характера, а гостить в старом и скрипучем бабкином доме не любит. Однако и это бы ничего, но…

– Да кто нас отпустит-то на всю ночь?

Теперь Полинка глядела на меня чуть ли не с жалостью.

– А ты отпрашиваться собралась, дурочка? Тогда конечно никто не отпустит. Придумаем что-нибудь. Первый раз что ли?

Не первый. Прошлым летом мы уже провернули такую афёру. Обманули родных, сказав, будто будем ночевать друг у друга под присмотром взрослых, а сами сначала гуляли допоздна, потом всю ночь рассказывали страшные истории и вызывали пиковую даму у приятельницы Машки, чьи родители тогда куда-то уехали, оставив дочь на поруки соседке. В этом самом доме, кстати, в этом самом подъезде. Так что тогда обман не казался нам очень уж большой провинностью, ведь мы не уходили далеко, всё время находились в своём же дворе.

Чего не скажешь о ныне задуманной вылазке.

Но… ведь и нам сейчас не по одиннадцать лет, а уже целых двенадцать. В детстве один год – это большой срок и большая разница в возрасте, так что я сочла такой аргумент достаточно веским.

– Ладно. А что придумаем? Что опять ночуем друг у друга?

Полинка свела густые брови и мотнула головой.

– Нет, в этот раз так не годится, мы же уйдём не под вечер, а прямо с утра. Нас не будет весь день и вдруг твоя бабушка захочет зайти к нам, проведать тебя? Или моя мама к вам?

Такой риск и правда был. Уж в случае с моей бабушкой точно. За день она вполне могла напечь пирожков или булочек, чтобы к вечеру отнести это угощение внучке и её гостеприимной подруге.

– Что тогда?

– Ну я-то всегда могу сказать своим, что ночую у Верки, такое уже было. А вот тебе…

– Что ещё за Верка? – перебила я, поймав себя на ревности, пусть и прекрасно знала, что помимо меня Полинка дружит и с другими девочками. А как иначе, если я появляюсь только на каникулах?

Но она нетерпеливо отмахнулась.

– Да Верка Николаева. Из моего класса. Зануда та ещё, но моим родителям она нравится – отличница! Поэтому к ней меня отпускают, особенно если говорю, что будем вместе уроки делать. А вот тебе как быть…

Я честно попыталась найти выход, но пока думала, Полинка уже всё решила.

– Во! Скажем, что идём ночевать к моей бабке! Даже врать почти не придётся – мы же и правда у неё на веранде до утра останемся. Тебе дома поверят?

Я пожала плечами.

– Родители послезавтра уедут обратно в Свердловск, а бабушка поверит. Скажу ей, что мы хотим печь картошку на костре и рассказывать страшные истории. Вот только… если мы ночью к твоей бабке придём, разве она родителям не расскажет?

– Не расскажет, – Полинка довольно улыбалась, явно гордая своей задумкой, – Она в девять вечера уже дрыхнет без задних ног. А мы через забор на веранду проберёмся и там переночуем. Помнишь же у неё веранду?

Я помнила. Веранда действительно была баская. Просторная, полностью застеклённая, с широкими лавками, накрытыми старыми домоткаными половиками, на которых вполне получилось бы неплохо поспать.

– А если она нас утром там увидит?

– Не увидит. Когда она встанет, мы уже уйдём. В четыре утра нас её петух разбудит, он орёт так, что за кладбищем слышно.

Я кивнула. Пока что наши, рождающиеся на ходу планы, выглядели вполне стройно и осуществимо.

– Тогда, как только мои уедут, можно выбирать день.

Мы деловито кивнули друг другу и снова двинулись вниз по лестнице, но, миновав одну площадку, были вынуждены снова остановиться, поскольку увидели, что мы здесь оказывается не одни.

У приоткрытой двери своей квартиры стояла Машка Саламатова и смотрела на нас расширенными глазами так пристально, что не возникало сомнений – она всё слышала.

Я всегда считала Машку второй по значимости подругой в Верхней Руде после Полинки, и этот мой выбор удивляет меня до сих пор, ведь её характер был не в пример легче и миролюбивее Полинкиного. Машка редко упрямилась, никогда не ехидничала, не пыталась показать своё превосходство в чём-либо. Она тоже любила дальние прогулки и собирала календарики с животными (правда упор делала на лошадей), но почему-то с ней я не стала так близка, как с Полинкой. Уже гораздо позже ко мне пришло понимание, что именно Полинка помешала этому. Ко всему прочему она была ревнива, и, очень тонко для своего возраста манипулируя, сумела создать между мной и Машкой дистанцию, достаточную для того, чтобы мы в своей дружбе не преступили запретную черту, потеснившую бы её саму с первого плана. Наверно Машка интуитивно чувствовала это скрытое соперничество, потому что между собой они с Полинкой почти не общались, и поддерживали какое-то подобие приятельства лишь в моём присутствии.

– Привет! – растерянно, но в то же время и обрадовано сказала я, придя в себя от неожиданности.

Машка просияла в ответ и бросилась вверх по лестнице к нам. Мы с ней обнялись, пока Полинка сердито сопела рядом. А едва дождавшись завершения этих объятий, без обиняков спросила:

– Подслушивала?

Машка смутилась. Потупила взор и принялась оправдываться.

– Я из окна видела как вы в подъезд зашли. Думала, ко мне идёте, обрадовалась, что Ленка приехала. Смотрю в глазок, а вы мимо и наверх. Ну вот открыла дверь и стала ждать.

– И что слышала? – Полинка боевито подбоченилась. Она была ниже Машки ростом, но стояла ступенькой выше и от этого выглядела ещё более уверенной в себе, чем обычно.

Но и Машка уже оправилась от смущения, смотрела спокойно и открыто, ответила без промедления:

– Слышала, что вы куда-то собираетесь с ночёвкой, но так, чтобы родители не знали. А… куда? А можно с вами?

Вопрос был задан так неожиданно и с такой непосредственностью, что Полинка стушевалась. Растерянно глянула на меня, а потом – уже вопросительно – снова на Машку. Я ожидала что сейчас она выскажется категорически против, но подруга лишь насуплено заметила:

– Ты же даже не знаешь куда мы собираемся.

– Так расскажите. Я никому, честно…

Машка и Полинка смотрели друг на друга и я вдруг впервые обратила внимание на то, какие они разные. Полные антиподы. Невысокая, но крепко сбитая Полинка с густой тёмной чёлкой над такими же густыми и тёмными бровями, кареглазая и смуглая, неизменно носящая два куцых хвостика, перехваченные за ушами резинками. И рано вытянувшаяся Машка со льняного цвета косой ниже пояса, которую она всегда носила перекинутой через плечо, с огромными голубыми глазами на пол-лица, тонкая и хрупкая, но выглядевшая не худой, а изящной, как балерина из мультфильма про оловянного солдатика. Машка в отличие от Полинки (да и от меня, если честно) обещала вырасти настоящей красавицей, что наверняка служило дополнительным поводом для неприязни к ней моей лучшей подруги.

Полинка снова поглядела на меня. Я – на неё. А потом мы взяли и рассказали Машке про заброшенную сверхглубокую скважину, про готовящееся путешествие, про то, как ради этого задумали обвести вокруг пальца Полинкиных родителей и мою бабушку…

Думаю, что в тот момент и она, и я, проявили чуток благоразумия, порождённого не то приближающимся взрослением, не то просто интуицией. Так или иначе, но мы одновременно подумали о том, что в такое дальнее и трудное путешествие безопаснее идти втроём, чем вдвоём.

Так нас и стало трое.

## 2019 г.

– А Машка никуда и не уезжала, – сказала мне в трубку взрослая Полинка, и я не удивилась.

Действительно, с чего было ожидать что Машка покинет Руду? Она и в свои двенадцать лет уже была изрядная кокетка, наверняка рано выскочила замуж и где родилась, там и пригодилась.

– Ты с ней об этом уже говорила?

– Не я. Она сама со мной заговорила ещё тогда, когда пропала вторая за год девочка.

– У Машки тоже есть дочь?

– Нет. У неё сын. Взрослый уже. Она в семнадцать лет родила.

Чего и следовало ожидать.

– И что она тебе сказала?

– То же самое сказала, что и я тебе говорю. Но её проклятие уже настигло. Сына посадили. За педофилию. Видишь как всё одно к одному?

Я снова посмотрела за окно. Облако, недавно закрывшее солнце, никуда не делось – оно разрослось, расплылось на полнеба и теперь затягивало его рваной грязно-белой шкурой. На море появились волны, украшенные такими же грязно-белым гребешками.

Я криво усмехнулась в трубку.

– Ну, значит мне проклятие не грозит – у меня детей нет.

– Так может быть это и есть твоё проклятие?

О, ну конечно! А я уже почти забыла как в России реагируют на бездетных женщин! Почему в этой стране никогда ни черта не меняется?

– Это не проклятие, Полечка, это благословение. Роди я в своё время детей, на Лазурном берегу сейчас задницу бы не грела, книжки бы не писала. Не было бы у меня на это ни времени, ни сил.

– А зато… – начала было Полинка и я вся подобралась, готовая отражать неизменные стаканы воды, женские предназначения, продолжения рода, смыслы жизни, пустоцветы, мужик-бросит, мужик-стухнет, мужик-сдохнет…

Но подруга осеклась на полуслове и продолжила уже другим тоном, просительным.

– Я рада, что ты счастлива и без детей, но можешь сделать это ради нас? Ради наших детей? Ради моей дочери и Машкиного сына?

– А ему-то чем мой приезд поможет? – я просто оттягивала время, но получила ответ.

– Машка говорит, что он не виноват. Что это из-за пропавших девочек у нас сейчас везде видят педофилов и маньяков. Что ещё можно всё оспорить и его оправдать, если найти настоящего преступника.

– Ну вот пусть и займется этим! Я-то здесь при чём?

– Ты знаешь, при чём! – голос Полинки стал жёстким и непримиримым, таким, каким я помнила его со времён детства, – Хорош вертеться! Просто ответь уже, нам тебя ждать? Приедешь или нет?

Я снова ткнула пальцем в переносицу, на которой давным-давно не бывало никаких очков кроме солнцезащитных. Качественных, дорогих солнцезащитных очков, которые не сползали на кончик носа и не требовали ежеминутной поправки, в отличие от тех, что я носила в свои двенадцать лет. Я вдруг почему-то очень ясно вспомнила те очки с толстыми «минусовыми» стёклами, пластмассовой полупрозрачной оправой и гибкими проволочными дужками. Разных очков у меня за время невылеченной близорукости перебывало очень много, но именно эти запали в память сильнее всего. Они потерялись где-то там, в Уральских лесах, когда я упала, споткнувшись о корень дерева. Когда бежала так, как не бегала никогда в жизни ни до, ни после. Наверное можно было бы их найти и поднять даже несмотря на окружающую темноту, но останавливаться тогда казалось немыслимым…

Интересно, они до сих пор лежат там?

Смогу ли я прийти, раздвинуть густую траву, взять в руки отбелённую солнцем и временем оправу, почувствовать хрупкость и в то же время невероятную прочность вещи, прождавшей меня столько лет? Смогу ли мысленным взором увидеть за помутневшими стёклами свои собственные детские глаза? И хватит ли мне совести встретить этот взгляд?

– Да, – сообщила я выжидающей тишине международной телефонной связи, и беспомощно зажмурилась, – Да, я приеду.


Весь долгий и порой нелёгкий, несмотря на все достижения прогресса, путь от пригревшегося на Лазурном берегу городка Больё-сюр-Мер до затерянной в Уральских горах Верхней Руды, я беспрестанно задавала себе один и тот же вопрос: неужели я действительно делаю это? И всяко получалось, что да – делаю.

Это именно я покупаю билеты на самолёты, поезда и автобусы, это именно я звоню в издательство и говорю что возможно какое-то время не буду на связи и пусть в случае чего пишут на электронную почту.

Это я оповещаю близких о своём о срочном отъезде и прошу меня не терять, чему собственно никто не удивляется, зная мою страсть к путешествиям и авантюрам.

Это я собираю сумку, из которой, немного подумав, выкладываю все более-менее ценные вещи, заменив их тем, чего не жалко.

Это я лечу сначала из Парижа в Москву, где когда-то прожила десять лет и которую люблю до сих пор, но не даю себе времени на ностальгию и сразу же следую дальше.

Это я прибываю уже другим самолётом в Екатеринбург, встретивший меня дождём и температурой на десяток градусов ниже той, к которой я привыкла за последние годы.

Это я еду из аэропорта на вокзал, глядя как за окнами такси проносятся изменившиеся и с трудом узнаваемые городские пейзажи моей юности, не вызывающие ничего, кроме смутного недоумения.

Это я сажусь в пыльную электричку, должную за три часа доставить меня в Нижний Тагил, и такую древнюю с виду, что приходится окончательно принять тот факт, что я возвращаюсь в прошлое.

Это я, прибыв в Нижний Тагил, со смесью нежности и отвращения чувствую его знакомый с детства запах – химии и гари бесчисленных заводов.

Это я, не рискуя связываться с местным такси, нахожу маленький автовокзал и покупаю билет на автобус до Верхней Руды. На этот раз не электронный, а самый настоящий бумажный билетик, который трогает меня почти до слёз.

Это я долго сижу в полупустом зале ожидания и никак не могу поверить, что действительно нахожусь в этом здесь и в этом сейчас.

Это я полтора часа трясусь в дребезжащем «икарусе» по давно не ремонтированной дороге, зажатой с двух сторон дремучим хвойным лесом и пологими Уральскими горами.

И это я, наконец, спустя почти двое суток после звонка из прошлого, уже на закате дня, ступаю с нижней ступени автобуса на землю городка, который оставила навсегда тридцать три года тому назад. Ступаю и сразу обеими ногами попадаю в лужу, которая тоже была здесь те же самые тридцать три года тому назад.

## 1986 г.

– Ай, блин!

Полинка и Машка засмеялись, когда перекинутая через лужу доска поехала в сторону под моим весом и я глупо замахала руками, пытаясь удержаться на ней, а потом в несколько далеко не грациозных скачков оказалась на другом берегу лужи, где ждали меня подруги.

– Чего ржёте, лошади? Если бы я упала и намокла, никуда бы мы не пошли!

– Но ты же не упала, – резонно заметила Полинка и запоздало огрызнулась, – Сама лошадь!

Я было уже собралась ответить что-нибудь резкое, но Машка примирительно сказала:

– Лошадь – это не обидно. Лошади умные и красивые. Слушайте, а мы же мимо конного двора пойдём? Может, заглянем лошадок погладить?

– А может, вообще никуда не пойдём? – кажется, Полинка была не в духе, – Будем весь день гладить лошадок и по лужам скакать?

Машка посмотрела на меня, и я (в отместку Полинке за слова о лужах) приняла её сторону.

– А чего бы и не заглянуть на конный двор, раз всё равно по пути? Всего-то нужно сойти остановкой раньше. Зря мы что ли с ночёвкой отпрашивались? Времени полно.

Времени и правда хватало. Мы договорились встретиться на автостанции в десять часов утра. Можно было бы и раньше, но такое могло насторожить мою бабушку и родителей подруг. Всё-таки ребёнок, поднимающийся во время каникул с петухами – явление, честно скажем, подозрительное. А мы очень старались не навлекать на себя никаких подозрений. И вообще как можно благоразумнее и тщательнее подготовиться к нашему самому дальнему и долгому путешествию.

Полинка ещё раз тщательно изучила дорожные карты своего отца и уверяла, что теперь приведёт нас к Буровой хоть с закрытыми глазами.

И пусть всем троим нестерпимо хотелось отправиться в путь как можно скорее, мы заставили себя дождаться того момента, когда пройдёт несколько дней с момента отъезда моих родителей, а бабушка свыкнется с присутствием рядом внучки и перестанет её, то бишь меня, излишне опекать.

Ещё было решено гулять каждый день как можно дольше, опять же для того, чтобы домашние привыкли к нашему отсутствию, к тому, что мы, соскучившиеся друг по другу за время учебного года, теперь всё время проводим вместе, а значит и волноваться за нас не стоит.

Подготовка шла по плану, бабушка обращала всё меньше внимания на пропущенные мною обеды и поздние возвращения, а когда я в конце концов осторожно спросила у неё можно ли мне вместе с подругами пойти ночевать к Полинкиной бабке, чтобы там в огороде жечь костёр и рассказывать страшные истории – лишь рукой махнула. Наказала только взять с собой в качестве гостинца испечённый ею манник, что я с удовольствием и сделала, поскольку наши заготовленные в дорогу запасы еды, были довольно скудны.

Теперь этот манник, разделённый на крупные ломти, вместе с несколькими варёными яйцами, парой помятых бутербродов и горстью конфет лежал на дне хозяйственной сумки, висящей у меня на плече. Туда же попала бутылка из-под кефира, которую я накануне тщательно вымыла и наполнила водой. У Полинки и Машки в руках тоже болтались похожие на мою тряпичные хозяйственные сумки, отличающиеся друг от друга только расцветкой.

В начале своего повествования я говорила, что жалею современных детей, но надо признать, что в чём-то им можно и позавидовать. Сейчас, наверное, у любого ребёнка есть какой-нибудь симпатичный, а главное – удобный рюкзак, с которым он может отправиться куда угодно, при этом оставив руки свободными. У нас же имелись только школьные портфели, а их категорически запрещалось брать куда-либо помимо уроков. Так что в остальное время приходилось довольствоваться сумками, с которыми родители посылали нас в магазин. Но тогда на это никто не жаловался, поскольку гуляли мы обычно налегке и единственной вещью, которую брали с собой из дома, был ключ от квартиры, болтающийся на шее, на шнурке.

– Ладно, фиг с вами, – махнула рукой Полинка, – Забежим на конный двор, если уж так хочется. Пойдёмте в тень, а?

Солнце, несмотря на утренний час, и впрямь припекало, поэтому мы ушли под прикрытие здания автостанции и уселись там на покосившемся поребрике, зная что автобуса можно прождать ещё долго. Никакого расписания для оранжевых дребезжащих ЛиАЗов, курсирующих по Верхней Руде и нескольким её деревням-спутникам, не предполагалось. Они ходили как хотели и мы были к этому готовы. Полинка извлекла на свет туго скрученный из газеты кулёк семечек и примирительно отсыпала нам с Машкой по полной горсти. А поскольку щёлканье семечек было делом, требующим концентрации и полного погружения, дальнейшие за этим минуты потекли в молчании.

Мимо проезжали редкие машины, рядом шумел тополиными кронами маленький сквер, солнце поднималось всё выше, и те взрослые, что ждали автобуса вместе с нами, предпочли делать это внутри помещения автостанции, на твёрдых скамейках зала ожидания.

Я украдкой поглядывала на подруг, сидящих с двух сторон от меня, и лениво отмечала, что Машка, даже собираясь в долгую и трудную дорогу, не забыла кокетливо заплести косу через плечо и украсить её ярко-красной резинкой с пластмассовыми божьими коровками. Что Полинка почему-то хмурит свои густые тёмные брови и нервно притопывает по асфальту носком косо зашнурованного кеда. Мы все сегодня были в кедах, отличающихся друг от друга лишь цветом. В кедах, трико и футболках, почти одинаковых, что и неудивительно, учитывая то, что в те годы и близко не было такого разнообразия одежды, особенно детской, как это будет позже.

Семечки кончились, а автобуса всё не было. Машка и Полинка завели ленивый разговор о школьных делах, в котором я не участвовала. Мне нравилось просто слушать их голоса, чувствовать с двух сторон прикосновения тёплых плеч, улавливать мимолётные, как взмахи крыльев бабочек, оттенки мимики и жестов. Я любила их в тот момент, хоть и не догадывалась ещё, что это чувство глубокого единения и полной уверенности в том, что рядом близкие мне люди – и есть любовь.

Сонную тишину позднего летнего утра вдруг нарушил частый топот.

Подруги прервали болтовню, синхронно повернули головы в сторону узкого проулка, откуда он доносился. Я проследила за их взглядами и увидела летящий в нашу сторону яркий жёлтый флажок. Ткнула пальцем в переносицу, наводя на резкость опять сползшие на кончик носа очки, и флажок обернулся тщедушной девичьей фигуркой в жёлтом платье. Девочка бежала неловко, сковано, не помогая себе руками, потому что прижимала ими к груди что-то тёмное и кажется тяжёлое. А следом за ней из-за угла уже нарастал другой звук – тяжёлый и азартный топот погони.

Девочка, ещё до того как увидела нас, уже держала курс на автостанцию, наверняка в надежде на помощь взрослых, которые должны были там быть. Но мы тоже пришлись кстати, потому что она уже выбивалась из сил и неизвестно, успела бы добежать до спасительных дверей раньше, чем преследователи настигнут её, или нет.

– Аля! – сказала Полинка, резко поднимаясь на ноги и роняя газетный кулёк из-под семечек на асфальт, – Это Алька Гаязова!

Алька тоже увидела нас, тонко крикнула:

– Девчи!

И тут из-за угла показались погоня.

– Карась! – с испугом шепнула Машка, а Полинка, издав короткое не то фырканье, не то шипение и забыв про свою сумку, бросилась навстречу бегущей девочке.

Мы с Машкой лишь секунду помедлили, прежде чем последовать за ней, хоть предстоящая встреча и не радовала.

Лёха Карастецкий по прозвищу, разумеется, Карась, был нашим ровесником и давним недругом. Впрочем, недругом он был для всех, кто не входил в его маленький, но преданный круг приближённых. Приближённые подобрались под стать ему и вряд ли нашли бы себе других друзей, вот и сбились вокруг Карася по общему признаку редкостной мерзотности. Эта их мерзотность заключалась не в том, что обычно приписывают хулиганам. Да и хулиганами, как таковыми, они не являлись. Окон из рогаток не били, чужие огороды не разоряли, клумбы не топтали, взрослым не грубили, и даже не курили, по крайней мере открыто. Всё было гораздо хуже.

– Карась, отвали! – крикнула на бегу Полинка, и чуть отклонилась в сторону так, чтобы пропустить спасающуюся от погони девочку мимо себя, оказаться между ней и преследователями.

Теперь даже мне стало видно, что на руках у девочки таращит зелёные глаза большой чёрный кот, очень испуганный и от этого смирный. А сама девочка – и впрямь девятилетняя Алька Гаязова – как всегда чумазая, тощая, и напуганная не меньше кота.

Полинка резко затормозила и встала, широко расставив ноги, преграждая дорогу Карасю и трём его взмыленным дружкам. Я и Машка поравнялись с ней, замерли с двух сторон, тяжело дыша.

Мальчишки тоже остановились, но скорее просто от неожиданности, чем признавая нас полноценной преградой на своём пути.

Несколько секунд длилась напряжённая тишина. Карастецкий склонил голову к левому плечу и разглядывал нас с интересом терпеливого исследователя.

Он был на удивление хорош собой, совсем не походил на шпану в отличие от своей свиты. Не знаю как это у него получалось, но даже в разгар погони он умудрился сохранить опрятный вид: выгоревшие на солнце и уже отросшие с начала каникул светлые волосы лежали один к одному, одежда поражала чистотой и даже не была помята, а под аккуратно подстриженными ногтями не виднелось грязных каёмок. Даже загар к красивому Карасёвскому лицу прилипал ровно, а не пятнами, как у его друзей и моих подруг. Этакий эталонный мальчик-пионер, будто и не человек даже, а ожившая гипсовая статуя из летнего лагеря. Только горна не хватало для полной картины. Иногда мне даже казалось что его самого тяготит такой слишком идеальный образ. Настолько, что он пытается разрушить его омерзительным поведением.

Вот и сейчас Карастецкий вытянул трубочкой свои идеальной формы губы, которым позавидовала бы любая девчонка, и с громким хлюпающим звуком харкнул в нашу сторону.

– Вы откуда вылезли, швабры?

Троица за его спиной неуверенно погыгыкала, явно не понимая, пошутил уже вожак или ещё нет.

– Это вы откуда вылезли такие смелые? – Полинка харкнула не хуже Карася, – Вчетвером на одну девчонку?

Карастецкий презрительно скривился.

– На бичовскую вшивоту что ли? Нужна она нам! Пусть кошака отдаст и бежит трусишки сушить. И вы туда же.

– Зачем вам кот? – спросила Машка, хотя все мы прекрасно знали зачем. Этим и славилась компания Карася. Они этого и не скрывали.

– Этот кот, – охотно и даже с удовольствием пояснил Карастецкий, – Осуждён за кражу цыплят из Гогиного курятника.

Чернявый полный мальчик за его спиной, очевидно упомянутый Гога, торопливо закивал. А Карась важно продолжил:

– Осуждён и приговорён к смертной казни через повешение. Ну или может через загрызание собакой, мы ещё не решили, – он помолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, затем подытожил, – Поэтому пусть мелкая вшивота отдаст приговорённого, не то её саму вздёрнем на дереве за косы.

Остальные опять загыгыкали, посыпались предложения:

– Лучше за ноги.

– За уши…

– За язык!

– Смотри как бы тебя самого не вздёрнули за… – тут Полинка без малейшего стеснения назвала ту часть тела, за которую предполагалось вздёрнуть Карася, и гыгыканье стихло. Вместо него опять повисла тишина, наполненная угрожающим сопением.

– Ай-ай-ай, – наконец почти ласково протянул Карастецкий, качая головой, – а ещё девочка. Ну ничего, сейчас и тебя к чему-нибудь приговорим. Кошака всё равно уже потеряли, но вы тоже сойдёте.

Я быстро оглянулась. Ни Альки, ни кота нигде не было видно, я даже успела этому порадоваться, а в следующую секунду Карась с угрожающим улюлюканьем бросился прямо на нас. Так внезапно и стремительно, что никто не успел среагировать.

Основной удар пришёлся на Полинку и от сильного толчка она отлетела назад, грянулась спиной в пыль, чудом не ударившись затылком об асфальт. Я устояла на ногах, лишь просеменила несколько шагов боком, а Машке удалось увернуться и она даже попыталась лягнуть Карася ногой, когда он тараном пронёсся мимо.

Но на помощь вожаку уже спешила его ватага. На этот раз меня и Машку тоже сбили с ног – я даже не поняла, кто именно. Полинка тем временем успела подняться, но сразу полетела обратно на землю уже от двойного толчка.

– Вставайте, швабры, вставайте! – Карастецкий почти танцевал вокруг нас, делая странные пассы руками, видимо пытаясь подражать Джеки Чану, фильм с которым часто крутил недавно открывшийся в Верхней Руде видеосалон.

Разум говорил мне, что подниматься нет смысла, что меня всё равно снова собьют с ног, а если при этом раскокают очки, то будет совсем плохо (запасных у меня здесь нет, придётся бабушке ехать в Нижний Тагил за новыми, не говоря уже о том, что наше сегодняшнее путешествие не состоится) однако обида и ярость были сильнее. Я вскочила и попыталась встретить пинком тут же бросившегося на меня Гогу, но вместо этого отлетела на обочину, больно ударившись о землю плечом и подбородком. Рядом упала и захныкала Машка. Неподалёку по дороге катался клубок сплетённых рук и ног – это Полинке удалось вцепиться в кого-то из обидчиков.

Не знаю чем бы закончилась эта потасовка, но вряд ли чем-то серьёзным. Как я уже сказала, Карастецкий и компания не были хулиганами в привычном смысле этого слова и им доставало ума понимать, чем грозит избиение других детей, тем более девочек. Скорее всего нас бы просто изрядно поваляли в пыли, но тут со стороны донёсся грозный окрик:

– Ах вы поганцы! Ну-ка, идите сюда!

Я сморгнула слёзы унижения и увидела стремительно приближающегося к нам крупного мужчину со сжатыми кулаками. Следом семенила заплаканная Алька, которая оказывается не убежала куда подальше вместе с котом, а вела подмогу! За их спинами от автостанции разворачивался и уезжал жёлтый автобус…

Карастецкого вместе с тремя его дружками как ветром сдуло. Мужчина помог нам подняться, спросил всё ли в порядке и не нужно ли проводить кого до дома. Мы отказались, поблагодарили неожиданного защитника, а затем вернулись к своим оставленным на автостанции вещам. Снова сели на скособоченный поребрик. Малость потрёпанные, но до конца не побеждённые, что утешало.

– К-карась, гнида! – с чувством процедила Полинка, разглядывая свежую ссадину на коленке, – Саньке скажу – дух из него вышибет!

И я мимолётно позавидовала подруге, поскольку сама не имела старшего брата, который мог бы за меня вышибить кому-нибудь дух.

– Пусть ещё и из этих его придурков вышибет! – всхлипнула Машка.

Она единственная из нас плакала, но не от боли, поскольку никаких видимых повреждений на ней не было, а от злости и бессилия. По крайней мере сама я чувствовала именно это. Ныло плечо, ныла подвёрнутая нога, саднил подбородок. Дотронувшись до него, я обнаружила на пальцах кровь и мысленно застонала.

– Вот, приложи.

Передо моим лицом возникла маленькая грязная ладошка, а на ней – пыльный подорожник. Я подняла глаза.

Алька Гаязова никуда не ушла, стояла рядом в своём ярко-жёлтом платье и смотрела виноватыми глазами.

– Дай сюда! – Полинка выхватила у неё подорожник, плюнула на него и с размаху прилепила к своей разбитой коленке.

Алька тут же протянула мне другой.

Я взяла его из вежливости. Папа уже давно объяснил мне что, как лекарственное средство, подорожники на самом деле бесполезны.

– Аль, чего им от тебя нужно было? – Машка уже перестала всхлипывать и теперь переплетала растрепавшуюся косу.

– Я у них кота отняла, – Алькин голос был тихим и каким-то шелестящим, словно ветерок невесомо играл высокой травой, – Они его казнить хотели. А я схватила и бежать…

– Казнить?

– Ну они так говорят. Сначала играли в суд, а кот в клетке сидел, в которой кроликов держат. Потому стали делать виселицу. А я незаметно к клетке подкралась и кота взяла. Они и не увидели сразу. Потом уже погнались.

– А ты с ними была? – Полинка оторвалась от своей коленки и неприязненно глянула на девочку, которой совсем недавно так самоотверженно спешила на помощь.

– Нет! – Алька затрясла головой, две тощие русые косички заметались по плечам, – Они это за нашим огородом на пустыре… У нас там забора почти нет, вот я всё и видела. А они меня не видели, я в теплице от папы пряталась, он пьяный сегодня…

Мы неловко переглянулись.

Алькин папа был пьяный всегда. По-крайней мере я его трезвым ни разу не наблюдала, зато знала что он слывёт одним из самых отпетых городских забулдыг. Жена его, Алькина мать, не сильно отставала от мужа с той лишь разницей, что была тихой алкоголичкой и редко появлялась на людях. Как ни странно, но факт глубокого беспробудного пьянства никак не мешал чете Гаязовых каждый год исправно производить на свет по ребёнку. Я никогда точно не знала сколько у Альки братьев и сестёр, и не уверена, что хоть кто-нибудь в целом мире это знал.

Неудивительно, что с такими родителями Алька была очень худой, всегда чумазой, с нечёсаными волосами, с вечными болячками на губах, в старой нестираной одежде, доставшейся ей от старших сестёр. Удивительным тут казалось другое – как при всём этом ей удалось сохранить детскую наивность, веру в хорошее, и какую-то абсолютную незлобивость. Алька была улыбчивая, тихая, ненавязчивая, но всегда готовая откликнуться на приглашение в игру или просьбу о помощи. В силу разницы в возрасте мы редко с ней общались, но часто видели в самых разных местах. Бедняжка старалась как можно меньше времени находиться дома и целыми днями где-нибудь да гуляла.

– А где сейчас кот? – Машка аккуратно пристроила переплетённую косу на плече, пригладила, и оглянулась.

– Убежал, – вздохнула Алька и мы подхватили этот вздох, одновременно подумав об одном и том же. О том что Карастецкий с дружками запросто могут снова изловить несчастного котофея, чтобы закончить начатое. И что ничего им за это не будет.

Знаю, сейчас такое дико слышать. Мне самой дико такое писать теперь, когда даже в России существует уголовная статья за жестокое обращение с животными, а уличённые в этом дети ставятся на учёт, с ними работают психологи, а их родителей могут ждать штрафы или даже лишение родительских прав. Но во времена моего детства ничего подобного не было, и убийство мальчишками собак и кошек (не говоря уж о птицах, которых десятками расстреливали из рогаток) считалось делом обыденным, хоть и не одобряемым – просто хулиганством, гораздо меньшей степени тяжести, чем битьё окон или игра в карты «на интерес». Какое-то наказание могло последовать только в том случае, когда жертвой становилось домашнее животное, чей хозяин потом предъявлял претензии родителям убийц. Бездомных же не защищало ничто и никто, поэтому повешенные кошки и забитые камнями собаки были неотъемлемой, пусть и очень печальной, частью моего детства. Наверное, в каждом населённом пункте находились любители таких жестоких развлечений. В Верхней Руде ими были Карастецкий и его шайка.

– Автобус ушёл, – сказала я, чтобы нарушить тягостную паузу, – Теперь опять ждать.

– Не надо ждать! – обрадовалась Алька, – Совсем скоро будет следующий, почти сразу за этим.

Полинка приподняла брови.

– С чего ты это взяла? Расписания же нет.

– А они всегда так ходят. Я часто здесь днём сижу и уже знаю, когда автобусы бывают. Два автобуса почему-то всегда идут почти друг за другом, а потом долго ни одного.

– Зачем ты здесь сидишь?

Алька снова вздохнула.

– А где ещё? Внутри прохладно и скамейки удобные, не пристаёт никто. А ещё там тётенька одна работает, она мне иногда бутерброды делает или печенья даёт. А вы куда-то едете?

– Едем, – буркнула Полинка, торопливо отворачиваясь от Альки, словно знала, что будет дальше, – А ты это… домой иди. А то вдруг Карась со своими придурками вернётся.

Алька понурилась, затеребила подол платья.

– Сюда не вернётся, здесь же люди. А вот если домой пойду, то могут подкараулить. Кота-то нет, им теперь скучно.

Мы заёрзали и начали украдкой переглядываться, охваченные одним и тем же чувством неловкости. Теперь, после того как мы отбили Альку от преследователей, а она, в свою очередь, не бросила в беде нас, казалось неправильным просто взять и уехать, оставив её одну на опустевшей автостанции. Но что ещё мы могли сделать? Не отменять же наше большое путешествие!

– А вы куда едете? – снова спросила Алька, видимо интуитивно уловив ход наших мыслей, – А… можно с вами? Мне всё равно домой не попасть, пока папа…

– Нет, нельзя! – резко ответила Полинка, – Мы едем далеко и надолго.

Алька жалобно заморгала, ещё ниже опустила голову, но не осмелилась настаивать. Так и стояла рядом с нами, почему-то не уходила, а мы не хотели её прогонять.

Тишину нарушила Машка. Она шумно вздохнула, полезла в свою сумку, зашуршала в ней целлофаном и извлекла на свет половину котлеты, зажатую между двумя ломтями батона. Протянула Альке.

– Возьми, поешь. А то вдруг той тётеньки на автостанции сегодня нет.

Я тоже торопливо потянулась к своим походным запасам, но услышала тихие всхлипы. Алька стояла в той же позе, низко опустив голову, но теперь в дорожную пыль у её ног падали крупные капли. Котлету она не взяла.

– Ну ты чего? – Машка растерянно посмотрела на нас, я ответила ей таким же беспомощным взглядом, а Полинка вообще глядела в сторону и делала вид, что происходящее её не касается.

– Я не хочу здесь одна… – у Альки дрожали губы, но она не срывалась на громкий плач, что в её возрасте было бы простительно, – И домой не хочу… а если Карась меня поймает…

– Да ничего он тебе не сделает, – буркнула Полинка, так и не повернувшись ко всем нам.

– Это тебе он ничего не сделает! У тебя брат есть, а у меня…

У Альки тоже были браться. И старшие, и младшие. Вот только что-то подсказывало мне, что они не станут заступаться за неё. Как не станут делать этого и родители. Только мы сегодня заступились. И Альке очень хочется верить, что так будет и дальше. Что мы не сможем теперь уйти, как ни в чём не бывало, снова оставив её наедине с равнодушным миром. Что протянулась между нами сегодня незримая ниточка, которая не позволит нам этого сделать.

Ты была права тогда, Алька. Ниточка действительно протянулась и оказалась гораздо прочнее, чем можно было бы подумать тем далёким июньским утром. Настолько, что связала нас с тобой на всю оставшуюся жизнь, и спустя десятилетия снова собрала вместе.

Вот только ты об этом уже не узнала.

## 2019 г.

– Вordel de merde! – выругалась я, чувствуя как лёгкие кроссовки наполняются водой. Неловко засеменила к краю лужи, держа дорожную сумку на отлёте.

– Ты гляди! – раздался со стороны женский голос, – Она даже ругается по-буржуйски!

Я наконец добралась до суши и подняла глаза.

То, что передо мной именно Полинка и Машка, стало понятно сразу. И не потому что больше некому было встречать меня здесь, на этом краю цивилизации. Просто я моментально их узнала. Не знаю как это объяснить. Ничего прежнего и знакомого не осталось в этих двух стоящих рядом взрослых женщинах, но на миг сквозь их фигуры (одна грузная, другая высокая) словно проступили призрачные девичьи силуэты, и моя душа безошибочно потянулась им навстречу.

– Ну привет, француженка ты наша. Как добралась?

Полинка шагнула вперёд и наваждение рассеялось. Теперь в оранжевых лучах заходящего солнца я видела перед собой только очень полную женщину с печатью прожитых лет на поплывшем лице. Дурацкие обесцвеченные кудряшки легкомысленно топорщились во все стороны.

– Привет, блондинка! – хмыкнула я в ответ и кивнула на свои промокшие кроссовки, – Как видишь, не без потерь. Эта лужа у вас под защитой ЮНЕСКО? Всегда на месте.

– Эта лужа – добрая традиция! Как и твоя шевелюра, видимо? Пользоваться расчёской так и не научилась?

На самом деле шевелюра была другая. Природа одарила меня на редкость густыми и вьющимися волосами, но что со стороны многим казалось удачей, для меня обернулось сплошным мучением. С самого раннего возраста мои почти чёрные волосы торчали во все стороны, с ними не могли справиться ни пышные банты, ни ободки, ни заколки, ни появившиеся позже разноцветные резинки и «крабы». В подростковом возрасте я начала пользоваться средствами для укладки и возлагала на них большие надежды, которые, увы, не оправдались. Ни цементирующий всё в районе своего действия советский лак «Прелесть», ни появившиеся в продаже импортные гели, муссы, и пенки – не справлялись с моими волосами. Они от всех этих средств становились только ещё более жёсткими, упрямыми, и злыми. В конце концов я смирилась и начала учиться любить себя такой, какая есть. В то время ещё не существовало такого понятия как бодипозитив, но у меня всё равно не было иного выхода, кроме как принять эту философию. По крайней мере в отношении волос. А гораздо позже, уже проживая в Москве, я наконец сообразила что это же и есть моя уникальная особенность, моя фишка, завершающий штрих личностного портрета! С тех пор я перестала зализывать свою непокорную копну в унылые пучки и тугие косы, перестала мучить её фенами и утюжками, а напротив – дала полную свободу! Рассыпала водопад вьющихся локонов по плечам и спине, дала им волю закрывать моё лицо, развеваться на ветру, скручиваться в тугие спирали – и наслаждалась этим бунтом против давних комплексов. Современные средства ухода и салоны красоты, конечно, тоже шли в ход, сделали мои волосы здоровыми, блестящими, и даже чуть более мягкими, но не укротили их нрава, чего, впрочем, больше и не требовалось.

Вот и в этот раз, собираясь в дорогу, я всего лишь собрала высокий хвост, достаточно свободный для того чтобы из него выбивались пряди, а макушка топорщилась «гребнями». Видимо это и имела в виду Полинка, ехидно предположив что я до сих пор не умею пользоваться расчёской.

– Расчёски – это прошлый век! – сообщила я ей и потянула себя за свисающий на лицо локон, – Нынче в моде пляжная укладка пальцами.

Полинка развела руками, признавая своё поражение, а я повернулась к её спутнице, до сих пор молчавшей.

– Маша?

– Здравствуй, – очень вежливо отозвалась она, и я неприятно удивилась хрипоте и грубости когда-то звонкого голоса подруги, – Рада тебя видеть, Лена.

– Но-но, я попрошу – она теперь Элен! – возвестила Полинка, – Элен… чёрт, а фамилию даже не выговорить.

– А фамилия и не нужна. Можете звать меня Ленкой, как раньше.

– Ладно, Ленка, иди сюда что ли? – Машка вдруг быстро шагнула ко мне и заключила в объятия. Настоящие, искренние, крепкие, с запахом туалетной воды и сигарет.

Это было так неожиданно и так радостно, что я не сразу собралась ответить на них и обнять Машку в ответ.

– Ну началось… – проворчала Полинка, но подошла к нам и тоже обняла сразу обеих, защекотав наши лица своими кудряшками.

После этого все почувствовали себя свободнее, стряхнули остатки неловкости, переглянулись уже по-другому – тепло и открыто.

– Пойдём, француженка, – Полинка взяла меня за плечо, поворачивая в нужном направлении. Глянула на мои промокшие ноги, – Запасная обувь-то у тебя есть или эту сушить придётся?

Запасная обувь была. Я хорошо знала через какие дебри скоро предстоит пробираться и ещё в Париже, прямо по дороге в аэропорт, купила тяжёлые армейские ботинки с высокой шнуровкой. Купила и другую походную экипировку, о чём теперь начинала жалеть, глядя на то, как просто одеты подруги детства и подозревая, что и завтра они будут выглядеть не сильно иначе.

– Мы в гостиницу идём? Она там же, где и раньше?

– А ты как думаешь? – невесело усмехнулась Машка, – Оглянись. Многое изменилось?

Я послушалась совета и оглянулась. Впервые с тех пор как вышла из автобуса по-настоящему посмотрела вокруг.

Одноэтажное здание автостанции. Маленький сквер рядом. Разбегающиеся от него в четыре стороны дороги. По их обочинам – вперемешку покосившиеся деревенские домики и двухэтажные послевоенные бараки, чёрные от времени. Дальше по улице, ближе к центру города – уже кирпичные хрущёвки, те самые, в одной из которых когда-то жила моя бабушка. Нет давно на свете бабушки, а дома, в которых она и другие жители Верхней Руды когда-то получали долгожданные квартиры от завода, стоят до сих пор. И, наверное, будут стоять ещё очень долго, до тех пор пока суровый местный климат не раскрошит кирпичи стен, не ослабит фундаменты, не истончит крыши. Даже деревья, растущие вдоль улиц в квадратных отверстиях тротуаров, были всё те же – старинные тополя с побелёнными стволами, узловатые от времени, зелёными свечками взмывающие к небу.

Ничего не изменилось. Где-то шли годы и десятилетия, я взрослела, зрела, старела, мне навстречу вращался земной шар, открывая новые дали и возможности, умирали родители, рождались племянники, рушились режимы, гремели войны… а здесь всё так же полоскалось бельё на верёвках, курился дым печных труб, по утрам орали петухи, по вечерам мычали возвращающиеся с пастбищ коровы… и пропадали дети.

– Эй, ты в порядке? – перед моими неподвижными глазами замаячила пухлая Полинкина ладонь, – Чего зависла?

Я поморгала. Глубоко втянула в лёгкие на удивление чистый воздух.

– Так странно. Как будто только вчера здесь была. Или вдруг в прошлом оказалась.

– Ну тебе может быть и странно, – Полинка пожала плечами, – А мы здесь жизнь прожили, нам норм.

Я честно попыталась представить как это – прожить всю жизнь в таком месте, где время будто остановилось. Где что-то если и меняется, то незначительно, медленно, через силу, так, что этих перемен словно и нет. День за днём, месяц за месяцем, год за годом видеть эти улочки, то взбирающиеся вверх к центру города, то спускающиеся вниз к пруду, эти дома, ветшающие так же незаметно, как Уральские горы на горизонте меняют свои вековые очертания, этих людей, всегда одних и тех же, словно вместе с тобой застывших в коварной ловушке времени…

Наверное что-то отразилось на моём лице, потому что Полинка отодвинулась и сказала похолодевшим голосом:

– Ну, знаешь ли, не всем в Европах жить да по морям плавать. Мы люди простые – где родились, там и сгодились. Тем и богаты.

– Да перестань! – Машка извлекла из сумки пачку сигарет, – Богаты – скажешь тоже! Просто застряли в этой дыре, силёнок не хватило выбраться. А Ленка вот не застряла, молодец. Куришь?

Я посмотрела на протянутую мне сигарету и покачала головой. А потом, пока Машка прикуривала, внимательно разглядела уже и её саму.

От некогда тонкой и звонкой девочки-куколки с пушистой косой через плечо, остался только цвет волос. Его Машка не изменила. Светлое каре обрамляло худое лицо, уже покрытое мелкими морщинками и словно присыпанное серой пыльцой – свидетельством многолетнего курения. Она с годами не растолстела, как Полинка, но её фигура всё равно выдавала возраст – не осталось в ней девичьей лёгкости и гибкости – спина ссутулилась, плечи опустились, талия не угадывалась под одеждой. Такие фигуры с возрастом обретают люди не склонные к полноте, но никогда не занимавшиеся спортом. Но следы былой привлекательности подруга всё-таки сохранила, неуловимо располагала к себе. Не могу точно сказать в чём это выражалось, однако смотреть на неё было приятно, чувствовалось что-то ясное за этими морщинками, за этими потускневшими от пережитых забот, но по-прежнему добрыми и беззащитными, такими Машкиными глазами.

Про себя я тщеславно отметила, что выгляжу гораздо лучше подруг детства и тут же устыдилась этого. Легко выглядеть лучше, когда всю жизнь живёшь для себя и своего удовольствия, да ещё в условиях куда более комфортных, чем те, что можно себе позволить в этом богом забытом месте.

– Так Ленка и не могла здесь застрять, она же никогда тут не жила, – возразила Машке Полинка, словно прочтя мои мысли, – Она из Ёбурга. А из Ёбурга явно проще выбраться, чем отсюда.

Я могла бы ответить что просто мне не было, но побоялась, что это прозвучит глупым бахвальством, а оно точно не улучшит моих с подругами и без того непонятных отношений. Поэтому промолчала. А Машка затянулась с явным наслаждением, проследила за рассеивающимся облачком дыма и философски подытожила.

– Чего уж теперь. Каждому своё.

– Да и грех жаловаться, – неожиданно согласилась с ней Полинка, – Нам всем повезло уж всяко больше, чем…

Так и не прозвучавшее имя повисло между нами почти физически ощутимым напряжением, тяжким недоумением, назревшим вопросом. Ну вот мы и встретились спустя тридцать три года, стоим каждая в своём коконе, уже давно не подруги, связанные лишь тем единственным, что больше всего на свете хотели бы забыть. И что дальше?

Я невольно начала искать глазами то место, где когда-то давным-давно стояла перед нами чумазая девочка с просящими заплаканными глазами. Чуть заваленный назад поребрик, на котором мы сидели, был на месте, как и всё остальное вокруг. Мне даже подумалось, что надо бы сейчас подойти и опуститься на него, коснуться ладонями шершавого бетона и на миг закрыть глаза, чтобы максимально восстановить в памяти тот день, расколовший наши жизни на до и после.

Конечно я не осмелилась предложить это бывшим подругам, они бы точно не поняли моего порыва. Ведь, как верно заметила раньше Полинка, из нас троих только я сегодня вернулась в прошлое, для них же всё это никогда не переставало быть настоящим.

Солнце уже садилось за пруд и по улицам ползли длинные тени. Свежело. Ноги, в промокших насквозь кроссовках начали замерзать и я зябко переступила ими.

– Пойдёмте уже, – проворчала Полинка, правильно истолковав мои движения, – Успеем наговориться.

– В гостиницу? На Героев Труда? – снова спросила я, когда мы двинулись вверх по улице. На моей памяти гостиница в Руде всегда была только одна. Безо всякого названия – её вывеска над парадным так и гласила «Гостиница». Неужели и это не изменилось?

– На кой тебе в гостиницу к клопам? – вопросом на вопрос ответила Полинка, бодро шествующая в авангарде, – Ко мне идём, у меня остановишься.

Я вспомнила двухкомнатную хрущёвку с крошечной кухней, куда бесчисленное количество раз приходила к подруге в гости, и сбилась с шага. Она, муж, двое детей и я – как мы все там уместимся и где будем спать? Да, помнится, во времена наших совместных ночёвок я обожала спать на полу, но сейчас это почему-то утратило прежнюю заманчивость.

– Нет, Полина, мне кажется, это будет не очень удобно. Не хочу вас стеснять. Лучше в гостиницу.

– Никого ты не стеснишь, – она отмахнулась от моих слов, не оглядываясь, – Второй этаж пустой почти, там вас и размещу.

– Второй этаж? – изумилась я.

– Вас? – спросила Машка.

Полинка наконец соизволила притормозить, снисходительно объяснила сначала мне:

– Мы с мужем после рождения сына дом купили. Большой, двухэтажный. Не удивляйся, здесь на материнский капитал вполне можно купить дом

Потом повернулась к Машке.

– А тебе зачем домой переться, к кому? Давайте переночуем у меня, винища попьём, потрещим от души. А с утра в путь.

Машка не стала возражать и даже просветлела лицом. Я вспомнила о том, что её сын отбывает срок, а мужа, видимо, нет, и поняла, как ей должно быть грустно возвращаться одной в пустую квартиру.

Мы свернули за угол и там я увидела ещё одну картину из прошлого, но уже не детской поры, а более поздней, девяностых годов. У перекрёстка дорог, освещённый одиноким тусклым фонарём, стоял ларёк. Самый настоящий торговый ларёк, за стеклянной витриной которого пестрели пивные банки, стройные ряды сигаретных пачек, пакетики чипсов и сухариков. Вокруг ларька топтались несколько мужчин самой неприглядной наружности.

– Да ладно? – вслух изумилась я и даже остановилась, разглядывая этот раритет, – Я думала их в России давно не осталось.

– Где они нужны, там и остались, – ответила Полинка. – Но в одиннадцать закрываются, как и положено. А раньше сутками работали, помните?

Мы поравнялись с ларьком, и, хотя шли по другой стороне дороги, привлекли внимание мутного вида типов, его окружающих. Насколько я помнила, возле ларьков подобные типы были всегда, как если бы их производили и устанавливали в комплекте. Сейчас они вяло зашевелились, похожие на сонных рыб подо льдом, привлечённых наживкой.

– Э? – вопросительно начал один из них и неуверенно двинулся в нашу сторону, – Маха, ты чтоль? Маш! Погодь!

Он порысил через дорогу и Машка шёпотом выругалась.

– О, Карастецкий! – с непонятным удовлетворением констатировала Полинка и пихнула Машку локтем, – Всё никак не уймётся, благоверный твой?

## 1986 г.

Алька не обманула. Следующий автобус пришёл через каких-нибудь пятнадцать минут после завершения нашей короткой, но яростной стычки с Карастецким. Мы радостно рванули к нему, и, игнорируя свободные сиденья, встали на просторной задней площадке, у окон. Ехать предстояло недолго – садиться не хотелось. Деньги на билет были у всех, кроме Альки, но для неё мы наскребли достаточно мелочи ещё на остановке.

Алька сияла и пританцовывала на месте, как жеребёнок, которому не терпится сорваться в галоп. Похоже, она до последнего не верила в то, что старшие девочки возьмут её с собой на большую прогулку за город, и по очереди заглядывала нам в глаза, боясь что передумаем. Отворачивалась от этих взглядов только Полинка. Ей по-прежнему не нравилась такая идея и она не скрывала своего недовольства. Ещё до прибытия автобуса между нами произошёл яростный спор, в котором я и Машка стояли на том, что Альку нельзя оставлять одну на расправу компании Карастецкого, которая, упустив кота, будет теперь искать другую жертву. Полинка отвечала, что напротив – нельзя брать Альку с собой так далеко и надолго. Она приводила разумные, с точки зрения взрослого человека доводы, но беда в том, что мы не были взрослыми, и доводы эти не казались нам убедительными. Не вернёмся к ночи? Ерунда, Альки целыми днями не бывает дома – никто и не заметит! Не хватит запасов провизии на четверых? Так немного денег у нас осталось, зайдём в магазин у конного двора и купим чего-нибудь ещё! Алькино жёлтое платьице чуть ниже колен и стоптанные сандалии, оставляющие большую часть стопы открытой, совершенно не подходят для долгого похода по пересечённой местности? Да мы сами где только не лазили в таких же нарядах, и ничего!

В конце концов, пусть Полинка и была нашим негласным лидером, но перед лицом численного преимущества не устояла. Плюнула в пыль.

– Да и пофиг, пусть идёт! Только нянчиться с ней сами будете.

А уже потом, в автобусе, глядя на приближающуюся к нам кондукторшу, она сурово спросила у Альки, впервые после диспута на автостанции обратившись к ней напрямую:

– Тебя точно не потеряют, если не придёшь ночевать? Мы уже не станем возвращаться.

Алька затрясла головой.

– Да никто и не заметит, честно! Я часто ночую в огороде или на чердаке когда папа… это… никогда ещё меня не теряли.

Альку стало жалко и я сердито пихнула Полинку локтем. Она ответила мне злым взглядом, но больше этот вопрос не поднимала.

Автобус между тем уже скатился по наклонной улице к пруду и теперь держал путь на плотину, за которой начиналась уже другая часть города, называвшаяся почему-то «та за река». Так и говорили: «пойти на ту за реку», «это на той за реке». Река здесь и правда была, та самая, образующая пруд, но такая мелкая и узкая, что её и рекой называть язык не поворачивался. За плотиной дорога сворачивала вглубь частного сектора, сплошь из которого и состояла эта дальняя от центра часть города. А там, где дома с огородами обрывались в широкое поле, зелёным полотном укрывающее пологий склон ближайшей сопки, раскинулось тёмной громадой деревьев татарское кладбище, куда мы и держали путь.

– Уже одиннадцать, – сообщила Полинка, выразительно кивнув на своё запястье, украшенное солидными взрослыми часами «Заря» – отцовским подарком, которым подруга очень дорожила. Среди нас часы имела только она, что делало её участие в походе особенно важным, – Может, обойдёмся без лошадок?

Машка сделала кислое лицо, но судя по не особо бурной реакции была готова уступить, когда случилось неожиданное. Алька, до сих пор держащаяся подле нас бесшумной мышкой и говорящая шелестящим шёпотом, вдруг подпрыгнула на месте, захлопала в ладоши и взвизгнула на весь автобус:

– Лошадки?! Мы едем на конный двор, да?!

Немногочисленные пассажиры начали оглядываться, некоторые заулыбались.

– Ты чего?! – Машка даже испугалась, – Тише!

– Ой! – Алька прикрыла рот ладошкой, но её глаза продолжали сиять, и я впервые обратила внимание на то какого они пронзительно-синего цвета, – Я просто лошадей ужасно люблю! Больше всего на свете! Мы их увидим, да? Вот здорово!

И это её простое счастье было так заразительно, что даже насупленная Полинка слегка оттаяла. Махнула рукой.

– Ладно, лошади так лошади. Заодно в магазин зайдём. У кого сколько денег осталось?

Мы начали выворачивать карманы, звенеть мелочью и подсчитывать предстоящие траты. За этим занятием и прибыли на нужную остановку.

Алька вылетела из автобуса первой и радостно заскакала на месте, глядя на виднеющиеся поодаль длинные одноэтажные строения за невысокой изгородью. Конюшни.

– Вы тогда идите к своим лошадям, – распорядилась Полинка, собравшая с меня и с Машки оставшиеся деньги, – А я пока в магазин, чтобы время не терять. Встречаемся здесь же.

Альке повезло. Сегодня на просторном огороженном загоне перед конюшнями неспешно прохаживались сразу три лошади, и ещё одна – под седлом, бегала на длинном поводе вокруг очень худого мужчины в резиновых сапогах. Мужчина меланхолично топтался на месте так, чтобы всегда оставаться лицом к движущемуся животному, но увидев нас, выстроившихся рядком у изгороди, прекратил своё занятие.

– Сейчас прогонит, – опасливо шепнула Машка, глядя как работник конного двора неторопливо направляется к нам, ведя за собой под уздцы свою гнедую питомицу.

Я разделяла эти опасения и уже хотела предложить отступать, не дожидаясь такого исхода, когда Алька снова нас удивила. Приподнявшись на цыпочки, она закричала таким восторженным голосом, будто не сомневалась в том, что ей здесь рады так же, как рада она сама.

– Дяденька! Дяденька, а можно погладить лошадок? Пожалуйста, мы очень осторожно!

Худой мужчина приблизился. Скользнул по нам взглядом, и не сдержал улыбки, остановив его на чумазом, но белозубо сияющем Алькином лице.

– Лошадок погладить, значит? – он обращался только к ней, словно у них тут была назначена встреча, – А не боишься? Слышала, что они кусаются?

Алька замотала головой, растрёпанные косички опять смешно заметались по острым плечам.

– Меня не укусят! Они же умные. Они знают, кто их любит.

Дядька улыбнулся шире. Алька ему определённо нравилась.

– А ты, выходит, любишь?

– Больше всех на свете!

– А прокатиться хочешь?

Алька раскрыла рот в таком недоверчивом изумлении, что мужчина и сам рассмеялся. Не дожидаясь ответа, махнул ей рукой, подзывая к себе. Дважды приглашать не пришлось – девочка змейкой скользнула между перекладинами изгороди, но сразу нерешительно затопталась перед дренажной канавой наполненной мутной водой. Канава была неширокой и неглубокой, однако для маленькой Альки в её сандалиях на тонкой стёртой подошве, и она оказалась препятствием.

Тогда мужчина шагнул вперёд, прямо в чавкнувшую грязь, которая оказалась ему не страшна благодаря высоким резиновым сапогам. Я успела удивиться богатырскому размеру этих сапог, который так не сочетался с тщедушным телосложением их обладателя, а мужчина уже подхватил Альку под мышки и легко взметнул в воздух, перенося через канаву.

– Алька, не надо! – запоздало сказала Машка, но девочка её не слышала. Она стояла, запрокинув голову, и смотрела на возвышающуюся над ней лошадь, как на ожившую мечту.

Зато услышал худой дядька и впервые посмотрел прямо на нас.

– Не бойтесь, эта кобылка спокойная. А малышку я знаю. Точнее, её отца. Так что пусть прокатится, хоть какая-то радость…

И следующие несколько минут невысокая гнедая лошадь катала по кругу вцепившуюся в луку седла Альку. Алька не сводила глаз с конской гривы перед собой и словно светилась изнутри чистым, ничем не замутнённым человеческим счастьем, более яркого проявления которого мне больше никогда не довелось увидеть.

С тех пор я чаще всего старалась вспоминать её именно такой. Вооружалась образом сияющей девочки верхом на лошади, чьи выбившиеся из косичек волосы в лучах солнца окружали её голову подобием нимба. Заслоняла им непроходимый мокрый лес, ряды бурых камышей, тёмно-фиолетовые пятна на белой коже, и неподвижный взгляд синих глаз, отражающий закатное небо.

## 2019 г.

Я уставилась на Машку, и даже в наступающих сумерках было видно, как густо покраснела она, избегая моего взгляда.

Карастецкий, если это действительно был он, между тем подошёл к нам и вблизи оказался ещё более неприглядного вида, чем издали. Несвежая одежда, давно небритое лицо, характерный запах, отличающий крепко выпивающих людей, и неразборчивые синие наколки на фалангах пальцев. В нём ничего не осталось от того красивого аккуратного мальчишки, которого я помнила. Разве что те же светлые ровные брови над покрасневшими глазами.

– Привет! – выдохнул он и улыбнулся, обогатив свой новый образ рядом гнилых зубов.

Машка что-то неразборчиво буркнула в ответ, Полинка промолчала, а я вежливо сказала:

– Здравствуйте.

Карастецкий скользнул по мне взглядом, равнодушно кивнул, и, конечно, не узнал. Зато, решив, что, раз обмен приветствиями состоялся, можно без стеснения переходить к главному, просительно затянул наверняка уже привычное:

– Мань, подкинь пятихатку, а? Трубы горят, сдохну сейчас. А я с зарплаты, как штык…

– Совсем уже охренел?! – взвизгнула та. Так неожиданно и пронзительно, что я вздрогнула, – Ты мне ещё с прошлого месяца косарь не отдал! И с какой такой зарплаты? Ты не работаешь!

Карастецкий клятвенно стукнул себя кулаком в тощую грудь.

– Как же, работаю! У Геныча на шиномонтажке шабашу третью неделю уже. Кого угодно спроси! Он в конце месяца мне заплатит, и я всё тебе зараз верну. Я всегда возвращаю, ты же знаешь.

– Ага, возвращаешь, – процедила Машка, не глядя на Корастецкого, – То через год, то через два, но возвращаешь.

– Ну вот видишь! – Карастецкий не понял сарказма и выжидательно затоптался на месте, – Так чё, выручишь?

– Нет у меня денег! – Машка всё-таки посмотрела на него, и было в этом взгляде столько холода и презрения, что мне стало неуютно, – Откуда у меня деньги, если я сама у тебя просила на адвоката для Ваньки? Не говори, что забыл!

Корастецкий не то смутился, не то просто сделал вид. Развёл руками, опустил голову.

– Не забыл. Но я ж тогда сам был на нуле. Ты же знаешь, Маш, если бы смог – помог!

– На нуле был, но бухал каждый день! А я в кредит влезла! И теперь неизвестно когда сумею расплатиться, так что нет у меня для тебя денег! Ни сейчас, ни потом! Пойдёмте отсюда.

Последние слова она адресовала нам с Полинкой, и, не дожидаясь ответа, зашагала вверх по улице. Мы поспешили следом. Оглянувшись через несколько шагов, я увидела, что Карастецкий понуро стоит посреди тротуара и смотрит нам вслед, уронив руки вдоль туловища.

– Как его жизнь потрепала… – поделилась я впечатлением с подругами, после того как мы несколько минут отшагали в молчании, удручённые этой встречей.

– Сейчас у него ещё не самый плохой период в жизни, – ехидно заметила Полинка и снова пихнула Машку локтем, – Ты бы его видела, когда они с нашей красавицей жили душа в душу.

Машка снова покраснела и зло сверкнула глазами на Полинку.

– Это правда? – неловко спросила я у неё, понимая, что лучше промолчать, но не в силах сдержать любопытства, – Ты с ним жила?

Машка не ответила, но спустя недолгую паузу вяло кивнула.

Вот тут действительно нужно было бы прикусить язык, но я снова не справилась, на этот раз не с любопытством, а с возмущением.

– Как тебя угораздило-то? Он же ещё в детстве был полным уродом!

За Машку ответила Полинка.

– Так они с детства считай и вместе. Лет с пятнадцати, а то и с четырнадцати. Роман длинною в жизнь! Сходились-расходились, женились-разводились, и до сих пор он от неё никак не отцепится. Видела же как побежал, едва заприметил.

– За деньгами он побежал! – зло процедила Машка, – Месяц уже жалкую тысячу отдать не может, и хватает же наглости ещё просить! Сам хоть бы раз помог…

– А зачем ему тебе помогать? – хмыкнула Полинка, – Это ты у нас вечная помощница-спасительница, он так и привык. Представляешь, Ленка, эта дурында с ним прямо на зоне расписалась, чтобы передачки таскать.

– А я и не знала, что ты была замужем, – сказала я после неловкого молчания.

Машка лишь тоскливо вздохнула.

– Да разве это замужем? И расписались когда он сидел, и на развод я подала тогда же.

Полинка на ходу закатила глаза.

– На развод ты подала, когда он уже третий срок мотал. А до того сколько лет кормила обмудка и терпела всё дерьмо, которое он на тебя сливал?

– Не твоё дело! – огрызнулась наконец Машка и ускорила шаги, словно пытаясь убежать от нежелательной темы.

Но Полинке этот разговор был зачем-то нужен. Она повысила голос.

– Не моё? А как с твоим сыном сидеть, пока он куролесит, так моё дело было? А когда ты ко мне посреди ночи с разбитой рожей прибегала? А кто полицию вызывал, когда твой гандон за тобой припёрся и дверь у меня вышибал? У вас значит страсти-мордасти, а окружающим вы сколько крови попили, не думала? Вот и нечего теперь морду от правды воротить.

– Тебе обязательно говорить об этом сейчас? – Машка стыдливо покосилась в мою сторону.

Да и было чего стыдиться, если честно. Разве могла я ожидать, что кокетка Маша, с детских лет отличавшаяся редкой миловидностью, свяжется с предводителем местных живодёров? Ведь при её-то внешних данных можно было рассчитывать на куда более удачную партию даже в этом захолустье!

– А чего стесняться? – не смутилась Полинка, – Ленке про нас и не то известно. Как и нам про неё. Мы трое, можно сказать, кровью повязаны, так что и карты на стол.

– А и правда, Маш, – согласилась я, удивляясь тому, насколько неприятно меня царапнуло выказанное ею недоверие, – Уж не нам друг от друга что-то скрывать. Всё равно ничего не будет хуже, чем…

Я не договорила, оборвав фразу так резко, словно подавилась не прозвучавшими словами. Но подруги меня прекрасно поняли, хоть и не подали вида. Я и сама, испугавшись запретной темы, чуть преждевременно не сорвавшейся с языка, поспешила продолжить разговор, как ни в чём не бывало.

– Расскажи хоть, как тебя угораздило? Ты же знала, кто он. Помнишь, что они в детстве с животными делали? Разве этого недостаточно, чтобы сложить впечатление о человеке?

Машка резко остановилась, всплеснула руками.

– Ну малолетка я была тупая, что непонятного?! Гормоны кипели, мозгов не завезли. А животные… мне казалось, что это всё в прошлом. Дети разное творят, за что потом бывает стыдно, но не ставить же из-за этого крест на человеке до конца жизни! И потом… Лёха в юности, он был такой… Полин, ты же помнишь?

Полинка нехотя кивнула.

– Ну да, смазливый. И типа крутой. Авторитет у местной гопоты.

Машка снова пошла вперёд, на этот раз медленно, глядя перед собой невидящим взглядом, обращённым в прошлое.

– Не только авторитет. Он романтичный был. Ухаживал красиво, цветы охапками таскал, на мопеде катал, даже стихи рассказывал. Говорил, что я самая добрая и красивая, что он изменится ради меня.

– Да, язык у него и сейчас хорошо подвешен, – снова согласилась Полинка.

– Ну вот. А девчонке чего ещё надо? Я и влюбилась. А потом от него уже не отвязаться было. Да и Ванька родился. А Лёха ему какой-никакой, а всё-таки родной отец.

Я споткнулась на ровном месте.

– Карастецкий – отец твоего сына?!

– Ну. Я же в семнадцать лет его родила. Была у нас тогда бурная любовь, вот и не убереглись. Да и по началу всё вроде нормально шло, не хуже, чем у других. Я родила, мы съехались. Пожениться собирались, но не успели, понесло его… В девятнадцать лет первый раз загремел по грабежу и пошло-поехало. А сколько я это терпела, всё надеялась что вот повзрослеет, одумается… Да и Ванька тянулся к нему, скучал, жалко его было.

За разговором я не заметила, как мы поднялись на самую высокую точку улицы. Отсюда было видно пруд, отражающий последние отблески заката и россыпь городских фонарей. Людей за время пути нам встретилось немного и из-за этого казалось, что вокруг уже глубокая ночь, хотя на деле вряд ли было позже десяти.

Полинка свернула в заросший высоченными тополями переулок и вокруг сразу стало почти темно. Лишь мягко светились окна да редкие фонари, которые здесь были жёлтыми, а не холодно-синими, как вдоль дороги.

– И потом что было? – попыталась я возобновить прерванный Машкин рассказ.

Она вздохнула, но заговорила уже без прежней неохоты.

– Зря я семью ради ребёнка сохранить пыталась. Отец из Лёхи был никакой, как и муж. Только по пьяни любил себя кулаком в грудь бить – у меня сын! А как беда за сыном пришла – сразу в кусты. Не то что деньгами – словом добрым не помог, ни одного звонка за всё это время от него не было, ни разу Ваньку в СИЗО не навестил.

Машка замолчала, повесив голову, а Полинка, с преувеличенной тревогой оглянувшись назад, заметила:

– Как бы твой Отелло за нами не попёрся. Понял ведь наверно, что ко мне идём. Помнится по молодости где только ты от него не шкерилась, а находил ведь.

– Правда? – спросила я, просто чтобы что-нибудь сказать.

– А то! Страсти кипели прям шекспировские! Удивительно как он нашу Дездемону вообще не придушил.

– Он бил тебя? – повернулась я к Машке.

Та горько усмехнулась:

– А ты как думаешь? Сама же напомнила о том, что они с животными делали. Ну вот животных он перерос и за меня взялся.

– А чего ещё ожидать, когда с таким утырком связываешься? – логично заметила Полинка.

Видимо на эту неумолимую логику Машка и взъелась.

– Да ничего я не ожидала, блин! Просто дура была мелкая! Можно подумать, у тебя в пятнадцать лет много ума водилось?!

Полинка ответила ровно, но с явно прозвучавшим в голосе злорадством:

– Много или нет, а хватило на то, чтобы с гопником не связаться и в подоле не принести.

Машка сбилась с шага. Мне показалось, что сейчас она молча развернётся и уйдёт (и я бы её прекрасно поняла, потому что с детства помнила и никогда не одобряла этой Полинкиной повадки давить людям на больную мозоль, осознанно доводя до точки кипения), но она двинулась дальше даже быстрее, чем шла до этого, обогнала нас, а потом сказала, обернувшись на Полинку через плечо:

– Ну не связалась ты с гопником и в подоле не принесла, а что с того? Лучше тебе стало в итоге? Довольна жизнью?

Полинка ответила сразу, но уже по-другому – напряжённо, без напускной добродушной насмешки.

– А чего бы мне недовольной быть? Муж, дети, дом – всё как у людей.

Машка больше не оглядывалась, шла на корпус впереди нас и говорила ровно, без вызова, но я чувствовала как с каждым её словом сгущается напряжение, охватившее нашу маленькую компанию после встречи с Карастецким.

– Ага, муж. Ждала ты своего мужа, как порядочная девушка, берегла себя. Ну вот вышла замуж и что получила взамен за свою честность? Долги безработного примака? Жизнь впроголодь? Куда вы детей рожали, у него же даже квартиры не было, он к твоим родителям жить пришёл! Даже ипотеку взять не мог, только на материнский капитал и сумел жильём обзавестись. Небось сейчас гордый ходит, а? Дом построил – мужик! За счёт твоей матки! Интересно, вы детям уже сказали, что они появились на свет ради того, чтобы папке в новые долги не влезать? А с работой у твоего благоверного как? Всё редкими шабашками перебивается? Ты же одна на всю семью ишачишь! И беременная ишачила. И сразу после родов ишачить пошла. Может, он после работы тебя встречал чистотой и горячим ужином, или это твоя мать делала, пока жива была? А ведь она наверно и прожила бы дольше, если бы ты ей на шею своего трутня не посадила…

Полинка вдруг ускорила шаги, догнала Машку и пихнула ладонью в спину, заставляя обернуться.

– Слышь, ты мою мать не тронь! Про мужа что угодно можешь говорить – я не обижусь, но материну память тревожить не смей! Болела она и никак это от его работы не зависело. А вот дети ей в радость были, последние годы скрасили. Они ей жизнь продлевали, а не наоборот!

Машка не смутилась, как этого можно было ожидать, спокойно встретила гневный Полинкин взгляд, ответила ровно, без эмоций:

– Тебе виднее, конечно, но вот люди в городе другое говорят. Пока ты без выходных впахивала, а боров твой на диване пиво пил, мать у тебя вместе с детьми по жаре целый день на огороде горбатилась. И не говори будто не знала этого. Без огорода-то вам совсем никак, твоей зарплаты не хватит столько ртов прокормить. Тем более что муженек твой драгоценный, судя по виду, жрёт больше вас всех вместе взятых. Но ты, вместо того, чтобы его ссаными тряпками гнать, да матери с детьми жизнь облегчить, всё за штаны цеплялась!. Много тебе эти штаны дали? Сколько лет прошло, хоть что-то изменилось?

Они стояли посреди улицы напротив друг друга, скрестив взгляды как шпаги, и казалось что в наступившей темноте между ними проскакивают искры.

– Девчонки, хорош… – начала было я, но меня никто не услышал.

– Я хотя бы безотцовщину не нарожала! – почти взвизгнула Полинка, надо думать уязвлённая в самое больное место, – И у детей моих наследственность нормальная, не психопата-живодёра, слава богу. А то ведь известно – гены пальцем не раздавишь! Оно и видно. У тебя вон яблочко от яблони недалеко упало.

Машка порывисто шагнула вперёд, подняла перед собой руку с раскрытой ладонью, словно собираясь дать клятву.

– Ещё одно слово про моего сына – и как бы твои дети сиротами не остались! А то с таким отцом, как твой муженёк, им лучше сразу в детдом.

– Так, всё! – я приблизилась к подругам детства и боком втиснулась между ними, кажется уже готовыми вцепиться друг другу волосы, – Или вы сейчас успокаиваетесь и заканчиваете этот балаган, или я разворачиваюсь и валю отсюда! На последний автобус наверно ещё успею, а если нет, то могу и на такси до Тагила доехать. Всё равно так у нас с вами дела не получится.

И, внезапно подумав, что в такой ситуации будет не лишним отвлечь немного огня на себя, добавила.

– Я конечно и не ожидала, будто вы тут звёзды с неба хватаете, но что такими сельскими хабалками стали…

Приём сработал. Полинка и Машка наконец оторвали разъярённые взгляды друг от друга и уставились на меня.

– Звёзд, значит, с неба не хватаем? – протянула Полинка и угрожающе упёрла руки в бока, – А ты у нас, выходит, звезду схватила? Посмотрите-ка на неё! Приехала французская принцесса в наши колхозные пампасы! Снизошла до сельских хабалок!

– Думаешь, сама бы ты много звёзд с неба нахватала в этой дыре?! – возмутилась и Машка.

Радуясь тому, что удалось отвлечь их друг от друга, я закрепила успех ехидным вопросом:

– А вас в этой дыре кто-то силой держал?

На это у подруг ответа сразу не нашлось и несколько секунд они негодующе хлопали губами, зато потом хором вывалили на меня всё, что думали. Общий смысл их нападок сводился к тому, что легко мне рассуждать, имея стартовые условия не в этом захолустье, а в региональном центре, в третьей столице страны, где возможностей я изначально получила намного больше. А попробовала бы здесь выучить язык и заработать себе на эмиграцию!

Я могла бы ответить, что язык начала учить заочно, что даже в лихих девяностых было доступно где угодно, а уже потом, когда появился интернет, и вовсе перестало быть проблемой в любой точке страны. Что на миграцию не заработала в Екатеринбурге, а с одной сумкой уехала в Москву, где поначалу тоже пришлось совсем не сладко. Что и Европа не ждала меня с распростёртыми объятиями, что там пахать пришлось гораздо больше, чем где-либо ещё, причём далеко не в офисе…

Но такие объяснения прозвучали бы слишком хвастливо для нынешней, и без того напряжённой ситуации, поэтому я сказала лишь:

– Вы никогда не были глупее меня. Ваша общая ошибка лишь в том, что обе не с теми мужиками связались. Они на вас якорями и повисли.

Казалось, над этими словами подруги задумались, их пыл поугас. Потом Машка грустно кивнула, а Полинка деланно-равнодушно пожала плечами.

– Чего уж теперь… сделанного не воротишь. А мужики, якоря они или нет, а самое важное в жизни нам подарили – детей. Это дороже денег и заграниц.

Последнее явно было камнем в мой бездетный огород, но пригорело у меня не от этого. Подарили! Мужики подарили детей! Как будто каждый мужик однажды просто приносит жене повязанный бантом свёрток с младенцем, а не она сама криками и кровью выдавливает из себя в мир целого человека! Именно этот кошмарный процесс в своё время и стал для меня определяющим доводом в пользу отказа от деторождения и тут я могла бы сказать многое… но не стала. В конце концов моей задачей было примирить подруг, а не поссориться с ними.

– Ну так и радуйтесь тогда, зачем грызётесь? – я повернулась к Полинке, кивнула на Машку, – Вот чего ты на неё напустилась? Она же уже не с Карасём…. не с Карастецким. Да и у тебя муж, кажется, ненамного лучше.

– Нормальный муж, – буркнула Полинка, но уже без злобы в голосе, – Здесь у половины баб мужья такие. Не бухает и на том спасибо.

– Вот-вот, – подытожила Машка, – Мне что-то высказываешь, а сама мудака годами содержишь непонятно зачем.

– Понятно зачем! Ради детей. Чтобы отец у них был какой-никакой.

– Ну вот и я ради сына Лёху терпела. Хоть и напрасно, но кто ж заранее знал?

– А с сыном-то что случилось? – после томительной паузы, в течение которой мы старались не смотреть друг на друга, спросила я, но тут Полинка разрубила воздух ребром ладони.

– Ша, девки! Разговоры потом давайте. Идёмте уже, недолго осталось.

Я только сейчас заметила, что вокруг окончательно стемнело, а над головой горят звёзды. Такие яркие и пушистые от лучей, каких никогда не бывает в больших городах.

Подруги тоже посмотрели вверх и возможно вечное и прекрасное зрелище ночного неба смягчило их сердца, потому что больше они не ругались, и до Полинкиного дома мы дошагали в благословенной тишине.

Сам дом действительно оказался двухэтажным, но на этом его достоинства заканчивались. Покосившийся, сложенный из почерневших от времени брёвен, он стоял за шатким штакетником, и, словно нахохлившаяся ворона, угрюмо смотрел на мир поблёскивающими в перекошенных рамах стёклами. Я сразу поверила, что его можно было купить на материнский капитал, причём какая-то сумма после этой покупки ещё могла и остаться.

Внутри всё выглядело не лучше. Полы здесь были деревянными и давно не крашеными. В тщетных попытках скрыть щели и потёртости поверх досок кто-то (Полинка, конечно, кто же ещё?) настелил ковровые дорожки. Мебель, казалось, собрали отовсюду понемножку – частично совсем раритетную и покосившуюся, как сам дом, частично почти новую, современную. Дополняли обстановку выцветшие занавески на окнах и скрипучие двери в облупившейся краске.

Зато здесь было чисто и вкусно пахло.

– Я дома! – зычно крикнула Полинка в пространство и кивнула нам с Машкой на вешалку, – Гостей привела! С ночёвкой!

В прихожей показались дети, вежливо поздоровались. Мальчик-подросток был смуглым, черноволосым, и хмурым. Он ничем не походил на Полинку. Зато девочка, как я раньше уже заметила это на фотографии, выглядела точной её копией в детстве. Те же внимательные карие глаза, тот же широкий улыбчивый рот доброго лягушёнка. Только вместо двух куцых хвостиков над плечами – заплетённая «дракончиком» косичка.

Полинка велела наследникам взять из кухни чего-нибудь перекусить, если есть такое желание, и больше там не появляться. Сказано это было категоричным тоном, но я видела как смягчилось лицо подруги при виде детей, как исчезла с него печать непреходящий усталости, словно она вдруг помолодела на добрый десяток лет.

Мальчик и девочка послушно ретировались, зато появился Полинкин муж. Он оказался татарином (сразу стало ясно в кого уродился их сын), усатым и столь упитанным, что я искренне пожалела Полинку, вынужденную кормить этакую тушу.

С нами он поздоровался сварливым тоном, гостям явно рад не был, но перечить властной жене не посмел, и исчез с глаз следом за детьми.

Полинка выдала нам с Машкой по паре тапочек. Едва взглянув на них, я заявила что останусь босиком – благо и пол, и дорожки выглядели безупречно чистыми, в отличие от протёртых тапок, в которых неизвестно чьи ноги потели.

Следом за хозяйкой мы прошли на кухню, где оказалось даже уютно, несмотря на убитую мебель и знававшую лучшие времена технику. Ночная чернота окон скрадывалась яркими занавесками, идеальная чистота компенсировала недостаток свежего ремонта, а всякие приятные мелочи, вроде пёстрых прихваток, коллекции магнитов на холодильнике, и весёлых детских рисунков в самодельных рамках, создавали такую домашнюю атмосферу, что я прониклась к Полинке искренним уважением, ведь несмотря на вечную занятость работой, она умудрялась быть хорошей хозяйкой и наверняка заботливой матерью.

Мы с Машкой сели за накрытый клеёнчатой скатертью стол, а Полинка торжественно извлекла из шкафчика пузатую бутылку вина, припасённого, видимо, для особого случая, и объявила, что сейчас мы будем готовить ужин. Против этого никто ничего не имел, и скоро на плите уже ворчала жарящаяся картошка, резался на скорую руку простенький салат из тепличных овощей, закипал электрочайник.

А когда наконец мы разложили еду по тарелкам и открыли вино, Машка, от недавней угрюмости которой не осталось и следа, игриво заметила:

– Главное не уклюкаться теперь, а то завтра не встанем.

– С бутылки на троих не уклюкаемся, – успокоила её Полинка, – А за добавкой не пойдём, а то не ровен час опять твоего Карася встретим. Небось до сих пор у ларька трётся, мелочь стреляет.

– Ларёк же вроде до одиннадцати работает? – заметила я, покосившись на кухонные часы, выполненные в виде разделочной доски.

– Наивняк! – вздохнула Машка, – недаром же Европу называют страной непуганых идиотов. После одиннадцати ларёк окна закрывает, только и всего. А то, что нужно, всё равно можно купить, только уже через дверь.

Я хотела было спросить, куда в этом городе смотрит полиция, но подумала что, такой вопрос прозвучит не менее наивно, и промолчала.

Мы разлили вино по бокалам, выпили за встречу, приступили к ужину. Простенькая еда оказалась на удивление вкусной и какое-то время над столом висела тишина, лишь вилки звякали о тарелки да трещало у нас за ушами.

А утолив первый голод и опустошив ещё один бокал вина, я повернулась к Машке и таки осмелилась повторно задать вопрос, на который ранее не получила ответ.

– Так что с сыном у тебя случилось? Ваня же, да? Сколько ему лет?

Машка покосилась на уже ополовиненную бутылку и ответила мрачно, но без промедления:

– Двадцать шесть. А случилось… дерьмо случилось.

– Лучше и не скажешь, – заметила с сухим смешком Полинка, – Слушай, Маш, а давай на чистоту, а? Ты сама-то веришь в его невиновность? Или защищаешь просто потому что мать?

Машка беспомощно, как-то по-старушечьи всплеснула руками.

– Конечно верю! Кому же мне верить, если не своему ребёнку?

– А если бы не твой ребёнок? – напирала Полинка, – Представь, что услышала эту историю со стороны. Поверила бы, что парня оговорили?

Я кашлянула.

– Вы мне-то расскажите всё-таки, что произошло? Может, помочь чем смогу?

И мне рассказали.

История оказалась такой же простой, как и отвратительной. В одном подъезде с Машей и её сыном жила десятилетняя девочка. Самая обычная девочка, немного озорная, немного кокетливая, и слишком доверчивая. Мама и папа у девочки были, видимо, неплохими родителями, по крайней мере, достаточно внимательными для того, чтобы вовремя заметить изменения, произошедшие в их дочери. Она вдруг стала подавленной, пугливой, молчаливой, и слишком часто грустной, но, когда взрослые начали выяснять причину этих перемен, не смогла долго запираться. Так и стало известно, что молодой сосед, которого до этого все считали нормальным парнем, пусть и без особых достоинств, принуждал девочку к такому, о чём десятилетним детям ещё даже знать не положено.

– Он её изнасиловал? – спросила я, морщась от неловкости.

Но Машка, пунцовая до корней волос, покачала головой.

– Не изнасиловал. Но она говорит, что заставлял… ну… – она мучительно сглотнула и указала пальцем на свой рот.

– Понятно. Не один раз заставлял?

– Да вроде как… Говорит, в подъезде караулил, ну и… Угрожал, запугивал, вот она и молчала.

– Ты считаешь, девочка могла такое придумать? – спросила Полинка, доливая нам вино, и Машка схватилась за свой бокал, как за спасательный круг.

– Запросто. Сейчас же дети такие… знакомая училка рассказывала – первоклашки на переменах порнуху в телефоне смотрят.

– А зачем ей наговаривать на Ваньку? Чтобы что?

– Да знать бы… может с ней это кто-то другой делал, а она боится настоящее имя назвать? Так ведь тоже бывает.

– Бывает, – не стала возражать Полинка, – А специально его так подставить не могли? Может, кому дорогу перешёл?

– Насколько мне известно, нет, – Машка залпом опустошила свой бокал, – Врагов у него нет, люди мы небогатые и взять с нас нечего. Так и так выходит, что некому и незачем было его подставлять, да ещё таким образом. Это ж непросто.

Я тоже глотнула вина, оказавшегося на удивление неплохим, и осторожно заметила:

– Но получается, что доказательства всё-таки нашлись? Причём достаточные для реального срока.

Машка через силу кивнула.

– Свидетель нашёлся. Тоже сосед. Говорит, видел их в подъезде. В самом низу, у дверей, где темно. И Ванька якобы рубашку в штаны заправлял, а девочка заплаканная была. Вот это и стало главным основанием.

– А свидетель этот сам, как человек, – нормальный? Может, ему спьяну лишнее привиделось? И почему он сразу не пошёл к родителям девочки и не рассказал про то, что увидел?

– Вроде сначала значения не придал, а потом, когда уже следствие началось, вспомнил. А, может, просто связываться не хотел.

– Ванька-то сам вину не признал? – Полинка в отличие от нас, налегающих теперь в основном на вино, не переставала жевать, – Что говорит?

– Да то и говорит, – устало отозвалась Машка, – Что не делал этого. Но кто ж его слушать будет? Удивительно, что на него ещё и пропавших девочек не повесили. Я этого боялась. Только алиби, наверно, и спасло – он на работе был все те дни, когда дети пропадали.

Мы замолчали, понимая, что вот и подошли к главной теме. Что пора переходить к тому, зачем, собственно, и встретились. К тому, что должны сделать завтра. И, охваченные одними и теми же эмоциями, – страхом, стыдом, давней печалью – не смотрели друг на друга. Полинка принялась разливать по бокалам остатки вина, Машка вдруг обнаружила у себя на тарелке остывающую картошку, а я вспомнила, что с момента высадки из автобуса не проверяла свой телефон на предмет внезапно пришедших важных уведомлений.